Анатолий Петрович Хлопецкий

Возвращение самурая

Я держу в руках старую, очень старую фотографию. Она наклеена на плотный, помятый по уголкам, картон, и на нижнем поле замысловатой золотой вязью тиснуто название фотоателье: «Салонъ бр. Кузнецовыхъ».

На фотографии миловидная худенькая женщина: волосы уложены пышным валиком по моде начала века; закрытое темное платье с узкой оборочкой по вороту и на рукавах. Кузнецовы усадили ее в плетеное соломенное кресло. Сзади и чуть сбоку на шаткий трехногий столик водрузили подобие греческой амфоры. Наверное, именно памятуя о шаткости столика, женщина таким напряженным движением удерживает у своих колен белобрысого мальчугана в матросском костюмчике. Не иначе как «бр. Кузнецовы» пообещали ему, что из таинственного ящика на треноге, в который мама велела ему смотреть не мигая, вылетит птичка…

Я, вздохнув, откладываю фотографию, в который раз подивившись сохранности изображения, запечатленного такой немыслимо допотопной аппаратурой, и берусь за пожелтевшие, порой едва различимые, снимки военной поры и цветные кадры – произведения современнейшей японской фототехники. На всех этих фотографиях один и тот же человек – Николай Васильевич Мурашов. Между первым и последним снимками – вся его большая, непростая и нелегкая жизнь.

Уже не первый вечер я сижу над большими картонными коробками – архивом Николая Васильевича, который он завещал мне в наследство, оговорив мое право использовать содержимое коробок по моему усмотрению. В коробках письма, записные книжки, дневники, кассеты с магнитофонными записями, книги, фотографии.

Дочь Николая Васильевича, выполняя волю отца, отдала мне все это добро без видимого сожаления, взяв с собой только заботливо упакованный в коробку поменьше хрупкий чайный сервиз из тончайшего японского фарфора. И, словно окончательно расставаясь с отцом, решительно повернула в тяжелой двери опустевшего особняка массивный ключ…

Теперь я разбираю все это наследие, стараясь отвязаться от настойчиво звучащей в сознании строчки: «Это все, что останется после меня…» И вспоминаю ту давнюю встречу с Николаем Васильевичем, которая во многом изменила мою жизнь: позволила как бы пережить заново разные чужие человеческие судьбы, обязала рассказать о них людям, заставила заново осмыслить историю и философию моего любимого единоборства – самбо.

Мы были мало знакомы, когда случайно встретились у подножия Сурагадайского холма в Токио, где он был в то время советником нашего посольства. Я приехал в Японию в составе спортивной делегации и пришел к месту нашей встречи, привлеченный благовестом колокольни собора Воскресения. Японцы до сих пор называют этот собор «Николай-до» – в память о его основателе – святителе Николае Японском, первом епископе Японской православной церкви.

Наше знакомство с Николаем Васильевичем Мурашовым привело меня к встрече с митрополитом Калининградским и Смоленским Кириллом[1]. Он и рассказал мне об удивительной судьбе мальчика со Смоленщины – Вани Касаткина, которому судил Господь стать святителем Николаем Японским и совершить подвиг апостольского служения в далекой чужой стране.

Довелось мне познакомиться с отрывками из дневников и писем святителя Николая, с воспоминаниями о нем его современников. Помню то волнение, с которым я впервые всмотрелся в фотографию с изумительным лицом святителя, исполненным какой-то особенной строгой красоты и одухотворенности. Мне казалось, что взгляд этих глаз читает в моей душе.

Уже только эта необыкновенная жизнь была бы достаточным поводом для того, чтобы взяться за перо и рассказать о ней людям. Но случилась еще более удивительная вещь: жизнь этого современного апостола пересеклась, оказывается, с не менее трагической и высокой судьбой. Я имею в виду судьбу Василия Сергеевича Ощепкова – основоположника спортивного единоборства самбо. Вот что я узнал от Николая Васильевича Мурашова о начале пути этого удивительного человека.

…В самом конце морозного, с пронизывающим ветром, декабря 1892 года в поселке Александровский Пост, на каторжном Сахалине, у крестьянской вдовы Марии Ощепковой родился сын.

По всем канонам тех далеких лет младенца, входящего в жизнь в качестве незаконнорожденного и сына каторжанки, ждала незавидная судьба. В довершение всех своих бед уже в одиннадцать лет мальчик осиротел. Но несколько лет спустя жизненный путь сироты счастливо пересекся со светлой, благородной дорогой замечательного человека – архиепископа Японского, преосвященного Николая.

Не имея достаточных материальных средств, отец Николай все-таки сумел создать в Японии несколько учебных заведений. В одно из них и попал четырнадцатилетний сирота Вася Ощепков.

Семинария дала Василию отличное образование, помогла стать по-настоящему интеллигентным человеком в добрых старых русских традициях. Широта взглядов архиепископа проявилась и в том, что в семинарии для желающих преподавались даже основы борьбы дзюдо, всего лишь двадцать пять лет назад созданной знаменитым теперь педагогом – Дзигоро Кано. Василий с головой окунулся в эту новую для себя увлекательную стихию. Сообразительный и ловкий ученик, быстро постигавший технику японской борьбы, понравился преподавателю, и тот оказал ему одну немаловажную услугу.

Раз в год проводился отбор лучших для обучения в знаменитом институте Кодокан-дзюдо, и учитель под большим секретом сообщил приглянувшемуся ему русскому пареньку необычный принцип этого отбора.

В архивах Кодокана до наших дней сохранилась запись о поступлении туда Василия Ощепкова 29 октября 1911 года. Василий в полном объеме познал всю суровую школу дзюдо тех лет. Даже в наши дни японские специалисты считают, что практикуемая в Японии тренировка дзюдоистов непосильна для европейцев.

Василий не только успешно окончил это весьма свое образное учебное заведение, но и стал после этого претендовать на получение мастерского звания. И всего лишь через полгода после окончания основного курса Кодокана Ощепков завоевал право подпоясать свое кимоно черным мастерским поясом. Японцы необычайно ревностно относились тогда к присуждению мастерских степеней – данов, и особенно иностранцам. Ощепков стал первым русским, заслужившим в те годы первый дан.

Упрямый русский юноша удостоился теплой похвалы самого сэнсэя Кано, который был не очень-то щедр на подобные вещи. Забегая вперед, следует сказать, что довольно скоро Василий предстал перед строгими экзаменаторами Кодокана, которые единодушно присвоили ему следующую, еще более высокую, мастерскую ступень – второй дан.

Возвратившись на родину, Ощепков, знавший не только японский и китайский, но и английский язык, начал работать военным переводчиком. Совершенно естественно, что, оказавшись снова на родине, именно он стал пионером дзюдо в России.

Обо всем этом я рассказал в первой книге трилогии «И вечный бой…» – «Становление».

Я задумал эту трилогию как повествование, посвященное глубинным истокам, истории и философии одного из истинно русских спортивных единоборств – самбо. Я уверен, что столетие назад святой Николай по Божьей Воле благословил создание этого единоборства на благо и во славу России, а сейчас мы становимся свидетелями воплощения этого великого замысла: президентом Великой России стал человек, верующий в Бога, живущий богатой духовной жизнью, который во многом обязан своим становлением русской национальной борьбе – самбо. Сам он говорит об этом так:

«Самбо – это не только спорт, но и жизненная философия. Это стремление к совершенству и собранность, быстрота реакции и воля, мужество и точность в оценке ситуации. Самбо воспитывает и закаляет характер, все те качества, которые очень нужны не только на спортивной арене, но и в жизни. Человек, овладевший его приемами, уверен в себе, в своих силах. Он знает, что может постоять за себя и защитить другого. В России самбо – по-прежнему один из самых любимых видов спорта».

* * *

Уже с первых страниц книги «И вечный бой…» мне хотелось проследить неразрывную связь русских видов единоборств с традициями былинной богатырской борьбы со злом, напомнить о главных устоях русских богатырей: подчеркнуть их неагрессивность, запрет употреблять свою силу во зло, постоянную готовность постоять за слабых и обиженных, за други своя и, одновременно, проявить милость к падшим; умение, покарав, простить тех, кто понял преподанный урок. Только на этой истинно русской основе могла сформироваться такая яркая личность, как будущий основоположник самбо Василий Сергеевич Ощепков.

Ключевым для меня в повести является и образ святого Николая Японского. Мне хотелось, чтобы как можно больше людей узнало о подвижническом житии святого Николая от рождения до его последних дней.

Особенно важным кажется мне тот исторический факт, что именно святой Николай Японский благословил подростка Васю Ощепкова на путь овладения секретами восточных единоборств, с тем чтобы поставить и эту силу на службу России. Я убежден, что именно благодаря сочетанию исконно русских традиций, обогащенных приемами других национальных видов борьбы, и освоенных с благословения святого Николая древних восточных канонов был создан принципиально новый, важный для России вид спортивного и боевого единоборства – самбо.

Раскрывая во многом неизвестный доселе читателю духовный облик В. С. Ощепкова, рассказывая о закрытых до недавних пор страницах его биографии, я не мог не прийти к выводу, что, создавая самбо, Василий Сергеевич имел в виду нечто большее, чем просто эффективные приемы самообороны. В сущности, рождалась новая идеология жизни, вобравшая в себя и лучшие устои русского православного народа, и моральные традиции, глубинные знания всего человечества. О том, что это именно так, свидетельствует и жизнь самого В. С. Ощепкова, которая является примером подлинного служения своему народу и своей стране.

На примере многих мастеров самбо я убедился, что, начав заниматься этим видом единоборства, человек любого возраста ступает на непростой, но очень важный для собственного становления путь – это кардинальное изменение характера, моральных принципов, образа бытия, взгляда на окружающих людей и собственное место в жизни.

Самбо не только вырабатывает способность максимально сконцентрировать свои усилия в очень короткое время; победить противника, используя его собственную агрессию; интуитивно предвидеть действия противника и предупреждать их. Уверенность в себе, действенное отношение к жизни, спокойная доброта и готовность в любую минуту вступить в борьбу со злом извне и в себе самом, какое бы обличье оно ни приняло, – вот тот облик, которого помогает достичь самбо. Мне хотелось написать книгу о том, как выковываются такие люди.

Об истории до самбо – Василием Сергеевичем Ощепковым – на пороге, пожалуй, самой интригующей и таинственной поры в его богатой на необычные события жизни. Непростой была эта пора и в истории России, которая в муках и крови рождала новый невиданный уклад государства и общества. И особенно трудно происходили ломка старого и строительство нового на самой дальней восточной окраине страны. Теперь наступило время продолжить рассказ об этом.

К сожалению, мой собеседник, мой главный помощник в работе над «Становлением», Николай Васильевич Мурашов, не дожил до этих дней. Однако на протяжении и этой, второй, книги, как и прежде, будет как бы звучать голос Николая Васильевича Мурашова: его воспоминания, письма, дневники, магнитофонные записи последних лет будут моими неоценимыми помощниками.

Вот и теперь мне, прежде чем продолжать свое повествование, сначала захотелось вернуться к тому, чем в первой книге заканчивался рассказ Николая Васильевича о его старшем друге и учителе: это был роковой для России 1917 год. Но в то время как все бурлило в обеих столицах, окраины империи еще пытались жить по-старому: в середине июля 1917 года Владивостокское общество «Спорт» проводило в своем спортивном зале первые международные соревнования по дзюу-дзюцу.

Мне захотелось подробнее рассказать об этом, в общем-то, довольно знаменательном событии в истории русского дзюдо. И, словно откликаясь на этот мой будущий интерес, Николай Васильевич приберег в своем архиве подлинно бесценный пожелтевший листочек: вырезку из 396-го номера владивостокской газеты «Далекая окраина» за 4 июля 1917 года.

Дадим слово тогдашнему спортивному журналисту – думается, он лучше, чем наш пересказ, сумеет передать неповторимый «аромат» той эпохи. Давайте посмотрим, как воспринимались тогда обществом молодое для России искусство дзюдо и его учитель Василий Ощепков.

«Дзюу-дзюцу

16 июня в помещении Владивостокского общества „Спорт“ состоялось весьма интересное состязание по дзюу-дзюцу приехавших из Японии во главе со своим представителем господином Хидетоси Томабеци экскурсантов – воспитанников японского высшего коммерческого училища в Отару и местного кружка дзюу-дзюцу, организованного руководителем – В. С. Ощепковым при личном участии самого г-на Ощепкова, привлекшего массу публики…

Дзюу-дзюцу – характерная японская борьба, насчитывающая в Японии большое количество последователей, для европейцев же мало или, вернее, совсем неизвестная.

Творцом и одним из величайших учителей дзюу-дзюцу является Кано Дзигоро, соединивший воедино все существующие системы этой борьбы, выбрав лучшее из них и написавший учение о дзюу-дзюцу в том виде, в каком оно ныне завоевало себе гражданское существование в Японии. Именем дзюу-дзюцу японцы называют одну из систем своего физического воспитания: в буквальном переводе слово это обозначает „искусство мягкости“, то есть искусство легко и без особого напряжения физических сил победить своего противника. Для дзюу-дзюцу совсем не требуется особой мускульной силы. Для этого лишь нужны долголетняя практика для развития подвижности поясницы и ног, хладнокровие, спокойствие и знание строения человеческого тела: настоящий мастер этого искусства никогда не истощает в борьбе своих сил, он старается истощить силы своего противника, чтобы легче победить его. И в данном случае преимущество противника в мускульном отношении не играет никакой роли: борец системы дзюу-дзюцу проявится тут тем скорее, чем сильнее его противник.

Ловко выворачиваясь от нападения своего противника, он заставляет его делать резкие и сильные движения и, выбрав момент, ловким и расчетливым движением нападает сам так, что никакая сила не может сопротивляться ему: для каждого нападения имеются известные тонкие приемы сопротивления, основанные, как уже сказано, не на мускульной силе, а на ловкости и знании строения человеческого тела.

Строго говоря, знаток дзюу-дзюцу побеждает не нападением, а отступлением, обращая при этом силу противника на него самого. В нашей русской, французской, американской и других системах борьбы всякое сильное движение противника встречает сильное противодействие, а между тем опытный борец системы дзюу-дзюцу ловко и сразу отступает, и противник, не встречая противодействия и повинуясь закону инерции, подается вперед за своим движением, теряя при этом равновесие, чем с выгодой для себя пользуется его партнер.

Но главное преимущество этой системы заключается в том, что из всех известных систем борьбы дзюу-дзюцу практически наиболее применима в целях самозащиты в повседневной жизни обывателя…

…Некоторые приемы самозащиты были продемонстрированы г-ном Ощепковым, причем нападения на него делались не только при встрече лицом к лицу, но и сзади.

Г-н Ощепков, основатель и руководитель местного кружка дзюу-дзюцу, окончил высшую школу в Кодокане, в Японии, и по окончании школы, благодаря своим выдающимся способностям, отмеченным самим основателем школы Кано Дзигоро, чрезвычайно быстро, в шесть месяцев, достиг звания „седан“, то есть учитель первой ступени, и получил отличительный знак „черный пояс“.

Ощепков – первый русский, получивший это почетное звание и пояс, и, чтобы уяснить себе значение этого звания, отметим, что до сего времени звание „седан“ и право ношения черного пояса из европейцев, в большом числе поступающих в школы дзюу-дзюцу, получили всего четыре человека: г-н Ощепков, англичанин Уид, американец Гаррисон, швейцарец Смис. Как мы слышали, г-н Ощепков в недалеком будущем предполагает выступить кандидатом на получение следующей высшей учительской ступени».

Мы видим, что безымянный дальневосточный журналист так увлекся своей задачей растолковать читающей публике сущность нового вида борьбы и отдать должное ее первому российскому мастеру, что даже как-то забыл упомянуть, чем же закончилась эта первая международная встреча для российских дзюдоистов, и не рассказал, произошла ли на этих состязаниях схватка между Ощепковым и японским мастером Хидетоси Томабеци – между прочим, тоже обладателем «черного пояса». Попробуем восполнить этот пробел в его рассказе, пользуясь воспоминаниями очевидцев.

Первые схватки между питомцами Владивостокского спортивного общества и их японскими гостями с первых минут складывались явно не в пользу хозяев. Ученики Ощепкова все-таки были новичками. Японцы же, согласно существующей в их стране системе физического воспитания, занимались дзюдо с ранних лет: для них приемы этого единоборства были такими же естественными, как ходьба, бег или комплекс утренней зарядки.

Василий с огорчением наблюдал, как его воспитанники, взволнованные участием в своих первых международных соревнованиях, словно забывают даже то, что неплохо отрабатывали на тренировках. Разочарованно притихла и публика. Наконец самым опытным из владивостокских дзюдоистов удалось наметить перелом в ходе соревнований – теперь нужна была хотя бы одна убедительная победа, закрепляющая достигнутое.

Василий вызвал на ковер Петра Лукьяненко – молоденького украинца, подмастерья из ремонтного депо, понимая в то же время, что это, в общем-то, не лучший выбор. Сильный и крепкий физически, Петро всегда в глубине души был убежден, что все дело именно в том, кто сильнее. Но выбирать, в общем, было не из кого – остальные были подготовлены так же.

Петро и сейчас начал с напористой силовой атаки. Но увертливый японец не давал втянуть себя в прямое противоборство. Он легко срывал все попытки захватов, постоянно передвигаясь по площадке.

Василий видел, что Петро начинает злиться: его попытки становятся все более непродуманными…

Все понимали, как много зависит от исхода этой схватки. В зале раздавались разноязыкие выкрики, которые сливались в сплошной гул. Василий понимал, что Петро сейчас вряд ли слышит даже половину из того, что ему советуют, и потому не торопился присоединить свой голос к общему хору. Петро и сам, конечно, уже понял, что выбрал неправильную тактику: он начал более осмотрительно продолжать схватку.

Видимо, приняв эту осмотрительность за нерешительность и, может быть, страх противника, японец явно уверовал в свою победу. Он, уже не думая об обороне, переходит к решающим действиям: захватывает рукав и отворот кимоно Петра сверху и, потянув на себя, делает подворот для броска подхватом изнутри. Но Петро, вовремя среагировав на это движение, отклоняет свой корпус и, захватывая маховую ногу противника за бедро, проводит бросок боковым переворотом, падает сверху на японца и, проводя удержание, лишает противника возможности дальнейшего сопротивления.

Василий привстал на своей тренерской скамье: это была та победа, которой так не хватало. Но откуда взял Петро эту нестандартную комбинацию? Этого нет в классическом наборе приемов дзюдо. Значит, он все-таки научил своих учеников творчески относиться к борьбе!

Видимо, удивлены и японцы. Но результат не позволяет оспаривать победу.

Наблюдая за дальнейшими выступлениями своих ободрившихся учеников, Василий незаметно поглядывал и на тренера своих гостей – господина Хидетоси Томабеци. Он знал, что публика ждет выступления мастеров – обладателей «черных поясов». Однако был в предстоящем выступлении и некоторый скользкий этический момент: Томабеци – гость, ему крайне нежелательно «потерять лицо» в присутствии своих учеников. Но и сам Василий, к которому с таким почтением относились во Владивостоке все мало-мальски причастные к спорту, не мог просто уступить гостю победу… Лучше бы уж не было этой схватки!

Но избежать ее все же не удалось: они заняли друг против друга исходные стойки на татами.

Несколько секунд ушло на взаимное присматривание, ложные выпады, настороженное стремление не спровоцировать соперника на бросок. Наконец Василий почувствовал уверенность, что именно сейчас наступает момент для решительных наступательных действий: он захватил рукав и отворот кимоно японца и бросил противника через спину с колен. Это был решающий бросок. Теперь время работало на Василия: японец просто не успевал провести прием, способный переменить ход схватки. Победа осталась за Ощепковым. Они взаимно раскланялись. Василий отметил, что сегодняшняя встреча была для него также полезным уроком, за что он весьма благодарен своему гостю – господину Томабеци.

Болельщики никак не отпускали победителя, и Василий вызывал к себе то одного, то другого из своих учеников, демонстрируя возможности нового для русских вида спорта.

Об этих соревнованиях еще долго шли разговоры в столице Приморского края.

* * *

А между тем история продолжала писать одну из самых бурных и переменчивых своих страниц. Продолжалось лето, продолжались занятия в «организованном г-ном Ощепковым кружке дзюу-дзюцу».

Летняя погода во Владивостоке изменчива: то палящий жар раскаляет булыжники мостовых, то дочиста отмывают их бурные потоки тропического ливня. Погодой по-хозяйски распоряжается океан, но у горожан есть верная примета: если с рассвета серебристая дымка легкой вуалью прикроет Русский остров, что лежит у самого входа в бухту Золотой Рог, значит, быть ясному, жаркому дню.

В этот день Русский остров чуть виднелся из-за туманной дымки. По Корабельной улице, направляясь к зданию любительского общества «Спорт», не спеша двигался человек. Он то ли размышлял о чем-то своем, то ли просто наслаждался прохладой летнего утра, еще не сменившейся жаром солнечного дня.

Улица жила своей обычной утренней жизнью: громыхали по мостовой ранние извозчики, заканчивали уборку улиц бородатые дворники, ветерок полоскал трехцветные флаги, раскачивал плакаты, призывавшие к войне до победного конца.

Прохожего обогнали двое, шагавшие тяжелой, чуть вразвалку походкой – то ли рыбаки, то ли грузчики из гавани. Один подтолкнул другого: «Гляди, Ощепков!» Оглянулись, дружно поздоровались:

– Доброго утречка, Василий Сергеевич!

И, не останавливаясь, продолжали свой разговор, видимо, горячо интересовавший обоих:

– Вот я и говорю: мы на военной комиссии Совета рабочих и солдатских депутатов решительно выступили против посылки наших парней на фронт. За кого воевать? За «главноуговаривающего» – за Керенского?

– За Рассею! – неторопливо возразил его спутник.

– За Рассею мы и здесь повоюем: слыхал, что создаются вооруженные рабочие отряды Красной гвардии?

– Слыхать-то слыхал, да, говорят, и в самом Совете не все за эти отряды.

– Не все. А кто против? Эсеры да меньшевики. Они еще с пятого года твердят: не надо, мол, браться за оружие.

– Может, оно и верно: в пятом году вот взялись, а что вышло?

– Вышло, вышло!.. Да сейчас-то не пятый год – вся Россия бурлит. Тронулась, матушка, как река в ледоход, – не остановишь!

Ощепков не расслышал, что прозвучало в ответ, – он уже входил в двери спортивного зала. Но невольно услышанный разговор остался в памяти и не позволял сразу включиться в подготовку к тренировке.

Многое было пережито до тех пор, как он два с половиной года назад вернулся на родину, которую покинул еще в детстве. Да и тогда, в детские годы, не довелось ему ни разу побывать на материке. А потом была Япония – чужой народ, чужой язык. И если сберег он в себе русскую душу, за то вечная память и благодарность преосвященному Николаю – главе Православной церкви в Японии.

А теперь вот, не успел Василий Ощепков как следует оглядеться в России, как и впрямь пошла она, матушка, тронулась, ломая зимние оковы, как река в ледоход.

Он еще помнил, как в февральские дни летели на мостовую с фронтонов правительственных зданий вывески с золотыми орлами, как на вокзальной площади многотысячная толпа пела «Варшавянку». Но потом схлынул митинговый запал и перемены, которые вроде бы все навсегда перевернули, оказалось, не коснулись самой сути обывательской жизни. Так же позванивали на центральных улицах трамваи, так же поутру звали новую рабочую смену заводы… Бойко торговали своими и завозными товарами городские рынки…

И вот дожили до лета 1917 года. Продолжалась война. Мобилизации подлежал и Ощепков, но выручило знание иностранных языков – английского, китайского и японского – оставили при штабе переводчиком. Нашло применение и мастерское владение экзотическим для российской глубинки искусством единоборства дзюу-до – он вел занятия в местном спортивном обществе и уже завоевал некоторую известность в городе. Теперь его уважительно величали Василием Сергеевичем, несмотря на то что шел ему в ту пору всего двадцать пятый год.

У Василия было уже около полусотни учеников. Сейчас, когда все больше становилось ясным, что общественная ломка не обойдется без жестокой схватки, в тренировочный зал общества «Спорт» стали заглядывать не только любители размяться и поиграть мускулами. Тренировались милиционеры, сменившие прежнюю полицию. Среди них попадались люди прелюбопытные.

Вот и сегодня, поручив наиболее опытным своим ученикам проводить схватки с новичками, Василий увидел в одной такой паре смуглого черноволосого паренька, который вышел на татами в одних шароварах, поверх которых был накручен широкий, как свернутое полотенце, пояс. Это было явным нарушением привычных Василию канонов дзюу-до, и он немедленно остановил схватку.

– Но у нас именно так борются, – настаивал на своем новичок, поглядывая на тренера миндалевидными черными глазами. – Эта тряпка, – он с презрением отодвинул кимоно, – только стесняет мои движения.

– Где это «у нас»? – поинтересовался Василий.

– Бухара, – лаконично ответил паренек.

– Василий Сергеевич, он, правда из этих – из бухарцев. Здорово борется! – зашумели милиционеры. – Только не совсем так, как вы показываете.

– Ну хорошо, показывай, что ты умеешь, – усмехнулся Василий, уверенный, что новичку не устоять против одного из лучших его учеников. – Выйди к нему, Семен.

Борцы долго примеривались друг к другу. Наконец Семен сделал попытку захватить противника за пояс сзади, но новичок ушел от захвата. Он сам предпринимал попытки атаки: хватал Семена за отвороты кимоно, но тут же отпускал.

«Не знает, как использовать захват кимоно», – догадался Василий.

Все собравшиеся в зале затаили дыхание. Болели явно за новенького, но никто не осмеливался ни подать реплику, ни выкрикнуть совет.

Между тем Семен ухватил-таки бухарца за пояс, но тот вдруг, используя движение противника, неожиданным рывком бросил Семена на татами.

В зале одобрительно зашумели.

– Ну-ка еще раз, – удивился Василий. – Так… А теперь покажи медленно, как ты это делаешь.

Оказалось, бухарец провел зашагивание за спину, притянул Семена к своему животу и прогибом назад бросил его через грудь, что не предусматривалось методикой Кодокана.

– Где ты этому научился? – поинтересовался Василий.

– У нас на праздниках часто выступают борцы и приглашают всех желающих из публики. Это всегда собирает много людей. Все болеют за кого-нибудь из своих. Тот, кто хочет остаться победителем, должен одолевать все новых и новых противников. Они меняются, а он стоит против них, пока хватает сил или пока не победит всех, кто хотел с ним бороться.

«Интересно, что еще умеют борцы в Бухаре?» – подумал Василий. И снова, в который раз, борьба показалась ему чем-то живым, что постоянно развивается и обогащается. Но впервые каноны Кодокана, о нерушимости и чистоте которых ему твердили столько лет, дали в его сознании трещину – жизнь вносила в них очень интересные и перспективные поправки.

Вот, например, спортивная одежда: бухарец отбросил кимоно, как что-то мешающее ему… Не значит ли это, что нужна другая форма спортивной одежды, которая не мешала бы борцу, ощущалась бы им буквально как собственная кожа?

И еще одну интересную мысль, сам того не ведая, подбросил ему новичок из Бухары: человек лучше всего овладевает тем, что как бы уже живет у него в крови. Нет, определенно не простое перенесение на российскую почву чужого, пусть очень эффективного, единоборства имел в виду владыка Николай, благословляя его на занятия в Кодокане. Речь должна идти о большем…

Эта идея показалась ему самому дерзкой, но по всему выходило: придется создавать совершенно новое, русское единоборство…

«И не только русское, – вела дальше мысль, – вон сколько народов и народностей в России. И у всех, поди, есть свои борцы, свои приемы национальной борьбы…»

Думалось и о другом: почему именно единоборства без оружия выбрал для своей семинарии владыка Николай? Ведь оружие давно стало неотъемлемой частью повседневной жизни всего человечества, не говоря уже о войнах. Вот и теперь от него, Василия, все чаще требуется научить, как обезоружить противника, отразить вооруженное нападение.

И вдруг неожиданная мысль пришла ему в голову: ведь человек, взявший в руки оружие, невольно становится как бы его заложником – вред, который он может причинить, теперь во много раз больше, а достигается это гораздо меньшими усилиями. Стоит только нажать на курок… Оружие – орудие убийства. А как же быть с Божьей Заповедью: «Не убий»?

В сущности, он возвращался к тому детскому вопросу, который задал когда-то владыке Николаю: как же быть с этой заповедью, если сам святой старец Сергий Радонежский благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву, а владыка Николай не раз во время Русско-японской войны воссылал молитвы о даровании победы над супротивными?

Помнится, владыка Николай тогда ответил на этот вопрос, а мысли об этом приходят снова и снова…

* * *

Но день шел и не позволял углубляться в эти раздумья. Продолжались тренировки. Приходили записываться в борцовский кружок, солдаты из местного гарнизона, докеры из гавани, рабочие. Они приносили с собой напряжение тревожного времени, разговоры недомолвками, ощущение заряженного электричеством предгрозья.

Те, кто собирался на фронт, просили обучить приемам, которые могут пригодиться в рукопашной схватке, и Ощепков показывал им, как защититься от укола штыком, отбив ствол ружья противника в сторону, зацепив врага стопой в подколенный сгиб. А затем можно и вовсе обезоружить его, наложив ладонь ему на лицо и опрокинув противника к своим ногам.

– Важно! – радовались будущие новобранцы. – Значитцца, Ванька, хриц на тебя с ружжом, а ты его пяткой за ногу, в морду и оземь!

– А если он попробует ударить тебя прикладом, – толковал Василий, – хватай его за винтовку, а он на себя ее тянет, и бросай на землю задней подножкой. Показываю: вот так!

– А ежели вдруг он тебя конвоирует безоружного? – не без задней мысли интересовался кто-то с завода Эгершельда.

– Уходи вот так с линии выстрела, – показывал Василий, приспособив вместо предполагаемого ружья палку. – Захватывай оружие отбивом руки и используй его движения – бросай противника на землю, он от тебя такого финта никак не ждет.

Эта сосредоточенность на только что окончившихся тренировках заставила Василия как бы на время забыть и собственные сомнения, и нечаянно услышанный утром на улице разговор. Но уже после занятий, стоя под душем, он невольно вернулся мыслями и к своим раздумьям, и к случаю с новичком из Бухары.

Он так ушел в свои размышления, что только вопрос, заданный из соседней кабинки низким голосом, который перекрыл шум льющейся воды, заставил его очнуться.

– Не возьмите в обиду, Василий Сергеевич, – спрашивал сосед. – А вот не скажете ли, из каких вы будете? Ребята разное говорят…

– И что же говорят ребята? – вопросом на вопрос ответил Василий, отвлекаясь от своих раздумий.

– Да разное… – замялся сосед.

– Ну а сами-то вы как думаете? – усмехнулся Василий.

– Дак ведь как взять… Ежели по одеже, по манерам, по разговору – из господ. Однако вот помыться вместе с нами не брезгуете. И потолковать с вами за жизнь можно – без насмешки вы к рабочему человеку, без снисхождения к нему, значит…

– Ну вот мы с вами здесь без одежи, – засмеялся Василий, – вроде, значит, равные… А откуда мне знать, вы-то сами кто?

– Да вы, Василий Сергеевич, не сумлевайтесь, – обиделся собеседник, – нешто я из шпиков каких! Из депо я, мастеровые мы. Ремонтники паровозные, значит. Не опасайтесь.

– Да мне вроде незачем опасаться, – простовато заметил Василий, закручивая краны. – Чудной у нас с вами какой-то разговор получается. А на вопрос ваш у меня ответ простой: из людей я. Человек. Русский.

– А говорили, вроде японец… – также переходя на нарочито простецкий тон, откликнулся сосед, тоже покидая кабинку. -

Только обличьем не схожи и крест, вот гляжу, на вас православный.

– Так японцы тоже православные бывают, – не раздумывая откликнулся Василий, и разговор окончательно запутался. Сосед замолк и вроде обиделся. Но не рассказывать же первому встречному про свою биографию – кто бы ему, Василию, про себя такое рассказал – ей-богу, не сразу бы поверил.

* * *

«А в самом деле – не такой уж это, оказывается, простой вопрос: кто я такой, – размышлял Василий, выходя из спортивного зала. – И, наверное, не только этот рабочий из душевой кабинки себе его задает…»

В этом он был совершенно прав. По меньшей мере в трех разных концах города в эту самую минуту вышеупомянутый вопрос обсуждался с самым живейшим интересом.

На Полтавской, дом № 3, в одном из кабинетов контрразведки, человек неприметной наружности вел негромкий разговор с хозяином кабинета.

– Напрасно беспокоиться изволите, господин полковник: Ощепков еще в Японии и по трапу нашего парохода подняться не успел, а мы, военная разведка, уже о нем все сведения имели – кто таков, с чем прибудет. Да и по прибытии ни в каких незапланированных контактах замечен не был. А уж после дополнительного наблюдения я сам лично с ним на сближение пошел. И, уверен, не напрасно. В нашем деле такие, как он, – алмаз чистой воды, смею заметить.

– Алмаз-то алмаз, да огранки-то японской, не забудьте.

– Не только, господин полковник, не только. По крови, по духу – из русских русский. К тому же наставничество покойного Его Высокопреосвященства…

– По крови ваш «алмаз», капитан, из каторжной породы. Что до Его Высокопреосвященства, так ведь он святой: его дело было – грехи отпускать, а у нас орган жандармский, карательный, и допрежь Божьих Заповедей у нас интересы государственные. Ладно, возможные делишки с японцами – это по вашей части, вам и ответ держать в случае чего. А вот с чего бы солдатики и матросня из порта в означенное общество «Спорт» зачастили?

– Так ведь война, господин полковник. Мобилизации никто не отменял. А о жизни своей всякому позаботиться охота.

– О жизни, капитан, они в окопах с трехлинейками заботиться будут. Японские рукопашные приемы им там ни к чему. А вот не учатся ли они там еще чему-нибудь кроме?

– Чему, например, господин полковник?

– Бунту, капитан, бунту-с! Не послать ли еще своего человечка и в спортзал, и в казармы на Русский остров? Пусть понюхает, чем там народец дышит.

* * *

А в это самое время в казармах, духом которых был так озабочен господин полковник, о том же самом человеке, что и на Полтавской, шел примерно такой разговор:

– Наш он, Лексеич, нутром чувствую, что наш, – горячился молодой усатый солдат, ожесточенно надраивая для вида оловянные пуговицы, все еще с царскими орлами, на гимнастерке. – Но, однако, доказать не могу. Вот ты говоришь: прощупать надо. Пробовали деповские, так ведь он скользкий, как морская капуста: промеж пальцев выскальзывает. Ни тебе да, ни тебе нет.

– Вот видишь – сам говоришь, что скользкий… – гнул свое седоватый Лексеич. – Такому как довериться?

– Да разве я в этом смысле?! – возмутился усатый. – Стережется он, видать, к себе сразу не подпускает. Может, с ним в открытую поговорить?

– Ну да – ты ему в открытую: «Вы, мол, Василий Сергеич, за большевиков али за кадетов?» А он тебя приемом японским в скулу да в полицию сдаст. Ты там давно не был?

– Ну был… Так ведь ничего не доказали про листовки. Дали пару тычков в зубы и «пшел вон».

– Ага. И на заметочку взяли на всякий случай. С фотографией анфас и в профиль.

– Это как – анфас?

– Это вот как ты на меня сейчас вылупился.

– Ну-у…

– Вот те и «ну»! Погодить надо с этим японским борцом. Приглядеться.

* * *

Того же мнения были и в японской миссии.

– Вам, должно быть, известно распоряжение высокого императорского правительства, господин консул, что накануне близкой высадки наших доблестных императорских войск здесь, в городе, должны быть подготовлены люди из местных обывателей, в том числе русских, готовые помогать нашим контактам с местным населением.

Собеседник консула наклонился к нему и конфиденциально произнес:

– Конечно, мы предпочли бы вообще получить город без населения, но сами понимаете… Значит, понадобятся переводчики, конторские служащие, владеющие обоими языками. Но надежные, проверенные. Времени не так уж много. Могли бы вы уже сейчас назвать хотя бы одного такого русского, не считая тех, кто уже давно негласно состоит у нас на жалованье?

Консул помедлил с ответом и наконец раздумчиво произнес:

– Мне кажется, подошел бы, например, некто Василий Ощепков – он с детства воспитывался и долгое время жил в нашей стране, прошел обучение в Кодокане… Сейчас военный переводчик и тренер по дзюдо.

– А, из питомцев доктора Кано! Мне о нем говорили мои люди. Но тут есть одна загвоздка, господин консул: он православный христианин и, кажется, готовился стать священником. Кто знает, что заложили в него в Русской православной миссии… Вы бы за него поручились? С кем он близок здесь?

– Мы не вели специального наблюдения, но, кажется, он еще чувствует себя здесь чужим…

– Это существенная подробность… И все же я бы не советовал пока делать ему какие-либо предложения, господин консул: надо присмотреться. А придет со временем сам, то и проверить… нашими способами. Вы понимаете?

– Разумеется, господин капитан.

Здесь, в японской миссии, всерьез готовились к тому, что считали уже совсем не далеким будущим, – к полному хозяйствованию на этой земле…

* * *

А герой всех этих разговоров между тем лежал, вытянувшись на кровати, в душноватом гостиничном номере и задавал себе тот же самый вопрос: «Из каких же вы, господин Ощепков?»

Да, в самом начале был каторжный Александровск, босоногое детство. Особой лаской не баловали и дома, а уж на улице… Казалось, вся жизнь сводится к тому, как извернуться и выжить.

Но и тогда ведь было и иное: рассказы отца о дедах и прадедах и книги… Пусть нечитаные и даже в глаза не виданные, но существовавшие как наяву: толстые, в тяжелых кожаных переплетах, закапанные свечным воском, начертанные строгим старославянским шрифтом полууставом… Мама учила простым и вечным молитвам на ночь, в начале дня, перед едой и после нее.

Были годы учения: старинные глобусы в полукружиях астрономических сфер, увесистые труды русских и иноземных богословов, Священное Писание и подробное толкование библейских текстов: это надо было не просто выучить – понять и поверить настолько, чтобы суметь объяснить другим, убедить неверующих еще, сомневающихся, порой открыто враждебных.

Была в семинарии и светская литература: Тургенев, Толстой, Гоголь, Достоевский… А разве не оставили следа в сердце Диккенс, Бальзак, захватывающие романы Гюго?

Разве все это не изменило его, не вылепило из него совсем другого человека, чем его родители?

И наконец самое главное: преосвященный Николай – больше чем отец: духовный наставник, Учитель… Как недостает его сейчас! Даже не видеться, не беседовать – просто бы знать, что живет, что, может, когда и помянет в своих строгих, святых молитвах.

А Кодокан и учение доктора Кано? Где его место, его доля в душе? Разве мало дали ему все часы, проведенные на татами: долгие тренировки, углубленные минуты сосредоточенности, стремительные секунды схваток… Он научился преодолевать боль, полностью владеть своим телом, чутко предугадывать, откуда придет опасность.

И самый мучительный для него сейчас вопрос: как понять, что делается на родине? Когда идет разлом, раскол в народе, он не может не проходить через каждое сердце. А как жить с расколотым сердцем?

Мне кажется, что не могло не быть этих раздумий, сомнений, поисков прежде всего себя – своего места в мире, а отсюда и размышлений о сущности человека вообще, о его предназначении, о том, как соотносятся воля и разум человеческие с волей и предначертаниями Господними. Эти размышления, искания и были тем, что основой ложилось в философию будущего русского единоборства.

* * *

Василий закрыл глаза и вдруг услышал знакомый медленный и размеренный колокольный звон.

Это не был торжественный благовест звонницы токийского собора Воскресения: небольшая местная церквушка рядом с отелем звала к вечерне. Он не раз уже бывал там и теперь вскочил, наскоро оделся и вышел на улицу.

Церковка в переулке и впрямь была небольшой, и народа собралось тоже как всегда немного, преимущественно люди немолодые: кто еще в смутные нынешние времена ищет опоры в привычных с детства словах Святого Евангелия?…

Старенький священник служил неторопливо, с искренним, казалось, чувством произнося знакомые молитвы. И Василий поймал себя на том, что шепотом повторяет за ним всю службу.

Благостно пахло ладаном. Брали за душу высокие голоса певчих – от их сладкоголосия на глаза навертывались непрошеные слезы. Словно снова стал мальчишкой, и самый родной для сироты человек – преосвященный Николай – дотрагивается до плеча сильной и доброй рукой. Подумалось: «А может, в этом и есть истинное мое призвание – маленькая полупустая церквушка, потемневшие от времени, намоленные иконы, синеватый дымок от кадила…»

Он подошел под благословение и попросил об исповеди. Священник не раз замечал этого господина среди молящихся, но нечасто в последнее время обращались к нему с подобными просьбами.

Василий встал на колени перед священником, склонил голову и торопливо заговорил:

– Батюшка, мне надо, чтобы вы меня выслушали: смута у меня на сердце и не вижу я пути своего…

Он говорил так, как исповедовался бы преосвященному Николаю, не задумываясь, поймет ли его этот незнакомый человек.

Закончив свою не слишком связную исповедь и получив обычное отпущение грехов, он уже поднялся было уходить, когда на его руку легла горячая сухонькая ладонь священника и негромкий участливый голос произнес:

– Мне кажется, нам не помешало бы продолжить нашу беседу. Хотите ли вы послушать мое мнение?

– Да, с благодарностью.

– Если у вас нет других планов, давайте пройдемся. Жара, кажется, уже спала – ветерком потянуло с океана. Да, для знакомства: зовут меня отцом Алексием. Если вам удобнее – Алексеем Ивановичем. Я здешнего храма настоятель.

– Василий Сергеевич Ощепков.

– Вот как? Наслышан, однако. О вас тут слава идет.

– Интересно. И что же слышали? Хороша слава ярмарочного силача – нас ведь, единоборцев, на одной доске с цирковыми борцами держат.

Отец Алексий с интересом взглянул на него:

– Любопытно, однако: вы в самом деле думаете, что о вас такое мнение? Или это в вас тщеславие некое говорит – знаете, как в известной оперетке про цирк герой поет: «Да, я шут, я циркач – так что же»…

Теперь настала очередь Василия с удивлением взглянуть на своего собеседника: странный какой-то батюшка – оперетку цитирует… А за намек на тщеславие и обидеться бы можно… Но не захотелось обижаться, и он без прежней задиристости грустно отозвался:

– Так ведь смотрите, что вокруг делается: война вон идет, а я, на взгляд многих, пустяковым делом занимаюсь – любителей на татами разминаю… Мне и самому порой кажется, что не тем я занят по нынешним временам.

Отец Алексий рассмеялся:

– Это в вас силушка применения не находит. Настоящей драки захотелось? Вот когда почувствуете, что за настоящее дело, на настоящего супостата сердце выступить требует, не сдержать себя – тогда и придет ваш час. А насчет славы своей вы зря – уважительно о вас говорят. И цирк тоже не торопитесь хаять – цирковой борьбой очень стоящие личности всерьез занимаются: слыхали такого писателя известного – Куприна Александра Ивановича? А еще «дядя Гиляй» – очеркист московский. Вот тот силач – подковы и гвозди железные гнет голыми руками.

Они помолчали, неторопливо шагая бок о бок, не доходя до оживленной набережной, свернули снова в малолюдный переулок. Их сокровенному разговору не нужны были праздные наблюдатели.

– Я смотрю на людей, которые приходят сейчас ко мне в спортивный зал, и мне трудно с ними, батюшка, – признался Василий. – Они ведь не защите хотят учиться, не в силе состязаться идут – они хотят, чтобы я научил их убивать. Где правда, отец Алексий? И разве правду добывают насилием, ненавистью, кровью? А я чувствую – будет большая кровь. Вы понимаете, я не о войне говорю: там кровь уже льется.

– Вот это разговор серьезный. А то говорили: цирк, ярмарка, – упрекнул отец Алексий. – Что значит ваша известность и то, какая она, есть она или нет, перед главным: как вам в эти времена себя не потерять? Я вам так скажу, по своему человеческому, не пастырскому, а просто стариковскому разумению: прежнего не воротить – нельзя дважды ступить в одну и ту же воду. И для бегущей реки времени это также верно. Сейчас к власти разные силы рвутся. И Россию все за собой удержать хотят. Но те, которые иноземную силу не посовестятся на нее призвать, чтобы удержаться, – за ними не может быть правды. Простые люди – мужики, солдаты, рабочие – это хорошо чувствуют. А за кем правда – с тем и Господь.

Они снова замолчали.

«В самом деле – как верно и как просто», – удивился Василий.

– А что касается единоборства, борьбы, – прервал его размышления отец Алексий, – то, судя по тому, что вы мне успели рассказать, да и по здешним отзывам, она – призвание ваше. К тому же сам владыка Николай вас на это благословил. Так что это, сударь, от Бога. И разве можно ставить призвание, судьбу в зависимость от переменчивых обстоятельств? Да это и не получится у вас, помяните мое слово: даже если на время придется оставить это занятие, вы к нему вернетесь как к главному делу вашей жизни.

– Я не умею вам объяснить, – продолжал отец Алексий, – но даже в той горечи, с какой вы нынче говорите о вашем деле, чувствуется, что для вас оно не просто физические упражнения. Вы душу в это вложили, вот что. И тревожитесь, что сейчас не идет вам та отдача, которую вы бессознательно ждете. Ведь вы большой отдачи ждете, душу-то вкладывая?

– Да, да! – горячо подтвердил Василий, не сводя глаз со своего собеседника.

Отец Алексий вздохнул:

– На все воля Господа. Он один знает все пути и времена всех свершений…

Василий приостановился – слова преосвященного Николая, сказанные ему, еще совсем мальчику, в Киото, вспыхнули в его памяти: «В свое время Господь укажет, сын мой. Неисповедима Милость Господня. Молись и слушай сердце свое. Там и найдешь ответ, если будет Бог в твоей душе. На Него одного уповай».

– Вас Бог мне послал, отец Алексий, – убежденно сказал он. – Спасибо вам великое за беседу и особенно за эти последние слова.

Он замолчал, вдруг испугавшись, что священник не примет эту благодарность или ответит какими-то расхожими словами о своем пастырском долге, но отец Алексий в ответ лишь молча склонил свою седую голову.

* * *

Признаюсь, меня самого долго мучил вопрос, как определял для себя место в тогдашней российской смуте Василий Сергеевич Ощепков: какую роль в его решениях играли происхождение, воспитание; как он сам и окружавшие его люди рассматривали его социальное положение?

Строить предположения было сложновато: слишком уж много было противоречивых вводных.

И, как бывало в таких случаях и прежде, словно прознав из своего невозвратимого далека о моих затруднениях, на помощь мне пришел мой незаменимый друг и помощник Николай Васильевич Мурашов: я вспомнил, что, рассказывая о добром своем воспитателе – владивостокском священнике отце Алексии, – Николай Васильевич сказал:

– А вы знаете, однажды в разговорах с Василием Сергеевичем я выяснил, что и ему доводилось встречаться с этим человеком. А уж в моей жизни он сыграл в свое время очень большую роль.

Так родилась у меня версия этой встречи, окрепла мысль, что именно в пору нравственного выбора и повстречался Василию Сергеевичу Ощепкову этот незаметный, скромный, но светлый и крепкий духом священник. И слова его должны были упасть на благодатную почву: не могла долго оставаться незаполненной пустота, возникшая после кончины святителя Николая в душе его ученика.

Хотя была ли она, эта пустота? Ведь со смертью святителя не могло исчезнуть все то, что владыка и его сподвижники стремились взрастить в душе своего питомца. И, думается мне, на протяжении всей своей жизни он возвращался к заветам святителя, мысленно сверял с ним свои и чужие мысли и поступки.

Понятнее стала для меня и дальнейшая житейская дорога моего героя: он продолжал жить не только по воле житейских обстоятельств, но и по Божьей Воле, а также по собственному выбору, который сделала его душа.

В чем-то, сознаюсь, повторяли мои собственные раздумья размышления моего героя о Заповедях Божьих. Прежде я не раз задумывался о том, почему так здорово расходятся с жизнью людей советского времени такие, скажем, прекрасные, неоспоримо верные заповеди коммунизма: «Человек человеку – друг, товарищ и брат», или «Непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству», или «Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни». Ведь человека, соответствующего этим критериям, можно было встретить так же нечасто, как и ни разу не преступившего все десять Заповедей Божиих.

Разумеется, это обстоятельство обычно очень просто объяснялось «пережитками прошлого в сознании людей» или «происками бесовской силы». Но уж очень простое, расхожее и потому не слишком убедительное это объяснение.

И подумалось мне, а не в том ли дело, что со временем и принципы коммунизма, и начертанные навечно библейские заповеди превратились в лозунги, которые воспринимаются давно не душой, а только сознанием, логикой. А не став частью души, разве обязательны они для повседневного исполнения, хотя и известны каждому?

Вспомнился и отрывок нашего давнего разговора с владыкой Кириллом, митрополитом Смоленским и Калининградским, о том, почему после революции российский народ так легко оставил веру своих отцов, почему не было по-настоящему серьезных выступлений народных, когда рушились храмы, не говоря уже о религиозных войнах.

– Надо иметь в виду, – сказал тогда владыка Кирилл, – что и до революции для многих людей христианство состояло почти исключительно в выполнении внешних предписаний: заказать водосвятие, молебен, крестины, поставить свечу, подать поминание, не есть скоромного в пост. Христианство, по существу, было для многих простых людей известным от отцов и дедов набором церковных обрядов и обычаев. Не забывайте, что первый перевод Библии на русский язык был закончен лишь в 1876 году, фактически за несколько десятилетий до революции, а старославянский перевод народ понимал плохо. Большинство обывателей проводило жизнь в бытовых заботах, не задумывалось о труде для спасения души, о внутренней борьбе человека со своими греховными страстями. Да не все из священников и умели учить, скажем, смирять свою гордыню, прощать врагам своим, не завидовать чужому богатству и успехам, быть милосердным к падшим.

К тому же обыденная жизнь, в том числе нередко и жизнь самих духовных лиц, далеко не подавала на каждом шагу примеры соблюдения Заповедей Божиих – скорее, наоборот…

Потому-то, как только народу сказали, что обряды – это выдумка попов и обман, многие легко перестали верить и в Бога – ибо Бог, по существу, и был для них тем, кто за соблюдение обрядов должен дать хорошую жизнь. Если же обряды – обман, то и сам Бог – выдумка… И осталась в душах человеческих пустота, которую, кстати, и моральным кодексом строителя коммунизма не удалось заполнить, как показали дальнейшие события. От него народ отрекся с еще большей быстротой.

– Как же вернуть людям простые и светлые христианские нравственные законы?… – невольно воскликнул я.

– Неустанно напоминать каждому человеку, что он создан по образу и подобию Божию, разъяснять, что это значит, учить, как в житейских превратностях не утратить в себе этот Дар Господень – бессмертную душу, – задумчиво отозвался владыка. – И начинать надо с раннего детства, с младенчества, когда еще детское сердце распахнуто миру, открыто Слову Божьему. Помните, какую роль в жизни мальчика Васи Ощепкова сыграла встреча с преосвященным Николаем?

«Да, – подумал я, – ведь люди все рождаются одинаковыми, даже физически существует среднее понятие нормального веса младенца. Но с каждым годом ребенок меняется, и если с детства он растет с Богом, несет в душе своей веру в Него, то он развивается гармонично и духовно, и физически. Ну а если нет – возникает дисгармония: у физически развитого человека „маленькая“, обедненная душа. Не худо бы и ребенку, и каждому взрослому человеку повстречать на своем пути если уж не святителя Николая, то такого вот отца Алексия. А ведь это не невозможно – нужны только собственные духовные искания, свои вопросы к себе: „Кто я? Зачем я?“ Тогда найдется и духовный наставник».

Но только прежде нужен собственный труд души, и труд нелегкий, тем более что в повседневной жизни эти раздумья могут показаться лишними: ведь они никак не применимы на первый взгляд к нашим будничным проблемам и заботам. Гораздо проще гнать от себя эти мысли, даже если они и появятся, заниматься поисками хлеба насущного, развлечений, лекарств от телесных хворей. Хотя многие из этих хворей, болезней как мы считаем теперь, возникают «от нервов», на самом деле – появляются они от безверия, от душевного неустроения, от неправильного, греховного образа жизни.

Но даже если мы и осознаем это, мало у кого достает сил на коренной переворот всего своего бытия: чаще всего дело ограничивается посещением храма по крупным праздникам да свечкой к образу «своего» святого – то есть опять же действиями чисто внешними. И редко кто пытается удержать себя от гневливости, зависти, лицемерия, лености, самолюбования, осуждения других людей.

«Грехами» большинство людей склонно считать лишь те проступки, которые осуждаются общественной моралью: воровство, супружескую измену, скандальность, употребление наркотиков и т. д. Но ведь за каждым таким явлением стоят более глубокие причины, и далеко не всегда, как мы любим говорить, социальные. Человек чаще всего носит в собственной душе истоки своих пороков и в гордыне своей не обращается к Божьей Помощи для борьбы с ними – борьбы, на которую уходит порой вся жизнь… А ведь надо только признать свою немощь и обратиться к Создателю, который знает о тебе все, любит свое создание и никогда не оставит тебя, услышав твою искреннюю горячую молитву.

К сожалению, некоторые даже ухитряются не только в душе своей, но и публично оправдывать свое нежелание исполнять Заповеди Господни: совсем недавно в одной очень популярной газете прочел утверждение известного писателя-фантаста, что «десять заповедей Моисеевых („не убий“, „не укради“…) не предназначены для рода человеческого». Вот так, ни более, ни менее.

«Увы! Это печально, ибо пророчит нам столетия безнравственности, – ораторствует этот „инженер человеческих душ“, – но факты не обойти».

Какие же это «факты»? Предоставим снова слово писателю:

«Не заложены заповеди в наш генотип, а значит, волосатая обезьяна, сидящая внутри нас, всегда будет склонна убивать, воровать, прелюбодействовать. Посудите сами: большинство заповедей либо никак не обоснованы системой инстинктов человека, либо вообще противоречат основным инстинктам продолжения рода, поиска пищи и самосохранения. Так что обезьяна наша не приемлет их и принять не может по определению, как кошка не способна усвоить простейшее правило – мыть руки (лапы) перед едой. „Это еще зачем?“ – спросит она и будет по-своему права, ибо инстинкт требует от нее мыть лапы после еды».

– Но это осуществимо в принципе – жить по заповедям? – робко интересуется корреспондент, видимо, потрясенный «железной» писательской логикой.

Но его собеседник неумолим:

– Теоретически – конечно… Но практически – дьявольски сложно и даже, может быть, опасно.

* * *

Вот, стало быть, как! Для меня, разумеется, нет ни малейшего сомнения, что популярный писатель – отнюдь не христианин. Ясно и то, что к «генотипу» и «основным инстинктам» сводится для него вся человеческая сущность. Но как же, должно быть, нехорошо жить ему, если внутри себя и внутри ближних видит он только «волосатую обезьяну», по определению неспособную принять и Божьи Заповеди, и нравственные законы!

Еще ранними христианскими проповедниками было сказано: «Ищущий понять Заповеди без исполнения Заповедей, через умствование и чтение желающий обрести это понимание, подобен человеку, ловящему тень вместо истины». Но даже и тень эта кажется нашему писателю «дьявольски сложной и даже, может быть, опасной».

Не спорю – тому, у кого внутри «волосатая обезьяна», может быть, так оно и есть. Но мы-то исходим из того, что Творец вложил в человека при его сотворении еще и бессмертную душу. И как бы ни искажалось порой это Божие Творение, всегда оставлен ему путь к спасению, как блуднице из евангельской притчи.

В беседах с владыкой Кириллом он как-то напомнил мне слова епископа Игнатия Брянчанинова, современника Пушкина:

«Заповедь, данная человеку в раю, запрещающая вкушение от Древа Познания Добра и Зла, не отменена. Она и ныне воспрещает видеть зло в ближнем и осуждать его; воспрещает мстить ему, повелевая воздавать благим за зло; воспрещает воззрение с вожделением на красоту женщины, на красоту, которая до падения не возбуждала вожделения; воспрещает не только произнесение слова богохульного, раздавшегося в раю из уст дьявола, но и произнесение Имени Божьего всуе; воспрещает каждое праздное слово, каждое греховное помышление».

Неужели это действительно совершенно неисполнимо?

Или это просто требует обуздания себя, постоянного и нелегкого труда верующей души, красота которой и впрямь способна спасти мир?

* * *

Вот куда привели меня раздумья моего героя над противоречиями между Заповедями Божьими и человеческой историей, а также человеческим бытием…

* * *

Между тем лето катилось своим чередом, медленно переходя в осень. И вроде бы ничего не изменилось в буднях военного переводчика Василия Ощепкова, однако улицы Владивостока, прежде заполненные для него одинаково безликой толпой, теперь радовали его неожиданными встречами: он уже иначе относился к уважительным приветствиям полузнакомых матросов «Доброфлота», грузчиков торгового порта, рабочих с заводов Эгершельда – эти люди, похоже, знали, за кем правда, и они признавали его своим.

Нередко, придя в спортивный зал на очередную тренировку, он уже заставал там своеобразную разминку: подзадоривая друг друга, кружковцы состязались в силе и ловкости. «Задавались» обычно те новички, которые уже имели какой-то свой борцовский опыт и, как всегда в таких случаях бывает, старались доказать, что их испытанные, привычные приемы ничуть не хуже новой японской науки.

Однажды Василий увидел перед началом занятий в схватке с кем-то из своих учеников крепыша в полосатом халате и поинтересовался, как называется единоборство, которым он занимался.

– Это наш туркменский курес! – с гордостью заявил тот. – Только у нас им не занимаются специально: это с детства умеет каждый мальчишка. А борются батыры на праздниках и на свадьбах, показывают свою силу.

– А халат борьбе не мешает? – поинтересовался Василий, вспоминая голого по пояс бухарца.

– Без халата в круг не пустят! – удивился тот.

– Э, там в халате или без халата, а я тебя мигом положу на спину! – вмешался в разговор еще один ученик Василия. – У нас, татар, во время борьбы вся сила в подножке: умеешь ее подставить, когда противник не ждет, – и ты сверху!

– Давай, давай, Юсуф, покажи ему! – подначивали слушатели татарина.

Василий смеялся вместе со всеми, не спеша переходить к академическим занятиям. Наверное, многое из того, что демонстрировали сейчас его слушатели, показалось бы сэнсэю Сато варварским. Но такой жила борьба в народе: здесь были свои правила, своя форма борцовской одежды, свой кодекс спортивной чести и свои чемпионы. И вовсе не хотелось с ходу отбрасывать все это во имя чистоты иноземного единоборства.

Когда занятия уже были окончены, Василий попросил задержаться давешнего рабочего из депо, который когда-то допытывался, из каких он, Василий, будет. Парень оказался одним из самых способных учеников и, что называется, на лету схватывал классические приемы Кодокана.

– Может быть, еще одну-две схватки? Мысль одну хочу проверить.

– С нашим удовольствием, Василий Сергеевич!

Противник оказался неслабым, но неожиданно, когда схватка уже подходила к концу, Василий, как показывал когда-то бухарец, сделал зашагивание за спину противника и бросил его через грудь на татами.

– А так разве можно, Василий Сергеевич? – спросил ошарашенно тот, поднимаясь на ноги. – Вы нас этому не учили!

– Да и меня этому не учили! – рассмеялся Василий.

– А что вы проверяли? Этот прием, да? Или меня?

– Этот прием без нас с тобой уже проверили. Ему, наверное, не одна сотня лет. Да и ты вроде в дополнительной проверке не нуждаешься. А проверял я собственную думку, что даже самые строгие каноны не могут все время быть неприкосновенными. Есть тогда риск, что они тогда в конце концов станут мертвыми. Так что – спасибо. Свободен.

* * *

Занятый этими своими размышлениями, Василий все же еще не раз заглядывал в храм отца Алексия, но такого откровенного, задушевного разговора между ними уже не происходило, да, наверное, и не было больше в нем нужды.

Отец Алексий пытливо вглядывался в лицо сильного, спокойного человека, подходившего к нему под благословение, и чуть заметно наклонял голову, заметив в его лице глубокое раздумье вместо прежней тревоги и растерянности – похоже, нащупывает наконец юноша твердую почву под ногами, и с Божьей помощью все устроится.

* * *

26 октября 1917 года по Алеутской, Светланской, мимо дома Бриннера, мимо памятника адмиралу Завойко и Морского штаба побежали с криками голосистые мальчишки-газетчики, разнося известие о вооруженном восстании в Питере.

С раннего утра на город надвинулся туман… Осенний пронизывающий ветер нес его клочья по улицам. За серой пеленой тяжело плескался океан.

В этот день в любительском обществе «Спорт» отменили обычные занятия. Но и домой возвращаться не хотелось. Закончив обычную утреннюю пробежку, Ощепков не спеша шел куда глаза глядят по сырым осенним улицам. В отличие от дней Февральской революции никто не митинговал: город словно затаился в ожидании дальнейших вестей. Возле одного из особняков, еще вчера занятого каким-то учреждением, застыл молчаливый караул солдат с красными повязками на рукавах шинелей: Василий не знал, что здесь шел Пленум городского Комитета РСДРП: обсуждалось и было принято постановление в поддержку Питера.

А в начале ноября телеграфисты Владивостока приняли обращение В. И. Ленина ко всем Советам Дальнего Востока с призывом взять власть в свои руки.

29 ноября отряды Красной гвардии блокировали все учреждения Временного правительства во Владивостоке. Был избран новый, большевистский, Совет рабочих и солдатских депутатов. Но не хотела сдавать своих позиций и признавать себя распущенной и прежняя власть в лице земской управы.

Который раз за недолгое время пребывания Василия Сергеевича Ощепкова на родной земле власть в городе переменилась, и ему снова приходилось решать, на чьей он стороне, оставаясь в то же время, по возможности, законопослушным гражданином…

Только вот разобраться бы, какие у нас нынче действуют законы?

На чьей же все-таки стороне настоящая правда? Может быть, и долго еще возвращался бы этот вопрос к Василию, но уже в январе 1918 года в бухту Золотой Рог вошли японские крейсера «Ивами» и «Асахи», а следом за ними и английский крейсер «Суффолк». Вскоре рядом с английским крейсером ошвартовался американский «Нью-Орлеан», затрепетали на ветру звезды и полосы американского флага. На рейде Владивостока появились итальянский «Виторе Эммануил» и французский военный корабль «Жанна д’Арк» и даже румынский и греческий миноносцы.

Как и сказал провидчески отец Алексий, те, кто цеплялся за власть, решили удержать ее с помощью иноземных штыков.

Город насторожился, затих. Даже дома на набережной, казалось, всматривались вопрошающе в океан глазницами своих затемненных окон.

– Все флаги в гости к нам! – услышал как-то Василий на улице невеселую шутку. Впрочем, невеселы были далеко не все: нарядные дамы восхищались выправкой иностранных матросов. Стальные громады на траверзе города казались им гарантами прежнего благополучия.

Светланская – центральная улица города – продолжала жить прежней, казалось, даже еще более веселой и праздничной жизнью. Работали вовсю рестораны, казино и другие увеселительные заведения. Их посетители изо всех сил делали вид, что не существует другого Владивостока: Семеновского базара, торгующего контрабандой, Корейской слободы с ее опиумными притонами и окончательного «дна» – разноязычного квартала Мильонка, в грязных харчевнях которой веселились авантюристы, мелкие торговцы, шулера, проститутки и мошенники со всех концов мира. Этот квартал был своеобразной Хитровкой Владивостока. Его обитателей следовало опасаться.

Но гораздо больше опасения у нарядной публики, фланирующей по Светланской, вызывали солдатские казармы Русского острова, железнодорожные мастерские и рабочий поселок на Первой Речке, мощные заводы – Дальзавод и Эгершельда, сплоченный рабочий коллектив порта.

Опасаясь именно этих сил, консулы Японии, Великобритании, США, Франции, Китая и Бельгии заявили Владивостокскому Совету протест против ликвидации органов власти Временного правительства, приостановки работы таможни и укрепления милиции красногвардейцами. Единственным законным и «демократическим» органом власти в городе и в крае они считали земскую управу. В это время во Владивостоке находилось двенадцать консульств различных стран и консульский корпус как бы представлял в городе мировое общественное мнение.

На иностранное присутствие в бухте Золотой Рог своеобразно откликнулись и торговцы ходовыми продовольственными товарами.

Спустившись однажды из гостиницы в ближайшую булочную, Василий обнаружил там небывалую прежде очередь. А хлеб, оказывается, подорожал почти вдвое.

– Скоро муки и вовсе не будет, – намекал булочник в ответ на глухой ропот очереди.

И в самом деле: через несколько дней городские газеты сообщили, что по требованию Владивостокского консульского корпуса объявлена экономическая блокада Советского Приморья. Запрет ввоза и вывоза – эмбарго – наложили на те 200 тысяч пудов пшеницы, которые были закуплены Советами в Маньчжурии. Готовое к отправке зерно осталось в трюмах пароходов в харбинском порту.

Те, кто не удержал Россию, грозили ей мощью иноземных военных кораблей и голодом. Значит, правда была не на их стороне. Но угрозу следовало принимать всерьез и готовиться к отпору.

А жить становилось все труднее, и Василий подумывал уже о том, что, пожалуй, пора съехать из «Тихого океана» и поискать жилье подешевле. Но тут, словно подслушав его сомнения, администрация гостиницы сбавила оплату номеров – иначе, глядишь, и вовсе останешься без проживающих.

В эти дни Василий с тревогой пробегал пахнущие свежей типографской краской листы местных газет. Одна из них, «Дальневосточные известия», разъясняла, каковы условия приема в революционную Красную Армию, писала о ее задачах и принципах формирования. И не раз, заканчивая тренировки, он слышал, как его ученики переговариваются, выходя из спортзала:

– Ну что, идем в военный городок на Первой Речке? Говорят, там в Красную Армию записывают.

– Да нет, лучше в порт или на вокзал – там, говорят, тоже в красноармейцы пишут.

Сердце подсказывало Василию, что ничего хорошего не приходится ждать от стальных корабельных силуэтов, застывших на рейде. И хотя, будь у него хоть малейший выбор, он постарался бы избежать участия в насилии, но теперь такого выбора не было: речь шла о судьбе России. В нее готовилось вторжение. А значит, его место там, где укрепляется оборона. Он не скрывал теперь от своих учеников, как относится к возможности иностранной интервенции.

Но когда однажды он вмешался в их разговор и сказал, что тоже пойдет записываться в Красную Армию в военный городок, в порт или на вокзал, немолодой уже человек с заметной солдатской выправкой, дожидавшийся милиционеров с тренировки, отвел его в сторону и негромко сказал:

– Ты вот что, Сергеич… Ты не торопись. Твой выход еще впереди, а пока не подставляйся. Говорят, ты к тому, что дерешься здорово, еще и по-японски и по-английски как на родном говоришь? И латынь знаешь? И китайский? Это сгодится. Не спрашиваешь, кому? Вот и хорошо: значит, понимаешь, о чем речь. Жди, найдем тебя, если что.

И он ушел, встряхнув руку Василия крепким решительным рукопожатьем. Василий сам не знал, почему он поверил этому человеку и как-то сразу понял, что может пригодиться именно там, где ему и хотелось.

* * *

В начале апреля владивостокские газеты закричали о нападении неизвестных на местную японскую торговую контору Исидо. На Китайской улице города в маленькой мастерской дворник слякотным дождливым утром обнаружил мертвыми хозяина-японца и его слугу. Толпа, собравшаяся на месте происшествия, долго не расходилась, судача и рассматривая разбитое пулями окно.

А буквально на другой день, 5 апреля 1918 года, по Светланской под отрывистую военную мелодию дудок и барабанов прошагали первые батальоны японских пехотинцев: во Владивостоке началась высадка японских, а затем и английских войск – якобы для защиты прав иностранных собственников в городе и во всем Приморском крае.

Японская военщина сразу дала понять, кто отныне в городе хозяин: словно напоминая о недавнем позоре Цусимы и Мукдена, японцы с открытым пренебрежением относились к сегодняшним русским «союзникам». Вчерашние парикмахеры, владельцы мелких лавочек, услужливые разносчики вдруг оказывались солдатами, а то и лейтенантами доблестной армии Страны восходящего солнца.

Каково было знать русским офицерам, еще донашивавшим лохматые маньчжурские папахи, что и сам стоящий нынче на рейде с орудиями, направленными на город, крейсер «Ивами» – это русский крейсер «Орел», захваченный японцами после Цусимского сражения!

Да и земская управа не совсем уютно чувствовала себя, весьма двусмысленно подпираемая иноземными штыками, которые то ли защищали, то ли придерживали ее власть.

Такое «подвешенное» положение длилось до самой середины лета. А 29 июня 1918 года Василия разбудили выстрелы.

Он рванулся было на улицу, но вовремя остановился, не добежав до первого этажа. Не годилось респектабельному обитателю гостиницы «Тихий океан» интересоваться уличными инцидентами. Однако следовало выяснить, что означала нараставшая стрельба.

Столпившиеся в вестибюле растерянные жильцы знали не больше Василия. Оставалось прислушиваться к разноречивым догадкам и слухам, пока следом за близким взрывом и звоном выбитого взрывной волной стекла в вестибюль не ввалился окровавленный человек в разорванной одежде. Оказывая ему помощь, постепенно выяснили, что части Чехословацкого корпуса, которые не получили ответа на свой ультиматум Владивостокскому Совету о немедленном роспуске всех рабочих военных формирований, только что заняли помещение Совета. В городе идут уличные бои.

Столкнувшись в записках Николая Васильевича Мурашова с этим инцидентом, мне захотелось прояснить прежде всего для себя, что такое этот Чехословацкий корпус и откуда он взялся сначала в самом сердце России – в Поволжье, а потом и на ее восточной окраине, пройдя эшелонами через всю Сибирь.

То, что мне удалось уяснить, вкратце сводится к следующему: изначально чехи воевали против Антанты на стороне Германии как воинское подразделение Австро-Венгерской империи Габсбургов, в которую входила Чехия. Воевать за австрияков они не хотели и массами сдавались в плен. Когда в России грянула Октябрьская революция, главным стремлением всего состава Чехословацкого корпуса стало возвращение на родину. Имея в виду, что необозримые просторы России были охвачены Гражданской войной, а на западе путь преграждали и немцы, единственным оставался путь морем из Владивостока, а основной надеждой – земское правительство, ибо Советской власти чехи не доверяли, считая ее виновницей нестабильности в стране.

К вечеру пальба стихла. Советская власть во Владивостоке пала. Она просуществовала около девяти месяцев. Воспользовавшись ситуацией, в порту высадился десант японских и английских войск. Обывателям оставалось только наблюдать, как с каждым днем наращиваются силы экспедиционных войск интервентов. Вскоре их число достигло ста пятидесяти тысяч.

Но наращивались и силы сопротивления. В середине июля 1918 года Дальсовнарком объявляет мобилизацию: создаются вооруженные силы Дальнего Востока. Это была та самая третья сила, которой в ближайшее время предстояло стать главной головной болью и оккупантов, и так называемой земской власти.

* * *

Неудивительно, что вскоре дал о себе знать давний знакомец из военного разведывательного отделения, который помог в свое время Василию стать военным переводчиком.

Василию предложили продолжить работу переводчиком, но на этот раз обещали рекомендации в Управление военно-полевых сообщений японских войск. «Да впрочем, – было замечено вскользь, – ваша биография для японцев лучше всяких рекомендаций. Можете на нее и ссылаться: мол, движимый чувством вечной благодарности к Стране восходящего солнца, явился предложить свои услуги… И так далее». Видимо, на дальнейшую проверку «алмаза» жизнь просто не оставляла контрразведке времени.

– А ваш интерес тут в чем? – напрямую спросил Василий. – Японцы же вроде теперь наши союзники?

Собеседник усмехнулся:

– Азия – дело тонкое. Так уж лучше заранее остеречься.

Он обещал «встречами не досаждать», но на всякий случай объяснил, как его найти, «если появятся важные новости». Для постоянной связи назначался бывший сослуживец Василия – капитан Меньшов.

Обстоятельства складывались как по заказу: на кого бы ни работал новоиспеченный разведчик, лучшей должности, чем переводчик в японском военном учреждении, для него трудно было придумать.

На другой день после этого разговора Василий, как обычно, по привычке направился с утра в спортивный зал. Он медленно шел по улицам, вслушиваясь в знакомые звуки японской речи, и пытался разобраться в собственных чувствах.

Кстати, занятия в кружках спортивного общества на неопределенное время вообще прекратились. Однако, лишившись тренерского заработка, Василий сохранил за собой право приходить в спортзал, чтобы заниматься там для поддержания спортивной формы. К тому же привычные комплексы «ката» помогали собраться и внутренне и словно возвращали уверенность и спокойствие. Заглядывали туда и некоторые другие борцы, не желавшие терять спортивную форму.

На Корабельной, недалеко от спортивного зала, его схватил за рукав мальчишка, похожий на газетчика. Он сунул ему несколько листков и шмыгнул в проходной двор, не дожидаясь оплаты. В спортивном зале было пусто – кому сегодня было до тренировок!

Василий подошел к окну и развернул листовки. На одной из них было сообщение ЦК РКП(б) и Совнаркома РСФСР о высадке интервентов во Владивостоке. «Отпор японскому вторжению и беспощадная борьба с их агентами и пособниками внутри страны есть вопрос жизни и смерти для Советской Республики, для трудовых масс и всей России», – говорилось там.

На втором были напечатаны директивы Владивостокскому Совету: «Мы считаем положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы, наверное, будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления готовиться серьезно, готовиться изо всех сил».

Директивы были подписаны Лениным. На полях листовки виднелась чуть заметная пометка карандашом: «Полтавская, шесть. 15 ч. Завтра».

Василий усмехнулся: неизвестный, назначавший встречу, был юмористом – рядом, на Полтавской, в доме № 3, размещалась контрразведка. Вряд ли стоило, чтобы там знали о предстоящем разговоре.

Пойдя по указанному адресу, он обнаружил, что по улице Полтавской, дом № 6, разместилась фотография. Вывеска гласила: «Салон бр. Кузнецовых». Василий, прифрантившийся, в шляпе, с галстуком-бабочкой, вполне годился в клиенты фотографического салона. Он приостановился у витрины, рассматривая образцы, когда заметил хозяина – видимо, одного из «бр. Кузнецовых», – подававшего ему знаки из-за бархатной, обшитой помпончиками портьеры. Он вошел.

Его провели в кабинку, и со стула навстречу Василию поднялся уже знакомый ему по спортивному залу немолодой солдат. Поздоровались. Начавшемуся разговору, по всему видать, предстояло быть долгим, открытым и серьезным.

* * *

– А ты уверен, что именно тогда он стал работать на разведку красных? – в раздумье спросил я самого себя. – Ведь Василий Сергеевич был, по всему видать, таким человеком, что вряд ли стал бы предпринимать какие-то шаги, не будучи убежденным в правоте того дела, за которое он выступает. Вряд ли он уже был к тому времени большевиком.

– Ну, во-первых, военная разведка у красных к тому времени находилась еще только в процессе создания, – возразил я своему предполагаемому оппоненту. – Большевики, судя по всем просмотренным мною книгам, не тронули военную разведку царской армии, хотя далеко не все из ее структур были согласны работать на новую власть. Только в марте того же 1918 года при Высшем военном совете, созданном Совнаркомом республики, было организовано Оперативное управление, где была и должность помощника начальника по разведке. На первых порах на местах разведка велась на базе партизанского движения. Думаю, на Василия Сергеевича и вышли люди из партизанского подполья.

Что касается второй части вопроса, то, определенно, Василий Сергеевич не мог остаться безучастным к словам о том, что Россия в опасности. Человек из народа, он присоединился к народной борьбе с интервенцией. В этом он был вполне солидарен с большевиками, возглавившими эту борьбу. Во всяком случае, он согласился держать связь с подпольем, это доказано позднейшими событиями. Почему бы не предположить, что единственная сохранившаяся фотокарточка Василия Сергеевича была сделана именно во время этого визита во владивостокскую фотографию?

* * *

Что касается Василия, то, поразмыслив, он решил, что в конце концов, касается ли дело встреч с капитаном Меньшовым или визитов на явку партизанского подполья – в обоих случаях речь идет о защите национальных интересов России. А какой быть этой России – покажет время.

От Василия не могло укрыться, с какой душевной болью и недоверием смотрели кадровые офицеры русской армии на марширующих по улицам Владивостока недавних врагов, теперь изображавших из себя союзников. Понимал он и подпольщиков, державших связь с партизанскими отрядами Приморья: многое запало ему в душу из разговоров, услышанных в тренировочном зале общества «Спорт». На какое-то время очень разных по взглядам людей объединяло общее патриотическое чувство.

* * *

Надо сказать, что и многие приверженцы прежнего строя страны, доотступавшиеся вслед за разнообразными «спасителями России» до самого восточного краешка Русской земли, при виде того, что там творилось, начинали понимать всю тупиковость своего положения. Были среди этих в прямом смысле потерявшихся людей не только офицеры, не знавшие, что делать со своею верностью отрекшемуся императору, но и просто чиновники различных рангов, при новой власти потерявшие свои должности, а значит, и средства к существованию.

Снова и снова доставал я из бумаг Николая Васильевича Мурашова фотографию печальной худенькой женщины с мальчиком, прижавшимся к ее коленям. И с каждым разом все острее проглядывало для меня на этом снимке их одиночество и сиротство…

Из рассказов Николая Васильевича я знал, что отец его служил в какой-то нотариальной конторе в одном из провинциальных сибирских городков. Владельцы ее, бог знает почему, испугавшись еще февральских событий, двинулись на восток в хвосте воинских эшелонов. Как все было дальше, Николай Васильевич не раз слышал из уст матери и записал это в своих дневниках. Вот эти странички в вольном изложении.

Во время этого долгого, с остановками и перерывами, бегства грянул и Октябрь. Менялись командующие, рассыпалась солдатская дисциплина, да и в офицерских пульманах обычным явлением становились алкоголь и кокаин.

* * *

До Владивостока отец Николеньки добрался уже в совершенно растрепанном душевном состоянии. А обнаружив, что ни в самой нотариальной конторе, ни в ее сотрудниках владивостокский бизнес и обыватели города не нуждаются совершенно, запил Василий Андреевич горькую, заливая ею, по обычаю слабых людей, свою вину перед женой и сыном, которых он отныне не умел ни прокормить, ни защитить. В этаком нетрезвом состоянии нарвался он на еще более нетрезвого офицера в лохматой маньчжурской папахе, дело дошло до взаимных оскорблений, на которые его благородие ответствовал ударами своей доблестной боевой шашки…

* * *

И осталась Анастасия Павловна в чужом городе одна с семилетним сыном и малой толикой еще не пропитых мужем золотых дамских безделушек. Она уже отчаялась, безуспешно подыскивая работу и предлагая по объявлениям услуги гувернантки, домашней учительницы, портнихи и, наконец, горничной или прачки. Везде требовались опыт и рекомендации с прежних мест работы. Наконец в подозрительной харчевне, куда она пыталась устроиться посудомойкой, толстая владелица с длинной папироской в накрашенных губах сжалилась над нею и подсказала:

– А вы сходили бы, милочка, к японцам, в их управление военное – я гляжу, у них барышни там бегают такие же, как вы: чистенькие, с манерами… А для нашей работы вы не годитесь, это я вам сразу скажу. Да и есть у меня посудомойка – старый «ходя» – китаец – неплохо справляется.

* * *

Управление военно-полевых сообщений японских войск было не тем местом, куда берут на работу с улицы. Но свет не без добрых людей: Анастасии Павловне удалось познакомиться с одной из тех чистеньких барышень, о которых не без зависти говорила владелица харчевни. Выслушав горестную историю вдовы нотариуса, барышня дала ей такой совет:

– У нас тут недавно переводчика взяли, слыхала, японцы о нем хорошо отзываются. Сам он вроде как русский, но по-японски, на китайском и по-английски говорит совершенно свободно. Попробуйте как-нибудь выйти на него, может быть, им там нужна телефонистка или секретарша. Ах, вы языка не знаете… Ну уж бумажки-то подшивать справитесь? Нужда быстро научит – мы все здесь такие: нас этому в гимназиях не обучали. Знать бы – так я свою маман заставила бы вместо уроков музыки отправить меня на курсы машинописи. Ах, что вы – за что меня благодарить… Дай вам Бог удачи!

Василию было, конечно, проще подыскать заветный ключик к дверям авторитетной японской конторы: неизвестно, что сыграло большую роль – рекомендации русских коллег или свидетельство прославленного Кодокана, но маленький полный японец в круглых очках, очень похожий на деловитого ежика темным бобриком своих волос, недолго выяснял, какие обязанности мог бы выполнять этот русский во вверенном ему, полковнику, императорском военном учреждении.

Барышня, рассказывавшая о служебных успехах нового переводчика, была не совсем права: Василия пока еще, видимо, проверяли, а потому держали на расстоянии от дел сугубо военных, предлагая для перевода различного рода торговую документацию.

Но и этого было достаточно, чтобы понять: под видом торговых сделок нынешние правители Приморья платили за военную помощь против большевиков всеми ценностями края – золотом, пушниной, углем, рудой. Все это почитай что бесплатно вывозилось из России в трюмах иноземных транспортов.

Василий поспешил при первой же назначенной ему встрече сообщить о размахе этого беспримерного грабежа. Однако бывшие сослуживцы Василия по разведывательному отделению штаба Приамурского военного округа, похоже, не сочли эти сведения важными новостями.

– Голубчик, – лениво отозвался на взволнованную речь Василия его давнишний знакомец, капитан Меньшов, ковыряя вилкой запеченного в яйце трепанга – шедевр кухни кафе «Шато-де-Флер», – вы знаете, сколько при царе-батюшке стоила землица здесь, в центре города?

– Затрудняюсь сказать, – пожал плечами Василий. – Но, наверное, прилично?

– А не хотите три копейки за квадратную сажень? Почитай даром, батенька. А когда спохватились центр отстраивать – вся земля уже иностранцами скуплена. Смешно сказать, двадцатирублевый, по прежним ценам, участок под особняк контрразведки на Полтавской город почти за пятнадцать тысяч у какого-то англичанина выкупал. А вы говорите – лес, уголь пароходами… Конечно, гребут.

– Так ведь какой уголь! – настаивал Василий. – Ведь сучанский лучше знаменитого английского «кардифа» по плотности, по чистоте сгорания. И добыча почти даром обходится. Нешто самим нам такое добро не надобно?

– Нам? – зло прищурился Меньшов. – А оно теперь наше? Кому это все должно достаться? Большевикам?

– России, – негромко отозвался Василий.

– Кааа-кой России?! Нет ее, России, – почти выкрикнул капитан и залпом допил японскую рисовую водку в своем стакане.

– Честь имею, – поднялся из-за столика Василий, бросая иену подскочившему официанту.

– Ах, я оскорбил ваши патриотические чувства, господин японский переводчик, – издевательски процедил капитан. – Не изволите ли дуэль? На самурайских мечах, конечно?

Василий низко наклонился к нему и размеренным шепотом отчеканил:

– Опомнитесь. Мы не на любовном свидании – истеричные сцены мне ни к чему. На нас начинают обращать внимание. В следующий раз извольте быть трезвым, или наше сотрудничество я буду считать законченным.

И не давая Меньшову опомниться, он быстрым, но спокойным шагом вышел из кафе.

Поздний летний вечер был, как это часто бывает в здешних краях, теплым, но дождливым. Переливались электричеством вывески модных магазинов и ночных увеселительных заведений. По мокрой мостовой шуршали шины редких авто и пролеток с поднятыми от сырости верхами, цокали лошадиные копыта. Василий шел, не замечая тоненьких водяных струек, стекавших с полей безнадежно испорченной дождем шляпы. Он мысленно видел перед собой качающийся маятник метронома и старался дышать в такт ему: стук – вдох, стук – задержишь дыхание, стук – выдох… Как на первых занятиях по борьбе, в детстве, в Японии, в школьном спортивном зале – додзе.

Но в этот раз испытанная методика помогала не сразу. Нет, никогда он не согласится с тем, что его только что обретенной Родины якобы не стало. Он и увидеть-то успел пока еще только самый ее краешек. И тот, как проказой, поражен – захвачен чужаками. Пусть даже он и прожил среди них большую часть своей жизни – они все равно чужие здесь всему, и в первую очередь людям, народу.

Незаметно для себя Василий ускорил шаги. Неладно, нехорошо здесь, а что там, на западе, на севере? Может быть, впервые он задумался над тем, что родная ему страна так велика. Сейчас она напоминала ему дом, подожженный со всех концов, а его еще пытались убедить, что ничего уже не спасти, заранее пьяными слезами оплакивали пепелище.

Он остановился, огляделся, куда это занесли его ноги. Светланская осталась позади – змеилась, поблескивая огнями, словно сверкающей чешуей. Здесь, на боковой улочке, было тише и темнее. Дождь уже не лил, как из ведра, но тонкая водяная пыль еще висела в воздухе. Василий поежился от сырости. Пора было возвращаться – завтра предстояла обычная конторская тягомотина: накладные, квитанции, счета… Если бы не видеть за всем этим, как выкачивают из живого еще тела края тепло, богатство, жизнь.

В номере на полу его ожидала кем-то подсунутая под дверь рекламка знакомой фотографии: Полтавская, шесть. Только в прейскуранте, в цене на портретные снимки, кто-то химическим карандашом переправил девятку на восьмерку. Василий смял листок, потом, подумав, снова расправил его и сунул в карман пиджака.

В дверь постучали: услужливый коридорный предложил высушить плащ. Василий небрежно подвинул к нему испорченную шляпу: «Можешь выбросить, братец» – и усмехнулся про себя – поди, сбагрит кому-нибудь за мизерную плату.

Он дождался ухода коридорного и снова извлек из кармана помятый листок. Как вовремя его подбросили! Словно кто-то подслушал смятенные мысли Василия и напомнил ему, что есть здесь люди (и много их, они в большинстве), которые не собираются отдавать ни Приморье, ни всю Россию на поток и разграбление. Итак, завтра ему предстоит визит в фотографию на Полтавской, его там будут ждать в восемь часов вечера. Однако не заинтересует ли кого-нибудь неожиданная страсть японского переводчика к фотографическому запечатлению своей личности? Над этим стоило подумать.

Следующее утро в конторе, однако, оказалось с сюрпризом.

Разбирая предназначенные для перевода накладные, Василий вдруг увидел среди них тонкий листок на шелковистой рисовой бумаге, испещренный иероглифами. Справа шла вертикальная колонка цифр. Василий вчитался: кто-то каллиграфическим почерком услужливо излагал на листке численность солдат и вооружения в японских береговых частях. Сердце застучало и дало сбой: словно кто-то нарочно позаботился о том, чтобы Василию было с чем идти сегодня на Полтавскую. Но прежде чем он успел поразмыслить над своей неожиданной находкой, он обнаружил, что поднялся и направляется к столу майора, заведующего переводческим отделом.

– Я нашел среди накладных не относящуюся к делу бумагу, – четко отрапортовал он, прищелкнув каблуками.

Майор взглянул и опрометью бросился к дверям. Там, за тонкой раздвижной переборкой, разделявшей приспособленный под отдел бывший торговый зал, началась сумятица.

Василий краем уха прислушивался к ней, продолжая перебирать накладные, но мысли его были заняты собственным поступком. Почему он все-таки отнес эту бумагу японцу?

Ответ отыскивался только один: прежде, чем он стал размышлять, его тренированное подсознание борца уловило исходившую от этой находки опасность и подтолкнуло к действию. И как бы ни упрекал себя Василий за необдуманный поступок, действие, видимо, было единственно верным.

* * *

Вечером на Полтавской, в освещенной красной лампочкой фотолаборатории, вынимая из проявителя мокрые снимки, Петр Иванович Кузнецов – владелец фотографии, которому поручили держать связь с Василием, – подтвердил эту догадку:

– Дураки японцы, что ли, такими сведениями разбрасываться? Да коли такая бумажка и есть в наличии, в чем я сильно сомневаюсь, лежит она за бронированными дверями в сейфе. А вообще – зачем ей здесь быть? Ей самое место где-нибудь в Токио, в японском генеральном штабе. А вы молодец, Василий Сергеич, сразу догадались, что вам самураи проверочку устроили.

«В том-то и дело, что не сразу», – усмехнулся про себя Василий. Только уже в гостинице, собираясь на встречу и коря себя за то, что по дурости приходится идти туда с пустыми руками, он подумал, что сведения на листке могли быть сильно заниженными или, наоборот, сознательно завышенными, и тогда он оказал бы партизанскому подполью поистине медвежью услугу. А может, и вообще, подумалось ему, все, что написано на листке, было взято с потолка и, значит, его просто проверяли на благонадежность. И в этом случае, не верни он листок, варианта могло быть два: его либо взяли бы на выходе, либо, учитывая предусмотрительность японцев, проследили бы, кому он понес бумажку…

Он повел плечами, словно внезапно озябнув, и, переводя разговор, сказал небрежно:

– А вообще-то, нам не мешало бы подумать, как объяснить мои частые визиты к вам.

– А что, если вам начать брать у меня уроки фотографического дела? – поразмыслив, предложил собеседник.

– Ну что ж… Предлог вроде бы и не плох… если смотреть на это с нашей точки зрения.

– А если с другой?

– С чего это военный переводчик воспылал любовью к фотографии? Уж не секретные ли документы собрался фотографировать?

– Бог с вами, какие секретные документы! Вас к ним пока и близко не подпускают.

– Так-то оно так… А все же надо обоснование понадежнее.

– Ну что ж… Подумаем. – Фотограф вынул из проявителя последний снимок, положил в фиксатор, сполоснул руки и, медленно вытирая их вафельным, в пятнах, полотенцем, предложил:

– Чайку не хотите? По-китайски, с женьшенем?

– А я после этого ночью спать буду?

– В вашем возрасте да спать? Светланская к полуночи только раскочегаривается – гуляй не хочу! Да и на Мильонную заворачивают любители острых ощущений.

– Неужели я похож на завсегдатая Мильонной?

– Совсем не похож. В этом-то и может быть загвоздка.

– Какая же?

Фотограф бережно протер салфеткой тонкий фарфор чашки и усмехнулся в усы:

– Извольте, Василий Сергеич: японцы ведь вам, по нынешним меркам, неплохо платят. Опять же борьбой этой, поди, кое-что скопили – так ведь? А человек вы несемейный, живете этаким отшельником… Копить в наше ненадежное время только дурак станет. Куда денежки деваете, а? А так бы все ясно: заработал – прогулял. Картишки там или прочие сомнительные удовольствия. Человек со слабостями понятнее и вопросов лишних не вызывает. А нам, сами сказали, лишние вопросы ни к чему.

Василий не без изумления всмотрелся в своего собеседника: ишь как все разложил по полочкам! До тех пор хозяин фотографии казался ему проще, а его согласие сделать в салоне явку подполья можно было объяснить как сочувствием, так и меркантильными интересами. Но фотограф оказался человеком гораздо более занимательным.

– А вы, оказывается, психолог! – не без некоторой иронии заметил Василий.

– Да где нам, мы семинарий не кончали, – в том же тоне отозвался фотограф. – У нас другие были университеты.

– Какие же?

– Шлиссельбург, Нерчинск, Акатуй – доводилось слыхать? А вообще, не в обиду вам, Василий Сергеич, скажу: чем меньше вы обо мне знаете, тем для нас обоих лучше. Как не знали вы обо мне ничего, кроме имени, так и дальше не знайте.

– Э, нет, Петр Иванович, так не пойдет! – Василий потер руки и весело заглянул в глаза своему собеседнику. – У вас и имя-то вряд ли настоящее, хоть вы и числитесь одним из «бр. Кузнецовых». А кстати, второй брат действительно существует? Я о своем компаньоне будущем должен все, как на духу, услышать от него.

– Позвольте, как, то есть, о компаньоне?!

– Сами, сударь, виноваты: вольно вам было о деньгах моих беспокоиться. Вот и я о них тоже побеспокоился – чего им, в самом деле, без движения лежать? Я их сию минуту и решил в ваше дело вложить. Давно вижу, что вам одному трудновато справляться: салон обновления требует, да капитала, сознайтесь, недостает… Ну как – берете в компаньоны? Хотя предупреждаю: денег у меня не так много, как можно было бы предположить, – на самом деле платят японцы скуповато, а жизнь в нашем благословенном городе дорожает день ото дня.

Фотограф покрутил головой:

– Ну у вас и приемчики, однако! – Помолчал и затем решительно хлопнул ладонью по протянутой ему руке: – Идет! Как «легенда» мне эта ваша затея нравится. Но я один решать такие дела не могу – надо посоветоваться. Кстати, имейте в виду, что все бумаги по фотографии оформлены на известное вам мое имя, как бы вы ни сомневались в его подлинности. И второй «брат» действительно существует. Он является совладельцем, но живет в Москве. Ну а вы, раз уж решили войти в дело, пока, может, станете вникать в наше, так сказать, производство? Нет, в самом деле, хотите научу фотографировать? Не боги горшки обжигают.

И теперь уже Василию пришел черед воскликнуть:

– Идет!

Соглашение запили горячим, со странноватым привкусом, чаем, попутно обсуждая, где Василию приобрести простенькую для начала фотокамеру.

Сев на своего любимого конька, Петр Иванович стал таким, как обычно: добродушным, простоватым, веселым. Но теперь Василий уже не мог забыть, какой наблюдательный и аналитический ум кроется за непритязательной внешностью этого вроде бы всего лишь мелкого хозяйчика. И неожиданно для себя спросил:

– Петр Иванович, вы большевик?

– А вы, голубчик, не в обиду вам сказать, уже отличаете большевиков, скажем, от эсеров или кадетов?

– Ну зачем же так? – все-таки обиделся Василий. – Я же не на другой планете живу, вижу, что вокруг делается.

– Я вовсе не хотел вас обидеть, – в свою очередь удивился фотограф. – Просто вы в России не так уж давно и до сих пор интереса к политике за вами не замечалось.

– Так. И с каких пор за мной, так сказать, замечают?

– Ну вот что, – нахмурился Кузнецов, – если вы это насчет слежки, так не по адресу. Мы не охранка. Но дела у нас с вами серьезные, и доверять вовсе неизвестному человеку было бы неразумно. Так что свои справки, конечно, навели. И, как видите, в вашу пользу. А возвращаясь к вашему вопросу, я задам встречный: если я, допустим, большевик – это что-нибудь меняет в наших с вами отношениях? И что вы вообще знаете о большевиках?

– Только то, что говорится в листовках, на которых вы изволили начертать свое первое приглашение сюда, – парировал Василий. – Помнится, там было обращение Ленина.

– А вам, оказывается, палец в рот не клади! – рассмеялся фотограф. – И все же, если ваш интерес к большевикам – не праздное любопытство, это предмет для серьезного разговора. Предлагаю его отложить для менее позднего времени.

Поняв это предложение как сигнал к окончанию чаепития, Василий поднялся:

– До свидания. Надеюсь, не до более подходящего времени?

Петр Иванович снова рассмеялся, и они условились о следующей встрече.

Василий вышел в сырую темень улицы. Он шел, как обычно, не слишком остерегаясь пустых переулков и распахнутой черноты проходных дворов. И все же что-то мешало ему полностью отдаться набегавшим мыслям – что-то еще, кроме звука собственных шагов и шороха ветра в мокрой листве. Он резко обернулся и скорее почувствовал, чем увидел, серую тень, пересекшую тусклый отсвет газового фонаря.

Это больше разозлило, чем насторожило его. И все же стоило выяснить, кто из любителей замечать за ним на сей раз выслал вдогонку соглядатая. Василий не сбавил шага, но и не побежал – он просто нырнул в первый же проходник, но, не продолжая движения, затаился. Услышав шаги преследователя – тот уже не прятался, топал в открытую, – Василий неслышным движением поднял камешек и кинул вперед, обозначая звуком его падения там, далеко, свое присутствие. Соглядатай купился: шумно дыша, протопал мимо.

Неимоверным усилием воли Василий остановил себя, чтобы не кинуться за ним. Между тем фигурка там, вдалеке, остановилась, потопталась и все же ринулась дальше. Василий перевел дух и быстрым, но не торопливым шагом порядочного человека вернулся и продолжил свой путь, пока не затерялся среди прохожих освещенной и многолюдной улицы.

Все еще обдумывая происшедшее, он вошел в вестибюль гостиницы и уже направился к лестнице, когда его остановил портье:

– Господин Ощепков, вас тут дожидаются. Дама…

Нет, решительно сегодняшний день предполагал и закончиться так же, как начался: сюрпризом. Он, не скрывая изумления, обернулся. Портье был прав: эту женщину действительно хотелось назвать дамой – стройная, в черном, может быть, траурном, платье; на маленькой шляпке приколота вуалетка, наполовину скрывающая лицо. Чуть привядший рот не накрашен и как-то горестно сжат. Она заговорила дрогнувшим голосом:

– Господин Ощепков, я понимаю: это не совсем прилично – в такой час, здесь… И мы незнакомы… Но я в безвыходном положении.

Василий смешался: его опыт общения с дамами был, в общем, никаким. Разговаривать с нею здесь? Пригласить в номер? На помощь пришел портье:

– Не угодно ли пройти в гостиную? Я предлагал…

* * *

Николай Васильевич Мурашов так записал в своем позднем дневнике об этой встрече:

– Помню, однажды мать вернулась домой поздним вечером, усталая, бледная, но возбужденная. Я еще не спал, дожидаясь ее, и она присела на краешек моей постели. От ее платья пахло туманом и чуть уловимым запахом ее прежних духов. Сейчас я понимаю, что собеседником я был неважным – я даже не все понял тогда из того, что теперь помню. Но ей надо было выговориться.

– Ты знаешь, Николенька, – сказала она, всматриваясь в меня блестящими глазами, – мне, кажется, удалось найти работу! Ах, нет-нет, только бы не сглазить! Ты понимаешь, он ничего не обещал – только разузнать. И какой деликатный – заметил, что я вот-вот расплачусь, и перестал смотреть на меня. И даже не пригласил меня поужинать – ты знаешь, я так этого боялась! Теперь все устроится, вот увидишь. И мы больше не будем голодать и сразу отдадим долги квартирной хозяйке. А может быть, и найдем комнату получше – здесь, на первом этаже, такая сырость… Меня и сейчас бьет озноб.

Она, по обыкновению, размечталась и все строила планы, не замечая, что я уже почти сплю.

Но уже наутро стало ясно, что всем ее планам не суждено сбыться: видимо, промокнув и озябнув прошлым вечером, она простудилась и занемогла, недаром так блестели ее глаза – уже начиналась горячка. Она слегла и болела тяжело и долго.

Так распорядилась на то время судьба событиями жизни моих героев, и они не знали, перекрестятся ли когда-нибудь еще их жизненные пути. А ведь не случись этой болезни – совсем по-другому могла бы сложиться жизнь и матери, и сына.

* * *

Нельзя сказать, что Василию пришлась кстати эта неожиданная встреча. Мелькнула даже мысль, не является ли визит неизвестной вдовы нотариуса продолжением утренней проверки? Но, как ни примеряй, не выходило, чтобы можно было извлечь кому-то выгоду из хлопот переводчика о своей соотечественнице. Впрочем, прежде чем хлопотать, следовало провести некоторую разведку.

И следующим же утром он между делом порасспросил девушек из машинописного бюро и из канцелярии, нет ли там свободных вакансий и не собирается ли начальство расширять штаты ввиду срочности работы или увеличения ее объема. Оказалось, что ничего такого не предвидится, но вроде бы шел разговор о новой уборщице.

Василий поморщился: вчерашнюю незнакомку трудно было представить со шваброй в руках. Однако, судя по давешнему разговору, положение там и впрямь дошло до крайности и тут уж не до выбора. В конце концов, его дело – предложить. И взять в руки швабру все же лучше, чем выйти на панель. Он уже собрался было за обеденный перерыв отыскать того, кто ведает наймом гражданской обслуги, когда ему передали, что необходимо срочно явиться к начальству.

Японец – начальник отдела кадров управления – ответил на почтительный (словно сэнсэю) поклон Василия не менее вежливым и учтивым поклоном, а затем долго перебирал на своем столе какие-то бумаги: видимо, дожидался от переводчика вопроса, почто зван. Не дождавшись, одобрительно кивнул и наконец сообщил, что Василий-сан с завтрашнего дня переводится из торгового отдела управления в отдел снабжения японской армии: там его услуги требуются больше.

«Значит, проверку прошел», – подумал Василий и еще раз молча поклонился в ответ.

– Кстати, – добавил японец, – вам не жаль, что находятся без применения знания, полученные вами в Кодокане, у великого Дзигоро Кано? Не согласились бы вы время от времени, разумеется, за отдельную плату, участвовать в тренировках офицеров нашего управления? Мы боимся, что за канцелярской работой они растеряют обязательные для каждого офицера японской армии навыки дзюу-до.

Помедлив секунду, Василий отвесил еще один непременный поклон и скромно ответил:

– Я уверен, что офицерам доблестной армии Микадо нечего почерпнуть у иностранца, допущенного всего лишь прикоснуться к великой сокровищнице знаний Кодокана. Но, разумеется, я буду только рад возможности самому научиться чему-нибудь у благородных самураев.

С этих пор Василий получил еще немного свободного времени для тренировок – что и говорить, работа подчас не давала лишний раз заглянуть в спортивный зал. Теперь заниматься борьбой можно было вполне официально, в рамках службы.

Новое назначение, а также предложение участвовать в тренировках офицеров штаба японской армии открывали немалые возможности, но, выслушав возбужденный рассказ Василия, Петр Иванович решительно охладил его пыл:

– Никаких штучек на манер шпионских романов – кражи документов, попыток проникнуть в сейфы для секретных бумаг, провоцирующих вопросов – особенно на первых порах. Конечно, нам с вами, может быть, удастся узнать немало ценного, но самым ценным для нас является само ваше пребывание в управлении, и рисковать этим нельзя – разве уж в самом срочном безвыходном случае. А вот прислушаться в приватной обстановке к разговорам господ самураев не помешает. Тут из каждой мелочи можно извлечь что-нибудь полезное.

Недоверчиво отнесся Кузнецов и к появлению неизвестной вдовы нотариуса:

– Я понимаю ваше желание помочь несчастной женщине, но не разумнее ли вначале навести справки, кто она на самом деле и нет ли кого-нибудь, кому выгодно внедрить ее в японское военное учреждение. А то, глядишь, она засыплется, выполняя свою неизвестную нам миссию, а рекомендовал-то кто? Вы…

Василий несогласно покачал головой: слишком уж быстро поворачивала жизнь – словно норовистая речка со своими мелями, перекатами и порогами. А коли так, какой смысл выжидать – сегодня японцы здесь и он служит в их управлении, а завтра… Кто его знает, что будет завтра. Жить надо здесь и сейчас, сегодня, используя преимущества своего положения. А что касается вдовы нотариуса…

* * *

Что касается вдовы нотариуса, то в условленный день и час она не появилась, так и оставив после себя смутное воспоминание о запахе ее духов, неразрешенные вопросы и неясные, но не оправдавшиеся подозрения.

Впрочем, неразрешенных вопросов и неясных подозрений хватало и без нее. Кем, например, был послан непрошеный провожатый, который вел его от фотографии в тот вечер его встречи с Петром Ивановичем Кузнецовым? И почему он дожидался Василия именно у фотографии? Или незаметно провожал его туда от самой гостиницы? Кто это проявил такую «заботу» – японцы после случая с документом? Или все же подпольщики, вопреки заверениям владельца фотографии? Или Меньшов остался недоволен последней встречей и натравил на строптивого агента свое начальство?

Ответа не было, но и инцидент не повторялся, хотя Василий, следуя советам фотографа, – судя по всему, опытного конспиратора, – проверялся при первой возможности, неожиданно поворачивая с избранного пути или приостанавливаясь у нарядных зеркальных витрин. «Хвоста» вроде бы не было, и по-прежнему никто, кажется, не интересовался, куда следует господин Ощепков, с кем раскланивается на улице, где выпивает свою послеобеденную чашечку душистого зеленого чая.

* * *

Наступила осень и незаметно перешла в зиму.

А между тем продолжалась и уже стала привычной работа в новом отделе. Собственно, через руки Василия проходили, казалось бы, по-прежнему различные накладные и квитанции, но мало-мальски внимательному и способному к анализу человеку ничего не стоило увидеть за цифрами поставок обмундирования, продовольствия и оружия другое, грозное движение: перемещались полки и дивизии, стучали колесами воинские эшелоны и бронепоезда, готовились стратегические воинские операции.

– Вот это нам и важно, – подчеркивал Петр Иванович. – Не копии документов, не сами цифры, а то, что, по-вашему, кроется за всем этим. Предупрежден – значит, вооружен: так, кажется, говаривали умудренные полководцы, укрепляя разведку?

Внимательнее стал относиться к сообщениям Василия и капитан Меньшов. Инцидент в кафе, казалось, был забыт, но на встречи теперь Меньшов появлялся немногословным и трезвым, попытки ощепковского анализа сухо пресекал:

– Факты, господин Ощепков, нам нужны только факты. А уж что они означают, позвольте судить нам самим.

Однако после нескольких встреч Василию стало казаться, что хмурый капитан извлекает из полученных сведений не только служебный интерес. Не представлялось случая проверить эту догадку, но однажды в совершенно постороннем разговоре фотограф, заливая проявитель в бачок с очередной пленкой, произнес фразу, которая косвенно подтвердила подозрения Василия:

– Конечно, господа земцы, так сказать, оптом подторговывают ресурсами России, но особенно противно то, что, кроме того, и каждый из них в отдельности старается урвать свою рыбку в нынешней мутной воде: сделать личный капиталец на будущее. Вам еще не предлагали конфиденциально поделиться полезными сведениями, так сказать, за процент от сделки? Ну значит, пока приглядываются, с какого боку подступиться. Поверьте, непременно предложат.

«Вряд ли, – усмехнулся про себя Василий. – Капитан Меньшов, по-моему, имел случай убедиться в том, что я за птица. Вероятно, числюсь в заносчивых идеалистах, а таких пытаться купить – безнадежное дело. Правда, могут попробовать обмануть. Так что следует держать ушки на макушке».

Вскоре ему пришлось убедиться в справедливости этих предположений.

Во время одной из встреч под конец разговора Меньшов небрежно сказал:

– А кстати, господин Ощепков… По моим конфиденциальным сведениям, через вас вскоре должен пройти один документ… Он касается сделки с японским концерном по поводу монополии японцев на лес и рыбу на территории около пятисот километров по морскому берегу. Охрану обеспечивают японские военные, поэтому бумаги и пойдут по вашему, так сказать, ведомству. Мне стало известно, что в русском тексте пропустили, по небрежности машинистки, очень важную строчку о том, что за разрешение на эту монополию концерн расплачивается своими акциями на триста тысяч иен. Не могла ли бы эта строчка появиться в японском переводе? Конечно, мы не остались бы в долгу за исправление этой маленькой оплошности.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Василий, откладывая вилку.

– Да не все ли вам равно, милейший Василий Сергеевич! – нервно засмеялся Меньшов. – Главное, ведь сдерем мзду с япошек мы, русские. Не отдавать же им наше добро уж вовсе задаром.

«Вон ведь как: и что русский – вспомнил!» – подумал Василий, а вслух медленно сказал после некоторой паузы:

– Ну что ж… Я не против помочь исправить оплошность, если пропущенная строчка появится в русском официальном документе, прежде чем он попадет на мой стол, – и предупреждая возмущенный возглас капитана, добавил: – А иначе никак не получится, коллега. Японцы тщательно отслеживают точность перевода, и моя голова – слишком дорогая плата за вашу несуществующую строку.

– Вы забываете одну деталь… коллега, – так же медленно произнес побледневший капитан, – вы получили вашу нынешнюю работу благодаря нашим рекомендациям. Вы так же можете ее и потерять…

– А вот это нет! – засмеялся Василий. – Не спорю, вы подсадили меня на старте, но с тех пор поезд уже ушел далеко и, так сказать, своим ходом. Что касается камней за пазухой, то ведь и у меня есть доказательства, что вы занимались вербовкой служащего японского военного ведомства, и японцам не придется загонять мне иголки под ногти для того, чтобы я подробно рассказал, чем вы интересовались… А вообще-то, – неожиданно переменил тон Василий, – давайте оба будем считать, что вашего предложения не было. И вот что, капитан, передайте вашему начальству, чтобы он присылал мне вместо вас другого связного. Думаю также, что ни ему, ни вам не интересно портить отношения с японцами, не так ли?

Побледневший Меньшов поднялся и откланялся, демонстративно спокойно отодвинув и затем поставив на место стул.

* * *

Кроме своей прямой переводческой работы Василий теперь вместе с офицерами управления не менее двух раз в неделю занимался борьбой в наспех приспособленном под додзе складском помещении. Он относился к этим учебным схваткам спокойно, не раскрывая всех своих возможностей, не претендуя на непременную победу. Однако наиболее искушенные борцы чувствовали, что имеют дело с опытным и сильным противником, который в то же время почему-то пользуется лишь самым стандартным набором простеньких приемов. Удобнее всего было объяснить это тем почтением, которое якобы испытывал русский к своим партнерам: это было менее обидно, чем думать, что он проявляет снисхождение к слабым для него противникам.

Василий позволял им думать так – по крайней мере он не давал им возможности почерпнуть из этих уроков что-то новое для них. Сам же он опытным глазом подмечал у некоторых, кроме навыков дзюдо, школу окинавской борьбы карате, приемы китайского ушу и брал их на вооружение.

Прав был и Петр Иванович – разгоряченные борьбой, партнеры Василия не всегда помнили о том, что русский отлично знает их родной язык: их разговоры нередко касались и служебных тем. И Василий порой чувствовал себя старателем, который, промывая отвалы пустой породы, все же иногда находит на своем лотке крупинки золотого песка.

Именно благодаря сведениям, добытым из этих разговоров и вовремя полученным в тайге, порой неожиданно меняли маршруты партизанские отряды, а каратели, казалось, действовавшие наверняка, находили на месте партизанских баз только теплую еще золу от таежных костров.

Давали эти донесения и ясное представление о ближайших намерениях японцев: усиливают ли они свой контингент перед очередной операцией, перебрасывают ли войска на другое направление. Партизанское командование дорожило «своим человеком» в японском управлении не меньше, чем самыми законспирированными подпольщиками.

Скажу честно: мне стоило немалых трудов разобраться в том, что происходило во Владивостоке и вообще в Приморье в 1918–1919 годах. Слишком уж много разнородных сил столкнулось там, слишком быстро сменяли друг друга правители, русские и иноземные генералы, слишком много чужих ртов зарилось на эту самую восточную окраину России.

А разобраться следовало непременно: ведь в этой сумятице, на самой быстрине находились в то время мои герои.

Согласно мнению историков Гражданской войны с сентября 1918 года обстановка на Дальнем Востоке вступила в новую фазу: начался партизанский период борьбы против американско-японских интервентов и белогвардейцев.

В этих условиях особое значение приобретает партизанская война в тылу колчаковских войск – в Приморье. Партизанским отрядам была нужна постоянная прочная связь с рабочим подпольем Владивостока. Дело это было очень нелегким.

Такова была обстановка, в которой оказался «русский японец», где ему довелось жить, работать и вести еще одну, незримую для большинства людей, жизнь.

И мне кажется, что в тогдашней России, где требовался четкий выбор, какого ты «цвета» – белого или красного, – он был одним из немногих людей, кто чувствовал, что своя правда есть по обе стороны этого раздела.

* * *

Казалось бы, постоянный риск должен был сделать существование Василия наполненным, азартным. Но опасность волновала его меньше, чем он сам мог бы от себя ожидать. Он еще в Кодокане нередко задумывался над тем, что такое, собственно, страх. И однажды пришел к странному на первый взгляд выводу: а ведь боишься каждый раз не противника, а себя – своей возможной слабости, ошибки, поражения. Значит, укрепляй себя – молитвой, упражнениями, тренировкой. И страх уйдет, отступит, просто не возникнет.

Действительно живым чувством, бередившим душу, была боль за Россию. Но она не заполняла собой все – у Василия было ощущение, будто какая-то неведомая сила, которая до сих пор вела его за собой, определяла и направляла его поступки, покинула его. Какой-то внутренний голос временно смолк, как он ни прислушивался к нему. Он сам не понимал, что с ним делается, почему то важное и опасное дело, которым он был занят, казалось ему чем-то внешним, привходящим.

«Может быть, – думалось ему, – дело в том, что преосвященный Николай научил меня смотреть дальше сегодняшнего дня, и я просто знаю, что вся эта неразбериха должна рано или поздно кончиться, а значит, и то, чем я сейчас занят, станет само собой ненужным. И что тогда?»

Он понимал, что уже не сможет жить просто тренерской работой, он и с самого-то начала рассматривал ее прежде всего как способ обжиться в новой для себя обстановке. Временной казалась ему и деятельность военного переводчика – война, какой бы тяжелой она ни была, не могла быть вечной. И что тогда?

Снова, как когда-то подростком, он задавал себе вопрос: зачем я? И чувствовал, что когда-то уже получил ответ, а сегодня просто не находит его.

* * *

Прошло еще полгода. После конфликта с капитаном Меньшовым некоторое время Василий остерегался какого-нибудь подвоха с его стороны, но на ближайшее время все, кажется, улеглось. Названный им документ действительно прошел через руки Василия, но в русском тексте не было никакого упоминания о «забытой строке». Не появилась она, естественно, и в японском переводе. И «навар» в триста тысяч иен проплыл мимо бумажника Меньшова или тех, кто стоял за капитаном.

За всеми этими заботами и размышлениями как-то размылся в памяти эпизод с вдовой нотариуса, перестала остро волновать загадка несостоявшейся встречи с нею. И все же для Василия, привыкшего доводить до логической определенности все житейские ситуации, с которыми он сталкивался, эта встреча без продолжения оставалась смутно беспокоящей тайной.

* * *

А тем временем уже пробовала первые краски нарядная приморская осень 1919 года.

Уже давно, после того как пришло необходимое разрешение, Петр Иванович получил в лице господина Ощепкова совладельца для своего фотографического салона. Скромная прежде фотография на Полтавской преобразилась. Исчезли провинциальные плюшевые шторы, окаймлявшие витрину. Элегантной, привлекающей внимание стала вывеска, окаймленная мигающими электрическими фонариками. Согласно этой вывеске теперь салоном владели «Бр. Кузнецовы и Ко».

Теперь салон мог похвастаться и своей клиентурой – не только рядовыми обывателями, раньше забредавшими к фотографу по случаю семейных памятных дат. В витрине красовались на подретушированных снимках таинственные дамы в модных широкополых шляпах; оказавшиеся из-за революции в бессрочном отпуску мужественные прапорщики с полученными по случаю ранения Георгиевскими крестами; и, главное, надменные британские морские офицеры, бесшабашные матросы-янки и непроницаемые японские поручики в круглых очках. Этим последним больше всего нравилось запечатлевать себя на фоне экзотических зарослей рядом с якобы подстреленными лично амурскими тиграми.

По совету Петра Ивановича Василий приобрел себе дешевый, но надежный «Брауни» последней модели (американская фирма «Кодак» пустила эти фотоаппараты в продажу всего по доллару за штуку) и легкую складную бамбуковую треногу в брезентовом чехле. С этим снаряжением он скоро примелькался как праздным городским обывателям, так и бдительным японским патрулям. Этих особенно устраивало, что господин с «Брауни» совершенно равнодушно проходит мимо военных объектов, не расчехляя своей аппаратуры, зато охотно откликается на просьбу сделать фото «на память близким», правда, оговариваясь, что он еще только учится и снимок может не получиться.

Все свое свободное от службы и тренировок время он проводил в лаборатории фотосалона, и это уже никого не удивляло: был пущен и всеми, кого это интересовало, проверен слух, что господин Ощепков стал совладельцем фотографии на Полтавской. И было совершенно естественно, что он старается поглубже вникнуть в новое для себя дело. Определенной гарантией благонадежности был уже сам адрес салона, не говоря о его респектабельных клиентах.

Что касается самого фотодела, то оно просто зачаровывало Василия своей кажущейся таинственностью. Несмотря на вполне научные объяснения Кузнецова насчет светочувствительных материалов, коими покрыты фотопластинки, фотопленки и фотобумага, а также сугубой химии проявителей и закрепителей, остановленное фотоаппаратом время казалось чудом.

Особенно нравился Василию процесс печатания снимков. Каждый раз волнующими оказывались мгновения, когда в свете красного лабораторного фонаря на погруженной в раствор бумаге вдруг медленно всплывали дома, деревья или контур чьего-то лица. Первое время Василий так увлекался этим процессом, что неизбежно передерживал бумагу в проявителе, вызывая воркотню своего учителя о сплошных убытках на фотоматериалах.

– Не ошибается тот, кто ничего не делает, – добродушно успокаивал его Василий. – Научусь.

* * *

Между тем любительские и, на первый взгляд, вполне безобидные ученические снимки Василия тоже выполняли предназначенную им двойную роль: случайно попавшие в кадр солдаты и офицеры, взводы доблестных союзников, марширующие на припортовых улочках, подтверждали или опровергали данные тех бумаг, с которыми приходилось возиться военному переводчику – господину Ощепкову; фотографии позволяли сделать из этих сведений более точные выводы.

Однажды, помогая своему компаньону навести порядок в архивном собрании негативов, с тем чтобы уничтожить ненужные, случайные кадры, Василий, просматривая пластинки под ярким фонарем фотоувеличителя, невольно вскрикнул и схватил Петра Ивановича за руку:

– Постойте! Откуда это у вас? Это же она! Вдова нотариуса!

Они оба склонились над негативом: в традиционном интерьере прежней фотографии – возле хрупкого бамбукового столика с греческой амфорой – сидела прошлогодняя ночная гостья Василия, внимательно и грустно глядя в объектив. К ее коленям прижимался белобрысый мальчуган в матросском костюмчике.

– Ведь почти год прошел… Но у вас же, наверное, сохранилась копия квитанции? – воскликнул Василий. – Там должен быть адрес. Я припоминаю имя: ее звали Анастасией. Где-то у меня записана и фамилия.

– Ну конечно! – успокоил его Петр Иванович. – Книги записи клиентов я обычно веду аккуратно. Вот здесь на пластинке, в уголке, есть и дата. Сейчас найдем.

Искать пришлось недолго.

– И что вы собираетесь делать с этим адресом? – прищурился Кузнецов. – Я бы, знаете, не рекомендовал вот так прямо туда наведываться. Мало ли что…

– А чем я, собственно, рискую? – удивился Василий. – А может быть, эта женщина уже дошла до крайности и нуждается в помощи? К тому же там ребенок. Каково ему, если с матерью что-то стряслось?

Лицо Василия потемнело. Петр Иванович вдруг вспомнил, что его собеседнику в детстве довелось оказаться в такой же ситуации, и понял, что дальнейшие возражения совершенно неуместны.

Мне думается, что на самом деле дело было не только в собственных детских впечатлениях Василия. Воспитанный православной церковью, он просто не мог воспринимать чужую боль и беду иначе, чем свою собственную.

Как мне рассказывали и Николай Васильевич Мурашов, и другие будущие ученики Ощепкова, он и в самом деле всю жизнь, никогда не декларируя этого, в глубине души жил по Божьему Завету: «Возлюби ближнего, как самого себя» – в самом высоком смысле этих слов. То, что мы сейчас называем сопереживанием, было ему свойственно в огромной степени. Думаю, что это отражалось и на его тренерской деятельности, и в его труде по созданию принципов нового русского единоборства, это тоже, наряду со многим другим, явилось той основой, которая была заложена в философию создаваемого им вида самообороны без оружия.

Адрес, выписанный из регистрационной книги, привел Василия к маленькому бревенчатому домику на Орлиной горе. Небольшую веранду совсем заплели вьющиеся растения: душистый горошек, плющ, дикий виноград. Ставни на окнах были заботливо покрашены веселенькой голубой краской. Отсюда, с сопки, был, как на ладони, виден весь порт. Хозяйка, высокая худощавая старуха, не торопилась пускать непрошеного гостя на порог.

– Кого тебе, говоришь? Настасью Павловну? Эва, спохватился – съехала она давно отсюда. А кто ж ее знает куда. Им съезжать-то – дело недолгое: все вещички в одном узелке. Одно название, что барыня. А раз ты барыня – ты и плати. Я уж и так им за месяц плату-то простила: Бог с тобой, говорю, съезжай только. Мне тоже не резон задаром комнату сдавать: есть-пить надобно. Вот сейчас жилец, с парохода механик, – тот плотит в аккурате…

Хозяйка вдруг прервала свою речь, зорко всмотрелась в Василия из-под ладони и, переменив тон, неуверенно спросила:

– А ты… часом, не родней ей приходишься? А то, может, заплатишь ейный должок-то? Семь с полтиной всего…

– Да я… – начал было Василий, но махнул рукой и полез за деньгами: в конце концов, за любопытство тоже надо платить. Хотя чувство, приведшее его сюда, с большой натяжкой можно было назвать любопытством: душу саднило прикосновение к чужой беде и незащищенности. Он снова и снова, будто воочию, увидел Анастасию Павловну в темном платье, услышал ее надтреснутый голосок.

Осень разукрасила Орлиную гору разноцветьем своих красок, и теперь ветер швырял под ноги Василию эту пеструю листву. Банальное сравнение пришло ему в голову: вот так и судьба швырнула оземь и понесла неведомо куда эту женщину, словно тоже подхваченную ветром… На этот раз избитое сравнение было донельзя точным.

Он возвращался расстроенный своим неудавшимся походом, но ему почему-то казалось, что это далеко еще не конец всей этой истории, так неожиданно глубоко задевшей его. Собственное сиротство вставало перед ним так явственно, будто все это было вчера, и он снова и снова ощущал себя мальчишкой, безжалостно вышвырнутым без опоры и защиты в большой и страшный мир.

Было и еще одно обстоятельство, заставлявшее его разыскивать эту, по существу, незнакомую женщину: в этих поисках он словно приближался опять к владыке Николаю, слышал его голос, произносивший евангельские слова о милосердии, видел его участливые, сострадающие глаза. Это было глубоко личное чувство, которым он не мог и не хотел делиться ни с кем. И оно же натолкнуло его на мысль обратиться к отцу Алексию, показать фотографию, которую он теперь постоянно носил с собой, и спросить, не встречалась ли ему эта женщина, нет ли ее в числе прихожанок?

Василию не хотелось искать Анастасию Павловну по каким бы то ни было официальным каналам: вряд ли он смог бы объяснить там достаточно убедительно причину своих поисков. Кроме того, ему казалось, что в ту ночь исчезнув после их разговора (как оказалось, навсегда) в дождливой непроглядной тьме, она оставила ему какую-то тайну и, может быть, не хотела, чтобы обстоятельств ее жизни касались посторонние. Он тоже не искал бы ее так настойчиво, уважая ее право исчезнуть, если бы не крепнущее предчувствие, что с ней случилась какая-то беда. И еще был мальчишка, пытливо и доверчиво смотревший с фотографии живыми, смышлеными глазами.

Василий встретился с отцом Алексием на другой же день после своего похода на Орлиную гору, показал ему фотографию и рассказал все обстоятельства своей встречи с Анастасией Павловной. Священник, надев очки в круглой проволочной оправе, долго молча всматривался в снимок, наконец, вздохнув, снял очки и, протирая стекла, медленно сказал:

– Боюсь ошибиться, но… Впрочем, давайте посмотрим в приходской книге… Вот… Нет, к сожалению, я не ошибся: я отпевал ее нынешней весной.

– А мальчик?! – вскрикнул Василий. – Что сталось с мальчиком?

– Да… Припоминаю – там был мальчик. Наш церковный староста, кажется, договаривался с их квартирной хозяйкой определить его в сиротский приют. Какой именно? К сожалению, не знаю, Василий Сергеевич. Не сочтите это за черствость, просто за последнее время мне пришлось пропустить через себя столько человеческих трагедий…

«А вот преосвященный Николай сумел вместить в своем сердце среди стольких разных человеческих судеб и маленькую мою. И ведь тоже была война…» – с невольным укором подумал Василий и тут же осудил себя за этот невысказанный упрек: каждый трудится на ниве Господней в меру своих слабых человеческих сил, и не всем сужден нравственный подвиг святителя.

Однако мальчик был, он остался совсем один, и ему нельзя было дать затеряться в суматохе этих неспокойных, совсем не подходящих для маленьких детей, жестоких времен. Василий поклонился отцу Алексию и попросил свести его при первом удобном случае с церковным старостой.

– Да вот он – у свечного ящика, – промолвил отец Алексий, показывая кивком головы на плотного седого мужчину с окладистой бородой.

Проведенные шепотом краткие переговоры, увы, не дали ничего утешительного. Парамон Ильич, так звали старосту, с сокрушением развел руками.

– Верно, была у меня договоренность о сиротском приюте, бывшем Мариинском, с Анной Семеновной, их квартирной хозяйкой, значит, насчет Николушки – так мальца звали. И через пару дней пошел я к ней проверить, как обстоят дела. А она мне прямо чуть не в ноги бухнулась: «Грех-то какой, батюшка Парамон Ильич, – голосит, – недоглядела я малого. Сбег ведь». Спрашиваю, как, дескать, сбег? «А как сказала я ему, собирайся, мол, Николушка – завтра пойдем в приют определяться, так он сжался весь, посмотрел на меня волчонком – и ни словечка. А наутро хвать – ни его, ни одежонки, какую я с ним в приют собрала». Я спрашиваю ее, не прихватил ли паренек с собой чего хозяйского – денег там… Нет, говорит: «Только хлеба краюху да еще медальончик у них был такой на цепочке с портретом барыни. Я прибрала было, думала, может, золотой… И фотки нет, что у них на столе стояла – ну еще где он с барыней снят. Рамочка одна пустая осталась».

– И вы его не искали? – спросил Василий.

– Так ведь где сыщешь, – потупился староста. – Их нынче, безродных-то, вон полная Мильонка.

– Какой же он безродный, – с сердцем возразил Василий. – Чай отца-мать помнит.

– Да это так говорится, – поправился староста. – Про тех, значит, которые без родителей… – Он хотел добавить что-то еще, но умолк под выразительным взглядом отца Алексия.

Священник вместе с Василием вышел из церкви и, когда тот уже хотел раскланяться, придержал его за руку:

– Я так понимаю, что вы будете продолжать поиски мальчика. Бог вам в помощь в этом добром деле. А я, со своей стороны, обещаю вам: сделаю все, что в моих силах. Чувствую в нестроении этой детской судьбы и свою вину.

* * *

Странное испытываешь чувство, когда положение автора позволяет тебе взглянуть на события и с другой стороны: велико искушение «подправить» судьбу – столкнуть как бы случайно людей, которые никак не могут встретиться; ответить на вопросы, которые порой мучительно ищут герои, а ты-то, автор, уже знаешь ответ…Но у повествования есть свои законы, а автору не дано право ни встать над происходящим, ни вмешаться в него. Единственное, что я могу с позиции сегодняшнего знания, так это рассказать, что происходило с мальчиком в матросском костюмчике в то время, когда остальные герои моего повествования потеряли его из виду. Воспоминания Николая Васильевича Мурашова позволяют мне сделать это.

* * *

Мама уже начала было оправляться от простуды, когда оказалось, что беды совсем не собираются нас оставить. Я подслушал разговор, который однажды затеяла с матерью наша квартирная хозяйка. Во все время маминой болезни она, чем могла, помогала нам: вызвала доктора, приносила еду и горячий чай с малиновым вареньем. Но чем дольше отодвигалось мамино выздоровление, тем чаще я примечал на лице хозяйки недовольство и нетерпение. Так тянулся не один месяц. И к весне 1919 года, едва маме заметно полегчало, хозяйка не вытерпела:

– Вот что, барыня, вам, я понимаю, несладко приходится. Вон последние золотые часики без выкупа стащила я для вас в ломбард. Жаль мне вас, да ведь и я тоже живая Божья тварь – мне есть-пить надобно. Долга за кватеру я с вас спрашивать не стану – откуда вам взять-то. А только съезжайте вы от меня, Христа ради, освободите комнату.

Она долго еще причитала что-то, но я слышал только: «есть-пить надо» и «съезжайте, ради Христа».

Наутро мама твердо сказала мне: «Николенька, мы здесь больше оставаться не можем. Мы пойдем искать другую квартиру».

Бог знает, чем она собиралась расплачиваться за это другое жилье, но я быстро собрался, отобрал из ее ослабевших рук узел с нашими пожитками, и мы вышли из уютного домика с голубыми ставнями в неизвестность.

Даже сейчас, спустя целую жизнь, мне не хочется вспоминать об этих казавшихся бесконечными блужданиях по горбатым владивостокским улицам. Мама быстро уставала и то и дело присаживалась отдохнуть на садовые скамейки бульваров, а то и просто на ступеньки какого-нибудь высокого крыльца. Я очень боялся, что нас примут за нищих, просящих милостыню. И еще неизвестно, что было бы для меня хуже: если бы нас с руганью погнали прочь или подали медную копеечку – я рос самолюбивым мальчиком. «Пойдем, ну пойдем же!» – торопил я маму. И она с трудом поднималась, опираясь то на спинку скамейки, то на перила крыльца, то на мою еще по-детски неокрепшую руку.

В былые времена нас и впрямь, наверное, прогнали бы откуда-нибудь бородатые дворники с металлическими бляхами на белых передниках или бдительные городовые с шашкой-«селедкой» на боку. Но в теперешнем разброде нас обходили даже японские патрули, глядя сквозь нас равнодушными узкими глазами.

Мы шли и шли, но объявления о сдаче квартир и комнат внаем, обычно наклеенные на окнах первых этажей, нечасто попадались на нашем пути. А в тех трех-четырех случаях, когда нам везло их увидеть, выходившие нам навстречу хозяйки недоверчиво оглядывали измученную маму в далеко не новом платье, нищенский наш узелок с пожитками и заламывали нарочито несусветную цену или поспешно заявляли, что комната вот только что сдана и уже получен задаток.

Под вечер мы совсем выбились из сил, и мама молча опустилась на паперть какой-то маленькой церквушки, уже не обращая внимания на мои негромкие протесты. Но я оказался прав: место на паперти искони принадлежало нищим, и какая-то толстая, просто одетая женщина в белом платочке вышла из церкви, перекрестилась и, подойдя к нам, протянула маме копеечку, а мне достала из сумки большой бублик, посыпанный маком.

Мама схватила ее за руку и принялась объяснять, что мы не собираем милостыню – мы ищем и не можем найти жилье, и не знает ли добрая женщина, кто бы мог приютить нас Христа ради.

Тем временем я понял, как сильно я проголодался, и, боясь, как бы мама не отказалась и от бублика, поспешно разломил его и буквально впился в него зубами.

Женщина высвободила свою руку из маминых пальцев, в раздумье поглядела на нас, погладила меня по голове и сказала маме:

– Ну уж пойдемте, что ли, со мной – у меня не велика хоромина, да муж на фронте, детей нет: как-нибудь поместимся. В тесноте, да не в обиде.

Так мы поселились у Анны Семеновны, что называется, угловыми жильцами. Она напоила нас чаем все с теми же маковыми бубликами, которые, оказывается, сама пекла и для себя, и на продажу, сдавая в ближайшую булочную. В ответ на робкую попытку мамы выяснить, как будет с платой за жилье, та только махнула рукой:

– Хватит с хозяев, что я сама плачу им. Обживетесь, куда-нибудь пристроитесь – тогда и разговор будет.

Казалось, наше горе-злосчастие решило дать нам передышку.

* * *

Но утомительный наш поход, видимо, подорвал последние мамины силы, и она снова слегла. Особенно плохо ей стало под Светлое Христово Воскресенье. Анна Семеновна, отправив в булочную целую партию пахнущих ванилью воздушных куличей, ушла в церковь ко всенощной, а мама металась в жару, и после особенно затяжного приступа кашля кровь хлынула у нее горлом…

Я таскал ей мокрые холодные полотенца, но они быстро становились теплыми и покрывались алыми пятнами. «Доктора! Надо скорее доктора!» – наконец мелькнуло у меня в голове, и я, полураздетый, выбежал на темную улицу.

Знакомого мне врача, которого уже приглашали к маме, не оказалось дома: он тоже ушел в церковь на пасхальную службу. Других докторов поблизости я не знал, да у меня и не было денег, чтобы заплатить им.

Мне было страшно возвращаться домой, не зная, что с мамой, и я просто бежал по улице, не зная куда и громко рыдая от отчаяния.

Не знаю уж, чем эти мои крики показались опасными встречному японскому патрулю, но солдаты поймали меня и, несмотря на мои просьбы и мольбы отпустить, притащили в какую-то караулку.

* * *

Там, среди каких-то, тоже, видимо, задержанных на улицах, людей я провел, как мне казалось, несколько часов, совершенно обессилев от рыданий и криков, пока дверь камеры не отворилась, впустив нескольких русских военных.

Мои соседи кинулись пересказывать им то, что сумели понять из моих бессвязных воплей, и один из военных, высокий смуглый офицер в погонах военного медика, крепко взяв меня за руку, что-то втолковал японцам на непонятном мне языке.

Затем он обратился ко мне:

– Ты где живешь? Я – доктор. Аптека от вас далеко?

Японцы тоже заговорили между собой быстро и картаво, и один солдат, подойдя, протянул мне половину рисовой лепешки.

Я замотал головой, отказываясь, но он, улыбаясь, засунул еще теплую лепешку мне за пазуху, что-то приговаривая на ломаном русском.

Мы быстро вышли из караулки, мой спаситель кликнул извозчика.

* * *

И снова мне казались бесконечными и темные улицы, и переговоры с заспанным аптекарем, и его неторопливые манипуляции с какими-то пузырьками, баночками и коробочками. Мы взяли еще в аптеке резиновый пузырь с колотым льдом и наконец подъехали к нашему дому.

Анна Семеновна уже вернулась из церкви. Увидев меня, она всплеснула руками и запричитала:

– Ты где был?! Маменька-то не дождалась тебя, болезная – приказала долго жить…

У меня потемнело в глазах, и я очнулся уже на полу, оттого, что мой спутник тер мне виски холодными кусочками льда из такого бесполезного сейчас, безнадежно опоздавшего пузыря.

Теперь я понимаю, что, наверное, именно он, мой ночной благодетель, дал денег и на похороны. Но тогда, как и раньше, в дни смерти отца, я, оцепенев, все воспринимал как-то со стороны – мамин гроб; подснежники, которые кто-то положил к ее изголовью; старенького священника с кадилом… Анна Семеновна в тяжелом черном платье, поглядывая в мою сторону, шепталась о чем-то в притворе церкви с седым бородатым мужчиной.

* * *

Через несколько дней после маминых похорон Анна Семеновна подозвала меня к себе и, все так же ласково гладя меня по голове, сказала:

– Я тут собрала тебе с собой одежку, Коленька. Завтра пойдем с тобой в Мариинский приют, я уже договорилась. Бог тебя, сироту, не оставит.

Оглушенный этим известием, я не мог вымолвить ни слова. Все происходящее казалось мне гнусным предательством. Ведь я помнил, как больная мама не раз горевала вслух: «Боже мой, на кого же я оставляю тебя, Николушка? Что с тобой станется без меня?!» – и заливалась слезами. Тогда Анна Семеновна утешала ее, говорила, что Господь не без милости, а уж ежели что – она обо мне позаботится. Вот, значит, что она под этим понимала!

Теперь-то, когда у меня есть собственные дети, я хорошо понимаю, что Анна Семеновна и не могла, по крайней мере сразу, не посоветовавшись с мужем, принять на себя огромную ответственность за чужого ребенка. К тому же, проводив мужа на войну, она не могла не думать о возможности остаться вдовой со мной на руках. Сейчас я нисколько ее не сужу, но тогда…

Еще там, в городе, где я родился и где мы жили до страшного нашего исхода из родных мест, я не раз видал на улице приютских, которых парами выводили на прогулку. Это были бледные, коротко остриженные, печальные дети в серой одинаковой одежде. Уличные мальчишки дразнили их, кидались землей и палками…

Нет, я совсем не хотел стать одним из таких приютских. На рассвете, когда Анна Семеновна еще крепко спала на своей высокой железной кровати с блестящими шариками на спинках, я сгреб собранные ею мои пожитки, вытащил из-за зеркала медальон с маминой фотографией, прихватил оставленную к завтраку краюху хлеба и на цыпочках шмыгнул за дверь, больше всего боясь, чтобы она не скрипнула. Я и сам не знал, куда я, собственно, собрался – я только хорошо представлял, откуда я должен был во что бы то ни стало выбраться.

Первой моею мыслью было найти того военного доктора, который был так добр ко мне. Я бы попросился к нему в вестовые, чистил бы ему сапоги, бегал в лавку за табаком и чаем… Я был уверен, что он не прогонит меня и будет хоть немного обо мне заботиться.

О том, как потом сложится моя жизнь, я не задумывался. Мне казалось, что стоит только найти человека, которому будет до меня дело, и все пойдет хорошо.

С такими радужными мечтами я, перекрестившись, зашагал по рассветным улицам навстречу встающему дню. Теперь я понимаю, что был очень похож тогда на лопоухого щенка, которого впервые выбросили из теплой конуры в большой незнакомый мир. Что этот мир вовсе не добр, мне очень быстро пришлось узнать на собственной шкуре.

Для того чтобы лучше понять дальнейшие события в Приморье, пришлось опять обратиться к историкам. Согласно их сведениям уже к октябрю 1919 года, выйдя из тайги, партизаны вернули себе позиции, утраченные в летних боях.

В октябре 1919 года интервенты вместе с белогвардейцами оказались вытесненными с побережья. Партизанский фронт приближался к Владивостоку.

Здесь зрело возмущение против наместника Колчака во Владивостоке, генерала Розанова. Однако преждевременное выступление военных могло спровоцировать ответные действия японцев. Надо было выступать всем дружно, а не по частям.

Отвечая на вопрос подпольщиков, как вести себя Владивостокскому гарнизону, Сергей Лазо, командующий всеми вооруженными партизанскими силами, писал: «Мы призываем части соблюдать спокойствие, не предпринимать никаких сепаратных выступлений… При данных условиях мы не считаем возможным какое бы то ни было выступление воинских частей во Владивостоке…»

Гарнизон города был полностью на стороне большевиков, но на Русском острове, запирая вход в бухту Золотой Рог, находились пока верные генералу Розанову части: офицерская школа, готовившая кадры для колчаковской армии, курсы унтер-офицеров, казармы гардемаринов.

Гарнизон Русского острова представлял собой опасную силу. Он мог и сыграть роль провокатора – начать боевые действия и призвать на помощь японцев.

Предполагалось направить гардемаринов на стоящий в бухте ледокол и взломать лед, отделяющий остров от города, чтобы сочувствующие большевикам солдаты не могли переправиться по льду во Владивосток.

Но, предупрежденный этими солдатами, Сергей Лазо один, без охраны, появился в казармах офицерской школы…

* * *

Придя в фотографию, Василий еще не успел сбросить пальто и отогреть замерзшие руки, как Петр Иванович бросился к нему с последним номером подпольной газеты «Коммунист»:

– Василий Сергеевич, голубчик, вы только почитайте – какие слова он им сказал, этим мальчишкам, гардемаринам! Как это «кто»?! Лазо, конечно, – командующий. Вот посмотрите…

Василий взял протянутый ему листок. «За кого же вы, русские люди, молодежь русская?» – прочитал он вынесенные в заголовок строки.

Он никогда не видел Лазо, не встречался с ним. Но под каждым словом, сказанным этим человеком, он мог бы подписаться с открытым сердцем. Он читал, и ему казалось, что это он стоит там, в казармах офицерской школы на Русском острове, и бросает в притихшую, но все еще враждебную толпу горячие слова: «Вот я пришел к вам один, невооруженный… Можете взять меня заложником, убить можете… Перед вами Владивосток – этот чудесный русский город, последний на вашей дороге. Вам некуда отступать: дальше чужая страна, чужая земля и солнце чужое… Мы русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на заморское золото и пушки. Мы не наемники, мы собственными руками будем бороться за Родину, против иноземного нашествия! Мы грудью защитим нашу землю! Вот за эту Русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим никому!»

– Если бы там, на Русском острове, прислушались к Лазо, это многое бы решило: меньше крови бы пролилось, – раздумчиво сказал Петр Иванович. – Вон даже земская управа пошла на компромисс: обратилась к консульскому корпусу с нотой, что устранение генерала Розанова – это преобразование демократическое и не требует иностранного вмешательства как чисто русское дело.

– Должны прислушаться! – убежденно сказал Василий, и строка из Библии «В начале было Слово» невольно припомнилась ему. Он понимал с детства ее высокий смысл, но и в обычном бытовом значении горячо сказанное правдивое слово значило и решало многое. Ему по душе была эта забота о том, чтобы намеченный переворот прошел как можно бескровнее, даже если за этим крылось явное неравенство сил, которое было не в пользу большевиков: пока Приморье наводнено войсками интервентов, брать власть большевикам равносильно самоубийству.

Шапками японцев не закидать: в Приморье, как точно знал Василий, сосредоточено сейчас более 175 тысяч японских солдат. В открытом бою партизан ждет неминуемый разгром – это хорошо понимали и командующий партизанскими силами Лазо, и большевистское руководство края.

Сложность момента в том и состояла, чтобы на глазах японцев свалить генерала Розанова и в то же время не дать им даже малейшего повода выступить на его защиту.

– Тут ведь еще один веский довод есть в нашу пользу, – понизив голос, продолжал разговор Петр Иванович. – Из Омска по нашим каналам пришло, что Колчак разбит окончательно, захвачен и расстрелян. Нет больше за Розановым никого. Думаю, что и японцы это понимают.

Василий молча кивнул головой. Странное чувство охватило его при этом известии. Издевательская залихватская песенка, услышанная как-то на базаре от чумазого мальчишки-беспризорника, припомнилась ему: «…мундир английский, погон японский – правитель омский!» И хотя за время общения с капитаном Меньшовым он насмотрелся и наслушался всякого, да ведь не все же были такими, как этот капитан.

Были люди, искренне уверенные в том, что мир, в котором они жили до этого великого разлома, и есть настоящая, подлинная Россия, в которую теперь пришла беда («нестроение», как сказал, по другому, правда, поводу, отец Алексий). И они защищали эту свою Россию, страну своего детства и юности – монархию, на верность которой они присягали. И за эту верность Василий не мог их не уважать, хотя видел и правду их противников.

Он понимал, что Петр Иванович вряд ли одобрил эти его чувства, а спор по этому поводу был бы тяжелым и вряд ли привел к каким-нибудь результатам. И он промолчал.

Трудно сказать, как понял Кузнецов это его молчание, но он предпочел перевести разговор в чисто практическую плоскость: спросил, не замечается ли, по мнению Василия, какой-нибудь подозрительной активности японских военных – чего-нибудь такого, что свидетельствовало бы о подготовке к выступлению.

Василий сказал, что, судя по накладным, в город прибывает все больше оружия и боеприпасов, а еще вчера, спускаясь из переулка на Светланскую, он увидел отряд японских солдат, которые, судя по снаряжению, только что сошли в порту с корабля и направлялись в казармы.

– Да, японцы, видимо, не перестают втихомолку подтягивать подкрепления… Неужели все-таки не удастся избежать вооруженного столкновения? – раздумчиво заметил Кузнецов. И они еще раз занялись обсуждением обстановки в городе.

– Как только произойдет переворот, при управе начнет действовать наш Военный совет, – объяснял Василию Петр Иванович. – Ему-то, в сущности, и будет принадлежать фактическая власть.

* * *

И вот он наступил – последний январский день 1920 года. Даже человек менее осведомленный, чем Василий, понял бы, что надвигается что-то необычное: еще накануне среди жильцов гостиницы «Тихий океан» вдруг вспыхнули чемоданные настроения. В вестибюле появились тут и там скопления этих самых чемоданов – видавших виды, потрепанных и новеньких, кажется, еще сохранивших кое-где следы магазинной пыли. Их владельцы нервно расхаживали тут же в ожидании заказанных извозчиков или таксомоторов. Прибывающим шоферам или извозчикам отрывисто бросали: «В порт!» Оставшиеся переговаривались о том, как безумно подскочили цены на пароходные билеты: хочешь попасть на иностранный пароход – выкладывай полторы тысячи иен!

Во второй половине дня трамвай, в котором Василий ехал в свой фотосалон, внезапно встал, не доехав до своей остановки. Василий подышал на стекло, затянутое изморозью, и увидел, как по Светланской, пересекая трамвайные пути, шагают строем солдаты с красными бантами на груди. Над папахами грозно качались острия штыков. Проходившие по улице японские офицеры смотрели прямо перед собой с нарочито безразличными лицами.

«Началось!» – подумал Василий. Когда он добрался до фотографии, она оказалась закрытой. И хотя, разумеется, у него был свой ключ, ему вдруг показалось совершенно нелепым в такое время возиться в лаборатории.

Он не спеша, пешком вернулся в гостиницу, лег в постель и заставил себя рано заснуть, представив себе семинарию, до-дзе и качание блестящего маятника сэнсэя Сато.

С раннего утра коридоры гостиницы были полны слухов. Оставшиеся жильцы, высовываясь из своих номеров, передавали друг другу новости, услышанные от расторопных всеведущих коридорных: говорили, что ночью к станции Первая Речка подошел партизанский бронепоезд «Освободитель» и наставил свои орудия на спящий город; что генерал Розанов с несколькими денщиками и горой чемоданов под покровом ночи добрался на шлюпке до парохода «Орел» и отбыл на нем в Японию; что над Тигровой сопкой уже развевается красный флаг, а в город со стороны вокзала, потрясая винтовками, вступают первые партизанские части в одеждах из звериных шкур…

Василий быстро оделся и вышел из гостиницы, несмотря на робкие предостережения портье. Светланская улица оказалась запруженной народом. Остановился переполненный трамвай, из него высыпали люди в рабочей одежде. Из неразберихи уличных шумов и криков внезапно возник и грозно взмыл над толпою «Интернационал».

В толпе говорили, что на привокзальной площади идет митинг и там выступает Сергей Лазо, а заправляет теперь всем Военный совет, который разместился в реквизированном отеле «Версаль». Василий подумал, что там в это время, наверное, и Петр Иванович Кузнецов.

То, что происходит сейчас в «Версале», конечно, меньше всего походит на «пир победителей» – там кипит напряженная работа. Но ему, Василию, там не место. И не потому, что он уже сделал свою долю работы. Все продолжается. Но в их последнюю встречу Петр Иванович напомнил своему партнеру, что и в случае свержения власти генерала Розанова до окончательной победы еще далеко – в крае остаются японцы, и, более того, они, видимо, все-таки готовятся к наступлению. А Василий остается глазами и ушами подполья в штабе интервентов.

– Так что «светиться» вам не след, – снова напомнили ему.

Местом конспиративных встреч по-прежнему оставалась фотография, но и туда Василий теперь появлялся с черного хода, стараясь не попадаться на глаза громким и веселым нынешним посетителям салона – вчерашним обитателям таежных партизанских баз. Они вламывались в чинный салон бр. Кузнецовых, не снимая маузеров и пулеметных лент, и требовали, чтобы на снимках они выглядели как можно более геройски…

* * *

В Управлении военно-полевых сообщений японских войск внешне все оставалось по-прежнему. Может, только чуть больше разных документов клали теперь на письменный стол Василия и чуть меньше времени отводили ему для их перевода. Василий отметил, что наряду с русскими и японскими бумагами все чаще стали попадаться ему тексты на английском – из американского военного ведомства.

– Присмотритесь-ка к ним повнимательнее, – посоветовал, нахмурясь, Кузнецов. – У нас есть сведения, что американцы, несмотря на свое вечное соперничество с японцами на тихоокеанском плацдарме, собираются значительно сокращать свое военное присутствие в Приморье. И это плохо – у японцев будут окончательно развязаны руки и консульский корпус, боюсь, их не сдержит.

* * *

Через несколько дней после этого разговора, возвращаясь из управления в гостиницу, Василий снова обнаружил за собой слежку: в зеркальной витрине фешенебельного магазина при беглом взгляде назад обнаружился низкорослый японский капрал, тоже безучастно разглядывавший какую-то вывеску.

«Так… – подумал Василий. – По крайней мере на этот раз ясно, кто мною интересуется. Ну ладно, – решил он, – тогда ты за мной побегаешь, друг дорогой!»

И вместо того, чтобы направиться к гостинице, он решительно свернул в ближайший переулок.

Поводив с полчаса своего соглядатая быстрым шагом по лабиринту боковых улочек, Василий уже собирался было нырнуть в знакомый проходной двор, как вдруг услышал позади свое имя, повторяемое задыхающимся умоляющим полушепотом.

– Васири-сан! – звал его догоняющий. Так обычно произносили имя Василия японцы, в языке которых нет звука «л».

– Васири-сан, ты меня не узнаешь, Васири-сан? – повторил японец на родном языке, подходя ближе.

Василий покрутил головой: в надвигающихся сумерках и знакомого-то человека было нелегко распознать, а этого, Василий мог поклясться, видел впервые.

– Я же Мицури Фуросава! Мицури – мы с тобой вместе отрабатывали ката в до-дзе у сэнсэя Сато, в Киото, помнишь?

Если это и был Мицури, то как было узнать худенького мальчонку из семинарского до-дзе в этом мускулистом матером солдате? И у Василия невольно сорвалось:

– А ты помнишь, как сэнсэй Сато учил нас применять полученные знания только для защиты? Тогда что ты делаешь на моей земле?

Василий увидел, как японец поднимает руки, словно закрываясь ими от жестких слов, и так же отчужденно добавил:

– И чего тебе от меня надо, Мицури Фуросава? Зачем ты меня выслеживаешь?

– Я хотел поговорить с тобой, Васири-сан, – с достоинством произнес Мицури, отступая на шаг. – И я не применяю здесь полученные у сэнсэя Сато знания, – обиженно добавил он.

– Ну да, конечно: здесь у тебя есть винтовка со штыком, – язвительно заметил Василий. – Кстати, куда ты ее спрятал? И, значит, все, чему учили тебя в семинарии, тебе тоже здесь не требуется: ты ведь так и не стал миссионером? А может, ты уже и не христианин?

Василия, что называется, понесло, и бог знает, что еще он наговорил бы опешившему японцу, но строгое, укоряющее лицо владыки Николая вдруг, как наяву, представилось ему, и тотчас стало невыносимо стыдно за свою несдержанность, за то, что, не выслушав человека, может быть, возвел на него напраслину.

– Прости, Христа ради, Мицури… – виновато произнес он. – Я не хотел тебя обидеть…

«Хотел, хотел!» – беспощадно упрекнул внутренний голос. И Василий снова повторил:

– Прости, Христа ради.

– Ничего, это ничего, Васири-сан, – заторопился японец. – Я понимаю… Очень поговорить надо. А винтовка у меня в казарме – я в увольнении…

И они медленно пошли рядом проходным двором.

Из несвязного рассказа японца Василий понял, что Мицури стал-таки миссионером в южных провинциях, но когда в Россию пошли все новые и новые пароходы с воинскими частями и солдат стало не хватать, он попал в очередную мобилизацию. А когда узнали, что он обучался в христианской миссии и знает русский язык, вне очереди присвоили капрала и оставили при штабе.

– Я давно знаю, что ты здесь, Васири-сан, – признался Мицури. – Да сомневался, будешь ли ты рад меня видеть. И, как видишь, не напрасно…

– Да ладно, кто старое помянет… – отмахнулся Василий. – А чего ты сомневался? – простовато спросил он. – Знаешь ведь, что я у ваших работаю.

– Я не только это знаю, – загадочно произнес Мицури, и Василий снова насторожился.

– Ты вот что, выкладывай-ка все начистоту – зачем я тебе понадобился? – потребовал он.

– Я случайно видел тебя в окно кафе с человеком по имени Меньшов. Капитан Меньшов.

– Ну и что? – очень натурально удивился Василий. – Выпить зашли. Только я, что ли, в этом кафе бываю? Там любители выпить со всего города пасутся.

– Я знаю, что ты не пьешь. Да не в этом дело. В тот же день я сопровождал одного нашего офицера на встречу с этим капитаном. Понимаешь? Я был в охране и слышал, как он называл твое имя. Он, как это у вас говорится, и вашим и нашим.

– Не понимаю, о чем ты, – продолжал упорствовать Василий.

– Васири-сан, – рассердился японец, – ты можешь мне не верить, но это очень плохой человек. Он может очень тебе навредить. Он может очень навредить всем вашим.

– Да тебе-то что до этого? – снова не сдержался Василий.

– Думаешь, мне нравится, что я оказался здесь? – горячо возразил Мицури. – Думаешь, я хочу, чтобы здесь началась настоящая война и нам приказали убивать и жечь дома? С какими глазами я потом вернусь домой и буду проповедовать людям христианскую любовь?

– Откуда ты взял, что война может начаться? – как можно небрежнее возразил Василий.

– Ты же сидишь в нашем управлении, – изумился Мицури. – Неужели ты ничего не замечаешь? Кроме того, поговаривают, что скоро из Токио прибудет какое-то высокопоставленное лицо. Одни говорят – военный, другие – дипломат. Здесь не задержится – мое начальство вместе со мной будет сопровождать его в Хабаровск. А ты знаешь, что там большие наши соединения, там и начнутся горячие дела. Можешь сказать об этом кому надо.

«Очень похоже на провокацию», – подумал Василий.

– Почему ты думаешь, что я могу об этом кому-то сказать? – снова прикидываясь простачком, спросил он.

– Потому что я знаю, что ты встречался в фотографии с другим человеком, – спокойно сказал Мицури. – И я никому до сих пор не доложил об этом.

– Откуда я знаю, доложил или нет? – возразил Василий. – Может быть, тебя послали на эту встречу со мной? И потом, раз ты такой всеведущий, должен бы знать, что я один из хозяев этой фотографии.

– Если бы я был самураем, мне пришлось бы в ответ на оскорбление убить тебя или распороть себе живот, – усмехнулся японец. – Ты ведь назвал меня доносчиком. Но для христианина самоубийство – великий грех. Я не знаю, как сделать, чтобы ты мне поверил. Хочешь, я поклянусь тебе именем великого сэнсэя Николая?

– Нет, не надо! – вскрикнул Василий. Ему невыносимо было думать, что имя владыки может быть замешано во лжи и клятвопреступлении.

– Тогда я прошу тебя только об одном: поступай как хочешь с тем, что узнал от меня, но остерегайся того капитана. И разреши мне найти тебя, когда я вернусь из Хабаровска. То, что я узнаю, может оказаться важным.

На этом они и расстались.

* * *

Узнав от Василия об этой встрече, Кузнецов только развел руками:

– Ну знаете! Мы знаем случаи, когда большевистская пропаганда приводила японских солдат на нашу сторону – даже отдельные части японцам приходилось срочно передислоцировать обратно на родину. Но чтобы из христианских убеждений…

– А почему вы думаете, что лишь большевистские убеждения могут быть прочными и что только они позволяют людям принимать правильные решения? – спокойно возразил Василий.

– Ах да, я и забыл о вашем семинарском прошлом, – пробормотал Петр Иванович. – Ну Бог с вами. Сами-то вы ему верите, вашему бывшему однокашнику?

– Время покажет.

– Время-то время, а остеречься не мешает. Слишком многое поставлено на карту, – заключил Кузнецов. – Плохо, что мы теперь зависим от его порядочности. А что-нибудь менять не время. Бросить фотографию – подозрительно. Продать – а кто ее сейчас купит… Ну, однако, за новости и ему, и вам спасибо. Хоть и не очень они утешительные, но, похоже, достоверные.

* * *

Между тем события в Приморье развивались самым непредсказуемым образом. Получив тревожные вести об активизации японцев на Дальнем Востоке, Ленин высказался по этому поводу вполне определенно: «Вести войну с Японией мы не можем и должны сделать все для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее». (Полное собр. соч. Т. 42. С. 93.) Во исполнение этого 20 февраля 1920 года было принято решение о создании буферного государства ДВР (Дальневосточная республика). Японское командование подписало соглашение, по которому обещало не вмешиваться в русские дела, если на Дальнем Востоке не будет объявлена Советская власть. Республика была объявлена буржуазно-демократической, но возглавил ДВР коммунист А. М. Краснощеков. Было создано Дальбюро ЦК РКП(б), куда среди прочих вошел и Сергей Лазо.

* * *

– Наша ближайшая задача – вывезти на восток как можно больше вооружения, ценных грузов, эвакуировать некоторые заводы, чтобы до начала все-таки возможных военных действий это все не уплыло из России, – сказал Василию Кузнецов, заглянув в фотосалон на Полтавской. Он совсем оставил на Василия все, что было связано с фотографией, прислав ему в помощь вовсе неопытного, но смышленого гимназиста Пашу и предупредив: «Щелкать затвором в салоне он сумеет, а к лабораторным процессам вы его не подпускайте – у него по химии двойка».

Пользуясь предоставленной свободой, Василий в освободившееся время заинтересовался кино: «великий немой» все больше входил в жизнь владивостокского общества. Мигающие электрическими лампочками вывески синема приглашали окунуться в мир жутких страстей и умопомрачительной роскоши.

Кроме того, нарождающееся искусство, словно кусок медового арбуза – ос, притягивало возможностями легкой наживы начинающих бизнесменов. Даже такой «кит» местной промышленности и банкирско-торговой деятельности, как Бриннер, поспешил вложить деньги в новую отрасль, а его сын впоследствии не без успеха снимался в самых кассовых фильмах Голливуда, став прославленным актером Юлом Бриннером.

Кузнецов смотрел на это увлечение Василия как на очередную причуду своего непредсказуемого компаньона.

– Да, кстати, у меня для вас хорошая новость, – сказал он, продолжая рыться в своей картотеке и что-то разыскивая среди диапозитивов, – вы ведь сахалинский родом? Мы там установили-таки Советскую власть, избрали исполком. Население нас поддерживает.

– А как же японцы? – удивился Василий. – Ведь соглашение же подписано?

– А Сахалин – это не Дальневосточная республика, – засмеялся Кузнецов. – Мы его туда «забыли» включить. Но поговорим, однако, о складах – нам бы вовремя узнать, когда японцы всполохнутся по поводу их вывоза – все-таки открытого конфликта с ними из-за этого не хотелось бы. Правда, они с претензиями кинутся прежде всего в управу, к Медведеву, который ее возглавляет. Но тот старый эсер, большевиков на нюх не переносит и рад будет все свалить на наш Военный совет. Он и так уже возмущается, что мы многое делаем без его ведома.

Василий обещал присмотреться и прислушаться к настроениям и разговорам в своем управлении. Он понимал, насколько накалена обстановка, как просто сейчас устроить любую провокацию и сорвать такую хрупкую видимость перемирия.

* * *

Я чувствовал, в каком напряжении находился в то время мой герой, но и другая заплутавшаяся, одинокая детская душа не могла не волновать меня. И отложив на время рукопись, я вернулся к воспоминаниям Николая Васильевича Мурашова.

* * *

Каковы бы ни были мои детские мечты и планы, жизнь быстро подкорректировала их, наглядно показав мне, насколько они были далеки от реальности.

Начать с того, что при ярком утреннем свете город выглядел совсем иначе, чем во время моих ночных скитаний. Мальчик я был домашний, к тому же мама во время своей болезни не очень охотно отпускала меня от себя. Поэтому округу я знал плохо, да и боязнь быть пойманным и возвращенным толкала меня уйти как можно дальше… Словом, поиски той караулки, из которой спас меня военный доктор, заняли гораздо больше времени, чем я предполагал.

К тому же я не знал даже фамилии моего спасителя, и когда я наконец с великой радостью узнал то самое здание, которое разыскивал, мне пришлось затратить немало усилий, чтобы объяснить, кто я и кого мне надо.

В конце концов тот самый японский солдат, который в ночь смерти мамы поделился со мной лепешкой, вспомнил меня и вызвал ко мне русского унтера.

Лучше бы он этого не делал. Когда я наконец объяснил, кого я разыскиваю, унтер подкрутил усы, сказал многозначительно: «Ага!» – и, железной хваткой сжав мое плечо, велел позвать какого-то «старшого».

– Так что докладаю, ваше благородие, – лихо отрапортовал он явившемуся поручику. – Вот этот прибыл к дохтуру Мурашову, который сбегши в тайгу к красным хунхузам. Может, он тоже из ихних, из лесу?

Поручик оглядел меня с ног до головы и лениво процедил, ни к кому не обращаясь:

– Не похоже, что из лесу, – чистенький. А впрочем, черт их разберет. – И добавил: – Запри его в кутузку к этому, знаешь, давешнему. Вернется из обхода патруль – отправим обоих в контрразведку.

«Давешний» оказался веселым чернявым парнем цыганского типа и очень удивился моему появлению. Когда я рассказал ему свою историю, он сказал:

– Ну, конь каурый, ты и влип, малец. Этот твой доктор недавно с целым обозом медикаментов, возчиками и парой санитаров подался к партизанам. Они тебя за их связного, что ли, приняли? Вот, конь каурый, совсем уже обалдели – с детьми воюют!

«Конь каурый» – это у моего нового знакомца, видимо, была такая присказка, заменявшая ему, как я сейчас понимаю, более крепкие выражения. Я робко спросил у него, что такое контрразведка.

– Одно тебе скажу, конь каурый, контрразведка – это есть очень плохо. Понял? Мне-то ее не миновать, а вот тебя надо бы как-то отмазать…

Я со всей моей тогдашней наивностью поинтересовался, за что его хотят отправить в такое плохое место.

– Ты лучше спроси себя, за что тебя туда хотят упрятать, – расхохотался он. – А наше дело цыганское: коня я свел у казачьего есаула.

– Ан вот и сбрехал, – буркнул унтер, сунувший в этот момент в окно нашей кутузки две миски риса с соевым соусом. – За коня дали бы тебе шомполов и отпустили на все четыре стороны.

– Опять рис, конь каурый! – возмутился мой сосед. – Скоро пожелтею и глаза вкось пойдут. А насчет шомполов – это тебе, конечно, виднее. Небось за мальца медальку тебе отвесят?

– На кой мне медаль! Их благородие отпуск домой на три дня обещали – в баньке деревенской попариться.

– А где у тебя деревенька? – заинтересовался цыган.

– Небось в гости не позову. На Сучане, однако.

– Ах, на Суча-а-ане! – зловеще протянул цыган. – Тогда да, конечно… попаришься.

– А что? – встревожился унтер.

– Ты Шевченко такого слыхал?

– Это хунхуза, что ли? Того, что в тайге разбойничает со своей шайкой? Как же, от их благородия господина поручика много наслышаны. Мы его скоро спымаем.

– Сам ты хунхуз – бандит китайский. А Шевченко – партизанский командир. И сейчас там у него самые бои, на твоем Сучане. С легким паром, конь каурый!

Окошко в двери со стуком захлопнулось.

Управившись с едой, цыган сладко зевнул и улегся прямо на голом полу, подбросив под голову полу одежонки. Через несколько минут он уже спал, а я, уставившись на миску с недоеденным рисом, мучительно думал над тем, куда так неожиданно для меня подался доктор Мурашов, что ждет меня в контрразведке и за что сидит в кутузке цыган.

* * *

В зарешеченном окошке под самым потолком уже засинели вечерние сумерки, когда в двери брякнул тяжелый засов, в камеру, неся узел с моими пожитками, вошел давешний унтер с двумя японцами и мрачно скомандовал:

– Собирайсь!

– Нищему собраться – только подпоясаться! – снова в охотку забалагурил цыган, проводя пятерней по кудрявым смоляным волосам. – Айда, Николай! – И, присмотревшись к унтеру, с притворным участием спросил:

– А чего это ты, служивый, загрустивши? Ай с нами жаль расставаться? И щека у тебя вроде как подпухши? Зубы?

– Ага, в зубы, – все так же мрачно подтвердил унтер. – От их благородия в баньку подорожная. А все из-за тебя, цыганская ты морда.

– Здрасьте, конь каурый! – изумился цыган. – А я-то при чем?

– А при том, что засумлевался я да и спросил старшого про свой Сучан да про твоего Шевченко, а их благородие выпивши был, вызверился да меня по морде. «И ты, – говорит, – в лес лыжи востришь? Не отпуск тебе, а три дня на губе. А мальца отпустить: ишь, ты хитрый какой – нашел хунхуза!»

Цыган быстро схватил меня за плечо, сунул в руки мой узел и решительно подтолкнул к двери:

– Беги, конь каурый, пока поручик не протрезвел! Ну! Чтоб я тебя не видал!

* * *

И я снова очутился на ночь глядя один в пустом переулке и побрел, сам не зная куда, инстинктивно сторонясь шумных многолюдных улиц, хотя именно там, конечно, было проще всего затеряться.

Я шел, и сердце у меня щемило при мысли о моем веселом соседе, которого, конечно, уже увели в жуткое место под названием «контрразведка». Было страшно от одиночества, и в этот момент мне даже казались своими людьми и унтер с подпухшей щекой, и запомнивший меня японец с давешней теплой лепешкой – все они вошли в мою жизнь и так же неожиданно навсегда исчезли из нее… А ведь они были теми немногими, кому было до меня хоть какое-то дело.

Уже зажглись фонари, когда я очутился в каком-то странном месте, какого до сих пор не видывал. Это был поселок, но роль улиц там выполняли заржавленные рельсы, где пребывали на вечной стоянке приспособленные под жилье вагоны – одни тоже заржавленные и ободранные, другие по-хозяйски подкрашенные желтой, голубой или зеленой краской. Кое-где из вентиляционных отверстий шел дым – там что-то топилось, пахло рыбой, жареной картошкой, щами. Где-то лаяли собаки.

Внезапно дверь одного из вагонов отворилась, на лесенке показалась женщина и позвала:

– Тузик, Тузик! Где ты, собачий сын?

Не дождавшись появления собаки, она поставила под вагон миску с едой и ушла. Вкусно пахло щами, но не успел я примериться к миске, как рядом раздалось глухое ворчание. Я выхватил из миски обглоданный мосол и бросил во тьму. На остальное Тузик не претендовал. Он долго возился с костью, потом обнюхал пустую миску, меня и мирно улегся рядом, прижавшись к моей ноге теплым боком.

Сверху, из неплотно закрытого люка в полу вагона, тоже тянуло теплом. Я навалил на себя все тряпье, какое нашлось в моем узле, как Тузик, свернулся калачиком и прошептал, как учила мама: «Ангеле Христов, хранителю мой святый и покровителю души и тела моего… моли за мя, грешного».

Там, под вагоном, на широкой сырой шпале, от которой пахло паровозом, и прошла первая ночь моей самостоятельной жизни.

– Нам на какое-то время придется перестать видеться, – в очередной свой приход сказал Василию Кузнецов, бросая в топившуюся в лаборатории «буржуйку» какие-то бумаги из ящика своего письменного стола. – Да и вам советую бывать здесь пореже. Повесьте на окно какое-нибудь объявление позаковыристее. Впрочем, в последнее время и так заказов негусто – людям не до нас. Выручку из кассы заберите себе: с Пашкой я уже расплатился, а мне, там, куда я временно отбываю, деньги не понадобятся. Да – знаете ли вы, дорогой совладелец, что американские военные корабли поднимут якоря и покинут владивостокский порт в первый день апреля? Да нет, какие там первоапрельские шутки – скорее это знак самураям, что им предоставляется здесь полная свобода действий. И уж они не замедлят этим воспользоваться…

– Да, я видел: японцы проводят какие-то учения в районе Тигровой горы, – подтвердил Василий. – А возле вокзала появились их орудия.

– Если бы только это! А пулеметы в окнах верхних этажей центральной гостиницы «Версаль»? Вчера председатель управы Медведев получил буквально японский ультиматум: японцы, по сути, требуют контроля за всей политической жизнью в Приморье и хотят, чтобы получили права на легальное существование белогвардейские монархические организации. Ну, мне пора… В самом экстренном случае дайте в бульварной газетенке «Блоха» объявление: «Потерялся черный фокстерьер», а в номере телефона зашифруйте дату и час встречи здесь, в фотографии. Кто-нибудь от наших обязательно явится.

Они пожали друг другу руки. Слов не находилось, хотя оба понимали, что это прощание перед неизвестностью.

* * *

Гроза, которую ожидали, все-таки разразилась внезапно. Утром пятого апреля 1920 года Василия разбудил громкий стук в дверь. На пороге стоял полуодетый длинноволосый пианист-тапер синема, живший в соседнем номере:

– Господин Ощепков, господин Ощепков, вы только взгляните в окно!

Василий отодвинул пыльную бархатную штору. На Тигровой горе в ярком синем небе трепетало на ветру огромное белое полотнище с красным пятном посредине – японский флаг.

– Да… – раздумчиво сказал Василий. – Вечерних сеансов сегодня может и не быть…

– Какие там сеансы, о чем вы! – взволнованно забормотал музыкант, и как бы ставя точку в его несвязном бормотанье, под окном грохнул взрыв.

– Ручная граната, – спокойно объявил однорукий коридорный – бывший поручик маньчжурской армии. – Вот вам и синема. Подальше от окон, господа-товарищи.

* * *

Пятого апреля 1920 года во Владивостоке произошло вооруженное выступление японских интервентов, вероломно нарушивших перемирие с большевистской земской управой. Из верхних окон гостиницы «Версаль» японские пулеметы открыли перекрестный огонь, устлавший мостовую на Светланской трупами ни в чем не повинных прохожих. Под прикрытием японских штыков ожили белогвардейцы.

Началась массированная атака на подполье. На крупнейших заводах Владивостока были установлены посты и караулы японских солдат и казачьих частей особого назначения.

– Господин Ощепков, сегодня у вас не будет тренировки, – торжественным голосом объявил ему в управлении начальник отдела. – Наши офицеры очень заняты – они выполняют свой долг перед императором. А вас я попрошу задержаться: ваши услуги могут понадобиться при допросах пленных.

– Но я тоже должен выполнить свой долг, – вытянулся Василий. – Документы, которые ждут срочной отправки в Токио, только что положены на мой стол. Кроме того, я должен предупредить, что плохо перевожу разговорную речь, особенно в такой нервной обстановке, которая обычно возникает на допросах. Здесь скорее будут полезны переводчики из контрразведки.

– Боитесь крови, – презрительно прищурился японец. – Ну конечно, где вам взять выдержку и самообладание настоящего самурая! Идите и поторопитесь с переводом бумаг для Токио.

Василий вышел из кабинета и, повернув к лестнице, невольно остановился: навстречу ему вверх по ступенькам, сопровождаемые и подталкиваемые конвоирами, медленно поднимались трое.

– Лазо, направо! Луцкий, Сибирцев и остальные – прямо! – отрывисто по-русски скомандовал сопровождавший арестованных офицер.

Василий, не поворачивая головы, боковым зрением увидел, как повернул направо шедший впереди широкоплечий смуглый человек с цыганским разрезом чуть отекших глаз. Вот как довелось Василию в первый и, может быть, в последний раз встретить человека, недавно сказавшего: «…вот за эту Русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому!»…

Надо было срочно сообщить об этом товарищам, ушедшим в подполье.

В редакции «Блохи» было пусто – все репортеры на заданиях. Унылый секретарь в постоянно сползающем с переносицы пенсне принял от респектабельного господина оплаченное наличными объявление о пропавшем черном фокстерьере.

А на другой день после выхода газеты у витрины фотографии братьев Кузнецовых в условленный час Василий встретил незнакомого человека со свежим номером «Блохи» в руках и, внимательно рассматривая выставленные за стеклом снимки, рассказал ему об этой трагической встрече.

* * *

Пройдет еще полмесяца – и владивостокская подпольная газета «Красное знамя» напечатает обращение «родственников и друзей» Сергея Лазо, Алексея Луцкого и Всеволода Сибирцева о том, что после своего ареста в день переворота эти члены Военного совета бесследно исчезли и не исключается их расстрел без суда и следствия.

Японцы не замедлили в своей русскоязычной газете «Владиво-Ниппо» дать опровержение даже самого факта ареста Лазо и его товарищей, выдвинув предположение, что Лазо, «влекомый прелестью свободной жизни среди сопок, вновь ушел туда со своими верными партизанами».

* * *

28 апреля в газете «Красное знамя» снова появилось письмо, где говорилось: «Заявление японского командования о том, что среди арестованных Лазо, Луцкий и Сибирцев не были, не соответствует действительности, и честь японского народа требует, чтобы был дан ясный и точный ответ японского командования, куда их девали и что сделано с этими арестованными нашими товарищами».

Здесь мне хочется сделать небольшое отступление, потому что, работая над материалами к книге, мне доводилось иногда сталкиваться с такими поразительными совпадениями, о которых просто невозможно промолчать. Одним из таких, можно сказать, совпадений была судьба Алексея Николаевича Луцкого, о котором упоминается в газете «Красное знамя» и который разделил трагическую судьбу Сергея Лазо. Так же, как Василий Ощепков, Алексей Луцкий получил духовное образование, окончил семинарию, но не стал священнослужителем. Он стал кадровым военным, проявил интерес к работе японской разведки во время Русско-японской войны и, окончив курсы при Институте Востока, был послан на двухгодичную практику в Японию. Вся его дальнейшая короткая, но бурная жизнь могла бы служить сюжетом для увлекательного «шпионского» романа – после Февральской революции он связал свою судьбу с большевиками, вел разведывательную работу среди японцев, а также среди белогвардейцев в Харбине, вербовал агентуру среди колчаковцев и в банде атамана Семенова, добывая ценнейшую информацию. Не раз жизнь его, что называется, висела на волоске. Ему было тридцать семь лет, когда он после мучительных допросов и пыток вместе с Лазо и Сибирцевым был сожжен белогвардейцами в паровозной топке. И всего лишь на один миг жизнь столкнула в коридорах японской контрразведки Ощепкова и Луцкого – разведчиков, людей с такими похожими судьбами… Они не знали друг о друге, но делали общее дело, и тот, который остался в живых, вместе с товарищами по «невидимому фронту» как бы подхватил эстафету от погибшего.

* * *

Василий не увидел этой газеты, потому что как раз за неделю до выхода номера из печати переводчика г. Ощепкова приказом по Управлению военных сношений включили в состав двухтысячного военного десанта седьмой японской дивизии на север острова Сахалин.

Он принял это как некий знак, и сердце у него защемило – замыкался какой-то круг его жизни, и думалось, что недаром судьба отсылает его снова в те места, откуда он родом. Может быть, именно там предстоит найти ответ на неотвязный вопрос, как жить дальше, после того как уляжется в России война, после того как покинет русские пределы последний иноземный солдат.

Эту войну называли Гражданской, а Василию она казалась библейской: словно исполнилось пророчество: и восстанет брат на брата. Не раз он задавал себе вопрос: за что именно на Россию, его Родину, обрушилось это страшное несчастье? Он был уверен, что по обе стороны баррикад было немало светлых, чистых душою людей. Но значит, много накопилось ненависти, зла, если и красные, и белые лили кровь друг друга и жертвовали собственными жизнями, только бы утвердить именно свой взгляд на будущее России…

* * *

Вместе с тем Василий чувствовал, что там, на Сахалине, у своих истоков он будет как-то духовно ближе к преосвященному Николаю, чем здесь, в суетном, таком противоречивом во всех своих жизненных проявлениях Владивостоке. И он втайне надеялся на какое-то указание, какую-то еще весть от Господа. Он верил, что это Божественный Промысел вел его по жизни, и готов был следовать ему. Но, видимо, и от него самого требовались какие-то собственные решительные шаги, хотя пока обстоятельства не позволяли ему в полной мере распоряжаться собой.

Он почти не спал в свою последнюю перед отъездом ночь в номере «Тихого океана», а когда наконец задремал на рассвете, картины давнего детства представились ему в полудреме: эвакуация с острова после Русско-японской войны – костры беженцев на морском берегу; заунывная перекличка уходящих и прибывающих пароходов; бабьи причитания и детский плач.

Выплыл из глубин памяти (было или не было?) какой-то бородатый мужик в лаптях, тащивший за собой простоволосую бабу. А та все упиралась, все цеплялась гибкими голыми руками за шею тощей бурой коровенки-кормилицы, которую уж никак было не взять с собой на пароход.

И когда наконец оторвали их друг от друга, замычала корова протяжно и жалобно, и японский солдат походя пырнул ее плоским штыком…

И снова рванулась было к ней женщина с криком: «Ирод проклятый!» – и мужик одной рукой обхватил жену накрепко, другой рукой зажимая ей рот: «Дура, убьют ведь!»

А японец, скалясь, уже взял штык на изготовку, но какой-то седой священник в обтрепанной черной рясе, с большим серебряным крестом на груди, раскинув руки, словно на распятии, заслонил собой их обоих. И только тогда офицер гортанным окриком неохотно вернул солдата в строй караульных…

«Надо же, – просыпаясь, подивился про себя Василий, – сколько лет ничего не вспоминалось, а сейчас возникло это ключевое слово: „Сахалин“, и пошла, пошла память складывать разноцветную мозаику…»

Было в той мозаике разное, и чем дольше вспоминалось, тем более уходила память вглубь – в те счастливые времена, когда еще живой батя учил кулачному бою и сказывал о своем детстве, о дедах и прадедах, о каких-то старинных, на пергаментах писанных книгах; в те счастливые времена, когда маманя смахивала мягкой ладонью с Васькиных щек слезы детских обид и совала горячий блин-икряник, когда, засыпая, он слышал, как она горячо молилась о нем перед потемневшей иконой, освещенной неярким огоньком лампадки: «Владыко Господи Вседержителю, буди милостив к сыну моему, приведи его к вере и спасению, охрани его под кровом Твоим, покрый его от всякого лукавого похотения, отжени от него всякого врага и супостата, отверзи ему уши и очи сердечные, даруй умиление и смирение сердцу его».

Вспомнилось, как учили в семинарии: нет крепче материнской молитвы перед Господом, она тебе во все времена и ограда, и спасение от всех зол. Верно, и хранила его все эти годы та святая материнская молитва; верно, и после смерти была мать за него молитвенницей перед Престолом Господним. Она и отец – самые родные и близкие люди – как рано он остался без их заботы и ласки…

Вспоминались сопки, диковинные сахалинские, в рост человека, травы; яркие непахучие цветы; сайра, валом идущая на нерест в узкие студеные островные речки; неугасимые факелы первых нефтяных вышек.

В последние годы и отец Василия разведывал нефть: хаживал с геологической партией на исследования то восточного, то западного побережий острова. Возвращался он загорелый, похудевший с тела, опухший с лица от укусов комарья и мошки, но веселый. И увлеченно рассказывал сыну:

– Заложили шурф, а песочек-то из глубины в масляных разводах пошел. И керосином припахивает. Начальник партии говорит: «Амба, ребята. Будет. А то, не дай бог, газ рванет – чем затыкать будем?» – а сам смеется – доволен, значит… Богатющая здеся, Васька, земля! Уголь прямо кусками под ногами валяется.

Но вспоминалось Василию, что, по рассказам отца, уже в то время геологическая партия, в которую нанимался Сергей Ощепков, на пути домой нередко встречала почти у самого города никому неизвестную японскую экспедицию, которая тоже вроде бы искала нефть, но не на нефтеносном Севере, а почему-то в районе Александровска и к югу от него. С экспедицией был топограф, работавший на отличном американском снаряжении и наносивший на карту даже самые мелкие лесные речки и таежные звериные тропы, указанные нанятыми охотниками-нивхами. Не эти ли карты сейчас берет с собою командование десятитысячного японского экспедиционного корпуса?

Собственно, нефть, рыба, да еще стратегическая важность островного плацдарма всего в девяти милях от тихоокеанского побережья России и были причинами нынешнего военного десанта. Василий знал, что накануне из Токио пришли расчеты экономистов фирмы «Мицубиси». Там высчитали, что в течение десяти лет годовую добычу нефти на Северном Сахалине можно поднять до двухсот тысяч тонн. А это составило бы шестьдесят процентов всей добычи нефти островной империи.

* * *

Погрузка на пароходы прошла ночью, по-японски быстро, почти бесшумно и дисциплинированно. Василий попал не в трюмы, с солдатами, а в одну из тесных каюток третьего класса, которую он тем не менее делил еще с какими-то тремя нижними офицерскими чинами.

Недальняя, казалось, дорога затянулась на более длительное время, чем полагал Василий: препятствовала непредсказуемая тихоокеанская погода. Эти места были опасны частыми штормами, и чтобы не разбиться о прибрежные скалы, суда подолгу дрейфовали в открытом море.

Василий валялся на верхней койке, листая взятые с собой каталоги иностранных фильмов и стараясь не участвовать в разговорах своих попутчиков. Некоторые из их высказываний, впрочем, были не лишены интереса.

– Знаете, господа, – разглагольствовал, полируя от скуки ногти, скуластый поручик. – Еще перед Русско-японской войной 1903–1904 годов наш профессор Томидзу предрекал, что будут три войны с Россией. «В первой войне, – писал он, – нам нужно дойти до Байкала; во вторую войну с Россией мы водрузим знамена победы на высотах Урала; но будет еще и третья война, когда наша кавалерия напоит лошадей водою из Волги!»

– Которую же войну ведем мы сейчас? – наивно интересовался молоденький розовощекий капрал, слушая профессорские предсказания, и старательно загибал пальцы, считая обещанные победоносные войны.

– Но я же не обладаю мудростью сэнсэя Томидзу, чтобы ответить на такой вопрос, – ловко вывернулся поручик, соображая про себя, каков же правильный ответ, и тоже украдкой, на всякий случай, загибая пальцы. Счет, однако, видимо, получался пока явно не в пользу профессорского прогноза.

Слушая попутчиков, Василий не сомневался в том, что, если отдельные японские отряды и доберутся, может быть, с белыми до Байкала, то уж Урала-то им не видать, как своих ушей. Однако беспокоило все, происходящее сейчас во Владивостоке и вообще в Приморье, и было очень жаль, что так и не пришлось встретиться еще раз с Мицури: наверное, тот мог бы порассказать сейчас немало интересного.

А между тем японский поручик, потерпев некоторое фиаско с предсказаниями профессора Томидзу, не оставлял попыток поднять свой авторитет среди попутчиков. Понизив голос, он признался, что состоит в могущественном «Обществе черного дракона», куда вместе с ним входят высшие правительственные чиновники, офицеры императорской гвардии и другие большие боссы.

«Врет, – подумал Василий, глядя на потертый мундир поручика. – Однако про общество это я еще в Кодокане слышал и про его основателя Рехэя Усиду тоже».

И он решил внимательнее прислушаться к полушепоту поручика. Из его рассказов выходило, что «Общество черного дракона» ставит своей задачей освобождение всей Азии от белого влияния, особенно английского, и объединение всех стран Желтого континента вокруг Японии под гуманным лозунгом: «Восемь углов под одной крышей» – по-японски: «Хакко Итио!» А для этой великой цели нужен хорошо оснащенный флот, а крейсерам и канонеркам необходима нефть, много нефти. Ее и должны дать скважины Северного Сахалина.

«Вот это уже похоже на истину, – усмехнулся про себя Василий. – За великими духовными лозунгами чаще всего стоят вполне материальные ценности… Недаром, например, в революционном лозунге „Земля и воля“ на первом месте стоит именно земля…»

А поручик между тем окончательно увлекся и совсем уже зловещим шепотом поведал, что лично знаком с самим Мицурой Тоямой, главой не менее, чем «драконы», могущественного «Общества черного океана» и организатором «Великого общества национального духа».

– Наш сэнсэй Усида и Тояма – вот… – и поручик выразительно потряс сложенными в пожатье руками.

Василий знал, что Тояма был одним из видных столичных журналистов, и даже читал в токийских газетах его ультрапатриотические статьи, наполненные угрозами в адрес всех существующих и предполагаемых врагов Страны восходящего солнца. Такие, как Тояма, и подготовили мнение японского общества относительно экспансии российских земель.

* * *

Сахалин отчетливо показался из туманной морской дымки как всегда неожиданно. На пароходе все пришло в движение, послышались отрывистые команды.

На вершинах островных сопок еще лежал снег, который не таял здесь аж до самого июля. С маяка Жонкьер слышалась сигнальная сирена, словно самка какого-то морского зверя звала детеныша.

* * *

Попутчики Василия вытащили подробный план Александровска, и Василий, не утерпев, вместе с ними заглянул в него. Столица острова могла похвастаться двумя церквями, мечетью, костелом и синагогой, а также домом бывшего генерал-губернатора. Были еще два приюта – для ветеранов и для детей-сирот, и городская больница. В здании бывшей тюремной управы и размещался теперь, видимо, Сахалинский областной Совет – первая и главная цель для японцев после высадки на остров.

– А здесь, – указывал наманикюренным пальцем поручик, – в их Народном доме, мы снова, как в прошлую войну, разместим полевой госпиталь для наших раненых.

– Вы полагаете, что будут раненые?! – испуганно интересовались молоденькие капралы.

Обозначены были также на плане базар и наиболее крупные городские улицы: Николаевская, которая начиналась от самой тюрьмы и считалась центральной; Рельсовая, что шла от базарной площади до окраины; Протяжная, по которой прежде тянулись, наверное, на ежедневные работы тюремные этапы; а также другие улочки и переулки помельче. Василий, напрягая память, старался отыскать среди них ту, на которой стоял отцовский дом.

Его попутчики, те, что помоложе, тыкали пальцами в обозначенную на плане линию береговых окопов, отрытых еще семнадцать лет назад, и, снова развеселясь, вспоминали, что, по рассказам участников той войны, в то время в Александровске было всего четыре пушки.

– Зато тогда мы могли рассчитывать, что нас поддержат каторжники, которых отправило на Сахалин русское правительство, – резонно рассудил поручик. – А теперь, если кто-то из них и остался на острове, так по доброй воле, и считает эту землю своей, родной. А это посильнее пушек…

Над головой по палубе послышался топот многих ног, и дверь в каюту распахнулась. Раздались отрывистые слова приказа, и Василий понял, что ему надлежит оставаться на пароходе впредь до особого распоряжения. Этим же приказом поручика и двух капралов как ветром выдуло из каюты вместе с планом Александровска.

На берегу рассыпалась дробь пулеметных очередей и послышался треск винтовочных выстрелов.

* * *

Который раз многострадальная земля Сахалина, оскверненная каторгой и все же прираставшая к России, отбивала как могла иноземное нашествие. И сейчас это противостояние было более ожесточенным, чем в прошлом.

Пытались сахалинские жители с оружием в руках, собрав партизанские отряды, отстоять свой дом и кров, свои рыбные промыслы и звериные охотничьи угодья, где водились даже тигры; свои гигантские, в рост человека, лопухи и только что повеявшую и обещанную на все времена Советами народную свободу…

Но слишком неравной была эта борьба: Советская власть на Сахалине пала, не продержавшись и полугода. Были расстреляны члены исполкома Сахалинского Совета. Седьмая японская дивизия установила на острове жесткий оккупационный режим.

Не лучше обстояли дела и во Владивостоке: чуть больше года после этого переворота продержалась провозглашенная японцами законной власть Приморской земской управы. В мае 1921 года те же японцы охотно поддержали новое Приамурское временное правительство во главе с негоциантами – братьями Спиридоном и Николаем Меркуловыми.

И где-то среди этой карусели режимов и правительств затерялся сирота-мальчонка – Николенька, как звала его когда-то маменька; Колька – так кликали его теперь такие же, как он сам, бездомные и чумазые сверстники.

* * *

Первое утро моей самостоятельной жизни подарило мне товарища в скитаниях: я проснулся оттого, что кто-то довольно бесцеремонно пнул меня в бок. Я открыл глаза. Надо мной, подбоченясь, стоял чумазый мальчишка в неописуемых лохмотьях, по виду – мой ровесник.

– А я думал, ты помер, – разочарованно протянул он. – Клифт у тебя клевый. Может, тогда махнемся? – и он, со знанием дела пощупав рукав моей курточки, потянул ее к себе.

– Эту не дам, – нахмурился я. – Самому надо. Впрочем, – великодушно предложил я ему, – могу дать теплое пальто.

Честно говоря, мне просто надоело таскать свой узел с вещами, а именно пальто и составляло большую половину его веса. К тому же солнце уже повернуло на лето.

– За так отдаешь?! Ну ты клевый! – снова произнес он непонятное словечко, хотя на этот раз мне почудился в нем вместе с одобрением и оттенок презрения.

Он быстро напялил на себя мое, узковатое ему, пальтецо и решительно протянул мне грязную ладошку:

– Раз так – корешами будем. Митяй, – назвался он. – Шило – моя кликуха.

– Николай, – с достоинством представился я.

– А кличут как?

– Николенька, – сорвалось у меня.

Митяй захохотал, картинно схватившись за живот:

– Ка-ак?! Николенька-Оленька? Ты что, девчонка, что ли? – И уже серьезно произнес: – Колька ты будешь. Колька… Клифт. – И он снова, с некоторой завистью пощупал рукав моей курточки. – С тебя за кликуху причитается!

Я пошарил в карманах и вытащил завалившуюся в уголок монетку – это оказался пятак.

– О! – обрадовался мой «крестный». – Може, у тебя и шуршики водятся? – и он выразительно потер палец о палец. – Нету? А клифт твой все равно на Мильонке загнать придется – а то за так снимут.

– Кто снимет? – удивился я.

– Найдется кому! – загадочно произнес Митяй. – Ну ладно, пошли отсюда, а то шамать хочется.

– А где здесь булочная? – осведомился я.

– Вона! Булочная! – снова развеселился Митяй. – А пети-мети откуда возьмешь? Может, твой отец сам Бриннер? Запомни, – строго произнес он, – шамовку клянчат или тырят.

Заметив, что я не очень-то понял его объяснения, он с тем же оттенком презрения добавил:

– Э, да ты совсем лох… Ну ничего, держись меня. Не пропадем.

Мы выбрались из рельсового городка, который мой новый друг назвал почему-то Первой Речкой, и вскоре оказались на людной базарной площади.

Здесь у Митяя оказалось много таких же, как он, чумазых приятелей, и после некоторого времени какой-то непонятной мне суеты, беготни и переговоров я, совершенно ошарашенный всем происходящим, оказался в тихом уголке, за горой деревянных ящиков из-под фруктов, с куском ситного в одной руке и большим апельсином в другой.

Митяй деловито вынул из-за щеки мой пятак и сказал:

– А это вечером Чену отдадим, китайцу, чтоб впустил в ночлежку.

* * *

Мой первый ночлег у Чена понравился мне гораздо меньше, чем ночь в обществе Тузика: спали там, правда, в тепле, но вповалку, и мы с трудом отыскали свободное местечко, спотыкаясь поминутно в полутьме о чьи-то ноги и выслушивая вдогонку отборную ругань. В довершение всего именно в ту ночь я остался все-таки без своей курточки: Митяй проиграл ее к утру в карты какой-то подозрительной компании.

– Ничо, – бодро ответил он на мои упреки. – Будет день, будет и пища.

* * *

Дни и вправду покатились один за другим – проводили мы их на базарах, в порту да на улицах. Ели когда досыта, а когда и впроголодь; спали когда в тепле, а когда – дрожа всю ночь от весенних ночных заморозков.

Если бы кто-нибудь мог предсказать, что я смогу безмятежно спать, закутавшись в немыслимое тряпье, на чердаке или в подвале полуразрушенного дома, а не обливаться всю ночь слезами и шепотом звать маменьку, я бы этому ни за что не поверил.

* * *

Но понадобилось всего несколько месяцев, чтобы я научился и клянчить, и тырить, зато начисто отвык молиться, как учила меня когда-то маменька, и больше не плакал по ночам о своей прежней жизни.

Николенька, прежний маменькин сынок, с удивительной быстротой превращался в Кольку Клифта – волчонка, живущего по законам улиц портового города.

Три дня длился невольный «карантин» Василия на пароходе, прежде чем он ступил наконец на землю своей «малой родины». Этих трех дней хватило для того, чтобы японцы захватили все ключевые позиции в городе и начали устанавливать свой оккупационный порядок.

Василию предложили срочно перевести на русский язык обращение к населению. Оно, видимо, было составлено еще во времена первой оккупации острова, и оттуда пришлось в срочном порядке изымать и заменять многоточиями упоминания о каторжных обитателях Сахалина. Остальное японскому командованию казалось приемлемым и выглядело так:

«Японское войско приносит свободу русскому народу… Хотя ваше сопротивление не может иметь значения для доблестной японской армии, тем не менее мы предупреждаем всех… что те, кто осмелится поднимать оружие против нас, будут беспощадно истреблены».

Благ от новых правителей никаких не обещалось – видимо, предполагалось, что уже само существование в составе Страны восходящего солнца следует считать за счастье.

Тем не менее осчастливленные островитяне почему-то не торопились внимать расклеенным повсюду предупреждениям, и то и дело, особенно по ночам, слышались звуки перестрелок, а на базаре ходили слухи, что, несмотря на подробнейшие японские карты, еще сохранились на острове потаенные глухие места, где скрывались добровольцы-партизаны. И тигры их почему-то не трогали.

Пришлось помогать и перегруженным срочной работой военным писарям десанта.

Первые дни на острове были заполнены возней с бесчисленными бумагами, которыми сопровождалась оккупация острова: туда шли рапорты, заявки на продовольствие и боеприпасы. Обратно – запросы, накладные, инструкции.

Василий старался все же выкраивать время для того, чтобы поддерживать свою спортивную форму: и солдаты, и местные жители с интересом наблюдали за чудаком, который с утра пораньше бегом взбирается на окрестные сопки и ведет во дворе казармы стремительные схватки с невидимым противником.

* * *

Разделавшись со срочными служебными поручениями, Василий попросил себе небольшой отпуск, чтобы отыскать жилье и устроить дела личные.

Перво-наперво заглянул в ту церковь, где его крестили. Церковный староста, хоть и был в немолодых годах, Василия не признал, но в книгах записи крещаемых фамилию его сыскал, сделал за малую мзду выписку и, пряча дарованные иены, подсказал:

– Крестенька-то ваша, госпожа надворная советница Иванова Пелагея Яковлевна, живы еще. Вот и адресок имеется. Правда, при Советах утеснили их – из комнат в дворницкую выселили. Но больше не тронули, ради преклонного возраста.

Василий обрадовался, что есть хоть одна живая душа, которая помнит если не его, то хотя бы родителей, и поспешил наведаться по адресу.

Надворная советница Иванова оказалась вовсе не старухой, а крепкой, хотя и костлявой, женщиной чуть старше средних лет. Крестника она приняла настороженно, но когда узнала, что прибыл он с японским десантом и обратно в дворницкую из комнат ее переселять не намеревается, помягчела: с помощью Василия вздула пузатый медный самовар и даже достала откуда-то бережно хранимый, еще дореволюционный, цибик с китайским чаем.

За чаем, после того как порассказала бывшая надворная советница про ужасы большевизма, зашел разговор о планах Василия на будущее. Оказалось, что, в смысле развития синематографа, Сахалин – нетронутая целина, хотя в бывшем Народном доме и крутили изредка фильмы, завозимые приезжими китайскими торговцами. Пелагея Яковлевна даже рассказала содержание одной фильмы, «ужасть до чего чувствительной».

Когда чай был уже выпит, Пелагея Яковлевна предложила крестнику погостить у нее первое время: «Потому как, сударь, в нынешние времена без мущины в доме боязно». А вообще-то, поведала она крестнику, оба дома, построенные его родителем еще до первой войны с японцами, хоть и не каменные, но уцелели. Жили там людишки какие-то, платили ли за жилье и кому – неизвестно. А с год назад зимой ушли по льду через Татарский пролив на материк. И теперь окна-двери в тех домах заколочены, а есть ли там какие-нибудь неисправности, про то ей неведомо.

Японский военный комендант Александровска благосклонно отнесся к тому, что у русского переводчика оказалась на острове недвижимость, и дал бумагу, в которой не возражал, чтобы вышеозначенный господин Ощепков вступил во владение имуществом своих предков.

Имущество оказалось двумя добротными пятистенными избами, сложенными из вековечного кедра. Срубы были на совесть просмолены, так что и еще лет сто не тронула бы их никакая гниль.

Та изба, что поновее, не сказала ничего ни уму, ни сердцу Василия – видать, с самого начала предназначалась она батей в поднаем. Внутри не было никакой мебелишки, кроме грубо сколоченных нар, колченогого стола с давно не скобленой столешницей да двух лавок. Стекло на кухонном окне было разбито и кое-как заткнуто клоком сена. Поди, жили там солдаты или старатели – люди временные и к удобствам равнодушные: было бы где портянки высушить да похлебать прямо из чугунка щец.

Зато второй дом, почти в самом конце Николаевской улицы, сразу (через столько лет!) овеял ощущением родимого тепла. Видать, сами стены хранили для него неистребимую память детства. Василий вспомнил даже, где стояла его детская кровать, и вслепую (глаза застлало слезами) нашел пальцами в сухих и теплых на ощупь бревнах стены круглый сучок, который казался в раннем детстве чьим-то подсматривающим глазом.

Мебели не было и здесь – не то растащили, не то порубили на дрова, но висел в переднем углу на конопляной веревочке клочок занавески, когда-то закрывавшей божницу, и Василию показалось, что он узнает и эту выцветшую занавеску, и литой чугунный крюк для лампадки. Самой лампадки – граненой, розового стекла – конечно, не было, но на треугольной угловой полке, прежде хранившей иконы, лежала какая-то закопченная дощечка. Василий подтянулся, достал ее, перевернул – и замер: перед ним был потемневший от времени лик Николая-угодника.

* * *

Наверное, это и был тот знак, которого он втайне ждал все это время. И теперь оставалось самое трудное: понять, что этот знак означает, куда зовет, о чем, может быть, предупреждает…

И тревожно зазвучала в памяти Василия знакомая с семинарских лет молитва: «…избави нас, угодниче Христов Николае, от зол, находящих на нас, и укроти волны страстей и бед, восстающих на нас, да ради святых твоих молитв не обымет нас напасть… моли, святителю Христов Николае, Христа Бога нашего, да подаст нам мирное житие и оставление грехов, душам же нашим спасение и велию милость, ныне и присно и во веки веков…»

* * *

Он истово молился, и другой светлый лик вживе предстал перед ним и глянул, как всегда, благосклонно и строго: это владыка Николай, духовный отец, словно благословлял Василия в отчем дому. И теперь окончательно поняло сердце Василия, что он дома; что именно отсюда, с этого краеугольного камня, надо начинать ему строить свое гнездо, свою жизнь в продолжение родительской. Это, наверное, и есть на Земле та жизнь вечная, что обещается каждому человеку.

На тот дом, что был новее, через год сыскал он, не без помощи Пелагеи Яковлевны, покупателя на той же улице. Цену назначил без запроса, однако имея в виду, что вместе с владивостокскими накоплениями вырученного должно хватить, чтобы начать свое, твердо обдуманное дело. Покупатель, рыбный торговец Колыванов, попросил небольшую рассрочку, и, чтобы понять, можно ли ему довериться, Василий решил наведаться к нему домой.

Домик оказался чистеньким, с первыми гиацинтами в палисаднике. Хозяин по пестрым домотканым половикам провел гостя в горницу, велел для разговору подать графинчик и закуску. Хозяйка не спеша накинула на стол вышитую скатерть, две девушки – светловолосая, что постарше, и еще подросточек-темненькая – смущаясь внесли горячую отварную картошку, соленую рыбу, миску икры, маринованные завитки молодого папоротника.

Все дышало миром и покоем в этом доме, словно и не было за его стенами ни нашествия, ни всяческого разорения, словно какой-то невидимый купол отгородил эти стены от мятущегося мира. Здесь хотелось не думать ни о выстрелах, ни о японцах, ни об оставленной во Владивостоке фотографии, а просто жить заботами только этого вечера, этим неожиданно дарованным застольем, радоваться общению с этими спокойными радушными русскими людьми.

За стол девиц хозяин не посадил, вероятно, имея в виду деловой характер предстоящей беседы, но во время этого разговора между прочим упомянул, что приобретаемый домок предназначается в приданое старшей дочери Анне – степенной, вальяжной девушке с толстой светлой косой.

Когда в завершение разговора принялись за чай и к столу подсели обе сестры, мать Анны невзначай похвасталась, что вот дочери шить мастерицы, а Аннушка к тому же и рукодельничает в охотку: эту скатерть, что на столе, расшила своими руками.

– Да и батюшка здешний не нахвалится, – добавил отец. – Оклад к образу Пресвятой Богородицы Анна жемчугом украсила.

Все эти похвалы себе Анна слушала краснея, а сама нет-нет да и взглядывала украдкой на рослого, ладного молодца.

Незаметно, искоса присматривался к ней и Василий. «Имя-то какое у нее славное, – думалось ему. – Анна, помнится, по-гречески „благодать“…»

И тепло становилось у него на душе от этого чистого девичьего облика: склоненной светловолосой головки с длинной косой, покатых плеч с накинутой узорной шалью, негромкого застенчивого говора…

* * *

Об отсрочке платежа за дом хозяин с Василием договорился, но с того визита так уж повелось, что стал Василий частенько захаживать к Колывановым. К большому, однако, неудовольствию Пелагеи Яковлевны.

– Василий Сергеевич, хочу вам напомнить: ваш отец, можно сказать, всю жизнь положил, чтобы за вами каторжное клеймо не тянулось, – как-то сказала она, поджав губы. – А вас опять в колывановское каторжное гнездо заносит… Сейчас, правда, времена новые – как это: «Кто был ничем, тот станет всем»?

– Колыванов был на каторге? – удивился Василий, пропустив мимо ушей выпад обиженной на Советы Пелагеи Яковлевны.

– Здесь, на Сахалине, из простонародья мало кто не каторжник, – подтвердила бывшая надворная советница. – Но на сей раз речь не о самом Колыванове, а о его жене. Да-да, о Маремьяне, староверке этой. Она сюда за убийство попала. Да не кого-нибудь, родного отца топором угрохала. Она, видите ли, в скит собралась, в костромские леса, к старицам. А тятенька пил сильно, да ее, говорят, за купца-старика замуж хотел спроворить корысти ради.

Василий представил себе Маремьяну Игнатьевну Колыванову – медлительную спокойную женщину с протяжной неторопливой речью – и невольно поежился: Анна было так похожа на мать…

– И что вам, широкообразованному человеку, делать среди этих, так сказать, невежественных торгашей? – продолжала пилить его Пелагея Яковлевна. – У них там, поди, все в дому рыбой провоняло от тятенькиной лавки. Или деньги и в самом деле не пахнут? – снова подколола она крестника.

Василия раздражало это непрошеное вмешательство в его жизнь, но по давней привычке не показывать своих чувств он не возразил своей собеседнице. А у Колывановых бывать не перестал. Там к нему понемногу привыкли, и Анна уже не стала так краснеть и смущаться в его присутствии. А младшая, Настенька, и вовсе шалила и веселилась, как резвый котенок. Вечера обычно заканчивались за чайным столом: рассерженным шмелем гудел самовар, девушки приносили вазочки с душистым вареньем из ежевики и облепихи, наскоро испеченные коржики.

Но однажды, когда после уютного, тепло проведенного летнего вечера Василий распрощался и уже собрался уходить, Маремьяна Игнатьевна приостановила его на крыльце.

– Вот что, господин хороший, ты уж не обессудь меня за прямой разговор, а только неладно получается…

Василий молча удивленно смотрел на нее. Из открытого окна на перила крыльца падал мягкий свет. В доме что-то напевала Анна.

– Ты, что ни вечер, у меня в дому, – продолжала Колыванова. – А у нас ведь девка на выданье. Того и гляди, пойдет о ней дурная слава. Я тебе от дома не отказываю, а только войди и ты в наше положение…

Василий все так же молча поклонился и пошел прочь.

Однако не успел он завернуть за угол, как услышал за собой торопливые шаги. Анна, в едва наброшенном на голову белом платке, бегом догоняла его.

– Мама… Что она вам наговорила? Вы ее, пожалуйста, не слушайте! – Она задохнулась, и слезы хлынули из ее глаз.

Василий осторожно положил руку на ее плечо, но девушка рванулась и так же быстро помчалась прочь.

Василий, почему-то улыбаясь, продолжал свой путь. Отчий дом встретил его тишиной, только залетные мухи с жужжанием бились об оконные стекла. Он засветил лампу и вдруг представил здесь, в этих стенах, Анну, ее вышитую скатерть на столе, пестрые домотканые половички, льняное, шитое крестиком, полотенце на божнице…

На другой день он просил у Колыванова руки его дочери.

– Как она сама, а я не неволю, – отвечал растерянный отец.

Раскрасневшаяся Анна, не подымая глаз, покорно склонила голову в знак согласия. Обрученных благословили.

Потом, когда уже шел деловой разговор о приданом, о том, где жить будущим молодым, Василий предложил, чтобы деньги, причитающиеся за проданный дом, Колыванов вложил в его новое предприятие – открытие в Александровске первого синематографа. А сам дом, купленный у Василия Колывановыми, пусть идет в приданое младшей – Настене: молодым хватит и другого ощепковского дома.

Маремьяна Игнатьевна всплеснула руками, услышав о кинотеатре: «Грех-то какой! Это ведь от дьявола!» – но осеклась, поймав строгий взгляд мужа. Последнее слово в этом доме все-таки всегда было за Колывановым.

* * *

Теперь, когда Василий и Анна, уже на правах помолвленных, не только встречались за столом у Колывановых, но и бродили часами по зеленым улочкам Александровска, он позволил себе осторожно спросить у Анны о прошлом ее матери.

– Все правда, – просто сказала Анна. – Да ты разве сам не заметил, что мама тебе на стол особую посуду ставит? У староверов так положено – кто не нашей веры, тот мирской называется. С ним из одной посуды есть и пить – грех.

– А ты? А как же мы с тобой? – невольно сорвалось у Василия.

– Не нами началось, не нами и кончится, – сказала Анна. – Мама ведь вышла же замуж за отца, никонианца. А что ей было делать, каторжной? Не в шахтерские же казармы поломойкой идти? Ну а потом стерпелось, слюбилось. Он в дела наши духовные не мешается, обычаев не рушит. Так и живем. Настенка, вон, и вовсе ни в которой вере не крепка – ни в старой, ни в новой. Строжит ее мама, да что поделаешь – такие времена…

– А ты? – снова настойчиво спросил Василий. – А как же оклад к иконе Божьей Матери? Она ведь нового письма?

Он спрашивал ее об иконе, потому что боялся задать самый главный вопрос: «Ты любишь меня? Или тоже, как мать, выходишь замуж оттого, что нет иного выбора?»

– А что оклад? – засмеялась Анна. – Это ведь рукоделие, только и всего. А за этот жемчуг батюшка нас в проповедях не укоряет и на то, что мы дома своим иконам двуперстно крестимся, сквозь пальцы смотрит. А ну-ка вот я теперь тебя поспрошаю: ты-то сам греха со мной не боишься? Ты ведь, сказывал нам, на священника учился.

– Бог един, Анна, – твердо ответил он. – А коли ты меня любишь, поймешь со временем и то, как я верую, и мою правду. Любовь – сила великая, на ней вся жизнь должна строиться.

– Вон ты на что надеешься, – задумчиво протянула Анна. – А коли правда-то и у меня тоже?

– Двух правд не бывает, а мы с тобой не канат перетягиваем, – ответил Василий, обнимая ее напрягшиеся плечи. Под его лаской они стали податливее, и девушка потихоньку приникла к его груди.

Как-то однажды, прогуливаясь с невестой, Василий стал рассказывать Анне о своем деде, в честь которого его нарекли. Помянул и о той рукописной таинственной книге, что, по словам отца, была у деда и сильно занимала в детстве его, Василия, воображение.

– Постой, постой! А дед твой не нашей веры был? – оживилась Анна. – А то у нас в мамином приданном, в сундучке ее, тоже старинная книга хранится: в аккурат как ты рассказываешь – на телячьей коже написана, на пергамене.

– На пергаменте, – машинально поправил ее Василий. – И что в той книге старинной писано?

– Не знаю я, миленькой! – покачала головою Анна. – Письмо там непонятное, не старославянская вязь, ту я разумею, и не латиница…

– Может, иероглифы? – заинтересовался Василий. – Ну, японское письмо?

– Ой, да не распытывай ты меня! Давай лучше я у мамы поспрашиваю.

Разговор, однако, начала вскоре сама Маремьяна Игнатьевна, опять приостановив вечерком уходившего Василия на высоком, добела выскобленном крылечке своего дома:

– Ну вот что, будущий зятек, поговорить надо. Чтоб не маялся, что дочку убивицы каторжной за себя берешь.

– А мне вроде не с руки маяться, – усмехнулся Василий. – Сам такого же роду-племени. Мне вас корить – все равно что мать родную судить. Так что за доверие спасибо, а спросу моего к вам нет. Я о другом Анну спрашивал.

– Знаю – про веру нашу разговор шел. Так ведь это одно с другим повязано. Давай-ка пройдемся от каких чужих ушей подалее. Ты в Рассее человек новый. Спросить хочу: ты когда об ириновцах слыхивал?

Василий отрицательно покачал головой.

– А о голбешниках, скрытниках, бегунах? Ну конечно, откуда тебе… Тогда разговор наш издалека пойдет. Ты пока слушай, вопросы потом задавать станешь.

Разговор и правда получился долгий, и начала его Колыванова издалека:

– До Антихриста – патриарха Никона – была на Руси вера истинная, отчая… И никто нас не звал ни раскольниками, ни староверами.

Темна и потаенна была страница русского христианства, открывшаяся в тот вечер перед Василием.

* * *

Перечитав массу книг о расколе, я узнал, что начало его уходило в семнадцатый век, в реформы патриарха Никона, расколовшие надвое Русскую православную церковь. До тех пор мне казалось, что дело только в двоеперстном крестном знамении и другом написании имени Иисуса. Но все оказалось глубже.

Часть наиболее глубоко относящихся к вере православных христиан не признала за государством права диктовать каноны духовной жизни людей, волевым порядком вносить исправления в переводные с греческого тексты Священного Писания, менять церковные ритуалы, исправлять иконы старого письма.

Надо сказать, что тут с обеих сторон было немало одержимости и фанатизма, хотя раскол оставил немало крупных личностей, вошедших в историю, – взять хотя бы знаменитую боярыню Морозову или протопопа Аввакума.

Правду сказать, эти сильные одержимые страстной верой в свою правоту люди вызывали у меня сложные чувства. Хотелось узнать, как относится ныне Церковь к расколу, как оценивает те давние исторические события. Считаются ли находящимися в лоне православной церкви те, кто продолжает хранить верность заветам дедов и прадедов?

С этими вопросами и обратился я к давнему и авторитетному моему собеседнику по всем духовным делам – владыке Кириллу, митрополиту Смоленскому и Калининградскому.

И вот что я узнал из его рассказа: только в 1929 году Синод Русской православной церкви признал старые обряды «спасительными», и окончательно уже в 1971 году было принято специальное решение Поместного собора, где Церковь не только утверждает это признание, но и «любовию объемлет всех свято хранящих древние русские обряды как членов нашей Святой Церкви, так и именующих себя старообрядцами, но свято исповедующих спасительную православную веру».

Однако трехвековое противостояние Русской православной церкви и старообрядчества не так просто искоренить решением «сверху» – на неофициальном уровне раскол до известной степени сохраняется и до наших дней.

– Раскол, конечно, нанес немалый урон Русской православной церкви, – задумчиво промолвил владыка Кирилл. – Дело не в самих реформах патриарха Никона: благим делом было привести церковные книги и обряды к единому образцу и перед началом новопечатания убрать все разночтения и искажения. Но делалось это, что называется, обвально и сверху, без должного обсуждения, подготовки и объяснения. А изменения оказались столь значительными, что очень большая часть и священства, и прихожан как бы оказались перед необходимостью принять новую обрядность и, как им казалось, новую веру, отличную от той, которой были привержены их деды и прадеды. И в раскол ушла как раз наиболее воцерковленная и истово верующая часть православных. Так что в своей оценке тех исторических личностей, о которых вы упомянули, вы не ошибаетесь.

* * *

Разбираясь дальше в истории старообрядческой церкви, я узнал, что со временем среди тех, кого называли староверами и кто, несмотря на запреты и гонения, стоял за прежние, первоначальные, слова с детства знакомых молитв, за право молиться перед иконами старого письма и осенять себя двуперстным крестным знамением, тоже возникло разномыслие, стали появляться свои течения и секты.

Бегуны, или голбешники, и были таким сектантским течением, зародившимся еще в петровские времена. Они называли молодую империю царством Антихриста и видели для истинных христиан только один путь: порвать все связи с этим грешным миром, «не иметь ни града, ни сели, ни дома, таиться и бегать». Последователи основателя секты, Ефимия, называли себя странниками, миру неведомыми. После смерти старца его преемницей стала тверская крестьянка Ирина Федорова, а бегунов стали еще прозывать ириновцами.

Быт преследуемых заставил странников прибегнуть к целой потаенной сети квартир-«пристаней». В некоторых селах они сообщались между собой подземными ходами – катакомбами. Особенно много таких «пристаней» было в северных областях России.

* * *

– Такая «пристань» была и в нашем дому, мы ведь искони старой веры, – продолжала Колыванова. – Схрон потаенный имелся между потолком и чердачными перекрытиями. Я с детства знала, что бывают у нас «гости», о которых болтать нельзя; с молитвою носила им в укрытие еду и молоко. Ну а стала постарше – стихи духовные, притчи разные от тех странников слушала да заучивала: про веру истинную, про «число Зверя», про конец света и про то, кто спасется.

Нравилось мне, что люди эти – бессребреники. Живут себе как вольные птицы: весь свет для них – дом… А село-то у нас ярославское было – большое, на тракте проезжем, с трактиром-казенкой. Ну и порушились грехом заветы дедовские. Шибко пил народ. Случалось, в драке и убивали друг друга по пьянке. А уж баб-то били… смертным боем: и за волосы, и кулаком в лицо, и сапогом в живот. Наслушаешься подруженек замужних и закаиваешься: нет, не пойду я на такую муку. А как не пойдешь – не своя воля, а родителева.

А ириновцы-то в чистоте живут, без блуда, в скитах секретных лесных спасаются… Думала я, тятеньку умолю. Да умерла моя матушка, и начал он на ту пору тоже запивать. И довела нас всех эта водочка до беды.

Пришел к нам как-то задворками, ночью, в схрон странник: молодой такой, высокий, а волос темный, волнистый, борода длинная. И очи… Я тебе говорю: ни до ни после я таких очей не видывала. Были у него в котомке плашки деревянные, все непонятными письменами изрезанные. И сказывал он, что путем потаенным пробирается он из края дивного, индийского, высоченными горами от мира отгороженного. И вроде живет в том крае знание высокое от самого Солнца и от звезд, и от того знания люди, говорил он, улучшатся и истребится в мире всякое зло…

А шел он с этими плашками, с этим знанием да с очень ценною, сказывал, книгою из какого-то горного монастыря в леса костромские, к старцу Никитину, который один на Руси ведает, как те письмена читаются.

Думала я, он мне одной все это рассказывает… Ан на беду тятенька все слыхал, и втемяшилось ему спьяну, что за книгу ту потаенную много денег добыть можно. А добром-то ее кто отдаст! Вот, когда все уснули, он и полез с топором в схрон…

Проснулась я от шума какого-то… Смотрю, дверца в тайник открыта и спускается оттуда наш гость… Волосы всклочены, в руке топор, а с топора… кровь капает. А глазищи у странника! Хочу закричать и не могу…

А он мне тихо так говорит:

– Прости, Маремьяна. Не хотел я его убивать. Так вышло – сам он первый на меня топором замахнулся. А теперь мне надо уходить: клятва на мне великая и должен я ее через любой грех, даже через убийство, исполнить – должен донести то, что мне доверено.

Взял он свою котомку, шагнул к двери… А потом вернулся и говорит:

– Тут еще такое дело… Книга у меня с собой, что я тебе сказывал. Боюсь, что не уберечь мне ее в пути… Маремьяна, ты девица честная, имя у тебя из святцев – благочестивое, старинное, и глаза хорошие. Возьми книгу и сохрани. Жив буду – приду за нею. Нет – она сама хозяина сыщет. Прощай.

Заколдовал он меня, что ли? Мне ни рукой двинуть, ни крикнуть.

Опомнилась, когда уже светать стало. В схоронку ступить боязно – тятенька там лежит. Как во сне, взяла с лавки книгу, что странник оставил, отнесла в свой девичий сундучок – он у меня еще от маменьки. Ярославские краснодеревщики над ним мудрили и сработали с секретом – с двойным дном. Нажмешь на счетный гвоздик с медной шляпкой – оно и откроется. А замочек в сундучке с музыкой… Ой, да что это я о пустом-то баю? А впрочем, о чем дальше говорить…

Тятеньку мертвого невдолге нашли, меня по дороге в скит изловили. Нашлись, кто слышал, как я к старцам просилась, а отец меня не пускал… Обвиноватили меня, а я не перечила. Пусть, думаю, несет тот странник свое знание куда обещался. Его ведь никто в нашем дому не видел.

Все на себя взяла, все подтвердила. Приговор каторжный бессрочный приняла без звука. Только попросила сундучок с собой взять с чистым бельишком да с теплыми вещами. Позволили.

* * *

Колыванова перевела дух и договорила:

– Продолжать ли? Тебе еще, поди, от матери своей ведомо: привезли баб на остров пароходом, осенним сплавом. Может, вместе с нею мы плыли, одной партией. Тут же, от причала не отходя, и «замуж» выдали. Сначала с Колывановым мы так жили, и вроде кухарки я у него была. А после революции записались гражданским браком. Венчание-то при Советах будто как незаконным стало. Да и не пошла бы я в никонианскую-то церковь.

– Он знает? – спросил Василий.

– Правду-то? А зачем ему? Так проще – ему и так с моей верой заморочек хватает. А человек он хороший, хоть и торгаш.

– Почему же вы мне-то открылись? – сорвалось у Василия. – Я ведь вас ни о чем не спрашивал, ни в чем не подозревал. Я руки Анны с чистой душой просил, без всяких условий и оговорок. Ее вера – это ее вера, я этого не касался.

– Ну, перво-наперво, не хочу, чтобы и через дочкину жизнь эта лжа тянулась. Начинайте жить по правде, с чистой страницы. А другое… Книга эта – так он за ней и не пришел… странник-то.

– Может, приходил – да вас уже увезли, – предположил Василий.

– Нет, – решительно отвергла она его предположение. – Был бы жив, он свою книгу на краю света нашел бы. Я его ждала… А теперь вот изверилась, да и самой о смертном часе думать скоро надо. Ведь времена, сам знаешь, какие: то пальба, то пожары, то люди чужие на острове. Человеческая жизнь и полушки не стоит. Что мне с этой книгой делать-то, кому ее передать?

– Вы говорили, какой-то старец Никитин знает письмена, – задумчиво напомнил Василий.

– Эва! Это через всю-то Рассею с Сахалина до Костромы добираться?! Нечего сказать, ближний свет! Через фронты, через чекистов, через мирское беззаконие? Она и тогда-то была за семью ключами, эта дорога к старцам, – кто не знал, пропадали в пути безвестно. А ныне сохранилась ли дороженька – неизвестно. С ветра, что ли, прилетит к тебе то слово тайное, голубиное, что на пути все двери откроет, все заслоны убирать будет?

* * *

Василия Сергеевича Ощепкова уже не было в живых, когда профессор Бехтеревского института мозга и высшей нервной деятельности доктор Барченко рассказывал на допросах в НКВД о своих встречах в Костроме с неким старцем Никитиным, принадлежавшим к секте старообрядцев-бегунов и утверждавшим, что он совершал паломничество «к святым местам» – в Индию и в Тибет, в таинственное Беловодье, скрытое в самом сердце Азии.

Получая там в обителях секретное Знание, такие, как Никитин, странники записывали узнанное на деревянных плашках, вырезая ножом тибетские буквы. Они зашифровывали в этих записях тибетское учение о Солнце и связанной с ним системе развития способностей человеческого организма.

Монахи-юродивые, возглавляемые Никитиным, жили в лесу и крайне редко появлялись на людях и в городах. Однако доктору Барченко удалось встретиться с членами этой мистической общины и на протяжении года осваивать ту самую «древнюю науку», которую хранили в своих святилищах лапландские шаманы, а в самом Тибете помнили лишь немногие ламы и восточные юродивые – дервиши. Барченко был тем человеком, который сумел, по его словам, расшифровать некоторые записи.

Так мудрость буддийских монастырей шла потаенным путем, через многочисленные «пристани» в лесные скиты Алтая и Русского Севера, отзываясь потом самым неожиданным образом в знаниях разных колдунов, окольной дорогой попадая к ученым, занимавшимся различными проявлениями высшей нервной деятельности человека, а также к интеллигентам, увлеченным оккультной мистикой.

И, конечно, внимательно отслеживала обрывки этих знаний власть, надеясь прирастить ими свое могущество и найти в них способ управлять людьми.

Чтобы еще раз не возвращаться к этой теме, поясню, что в 1925 году, по словам Барченко, старец Никитин умер, но у его последователей какое-то время оставались записи, сделанные им во время гималайского паломничества и нарисованная от руки карта его странствия.

Выходило, что костромским бегунам-скрытникам удалось наладить связь со срединными районами Азии, и они знали туда свои тайные тропы… Что-то есть во всем этом, не позволяющее отнести эти сведения к области чистой фантазии, тем более что названные мною здесь люди реально существовали (я имею в виду, в частности, и старца Никитина, и профессора А. В. Барченко).

К тому же существует немало утверждений вполне авторитетных и серьезных ученых, что именно на Русском Севере и была когда-то древняя прародина народов, двинувшихся после начала ледникового периода на юг и заселивших Индию и Тибет. Следы древней культуры этих народов Русский Север и Сибирь хранят до сих пор в языке, в орнаментах, в фольклоре, в остатках языческих верований и в географических названиях гор, рек, деревень.

Может быть, тайные тропы бегунов повторяли путь этой древней миграции – переселения народов? И не потому ли завязалась духовная связь хранителей древнего знания и русских северян, что когда-то у них была общая родина?

* * *

Василий и Колыванова некоторое время шли молча.

– Так ведь сказал странник, что книга сама хозяина сыщет, – неуверенно произнес наконец Василий.

– А ты не всякое сказанное слово впрямую понимай! – рассердилась Колыванова. – Сказано было, я думаю, что в чужих руках она мертвая будет: прочесть ее не сумеют, а коли и прочтут – уразуметь не смогут. Ну да ладно. Одним днем такие дела не решить. Подумай пока над разговором нашим.

* * *

Они повернули к дому Колывановых. За рассказом Маремьяны Игнатьевны уже стемнело. Возвращаясь, шли они быстро, и снова, как это уже было однажды во Владивостоке, Василию почудились рядом, за темною кущей кустарника, чьи-то чужие шаги. Но на этот раз он не стал делать никаких резких движений, чтобы не испугать идущую рядом немолодую женщину.

Однако Колыванова тоже, видно, услышала постороннего и схватила Василия за руку:

– Чу! Слышишь?! Кто это? – Маремьяна Игнатьевна резко остановилась, схватила Василия за руку, знаком показывая ему молчать.

Шаги уже явственно прошелестели быстрее, и листва кустарника обозначила движение убегающего человека.

– Никак слушали нас? – огорченно сказала Колыванова. – Ну теперь жди беды…

– Может, Анна это? – попытался успокоить ее Василий.

– Нет, то мужик был… Нешто я дочкиных шагов не узнаю? У меня слух-то охотничий. Я с Колывановым в молодости на самого «хозяина» хаживала.

– Неужели на тигра охотились? – поразился Василий. – И не страшно было?

– Как «не страшно»… А все не страшнее каторги. Ее я и вправду боялась, хоть, можно сказать, и по своей воле попала к колодникам.

Василий искоса посмотрел на женщину: не этот ли страх и загнал ее в крепкие руки Колыванова? «Интересно, что за страх гонит за меня замуж Анну?» – снова подумалось ему. И он тут же укорил себя за недоверие.

* * *

Расставшись с Маремьяной Игнатьевной, Василий медленно повернул к дому. Он шел, невольно прислушиваясь, но больше не слышал ничего, кроме шуршания гравия у себя под ногами.

Колыванова могла бы и не просить его поразмыслить над ее рассказом: он и так не выходил у Василия из головы. Но он поймал себя на том, что не тайное неведомое знание, о котором говорила Колыванова, больше волнует его сейчас, а то, как скажутся все эти открывшиеся обстоятельства на его общем с Анной будущем. Что знает Анна из рассказанного матерью? Надо ли поговорить с нею обо всем этом? Или следует молча принять существование этой теперь уже и их семейной тайны?

«Ну нет, я не Колыванов – закрывать глаза на то, что жена живет в чем-то отдельной от меня, другой жизнью, не смогу», – думалось ему.

Но постепенно мысли Василия вернулись к таинственной книге. Покажет ли ее Колыванова? И хочет ли он после всего рассказанного увидеть эту книгу, подержать ее в руках? Временами он почти жалел, что был и сегодняшний вечер, и этот разговор, – ему жаль было того ощущения ничем не замутненного мира, которое охватило его в первый приход к Колывановым. Как же он, оказывается, ошибался! Словно под изумрудно-зеленой болотной травой не разглядел смертельно опасную темную глубину…

Ему вспомнилось, как отец называл такие болотные лужайки чарусами. И впрямь что-то зачаровывающее – пугающее и все же манящее – было в колывановской истории. До сих пор все, что связано с верой, казалось ему ясным, светлым и простым. Там были не тайны, а таинства, непостижимые изначально уму.

Он пожалел, что не во Владивостоке, что морскими милями отделен от него отец Алексий – его первый российский исповедник. Наверное, беседа с ним помогла бы успокоить душу Василия, дала бы ему ясное понимание того, что происходит.

Старинные часы, подаренные Василию на новоселье Пелагеей Яковлевной, мелодично пробили полночь. Он ткнул кулаком жесткую, набитую сушеной морской травой подушку и прошептал, засыпая: «Заступник души моея буди, Боже, яко посреде хожду сетей многих; избави мя от них и спаси мя, Блаже, яко Человеколюбец…»

Сон повел Василия своими неисповедимыми тропами, и все мешалось в наплывах этих сонных видений: то чудился дед, которого он никогда не видел въяве; и будто это он, незнаемый родной дед, был тем странником, которого до сей поры ждала Колыванова, и пронзительные глаза его сковывали все существо Василия, так что хотел он крикнуть, двинуться, проснуться – и не мог… И вдруг не дед, а Никола-угодник с родительской иконы смотрел сурово и предупреждал о чем-то своим явлением в заброшенном доме… То оказывался это уже другой Николай, архипастырь Японский, и Василий кидался к нему во сне, как когда-то в детстве, но владыка отступал и вздымал не то благословляющую, не то отстраняющую руку с крестом…

* * *

Василий проснулся совершенно разбитым, будто вместо отдыха тяжелая работа маяла его всю ночь. Много дел ждало его впереди, но никогда еще не произносил он с такой искренностью слова утренней молитвы: «Господи, иже многою Твоею благостью и великими щедротами Твоими дал еси мне, рабу Твоему, мимошедшее время нощи сея без напасти прейти от всякого зла противна; Ты Сам, Владыко, всяческих Творче, сподоби мя истинным Твоим светом и просвещенным сердцем творити волю Твою, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

В это утро он решил попросить об отставке с должности переводчика, ссылаясь на то, что открывает на острове собственный бизнес. Он еще раньше говорил об этом с Анной, строя с нею планы на будущее, и она одобрила это его решение. Эти сегодняшние дневные хлопоты словно отодвинули от него колывановскую историю туда, где и покоилась она до сих пор, – в прошлое.

Японское командование с сожалением, но и с пониманием отнеслось к просьбе своего вольнонаемного русского переводчика, тем более что он выразил готовность, в случае необходимости в будущем, хотя бы временно, возвращаться к своим обязанностям. Пришлось также пообещать, что по воскресеньям японские солдаты, получившие увольнительную, смогут посещать новый кинотеатр бесплатно: только так удалось получить разрешение от оккупационных властей. И, разумеется, всем желающим потренироваться в искусстве дзюу-дзюцу Васири-сан также обещал свое партнерство. Ведь он и сам был заинтересован в сохранении всяческих связей со своими былыми сотрудниками.

* * *

Буднично и незаметно прошла летом 1921 года свадьба Анны и Василия, хотя и порывалась Маремьяна Игнатьевна совершить для дочери старообрядческое венчание, тайное, перед домашним иконостасом. Но тут встал решительно поперек сам Колыванов и, поддержанный будущим зятем, настоял на «венце честном перед алтарем». Для посторонних дело ограничилось записью в книге актов гражданского состояния.

Вышло почти так, как мечталось Василию: с приходом молодой хозяйки стал преображаться старый ощепковский дом. В достатке владела Анна женским умением создать уют почти из ничего.

И теперь ждали его по возвращении после дневных хлопот и мягкий свет лампы с большим оранжевым абажуром, и чистый вышитый рушник на божнице с иконой святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских в переднем углу; и вкусный обед на вышитой скатерти.

Но не оставляло Василия какое-то смутное напряжение: история, рассказанная Колывановой, не отпускала его, хотя и просила Анна от имени матери не придавать этому рассказу слишком большого значения: «У нас своя семья, своя жизнь». От себя Анна высказалась еще более определенно: «Не бойся, я тебе эту книгу в приданое не принесла».

Но несмотря на эти заверения, было у него какое-то странное чувство, что книга эта где-то здесь, в его доме, и ждет какого-то своего таинственного часа.

И так, кажется, думал не он один. Через несколько месяцев после того, как Анна стала его женой, однажды, возвратясь вечером от Колывановых, они поняли, что в их доме кто-то побывал: все было перевернуто в их немногочисленных пожитках. Особенно досталось заграничным японским чемоданам Василия и небольшому сундучку, где Анна хранила свои рукоделия, нитки, пуговицы, потрепанные журнальчики с узорами и прочие женские мелочи.

Самым удивительным было то, что ничего из вещей не пропало, даже немногочисленные золотые украшения Анны. Василий не замедлил связать это непрошеное посещение с колывановской историей, хотя Анна старалась уверить его, что это не так:

– Сам подумай, в какое время и в каком месте живем – каторжные-то никуда с острова не делись. Не все же ушли на материк. А что ничего не взяли, так, может, спугнул кто?

На том и порешили. А тревога все-таки осталась. Только говорить о ней избегали. И это вовсе не сплачивало молодую семью.

От этих тревожных смутных ожиданий Василий с головой уходил в организацию своего первого самостоятельного дела. Чем мог, помогал ему своим опытом Колыванов. Да только предприятие-то, которое затеял зять, было очень уж несвычное – это вам не рыбой торговать, – и не верилось, что способно оно принести ощутимую прибыль. Однако риск – дело благородное.

* * *

И вот к началу осени 1922 года в Александровске открылся свой первый, пусть пока небольшой, но настоящий кинотеатр. В кассе воссела торжественная и строгая Пелагея Яковлевна Иванова, которую Василий упросил оказать ему эту честь.

Так как фильмы были еще немыми и очень важную роль играло музыкальное сопровождение, пришлось поискать тапера-пианиста. И тут Василию вспомнился Солин – сосед-музыкант из гостиницы «Тихий океан»: не согласится ли этот одинокий, вечно испуганный человечек покинуть шумный непредсказуемый портовый город ради тихого местечка в маленьком кинотеатре на острове?

С первым же идущим с острова пароходом Василий послал ему письмо, где предлагал сообщить о согласии или несогласии на эту вакансию, а заодно и просил о небольшой услуге: побывать в фотосалоне бр. Кузнецовых, узнать, кто там нынче хозяйничает, а в случае если удастся повидать самого Петра Ивановича Кузнецова, передать ему привет от партнера и островной адрес Василия.

Ответ не замедлил: Артур Артурович – так звали тапера – с радостью выразил свое согласие, даже не справившись об условиях: видать, солоно приходилось ему во Владивостоке. Обо всем остальном обещал подробно рассказать при встрече.

* * *

Василий явился встречать музыканта и едва скрыл улыбку: очень уж колоритно выглядел длинноволосый Артур Артурович в черной широкополой итальянской шляпе, белых перчатках и с клетчатым портпледом в руках.

– Простите, руки для артиста – это все! – извинился он, торопливо стаскивая перчатку, чтобы поздороваться.

На жительство тапера определили во второй колывановский дом, который привели немного в порядок и теперь сдавали внаем, пока его будущая владелица Настена не подрастет и не обзаведется собственной семьей. Туда к нему вечерком и явился Василий, чтобы узнать владивостокские новости.

Артур Артурович привез с собою последние владивостокские газеты; привет и обещание вскоре дать о себе знать от Петра Ивановича Кузнецова; а также массу неутешительных рассказов о тамошнем житье-бытье при правлении братьев Меркуловых – очередных ставленников японцев. Не легче стало и теперь, когда в июле 1922 года Меркуловы отдали власть генералу-монархисту Дитерихсу.

* * *

Тапер почти сразу успел побывать на месте своей будущей работы и высказал озабоченность относительно состояния инструмента: прекрасное фирменное фортепьяно, выписанное когда-то с материка одним из последних губернаторов острова, пережило немало злоключений прежде, чем было куплено Василием в маленьком кабачке, где оно, за отсутствием музыканта, служило пока чем-то вроде стойки для бармена. Теперь инструменту нужен был хороший настройщик.

Проблема казалась неразрешимой. Но как-то встретив одного из своих бывших сослуживцев и отвечая вкратце на дежурный вопрос, как идет бизнес, Василий пожаловался на возникшие трудности.

– Но это пустяки, – удивился японец. – Разве Васири-сан не знает, что в доблестной императорской армии есть люди практически любых специальностей? Хотите, я берусь найти вам настройщика в двадцать четыре часа?

– Буду весьма обязан, – поклонился Василий. – И как я должен буду расплачиваться?

– Пустяки! – небрежно отмахнулся японец. – Эти лентяи рады любой возможности хоть ненадолго улизнуть из казарм. Что касается меня, я буду рад, если питомец Кодокана окажет мне честь хотя бы раз в неделю проводить со мной спарринг. Надеюсь, Васири-сан не сочтет такую плату слишком высокой?

Василий поклонился в знак согласия: не стоило пренебрегать лишней возможностью схватиться с реальным и, похоже, тренированным противником.

* * *

Настройщику, которого прислали Василию, пришлось ненадолго улизнуть из госпиталя: этот изжелта-бледный исхудавший японец долечивался после ранения в ногу, но у него оказался абсолютный слух и чуткие пальцы. Первым делом он поставил на подоконник возле фортепьяно камертон и легким прикосновением заставил его зазвучать. После этого настройщик повелительным жестом попросил всех удалиться, и потекли длинные часы его колдовства над каждой клавишей.

Зато после всех этих манипуляций благородный инструмент зазвучал так, что Артур Артурович высказал сожаление о необходимости играть на нем в кино. Василий предложил ему за отдельную плату давать небольшие концерты перед началом сеансов, и вскоре это музицирование стало привлекать в кинотеатр посетителей не меньше, чем самые кассовые картины.

* * *

Вскоре пришли и другие новости, о которых не могли сообщить ни прояпонские газеты, ни Артур Артурович: Петр Иванович Кузнецов откликнулся на приветствие Василия присылкой вовсе уж неожиданного «курьера» – для того чтобы передать весточку Василию, он воспользовался тем, что с очередной партией солдат на Сахалин отправился Мицури Фуросава.

– Да как же вас Бог свел? – удивился Василий, когда, разыскав его в кинотеатре, Мицури передал ему привет от Кузнецова.

– Все очень просто, Васири-сан, – хитро улыбаясь, рассказал Мицури. – Я вернулся во Владивосток, а тебя нет. Пошел искать тебя на Полтавскую, в фотографию.

– Почему же туда? Ведь в управлении знали, что я с десантом отбыл на Сахалин.

Мицури покачал головой, как бы удивляясь недогадливости Василия:

– А зачем в управлении знать, что капрал Фуросава интересуется русским переводчиком?

– Ты хочешь сказать, что Кузнецов сразу доверился тебе и рассказал, как увидеться со мною?

– О, нет! – засмеялся Мицури. – Сначала он удивился, что за японский солдат каждый день заказывает у него по шесть своих фотографий. А потом, наверное, прочитал на квитанциях мою фамилию и вспомнил, что ты рассказывал ему обо мне.

– Откуда ты знаешь, что я ему рассказывал?

– Васири-сан, у Мицури свое начальство, у Васири-сан – свое. Ты доложил своему начальству…

– А ты своему? – вырвалось у Василия.

– Нет, но если бы нас увидели вместе, я сказал бы, что проверял русского, который работает на доблестную японскую армию. И проверкой доволен: ничего подозрительного не обнаружено.

– У вас одобряется такая проверка по собственному почину? – недоверчиво спросил Василий. – Там не поинтересовались бы, с чего это ты занялся самочинной проверкой работника японского учреждения? Разве это входит в твои обязанности? Не покажется ли это подозрительным твоему начальству?

– Тебе пора бы знать, Васири-сан, что у нас приветствуется всякое желание заработать поощрение или деньги за проявленную бдительность. Так ты хочешь или нет знать, что кроме привета передает тебе твой компаньон?

– Конечно! – усмехнулся Василий.

– Во-первых, вот иены – это твоя доля прибыли за прошедшее время. Я рисковал, перевозя такие немалые деньги, – не без намека сказал Мицури. – А теперь новости. Ты, наверное, уже знаешь, что в июне прошлого года в Дальневосточной республике появился большой человек – первый кавалер вашего нового ордена Красного Знамени Васири Блюхер. Он теперь военный министр ДВР и главком Народно-революционной армии. И еще одна новость, очень плохая: ты знаешь, что наша контрразведка арестовала троих ваших: Лазо, Сибирцева и Луцкого…

– Это было еще при мне. Что с ними? – нетерпеливо спросил Василий.

– Наши передали их белым. Их пытали и потом сожгли в топке паровоза. Лазо был еще жив, когда его туда затолкали…

Мицури попятился и отстраняюще протянул ладонь, увидев побелевшее лицо и сжатые кулаки Василия:

– Васири-сан, но это сделали не японцы, это сами русские…

– А то вы думали, что белые их по головке погладят! – глухо произнес Василий, с трудом переводя дыхание. Он будто воочию снова увидел, как спокойно и тяжело, с двумя конвойными по бокам, поднимается по длинной лестнице большой черноволосый человек в расстегнутом полувоенном френче… Значит, шли тогда Сергей Лазо и его товарищи, можно сказать, в свой последний, смертный путь.

– Ну да ладно, – сказал Василий, через силу улыбаясь Мицури. – Я же не Чингисхан, чтобы казнить гонца за дурные вести. Вот твоя доля иен за провоз. Бери-бери: за риск полагается плата. А деньги на острове пригодятся.

И пошутил:

– А коли уж обязательно хочешь мне их вернуть, ходи почаще ко мне в кинотеатр: будем квиты.

В эту ночь, увидав лицо поздно вернувшегося мужа, ни о чем его не спрашивая, долго гладила его Анна, как маленького, по волосам, согревая всем женским теплом застуженную душу своего мужа… А он думал, зарываясь в нее лицом: «Боже, Боже мой, почему так немилосердно жестоки люди, почему сама по себе страшная смерть еще должна быть такой мучительной?!» И все пытался представить себе, что чувствуют теперь люди, совершившие такое – ведь не избудешь же в одночасье то, что содеяно, из памяти? А с этим как жить дальше? Недаром говорится, что убийца убивает и самого себя – Божьего человека в себе…

Нет, видно, забыли начисто люди Заповеди Божьи о любви и прощении, если творят такое в ослеплении своем. И ведь прав Мицури: не японцы, не иноверцы такое совершили, а православные христиане.

Он вспомнил рассказ Петра Ивановича Кузнецова о расстреле Колчака и подумал, что и там, на льду Иртыша, стреляли в адмирала тоже русские, наверняка в детстве крещенные люди… Стреляли за то, что он по-другому, чем они, верил в будущее России и за эту свою веру тоже приказывал убивать, пытать и вешать. Насилие рождает насилие, и без христианской любви и умения прощать не разомкнуть этот замкнутый круг… Но как непросто бывает найти в себе силы для прощения и любви…

* * *

Василий так и не рассказал жене о том, что его так потрясло, а она и не спрашивала – видать, еще в отцовской семье научилась не задавать лишних вопросов. Еще подумалось ему, что вовремя довелось покинуть Владивосток: и Кузнецову, наверное, проще вести дела в фотографии без своего компаньона, способного в такие лихие времена привлечь к ним обоим чье-нибудь ненужное внимание. Здесь, конечно, есть и, судя по всему, еще будут свои сложности, но это, как говорится, уже совсем другая опера.

* * *

В дальнейшем Мицури почему-то не стал пользоваться возможностью бесплатно посещать воскресные сеансы. Зато он робко намекнул, что был бы не прочь посмотреть, чему Васири-сан научился в Кодокане, и Василий охотно согласился во время его увольнений проводить по две-три схватки со своим бывшим соучеником.

Кстати, это был хороший предлог для того, чтобы устроить дома что-то вроде тренировочного зала. Он договорился с Анной, что на холодной «летней» половине дома, где обычно зимой хранились в соломе яблоки, будет в пустой комнате устроено «татами» из плетеных соломенных циновок, застеленных брезентом. И тренировки начались.

Василий сразу понял, что сэнсэй Сато, когда-то учивший и его, и Мицури, сам когда-то прошел ту же школу, что и доктор Кано. Это был все тот же неповторимый стиль, ставший впоследствии фирменной маркой Кодокана.

Принесли занятия с Мицури и еще одну немаловажную пользу: у Василия и здесь, на Сахалине, неожиданно появились ученики. Правда, никто их не записывал в «школу господина Ощепкова» и никто не собирался за них платить.

Дело было так: однажды, собираясь провести очередную схватку с Мицури, Василий нечаянно бросил взгляд на окна и в одном из них увидел прижатые к стеклу любопытные мальчишечьи носы и горящие возбуждением глаза.

Увидев, что они обнаружены, подростки кинулись было врассыпную. Но Василий, распахнув двойные створки окна, позвал их вернуться. Увидев, что дяденька не сердится и взбучкой, кажется, не пахнет, мальчишки несмело стали собираться к дому. Их оказалось человек пять, и, как выяснилось, они уже не впервые наблюдают исподтишка за происходящим внутри дома.

– Ну и что – понравилась вам борьба? – спросил Василий.

Сопение и дружные кивки были ему ответом.

– А хотите тоже так научиться?

– Ага! Спрашиваешь! Еще бы! – дружно загалдели мальчишки.

Договорились, что каждый день с утра мальчишки будут поджидать Василия у крыльца, вместе с ним совершать утреннюю пробежку, а потом около часа он будет учить их первым начальным приемам дзюу-до.

– Только чур, – строго сказал Василий, – не отлынивать, не пищать. И если кто из вас уже начал табачком баловаться – забудьте навсегда. Да родители чтобы знали, где вы пропадаете и чем заняты. Мне с ними потом выяснять отношения ни к чему. Договорились?

Он проводил взглядом своих нечаянно появившихся учеников и вздохнул: «В память о тебе буду возиться с мальцами, батя…»

Надо сказать, что далеко не всем, как Василию и Мицури, довелось в сложные эти времена покинуть Владивосток, где корчился в агонии очередной уходящий режим, сбрасывая кожу, как змея во время линьки.

Некуда было бежать с пороховой бочки Владивостока обездоленным мальчишкам, чьи отцы и матери сгинули в водовороте войн и революций. Улицы города в эти дни были их единственным домом.

Вот что говорилось об этом времени в записках Николая Васильевича Мурашова.

Прошло уже почти три года с той поры, как владивостокские улицы стали для меня путем в никуда. Мало кто знал меня в этом городе, но мне думается, что теперь, встретив меня на Мальцевском рынке, или на Пекинской улице у китайского театра «Сто драконов», или где-нибудь на Мильонке, вряд ли кто-нибудь узнал бы прежнего робкого вежливого Николеньку в оборванном, чумазом и нахальном Кольке Клифте.

Я по-прежнему бродяжил в компании Митяя, но теперь я уже, в сущности, не нуждался в его опеке и защите. Я уже мог сам стянуть яблоко или апельсин с лотка зазевавшегося китайца, подрядиться оттаскивать пустые ящики от ларьков с овощами, разжалобить нарядную барышню в булочной, исхитриться и прошмыгнуть без оплаты мимо громил, стороживших вход в ночлежку Чена. Научился я и зимовать на чердаках возле теплых печных труб, и поднаниматься на день-другой к пьяным кочегарам в котельных – бросать вместо них уголь в топки за ночлег тут же, в тепле, на угольной куче.

* * *

Первое время мне казалось, что забота о еде и ночлеге – это единственное, что занимает митяевскую голопузую вольницу. Но вскоре я понял, что это не совсем так. Правда, меня не посвящали в то, почему вдруг наша стайка могла сняться с солнцепека где-нибудь на железнодорожной насыпи и начать ошиваться возле японских казарм или проходных заводов Эгершельда. Но, научившись прислушиваться к разговорам взрослых на базарах, я уже стал связывать эти наши прогулки с появлением за казарменной или заводской оградами подпольной газеты «Красное знамя» или большевистских листовок.

Нередко мы вдруг снова оказывались на Первой Речке и почему-то упорно гоняли самодельный тряпичный мяч возле какого-нибудь вагончика. Время от времени Митяй пронзительно свистел, и тогда из вагончика начинал звучать нестройный хор очень пьяных голосов. Потом мимо вагончика проходил незнакомый человек. Когда он скрывался из виду, Митяй свистел еще раз, и песни сразу смолкали. Это называлось «стоять на стреме», и после такого стояния Митяй обычно прятал за щеку несколько монеток, которые затем честно делил на всех.

Конечно, надо признаться, что не менее бдительно мы с Митяем стояли на стреме в каком-нибудь глухом переулке, где одни китайцы передавали другим китайцам какие-то мешочки в обмен на целые пачки валюты. Там и нам перепадал доллар-другой.

– Марафетом торгуют, – как-то объяснил мне Митяй, снисходя к моему незнанию. – Боже тебя упаси попробовать. Пропадешь ни за понюшку.

Я и сам так думал, потому что эта торговля нередко заканчивалась стрельбой и мы, ничего не получив за работу, ходко, под близкие милицейские свистки, смывались из темного переулка, где оставались лежать мертвые тела.

Вообще, смерть постоянно была рядом: умирали, обкурившись, наркоманы в опиумных курильнях на Мильонке; ударами ножа рассчитывались с карточными долгами в притонах и ночлежках; замерзали в подъездах нищие сырой приморской зимой; как-то однажды умер, три дня пометавшись в жару, один из наших пацанов, схватив на сквозняках воспаление легких. О том, что у него такая болезнь, нам сказал пьяненький бывший фельдшер, которого откуда-то притащил на наш тогдашний чердак Митяй.

– Ничем не могу помочь, хлопцы, – развел фельдшер руками и залился пьяными слезами.

Такая жизнь учила ни к чему крепко не привязываться и быть постоянно готовым к неожиданным поворотам и новым потерям. Люди возникали в ней и бесследно исчезали, как щепки, уносимые весенним ручьем. Так исчезла и моя первая детская любовь – голубоглазая, хорошенькая, как кукла, маленькая белокурая нищенка, которая однажды прибилась к нашей компании на Мальцевском базаре.

Я сидел с пацанами на пустых ящиках за ларьками и только поднес ко рту кусок ситного с чайной колбасой, как кто-то дернул меня сзади за рукав. Девчонка с гривой кудрявых нечесаных волос стояла, держась одной рукой за стенку ларька, и молча смотрела. Не на меня, а на кусок хлеба в моей руке.

– Ты что, жрать хочешь? – как можно грубее спросил я, потому что именно так разговаривать с девчонками предписывал наш неписаный кодекс бродяжьей чести.

Она молча кивнула головой, и этот кивок подействовал на меня сильнее самых жалобных слов. Я отломил корку ситного, кусман колбасы и протянул ей.

– Смотрите, Колька невестой обзавелся! – захохотали ребята. – Кис-кис-кис! У-тю-тю!

Я вскочил, но на мое плечо легла крепкая ладонь Митяя.

– Ша, пацанва, – спокойно сказал он. – Это шмара Клифта. Остальным заткнуться. А ты, – обратился он к девчонке, – не дрейфь, никто тебя и пальцем не тронет.

Не знаю почему, но его послушали, хотя вообще постоянной иерархии в нашей своре не было.

Я и сам не знал, как мне быть дальше: мой поступок был вызван внезапным чувством жалости и никакого продолжения не предполагал. Но теперь я вдруг почувствовал за девчонку какую-то ответственность, хотя не скажу, чтобы мне это нравилось.

– Пойдешь с нами? – так же грубо спросил я, дернув ее за руку.

И она молча, как и прежде, кивнула мне в ответ.

Она была с нами всего несколько дней – болталась по Мальцевскому базару, стояла на стреме на Первой Речке, ночевала за моей спиной в подвалах и на чердаках, и я делился с ней хлебом и яблоками и честно укрывал ее половиной своего драного взрослого пиджака, снятого с замерзшего мертвого нищего.

Мы узнали, что зовут ее Нелли. Трудно сказать, было ли это ее настоящее имя, или она выудила его в какой-нибудь чувствительной фильме про красивую жизнь. Ребята старательно не замечали ее присутствия, хотя при ней реже звучала нецензурная ругань и почти не возникали драки при дележке еды или денег.

Она исчезла после того, как однажды Митяй поставил нас на стреме в каком-то портовом тупичке, где совершалась обычная опиумная сделка. На этот раз все обошлось без стрельбы, с нами расплатились, и, проходя мимо нас, толстый китаец коснулся Неллиных волос, то ли приласкав ее, то ли взвесив на ладони ее белокурую кудрявую гриву.

На следующее утро мы, как обычно, разбрелись по базару в поисках еды и какой-нибудь работенки на день. Каждый промышлял в одиночку. Когда мы все к вечеру собрались на задворках, чтобы поделиться добычей, Нелли среди нас уже не было.

Мы напрасно искали ее. Не было ее и на следующий день, и я плакал ночью, как не плакал со дня смерти мамы. Оказывается, мне нужно было слышать ее тихое дыхание за спиной, нужно было заботиться о ней и делиться с нею пиджаком и хлебом.

Через несколько дней, не глядя на меня, Митяй сказал:

– На базаре говорят, что ее видели с кем-то из «Трех тузов». Дело дохлое. Скорее всего, ее уже продали в Шанхай или в Маньчжурию.

Я знал, что Митяй прав и поделать ничего нельзя. Эти «Три туза», как узнал я много позже, были бандитской шайкой, филиалом крупнейшей шанхайской преступной организации. Занимались они главным образом вымогательством, брали заложников. Подозревали их и в поставке живого товара для публичных домов на Востоке. Пока же я знал только, что это страшные люди, от которых лучше держаться подальше. Неизвестно, чем приманили они Нелли, но теперь я корил себя за то, что вовремя не предупредил ее об опасности.

Но время шло и, как всегда, залечивало раны. Я постепенно перестал тосковать о Нелли, но теперь проходил, не останавливаясь и отворачиваясь, мимо бездомных щенят, жалобно мяукавших голодных котят и оборванных нищих девчонок. Потому что только так, казалось мне, можно было выжить в этом злом мире.

В это же время я стал по-настоящему учиться драться. Моими первыми учителями были китайчата, помогавшие взрослым торговать на базаре. Началось с того, что меня здорово отлупили за очередную попытку стянуть что-нибудь с фруктового лотка. Но потом на разгрузке бананов из Сингапура я подружился с мальчишкой по имени Ли, и он после работы стал показывать мне те нехитрые приемы ушу, которым научил его отец.

Мне нравилась китайская борьба, и часто, засыпая с болью во всех суставах и мышцах, я утешал себя тем, что стану сильным и тогда найду тех, кто украл Нелли, и заставлю их сказать мне, где она. Дальше моя фантазия рисовала картины ничуть не хуже, чем битва с Кощеем или Змеем Горынычем за Василису Прекрасную…

* * *

Не знаю, каким человеком вырос бы я в конце концов. Да и вырос ли: уж очень непредсказуема судьба детей улицы. Боюсь, что я был близок к тому, чтобы бродяжничество и воровство стали навсегда моей судьбой. Впрочем, мне могло «повезти», и я мог выбиться в «шестерки» у опиумных торговцев или даже сделать карьеру вышибалы в ночлежке Чена. Но, видимо, ангел-хранитель, оставленный моими молитвами, все же продолжал, сокрушаясь, руководить моей судьбой.

Первое время моих странствий я старался держаться подальше от того района города, где мы с мамой жили перед ее смертью: мне казалось, что стоит мне появиться в тех местах, как я непременно столкнусь с Анной Семеновной, которая тут же крепко возьмет меня за руку и отведет в ненавистный приют.

Мою ненависть к этому заведению для сирот поддерживал и Митяй, который сбежал оттуда через год после того, как его туда определили. Как я сейчас понимаю, все дело было в том, что вольнолюбивая натура Митяя никак не могла смириться ни с режимом приюта, ни с молитвами перед обедом и после еды, ни с необходимостью ходить по улицам только парами и в строю. Но тогда я вполне сочувствовал Митяю и был согласен с ним в том, что даже ночлежка Чена куда лучше приюта.

Но со временем этот мой страх стерся, да, кроме того, появилась уверенность, что в моем нынешнем виде меня, что называется, мама родная не узнает. И вот однажды солнечный полдень застал меня на той церковной паперти, с которой и началось наше с мамой знакомство с Анной Семеновной, моей последней квартирной хозяйкой.

Утро выдалось хлопотное: пришлось побегать, прежде чем в карманах появилась копченая сайра, завернутая в клочок какой-то газеты, и кусок ситного. Можно было погреться на солнышке и перекусить, пока соберутся ребята, промышлявшие в этот день на базарах.

Я развернул газету и уже предвкушал вкусную трапезу, когда на мою разложенную еду упала чья-то тень. Я мигом прикрыл рыбу грязной ладонью и поднял голову. На ступеньках церковной лестницы стоял священник. Сознаюсь, мне и в голову не пришло, что это тот самый человек, который отпевал маму, – да и виделось мне все тогда, во время ее похорон, в каком-то тумане.

Я никогда потом не спрашивал его, сразу ли он узнал меня. Во всяком случае, если это и было так, он не подал и виду, может быть, опасаясь спугнуть меня. Не берусь передать в точности наш короткий разговор, помню, что он предложил накормить меня и спросил, есть ли у меня ночлег. Я, помотав головой, от всего отказался и, демонстративно повернувшись к нему спиной, принялся за свой обед. В это время какая-то женщина окликнула его, и когда он отошел, я быстро шмыгнул в переулок, оставив на память о своем пребывании лишь обглоданный дочиста рыбий скелет. Жизнь научила меня не доверять взрослым.

Но мне пришлось вспомнить об этой встрече гораздо быстрее, чем я предполагал. День, так неплохо начавшийся, закончился одной из тех облав, которые полиция время от времени проводила на рынках, когда нахлебники вроде нас переполняли чашу терпения постоянных торговцев и покупателей.

Мои товарищи вместе с Митяем попали в частый гребень этой облавы. Не знаю, что сталось с ними дальше – больше я никого из них не видел. Я появился на рынке, когда эта полицейская операция была уже закончена, но она разбудила все «лучшие» чувства торговцев, и даже те, кто раньше щедро швырял мне чуть подгнившие фрукты и овощи, теперь встретили меня злорадным улюлюканьем и обещаниями отправить к моим дружкам.

На беду показался полицейский, и меня, наверное, сдали бы ему, если бы я не пустился наутек. Кто-то швырнул мне под ноги палку, я упал, но вскочил и помчался дальше, чувствуя, что повредил ногу. Однако страх был сильнее боли.

Боль накинулась на меня позднее, когда я уже посчитал себя в безопасности. Хромая, ковылял я по темнеющим улицам, и ноги сами привели меня к той же церкви. Там я решил отдохнуть и, может быть, согреться. Не успел я, сморщившись от боли, занести ногу на первую ступеньку церковной лестницы, как кто-то взял меня за плечо. Подняв глаза, я увидел давешнего священника. У меня уже не было ни сил, ни желания сопротивляться. Так я оказался в доме отца Алексия. И это стало для меня началом новой, опять уже совсем другой жизни.

24 октября 1922 года был подписан договор Дальневосточной республики и Японии о выводе японских войск из Приморья. Этой же датой помечен приказ по Народно-революционной армии об освобождении Владивостока, подписанный командармом Уборевичем.

Без единого выстрела вошли 25 октября 1922 года в город с опустевшей гаванью партизанские отряды с развернутыми знаменами. И, как всегда, впереди конников бежали мальчишки.

Городской телеграф принял телеграмму В. И. Ленина: «Занятие Народно-революционной армией ДВР Владивостока объединяет с трудящимися массами России русских граждан, перенесших тяжкое иго японского империализма».

Вот как вспоминает в своих записках об этом памятном дне Николай Васильевич Мурашов.

Многие потом будут вспоминать и рассказывать о том, как стал наконец Владивосток «городом нашенским». Но мне все-таки кажется, что самыми памятливыми, самыми пронырливыми и вездесущими свидетелями этих дней были мы, уличные мальчишки. И хотя к тому времени я уже обитал в доме отца Алексия, но в глубине души я продолжал причислять себя к этому бродяжьему племени.

Это мы путались под ногами у торопящихся в порт дам и господ, обремененных множеством чемоданов и коробок. Мы, голопузые, нарочито важно маршировали позади уходящих японских частей и, оседлав, как воробьи, парапеты набережной, прощальным жестом «показывали нос» отплывающим миноносцам Страны восходящего солнца.

Не знаю, как относился отец Алексий к тому, что я целыми днями пропадал на улицах, но, взяв с меня крепкую клятву больше не красть и не курить, а также ночевать только дома, он не пытался в остальном ограничивать мою свободу, может быть, понимая, что это может оттолкнуть меня от него.

Наверное, именно благодаря этой свободе у меня ни разу не возникло искушения злоупотребить ею, хотя, признаюсь, первое время в переполненных трамваях я с трудом удерживался, видя чей-то небрежно брошенный в незастегнутую сумочку тугой кошелек.

В солнечный и ветреный полдень двадцать пятого октября мы, смешавшись с рабочими колоннами, прошмыгивали мимо патрулей с красными бантами на Вокзальную площадь, где должен был состояться митинг.

Потом от площади проследовали эти колонны по Алеутской, Светланской, мимо памятника адмиралу Завойко к скверу Невельского.

Ровно в полдень сигнальная пушка в сквере, обычно возвещавшая полдень, своим выстрелом на этот раз объявила о вступлении в город партизанских отрядов. Их приветствовали пятиминутным ревом гудки всех заводов, электростанций и паровозов, сирены катеров, трамвайные звонки.

Народ усеял склоны владивостокских сопок, крыши домов, заборы, деревья. Живой коридор образовали рабочие, занявшие тротуары. И по этому коридору, по самой середине мостовой шли кавалерия, пехота, пулеметные роты, обозы и походные кухни.

Артиллерийский салют окончательно утвердил власть ДВР в последнем очищенном от интервентов городе.

Я пробрался сквозь плотную толпу на Светланской в самый первый ряд, но здесь меня придержал за плечо какой-то усатый железнодорожник. Он подмигнул мне, не пуская, однако, дальше, и так, чувствуя на своем плече его сильную теплую руку, я простоял почти все время марша партизанских отрядов.

Когда уже потянулись мимо санитарные фуры, я, порядком озябнув, собрался нырнуть обратно в толпу, но, бросив последний взгляд на мостовую, вскрикнул от неожиданности. Рядом с повозкой, где на еловом лапнике лежали перебинтованные и укрытые полушубками раненые, с улыбкой вышагивал мой давешний знакомый доктор. Он сильно похудел, оброс бородой, но это был он! Он шагал в колонне победителей и счастливо улыбался…

Я закричал и хотел было рвануться к нему, но рука на моем плече удержала меня.

– Что, знакомого встретил, малец? – ласково спросил железнодорожник. – Ну ничего, найдетесь потом. Все свои, и город теперь наш. А сейчас порядок не рушь.

Вернувшись домой, я, как обычно, стал взахлеб рассказывать отцу Алексию о том, что происходило в городе. Он слушал меня с интересом и с участием, но мне показалось, что какая-то тревога и печаль притаились в глубине его выцветших старческих глаз.

Теперь я понимаю, что в то неустойчивое время старый священник не только опасался за судьбу своего маленького прихода, но еще и молился мысленно о тех, кто своими жизнями оплатил окончание братоубийственной войны, которая огнем и кровью прошлась по российским просторам.

Но тогда я не мог его понять и только радовался тому веселому беспорядку, который вошел вместе с армией в обывательскую жизнь. Правда, этот беспорядок как-то быстро и незаметно сменился четким строем военной дисциплины, но от этого нам, мальчишкам, жить стало не менее интересно. Мы крутились возле кавалерийских лошадей, норовили залезть на лафеты пушек и умильно просили у трубачей военного оркестра: «Дяденька, дай подуть!»

Мне особенно повезло: через забор от нас, в большом доме церковного старосты Парамона Ильича, который почему-то бежал, поддавшись общей панике, в Харбин, разместились палаты партизанского госпиталя.

С раннего утра я прилип к щели в заборе, и тут на меня посыпались одно за другим замечательные открытия.

Первым делом мой прищуренный глаз обнаружил запряженную лошадь, а к телеге был привязан тонконогий жеребенок. Где-то хлопнула дверь и строгий голос произнес:

– Пилипчук, ты чего же, конь каурый, кобылу не распряг? Как она, по-твоему, сосунка кормить будет?

Я даже подпрыгнул от неожиданности и уже готов был заорать: «Цыган!», как вдруг подумал, что еще неизвестно, как он отнесется к такому фамильярному оклику, а имени его я не знал. Но тут отозвался невидимый Пилипчук:

– Та шо, Ромась, твоему сосунку зробится! Ось поснедаю и распрягу. Одно слово – цыган: у вас завсегда кобыла поперед чоловика.

И тут уж я не выдержал:

– Дяденька Ромась! Дяденька Ромась!

– А это что еще за глас из-за забора?! А ну, вылазь и кажись, кто таков, конь каурый! – грозно и весело приказал Цыган.

Я с трудом протиснулся в лаз под изгородью и предстал перед Ромасем, измазанный землей и прилипшими сухими листьями.

– О! – радостно изумился он. – Действие второе, акт первый: те же и хлопчик из кутузки. Откуда же ты взялся?! А я, знаешь ли, у твоего доктора Мурашова конной службой заведую.

– Василий Петрович! – весело заорал он. – Встречай крестника!

Я даже зажмурился, представив, что доктор сейчас появится здесь, во дворе. А что, если он меня не узнает и Ромась подумает, что я выдумал все, что рассказывал ему когда-то? И почему он назвал меня крестником?

Но когда я, заслышав стук двери, открыл глаза, с крыльца спускалась светловолосая женщина, укутавшая плечи в пушистый серый платок.

– Не кричите, Ромась, – негромко попросила она. – Доктор только что прилег после ночного дежурства. А кто этот мальчик? Что-нибудь случилось?

* * *

Так мне довелось познакомиться со всей семьей Мурашовых – женщина в сером платке была женой доктора, его помощницей и верной подругой, делившей с ним нелегкий быт и труд военного медика еще с госпиталей Первой мировой войны. В тот же день встретился я и с самим доктором, и мне снова пришлось рассказать, уже им обоим, всю свою жизненную эпопею.

Узнав от меня об этой встрече, отец Алексий изъявил желание увидеть Мурашовых у себя в доме. Василий Петрович с Надеждой Сергеевной вскоре навестили его, и они как-то сразу, что называется, приглянулись друг другу.

Странные я испытывал чувства, впервые оказавшись вместе со всеми ними за чайным столом: наверное, лучше всех выразил мои переживания отец Алексий, произнеся: «Неисповедимы пути твои, Господи!»

И в самом деле, после этой встречи я впервые своим еще детским умишком задумался над тем, что жизнь порой являет собою цепь удивительных случайностей и совпадений. Но так ли уж они случайны, эти совпадения? И как на самом деле плетется узор человеческой судьбы?

С тех пор как-то получилось так, что у меня оказалось целых два дома: в одном меня встречали добрые, все понимающие и видящие меня насквозь глаза отца Алексия; в другом – Надежда Сергеевна, закончив свои медсестринские хлопоты в палатах, торопилась накормить меня домашним обедом и зорким женским глазом примечала оторванную пуговицу и рубашку, требующую стирки. Сам доктор обращался со мной внимательно, но без лишних нежностей: заметив мой интерес к лошадям, он определил меня в помощники к Ромасю и спрашивал с нас обоих наравне за непоеных коней и непорядки в упряжи.

Как-то однажды в больничном дворе произошел случай, который заставил нас с доктором по-иному взглянуть друг на друга. Один из выздоравливающих партизан, здоровенный парень, который и прежде задирался с Ромасем и грубил Надежде Сергеевне, добрался до больничных запасов спирта. Надо сказать, что спирт пробудил в этом парне далеко не лучшие его качества: он стал придираться к раненым и, наконец окончательно впав в пьяный раж, схватил табуретку и стал крушить все, что попадется под руку.

Надежда Сергеевна выбежала во двор, прося Цыгана помочь ей утихомирить разбушевавшегося пьяного. Следом послышался звон разбитого стекла. Ромась вбежал было в сени, но вскоре уже летел навзничь с крыльца. Как раз в это время во двор въезжал верхом доктор, возвращавшийся из штаба. Бросив мне поводья, он стремительно вошел в дом и, к моему удивлению, вскоре вывел оттуда буяна с завернутыми за спину руками. Тот шел, казалось, присмиревший, с опущенной головой, и это показное смирение, видимо, заставило доктора ослабить хватку.

Парень вывернулся, и я бросился к нему, чтобы отвлечь на себя внимание и помочь Василию Петровичу. Я с воплем кинулся парню в ноги сзади, пытаясь свалить его, а когда он, рыча, обернулся, чтобы пнуть меня, изо всех сил дернул его за направленную на меня ногу и откатился, чтобы он рухнул не на меня. Я снова кинулся к нему, упавшему, но меня оттащил Ромась. Не помню, как управился доктор с пьяным, но потом, оттирая пот со лба, он с уважением сказал мне:

– А ты ничего! У китайцев учился? Ничего, ничего…Истерики только многовато. Испугался?

Сзади кто-то мягко фыркнул мне в ухо: это Мальчик, конь Василия Петровича, напоминал мне о моих конюших обязанностях. Я помотал головой, отвечая отрицательно на тревожные вопросы Надежды Сергеевны о моих ушибах, и повел Мальчика расседлываться.

Пьяному буяну дали проспаться, а затем он исчез, так и не появившись в своей части: видимо, нашел приют в одном из немногих еще сохранившихся потайных притонов Мильонки.

* * *

– А ну-ка, покажи, что ты еще умеешь? – заинтересованно спросил меня доктор на другой день.

И я выложил ему весь нехитрый набор приемов уличной драки, которым обучил меня Ли и которые не раз выручали меня в непредвиденных случайностях улицы. Я научился у Ли падать без повреждений и кувыркаться, освобождаться от захватов за одежду и за волосы и самому наносить удары ногами в пах противнику, бить «тигриной лапой» в глаза, вырывать нож и палку. Ли научил меня распределять внимание между несколькими нападающими, и я на практике понял прямой смысл выражения: «Хочешь жить – умей вертеться».

Доктор задумчиво хмыкнул, просмотрев мою «демонстрацию», и заговорил со мной о русском рукопашном бое и о том, что называлось «офицерским стилем» рукопашной схватки.

Именно тогда я услышал от доктора имена Нила Ознобишина и Ивана Солоневича – эти два человека считались создателями боевых систем единоборства, особенно популярных в офицерских кругах. Кое-чем из таких приемов владел и Василий Петрович, который вообще очень благосклонно относился ко всякого рода физическим упражнениям и считал неоспоримым утверждение: «В здоровом теле – здоровый дух».

С легкой руки доктора я стал ежедневно заниматься гимнастикой и, начав с влажных обтираний, отважно перешел к утренним обливаниям холодной водой. Отец Алексий посматривал на все это с веселым одобрением, считая, что отроку в моем возрасте полезно укреплять здоровье и заодно куда-нибудь расходовать силу и живость.

Я почувствовал, что отношение ко мне Василия Петровича с тех пор изменилось: я больше не был для него только сироткой, о котором он волею случая стал заботиться. Мне показалось, что теперь он увидел возможность передавать мне какие-то свои знания и качества. Словом, он как бы получил того, в ком, видимо, нуждался, – своего будущего преемника и наследника.

Речь, разумеется, шла не о материальных благах: Мурашовы были типичными интеллигентами-бессребрениками. Но они понимали, что владеют накопленным многими поколениями богатством знаний, раздумий, опыта, и готовы были щедро делиться с теми, кто способен был все это воспринять. Это были щедрые душой, по-настоящему добрые и справедливые люди. В этом я не раз убеждался всю свою жизнь.

Вскоре после этого я стал невольным свидетелем разговора, который навсегда определил мою дальнейшую судьбу. Как-то в начале недели по просьбе доктора я оседлал Мальчика и поднялся на крыльцо, намереваясь войти и доложить Василию Петровичу, что лошадь для него готова. Но голоса, донесшиеся из открытой форточки, заставили меня приостановиться. Я различил голос Надежды Сергеевны, но говорила она с какими-то несвойственными ей умоляющими и взволнованными интонациями:

– Васенька, ну ради меня! Ты же знаешь, как меня мучает то, что у нас не может быть детей… Мальчишка такой славный. И знаешь, он уже привязался к нам – я не представляю, как он снова останется один, если госпиталь вдруг переведут. Алексей Иванович любит его, но ведь он так стар… И отца у мальчика звали так же, как тебя, – Василием. Может, это предзнаменование?

Я понял, что речь идет обо мне, и буквально застыл на месте. Между тем жене отозвался доктор:

– Ну вот, уже до предзнаменований договорились. Ты же знаешь, Надя, что меня не надо долго упрашивать. Я и сам к нему привязался. Но наша кочевая военная жизнь… Бог весть куда она нас забросит. Мальчишке надо учиться. И еще одно: почему ты так уверена заранее, что он согласится войти в нашу семью? Мне кажется, нам все-таки придется спросить его, что он сам об этом думает.

* * *

Я стоял на крыльце с пылающим лицом и чувствовал, что просто не в силах войти сейчас к ним в комнату. Я бросился обратно, отыскал Ромася и попросил его доложить доктору, что лошадь готова, сославшись на то, что у меня еще не поены другие кони.

Полумрак конюшни, пахнущий лошадиным потом, сеном и навозом, несколько успокоил меня. Я налил лошадям воды и бросился навзничь на ворох сена. Сложные чувства обуревали меня. Больше всего думал я о матери: вспоминались наши с ней последние тяжелые годы, ее болезнь…

Мне нравилась Надежда Сергеевна, но трудно было даже представить, что я буду должен называть ее мамой. С доктором было проще: я уже с самых первых дней нашей новой встречи внутренне признавал за ним право по-отцовски распоряжаться мною.

И еще ведь был отец Алексий… Не будет ли мой уход в семью Мурашовых предательством по отношению к нему?

Я так запутался во всех этих противоречивых чувствах и размышлениях, что, видимо, пришел домой совершенно сам не свой, и отец Алексий, с его талантом человековедения, просто не мог этого не заметить. Он, по установившейся между нами привычке, взял обе мои руки в свои, усадил меня напротив себя и негромко попросил:

– Ну, рассказывай…

Затем немного помолчал, выслушав мой несвязный рассказ, и проникновенно заговорил, все так же не выпуская моих рук:

– Не подумай, что я хочу освободиться от тебя, дружочек. Но скольким людям твое согласие принесло бы душевное успокоение. Прежде всего – тебе самому. Разве я не вижу, как тебе приходится душой разрываться между нами всеми? Господь посылает тебе великое счастье обрести семью.

– А эта милая женщина, – продолжал он, – подумай, как она несчастна, что, потеряв первого ребенка во время ареста, она больше не может стать матерью. Ведь, Николушка, каждой женщине надо, чтобы ее кто-то называл мамой. Да и доктор, я думаю, втайне мечтает о сыне. А я… Не такой уж я эгоист, чтобы заставить тебя делить твою юность со мной, стариком. Мне будет достаточно знать, что тебе хорошо и у тебя есть близкие люди.

Признаюсь, нервы мои не выдержали напряжения, и я расплакался, уткнувшись носом в пропахшую ладаном рясу отца Алексия.

* * *

Не буду передавать разговор, который вскоре состоялся между нами всеми в доме у отца Алексия. Скажу только, что я дал согласие, и Василий Петрович оформил документы на мое усыновление, записав меня на свою фамилию. Я ношу ее до сих пор и стараюсь ничем не запятнать честное родовое имя партизанского доктора.

Тот вопрос, который больше всего мучил меня перед тем, как я вошел в семью Мурашовых, в конце концов разрешился сам собой: долгое время я пытался никак не называть Надежду Сергеевну, обращаясь к ней. А она и доктор старались тактично не замечать этого. Но однажды, уже зимой, Надежда Сергеевна решила отвезти заявку на лекарства в штаб верхом на Мальчике. Был гололед, давно не кованный конь поскользнулся, еще не выехав со двора, и, падая, сбросил свою всадницу. Она ударилась о лед головой и потеряла сознание.

Я бросился к ней, опустился на колени, и мне показалось, что она не дышит. Ужас охватил меня. Я тер ей виски снегом и со слезами повторял:

– Мама! Ну мамочка же!

Наконец она открыла глаза, тоже полные слез, – то ли от боли, то ли от моих слов – и обхватила меня еще слабыми руками:

– Ну успокойся, родненький… Ну ничего…

Она утешала меня так, будто это я упал и набил себе шишку.

Доктор уложил ее на несколько дней в постель, опасаясь сотрясения мозга, а мне велел присматривать, чтобы она вела себя смирно, и нам обоим доставляло огромное удовольствие, когда я строго окликал ее из соседней комнаты:

– Мама! Ты опять встаешь?! Тебе же нельзя, мама!

По-моему, она пыталась вставать только для того, чтобы еще раз услышать, как я называю ее.

Ромась на конюшне парил горячими сенными компрессами поврежденную ногу Мальчика и ворчал вполголоса, что где жинка замешается, там, конь каурый, завсегда добра не жди.

Я по-прежнему часто бывал в доме отца Алексия, он был все так же ласков и внимателен со мной, и все же какая-то невидимая тонкая стенка как будто образовалась между нами. Теперь мне думается, что старый священник просто потихоньку готовил и себя, и меня к неизбежной и, возможно, близкой разлуке, стараясь, чтобы она принесла нам обоим поменьше боли.

А что же Сахалин? Когда убрался с северной части острова выброшенный туда в апреле 1920 года японский военный десант? Судя по косвенным источникам, это произошло только в конце 1925 года, когда были установлены наши дипломатические отношения с Японией и статус Сахалина вновь был определен согласно Портсмутским соглашениям 1905 года – Северный Сахалин вошел в состав Российской Федерации, а юг острова по-прежнему остался под контролем Японии (до 1945 года). Неладно было и в самих японских оккупационных войсках по всему Дальнему Востоку и на Сахалине. Среди японских солдат вели работу опытные большевистские агитаторы, да и сама окружающая жизнь на многое открывала глаза оккупационному контингенту.

* * *

В один из выходных дней в кинотеатре Ощепковых появился Мицури Фуросава и спросил, где хозяин.

– Иены экономишь, Мицури: пришел в бесплатный день, – шуткой встретил его Василий.

Но Мицури даже не улыбнулся. Был он бледен и озабочен.

– Завтра нас отправляют в Японию, Васири-сан, – печально сказал он.

– Так это же хорошо, – удивился Василий. – Отслужил, значит? И жив остался. Увидишь своих близких, снова вернешься к своей работе…

– Ты не понял, Васири-сан, – все так же грустно отозвался Мицури. – Нас срочно высылают в Японию, потому что в казармах нашли большевистскую литературу. Всех поставят на специальный учет как «схвативших красную заразу». А с таких, как я, особый спрос: я ведь капрал. Считается, что я должен был первым обнаружить это и донести. О какой работе дома ты говоришь? Все дороги мне будут закрыты. Хорошо, если не упрячут в тюрьму… Да еще говорят, в нашей префектуре женщины с детьми на руках устроили демонстрацию – требовали возвращения своих мужей, братьев и отцов из России. А в самом Токио была забастовка на заводах и фабриках – тоже требовали прекращения оккупации…

Они оба не знали, что меньше чем через год Мицури придется пережить самое разрушительное из всех бывших до тех пор в Японии землетрясений, во время которого он потеряет всех своих близких. А еще через некоторое время на страну, еще не оправившуюся от разрушений, обрушится экономический кризис: один за другим будут лопаться крупные банки, объявят о банкротстве многие крупные концерны и фирмы. Толпы безработных заполнят улицы крупных городов, среди них окажется и Мицури. Может быть, предчувствуя все это, он и расстраивался…

* * *

– Зато ты будешь дома не одинок, и тебе не в чем будет упрекать себя, – пробовал утешить японца Василий. – Ты же не хотел здесь жечь русские партизанские деревни? Ваши женщины тебя поддерживают. Неужели ты окажешься слабее их? Счастливого тебе пути, и мне почему-то кажется, что мы с тобой еще увидимся. Ну… Давай, что ли, одну схватку на прощанье? Посмотрим, кто из нас лучше помнит уроки сэнсэя Сато!

И Василий решительно оттолкнул ногой стул, освобождая место на ковре своего кабинета.

Мицури с заблестевшими глазами сбросил капральский китель, расслабив на поясе тугой солдатский ремень, и разулся.

Дав ему провести удачный захват, Василий очутился на пыльном ворсе ковра: сегодня поражение было ему нужнее победы.

Может быть, Мицури и понял его уловку, но никак не дал этого знать. Они простились, по-русски крепко обнявшись и дружески похлопав друг друга по плечам.

* * *

Проводив Мицури, Василий вдруг почувствовал, как недостает ему все это время, проведенное на Сахалине, схваток с настоящими сильными противниками и постоянной, возможной только во время состязаний, результативной работы над собой. Конечно, он старался поддерживать спортивную форму гимнастикой, пробежками, отработкой комплексов ката, схватками с Мицури и своими учениками. Кое-что давали и встречи с партнером в офицерских казармах. Но во всем этом не хватало азарта настоящих спарринг-схваток, соревновательности, воли к победе – того, что и делает борьбу борьбой. И к тому же его противниками не были настоящие профессионалы.

В суете деловых будней некогда было по-настоящему продумать и то, что во время занятий во Владивостокском спортивном обществе показалось ему перспективной идеей, а может быть, и целью всей дальнейшей жизни: создание принципиально нового вида национальной русской борьбы.

Не с кем было даже поделиться этими своими размышлениями: не с тестем же было об этом беседовать – тот вообще считал любую борьбу несолидным баловством, хотя и признавал, что у мужчины может возникнуть своеобразное молодеческое желание поразмяться и силушку показать. Анна, наверное, постаралась бы его понять, но и она относилась к спортивным занятиям Василия скорее как к способу поддержать здоровье, не придавая им особенного значения. А ведь именно тогда, в двадцатых годах, Василий находился в своей лучшей спортивной форме. Какие результаты он мог бы показать в схватке с любым противником!

И все-таки именно в то время он все чаще по вечерам, когда в доме все стихало, доставал начатую еще во Владивостоке заветную тетрадку и рядом с краткими записями на полях появлялись беглые зарисовки: человеческие фигурки в борцовских стойках, в схваченных карандашом мгновениях захватов и бросков…

* * *

Лето медленно катилось в осень. На место отведенной на родину части, где служил Мицури, пароход из Японии привез новых солдат. Они, как и прежние, по-хозяйски расхаживали по улицам Александровска, а в выходные дни бесплатно смотрели кино в кинотеатре Василия, к большому негодованию Пелагеи Яковлевны, которая очень расстраивалась из-за неполученной прибыли.

Тесть временами подкалывал Василия тем, что в его рыбном деле таких убытков просто не может быть.

– Ни одной икринки никому не отпущу даром! – хвастался он.

– Зато у вас, бывает, лосось протухает бочками из-за плохого посола, – отбивался Василий. – А мои фильмы лежат себе на полочках и соли не просят.

Теща, Маремьяна Игнатьевна, не участвовала в этих шуточных пикировках: она вообще как-то сторонилась зятя, словно сожалела о своей былой откровенности и боялась, что разговор об этом возобновится.

Анна, видимо, была рада возможности вить свое гнездо и с головой уходила в домашние хлопоты, не особенно посвящая в них мужа. Она равнодушно относилась к любым политическим переменам до тех пор, пока они не затрагивали ее лично, отцовскую семью или мужа.

С приближением зимы Анна по-хозяйски занялась припасами на зиму, старалась вовлечь мужа в свои хлопоты по заготовке солонины, варенья, сушеных грибов. Во дворе дома росли тщательно укрытые навесами от будущих зимних заносов поленницы дров. Анне казалось, что, втягиваясь во все эти домашние заботы, муж становится ближе ей, больше привязывается к дому.

А у Василия было беспокойно на душе. Сердце его чуяло, что там, за проливом, на материке, разворачивались большие, исторические события, лишь отголоски которых доносили приходившие с опозданием газеты. Он жалел, что все это проходит мимо него, что сюда, на остров, доносятся только отголоски большого цунами, которое бушует на материке.

И сердце не обманывало моего героя: судя по хроникам Гражданской войны на Дальнем Востоке, именно в это время произошли как раз те решающее перемены, о которых читатель узнал из предыдущей главы.

* * *

Поэтому не удивительно, что зимой 1923 года по льду Татарского пролива на остров пробрался некто «товарищ Леонид» – под этим именем знали начальника агентурной разведки 17-го корпуса Леонида Яковлевича Бурлакова.

Привели товарища Леонида на оккупированный японцами остров обстоятельства чрезвычайные: была утеряна связь с завербованным агентом – боцманом японского броненосца «Ниссин».

После изгнания японцев из Владивостока Разведывательное управление штаба РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии) принимает самые решительные меры по организации агентурной разведки против Японии.

С этой целью во Владивостоке при разведотделе 17-го стрелкового корпуса создается агентурное отделение, которое и возглавляет Л. Я. Бурлаков.

Завербованный работниками отделения боцман «Ниссина» передавал довольно ценные сведения о военно-морском флоте Страны восходящего солнца, но затем, видимо, попал в круговорот той постоянной сменяемости, которую осторожные японцы сделали правилом для своих оккупационных войск.

Во время этой своей нелегальной «командировки» на Сахалин и вышел товарищ Леонид на владельца маленького русского кинотеатра господина Ощепкова. Впрочем, встреча эта отнюдь не была случайной: разведчик знал, кого и где он должен искать; знал он и на кого сослаться, чтобы его приняли без недоверия.

* * *

Однажды поздним зимним вечером в маленький кинотеатр на одной из улочек Александровска пришел ничем не примечательный господин. Он попросил у кассирши билет на последний сеанс, который уже не посещали японские солдаты, возвращавшиеся к тому времени из увольнительных в свои казармы.

Пелагея Яковлевна, которая по его просьбе продала ему билет на последний ряд, хотя зал был полупустым, хоть убей, не смогла бы описать его внешность: ничего запоминающегося, разве что модная в то время на острове лохматая шапка из собачьего меха. Да еще лицо у него было красное, обветренное – видать, долго пробыл на морозе.

Василий, как обычно, пришел к окончанию последнего сеанса, чтобы принять от Пелагеи Яковлевны кассу. Он пересчитал деньги, поблагодарил кассиршу и задержался, уже заперев двери, чтобы повесить на щит возле парадного входа афишку с названием завтрашнего фильма. Василий разглаживал быстро схваченный морозом лист афиши, когда услышал хруст снега за своей спиной и услышал, как его окликают по имени.

– Здравствуйте, Василий Сергеевич, – повторил неизвестный в лохматой собачьей ушанке, надвинутой почти по самые глаза. – Я привез вам привет от Петра Ивановича Кузнецова.

Обычная выдержка, воспитанная еще в Кодокане, и на этот раз не изменила Василию. Он обернулся и спокойно кивнул неожиданному гостю.

Незнакомец вежливо, но решительно отказался посетить вечернее чаепитие в гостеприимном ощепковском доме, и Василий, брякнув связкой ключей, снова отворил только что запертую заднюю дверь кинотеатра и, щелкнув выключателем, пропустил вперед своего позднего посетителя.

* * *

Не берусь передавать тот разговор двух разведчиков, но думаю, что вряд ли в разговоре профессионалов были сказаны задушевные слова о любви к Родине и необходимости помочь ей в трудную минуту. Она, эта любовь, была и подразумевалась, но говорилось о другом: о японской угрозе, которая не перестала быть реальной после освобождения Приморья, о стратегической необходимости молодой Стране Советов знать своего возможного противника (а таковым могло стать любое государство из ее окружения).

В тот вечер Василий дал свое согласие сотрудничать с агентурной разведкой 17-го корпуса Красной Армии и, получив псевдонимы «Японец» и «Монах», стал первым советским нелегалом на территории, занятой японскими войсками.

* * *

Собеседники присматривались друг к другу: Василий пытался разобраться, с кем ему отныне предстоит работать, а гость с материка старался, насколько это можно с первого знакомства, определить, соответствует ли островитянин тем лестным характеристикам, что получены о нем во Владивостоке, и решить, насколько масштабные дела можно ему здесь поручить. Впрочем, присматривайся не присматривайся, а выбирать, собственно, было не из кого, и для начала речь могла идти не более чем о сборе оперативной информации о численности и передвижениях японских войск на острове, об изменениях в их контингенте.

Договорились, что связь будут держать через доверенных людей с пароходов Доброфлота. Эти суда продолжали сновать между материком и островом, а в зимнюю пору стояли на приколе частью по одну, частью по другую сторону пролива.

Вспомнили о том, что Василий – ученик Петра Ивановича Кузнецова по части фотографии, и решили, что будет очень кстати возобновить это любительское занятие, которое открывает массу возможностей и не вызовет особых подозрений, если фотоаппаратом пользоваться постоянно и в открытую.

* * *

Мне кажется, что этот контакт Ощепкова с советской военной разведкой был вполне логическим продолжением его работы во Владивостоке на партизанское подполье, и ему не пришлось испытывать каких-либо сомнений и душевных терзаний, принимая это решение.

С другой стороны, Василий Ощепков был к тому времени вполне устоявшимся человеком – семейным, имеющим свое дело, – чтобы им не двигали юношеский авантюризм и увлечение романтикой разведки.

Он к тому времени достаточно хорошо знал, что это опасная, но черновая и повседневная работа, а всякие происшествия со стрельбой и погонями скорее всего означают не подвиг разведчика, а его провал.

Анна с удивлением заметила, что у ее мужа появилось новое увлечение: он всерьез занялся фотографией. В обширном чулане ощепковского дома была оборудована целая фотолаборатория. Почта доставляла вороха каталогов на различные фотоматериалы. Более того, все чаще Ощепковы выходили на прогулки с фотоаппаратом, и Василий фотографировал свою жену на фоне самых различных пакгаузов, причалов и казарм.

Когда она, не выдержав, вслух удивилась и его новому пристрастию, и странному выбору фона для фотографий, Василий уверенно возразил:

– Ты ничего не понимаешь: во-первых, это очень давнее пристрастие – я, знаешь ли, еще во Владивостоке брал уроки у настоящего профессионального фотографа. Что касается фона, ты только посмотри, как у этой японской казармы божественно ложится на твое лицо светотень!

И Анне оставалось только согласиться: она решительно ничего не понимала в светотени.

Тесть в очередной раз подивился новой причуде зятя, но после того как увидал себя на больших снимках и за прилавком своей лавки, и в амбаре над бочкой с семгой, и на причале с полутораметровым лососем в руках, признал, что фотография – дело стоящее. Опять же, зятю платить за снимки не надо, не то что этому живоглоту – фотографу с Николаевской, что дерет по два целковых за каждую фотографию размером не больше почтовой открытки. Он даже поразмышлял, не открыть ли зятю при кинотеатре еще и фотосалон, но Василий возразил, что у него это увлечение любительское, а за двумя зайцами погонишься – и одного не поймаешь.

И только Маремьяна Игнатьевна наотрез отказалась хоть разок предстать перед объективом, даже для семейного снимка. Даже когда Василий полушутя сказал ей, что самой первой фотографией была, как говорят, Туринская плащаница, на которой запечатлен нерукотворный образ Спаса, она только молча перекрестила воздух вокруг себя, как бы отгоняя нечистого.

Работал Василий в своей фотолаборатории чаще всего по ночам, когда весь дом затихал, и даже Дик, сторожевой пес, забывался чутким сном на своем обычном посту возле самых дверей. Анна, предупрежденная о том, что нельзя входить в комнату, освещенную красным фонарем, наверное, была бы очень удивлена тем, что проделывал ее муж, печатая снимки: из кадра начисто исчезали и она сама, и экзотические сахалинские домики, занесенные снегом, и блестящие фонарики на вывеске казино. Зато на углу казармы с божественной светотенью четко становился виден номер войсковой части; на фоне домиков обнаруживались две заиндевелые лошадки, тащившие от причала пушку; а крупный план высвечивал погон на плече офицера, входящего в казино.

Сами по себе эти детали, может быть, и не очень многого стоили, но дополненные сведениями, добытыми в случайных разговорах с бывшими товарищами по переводческой работе, служили наглядным подтверждением и состава, и передвижений оккупационных войск на острове.

Беспокойные ночи начались у пса Дика: не раз далеко за полночь ему приходилось отзываться глухим рычанием на скрип снега под дверями и негромкий стук в дверной косяк. Давно приученный не беспокоить зря хозяев громким лаем, пес неохотно соглашался с Василием, успокаивавшим его: «Дик, свои!» Мимо Дика пробирался с опаской человек в морской форме. От него пахло морозом, морскими водорослями, рыбой, а иногда и спиртом.

Эти встречи со связными – работниками Доброфлота, чьи пароходы курсировали между островом и материком по соглашению между японцами, а зимой отстаивались у сахалинских причалов, не всегда проходили благополучно. Было порой просто страшно вручать пакеты с секретными сведениями человеку, который еле ворочает языком. Как поручиться, что к нему не прицепятся бдительные японские жандармы? А стоит только его обыскать в полицейском участке…

Опять же, где гарантии, что, получив деньги «за рыск», уже подгулявший морячок пойдет через пролив на материк, а не завернет с ними тут же в ближайший трактир и окончательно не потеряет бдительность, а возможно, и доверенный ему пакет…

* * *

А если так и замерзнет пьяным на льду пролива, и найдут его вместе с пакетом, и быстро разберутся, откуда он шел?

Рассерженный Василий в очередном донесении Центру предупреждает, что не будет иметь никакого дела с нетрезвыми доброфлотовцами.

«А где их по нынешним временам найдешь, трезвых? – сокрушался, читая эти грозные предупреждения, товарищ Леонид. – Китайские и корейские спиртоносы-контрабандисты ходят через границу таежными тропами почти беспрепятственно. И хорошо, если только спирт несут… А народишко за годы дальневосточного безвластия вовсе избаловался». Однако соответствующее внушение связным приказал сделать, упирая прежде всего на их собственную безопасность.

Тревоги и неурядицы имеют странное обыкновение ходить, что называется, косяком, как рыбины в путину. Как-то раз Анна, убежав вечерком в родительский дом по каким-то хозяйственным делам, быстро вернулась назад и, не снимая заиндевелой шубейки, встревоженно предупредила:

– Ты уж, Вась, сообрази с ужином без меня. Неладно у нас: мама занемогла. Настене одной не управиться.

Василий быстро собрался и пошел провожать жену. В доме у тестя пахло аптечными лекарствами и какими-то таежными снадобьями. В углу горницы, где под ворохом одеял лежала Маремьяна Игнатьевна, перед иконами старинного письма теплилась лампадка.

Увидев зятя, Маремьяна Игнатьевна слабой рукой попыталась отодвинуть одеяла:

– Душно мне от них, давит. Дышать нечем.

Василий взял ее за руку, нашел пульс. Сердце билось лихорадочно, учащенно.

– Выйдите все, – тихо, но настойчиво попросила больная. – Мне с Васей поговорить надо.

Когда горница опустела, теща приподняла голову с подушки и сделала Василию знак наклониться поближе.

– Знаешь, Вась, а ведь он приходил ко мне… Ну, этот странник-то давешний. Да нет, ты не думай, я пока еще в своем уме. Во сне он мне привиделся. Стоит вон там, у притолоки, и смотрит своими глазищами. И этак, знаешь, рукою-то манит, манит: иди, дескать, за мной…

Больная перевела дыхание и снова сделала Василию знак наклониться.

– Мама, вы бы не волновались, вам вредно, – сказал он, всматриваясь в ее раскрасневшееся лицо.

Маремьяна Игнатьевна махнула рукой:

– Мне уже ничего не вредно. Я только боюсь языка лишиться, пока не скажу всего. Странник этот – он ведь за мной приходил, понимаешь? Уйду я скоро. А книга-то как же? Я его спросила во сне-то: мне ее с собой взять? А он молчит и только головой повел: нет, мол. Вот я и думаю… Анне книга после меня достанется. Анна… она слабее меня. Она земному привержена. Она не справится. Вот и выходит – тебе эту книгу хранить. Больше некому, Вася. По всему так выходит. Судьба это. А против судьбы не попрешь…

– С чем не справится Анна? – спросил Василий, ниже наклоняясь к ней, потому что тихий голос Маремьяны Игнатьевны начал как-то угасать.

– Книга эта… Борения вокруг нее идут какие-то… Не умею тебе рассказать, но я так чувствую. Не понимаю, добро или зло это. Просто сила… никакая она: ни злая, ни добрая… Анна с ней не справится.

– А я? – невольно спросил Василий. – А разве я?…

– А у тебя помощь крепкая, – слабо улыбнулась больная. – Я так чувствую. Молитвенник за тебя там, – она показала вверх, – сильный. И светлый.

«Владыка Николай», – подумал Василий и перекрестился.

– А жаль, не нашей ты веры, – вздохнула больная. – Троеперстно крестишься… Ты и Анну, поди, уже на свой лад сбил?

– Господь един, – тихо ответил Василий. – Так я и Анне всегда говорил. Остальное – ее совести дело.

Маремьяна Игнатьевна закрыла глаза и откинула голову на подушку.

Василий вышел и позвал Анну. В горнице поднялась суета, кто-то пронес с улицы целый таз снега. Опять приторно и резко запахло лекарствами.

Вышла заплаканная Анна и попросила:

– Ты иди, Вася. Мы сами управимся.

– Как она? – осторожно спросил Василий.

– По всему видать – второй удар. Речь отнялась…

«Боюсь языка лишиться…» – вспомнилось Василию. Он обнял Анну и вышел, взяв с нее слово послать за ним в случае чего.

Он медленно шел по ночной улице. Ветер с океана переменился: был уже не колючим, морозным, а влажным – предвещал оттепель. В тишине, в одиночестве хорошо думалось, хотелось разложить по полочкам все, что надвинулось в последние дни.

Два дня назад, в самую пургу, ушел через пролив на материк матрос с доброфлотовского парохода, унося зашитые в бушлат целлулоидные пленки с негативами: в Центре решили, что так переправлять добытые сведения будет безопаснее. Пленку легче спрятать, да и очень уж непрочная вещь – фотобумага: попади посыльный с пакетом в полынью, или под волну, или под сильный ливень – неизвестно, насколько удастся уберечь от влаги пакет, хоть и завернутый в клеенку.

Посыльный на этот раз пришел хоть и сильно не в духе, но трезвый и деньги согласился, от греха, получить по возвращении. Так что здесь вроде должно было быть все в порядке.

Японцы, кажется, уже привыкли к Васири-сан с «кодаком», даже стали подходить с просьбами сделать снимок на память, особенно те, кто знал о скорой отправке на родину. Более того, командование отдельных гарнизонов даже соглашалось пригласить на денек фотографа в часть или в казармы, чтобы сделать коллективные снимки в память о фронтовом самурайском братстве. Разумеется, офицерам снимки с поклонами подносились бесплатно. Так что круг знакомств становился шире и дружеские связи укреплялись…

Беспокоила во всей этой ситуации Анна: надолго ли хватит ее деликатного молчания по поводу его фотографических дел, и какие мысли и догадки за этим молчанием кроются? И что ей можно будет рассказать, когда рано или поздно женское природное любопытство пересилит деликатность?

Очень не вовремя расхворалась нынче теща. Жаль ее, но и досада берет за непрошеное «наследство». Легко сказать – сделаться на неведомо какое время хранителем неведомо чего. Не хотелось даже приближаться к предмету, вокруг которого идут какие-то непонятные, но, по всему видать, грозные борения неизвестных сил. Их, эти силы, просто так не возьмешь… А любимая тещенька, кажись, сунула зятя Васю в самую заваруху.

Ни одному нормальному мужику не понравится просто ждать незнамо чего невесть откуда. А что тут, спрашивается, еще, кроме ожидания, можно предпринять? Но теща вон всю свою жизнь прождала – и чего дождалась? Вещего сна, который то ли был, то ли не был…

Василий даже головой покрутил, до того не нравилось ему все это. И вдруг набежала с очередным порывом мокрого ветра светлая мысль: «А может, еще и не помрет теща-то?! Тогда все останется как было, и какое-то время можно будет не ломать над всем этим голову». И он твердо решил поутру завернуть в церковь и заказать молебен о здравии рабы Божией Маремьяны.

* * *

То ли молитвы за здравие помогли, то ли надвинувшаяся ростепель напомнила о близкой весне и придала больной силы, но через несколько дней Маремьяне Игнатьевне полегчало. И хоть плохо действовала одна рука и с трудом восстанавливалась речь, но она уже вставала и бродила по дому, хватаясь за мебель.

Дочери дружно вдвоем отгородили ее от всех домашних дел, но совсем отрешиться от забот она не могла: настойчиво мычала, указывая, что и где сделано не так, и очень сердилась, когда ее не сразу понимали. Всем казалось, что дело медленно, но идет на поправку.

Но по весне, когда поплыли по заливу зеленоватые от морской воды льдины и стронулись с зимнего прикола пароходы Доброфлота, ветреной дождливой ночью в двери ощепковского дома тревожно забарабанили. Залаял разбуженный Дик. Василий, вышедший отворять, первым узнал печальную весть: Маремьяны Игнатьевны не стало…

В доме тестя царила суета: возились какие-то старушонки, видимо, позванные обряжать покойницу, а на лавке в передней спокойно сидел незнакомый чернобородый мужик, держа на коленях холщовый дорожный мешок.

Когда первые хлопоты улеглись, чин по чину обряженная покойница уже лежала на столе, в ее изголовье теплились тонкие восковые свечи, а одна из старушек уже читала над нею Псалтырь, Анна отвела Василия в пустую светелку и шепотом пересказала, со слов отца, как приключился у матери третий, смертельный, удар.

Вечером того дня, едва стало смеркаться, в дом Колывановых постучался нежданный гость.

– Да ты его видел, – напомнила Анна. – Тот, что в прихожей сидел, когда мы с тобой сюда прибежали… Господи, да чаем-то его напоили хотя бы? Ну ладно, это после.

* * *

Человек был вида таежного, с дорожным мешком и ружьишком. («Ружья-то я при нем не приметил», – подумал Василий, продолжая слушать рассказ жены.) Спросил Маремьяну, но назвал ее прежней, девичьей, фамилией.

Ему разъяснили, что есть здесь такая, только она болеет, и разговор с ней вряд ли получится.

– Да мне с ней что разговоры разводить, – отвечал охотник, – мне вот ей вещь одну отдать надо. Желательно, чтоб в собственные руки.

И так просил, что Маремьяну Игнатьевну ему позвали.

Гость поклонился ей, порылся в своем мешке и достал какой-то сверток, завернутый в полуистлевшую белую тряпицу. На тряпице чем-то бурым, может, и кровью, были нацарапаны имя и девичья фамилия Колывановой.

Сказал гость, что охотился на материке, километрах в ста от побережья, и, проверяя капканы, наткнулся под вечер в распадке между сопок на припорошенный землей и жухлыми листьями скелет. Ничего при мертвом не было, но охотник пошарился вокруг и метрах в двух нашел этот сверток. Развернул, а там дощечки какие-то почернелые, и вроде знаки на них непонятные вырезаны…

– Отец сказывал, – продолжала Анна, – мама как про дощечки услышала, затряслась вся, замычала что-то, руки к свертку протянула. Сверток развернули, она как глянула, выговорила с трудом: «Он!» – и со стула на пол сползла… Кинулись к ней – она не дышит… Отец на охотника с кулаками кинулся – еле оттащили.

– Следует потолковать с мужиком этим, – раздумчиво сказал Василий. – Как он на острове-то оказался? Да накормить его надо бы, что ли.

* * *

Охотник от еды не отказался, назвался Григорием, в столовую прошел степенно, до того приладив свой мешок все там же, на лавке, под которой оказалась и охотничья двустволка.

Утолив первый голод и выпив чарку за упокой души новопреставленной Маремьяны, охотник не отказался ответить на вопросы: сказал, что зарыл найденные кости там же, в распадке, связал лыком из двух стволов молодого кедрача крест на могилку. Прочитал над нею единственную молитву, которую знал с детства: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится Имя Твое…»

Бог его знает, отчего сгинул бедолага: то ли болезнь прихватила, то ли медведь задрал, но, по думке Григория, лежали в тайге кости десятка два лет, а вымыли их на поверхность дожди и ручей, что образовался в распадке от дождевой воды. Сверток сохранился, может быть, потому, что лежал на высоком песчаном пригорке меж корней кедра, и в жаркие дни, видать, капала на него кедровая смола, а потом, застывая, хранила ткань от действия влаги и воздуха.

Признался охотник, что предполагал найденными дощечками наутро растопить костерок, а потому пристроил их на том же пригорке подсушиться на ветерке. Однако ночью спалось ему беспокойно, а к утру привиделся парень, длинноволосый, с очами пронзительными, и той тряпкой просмоленной, в которую дощечки были замотаны, аж до рассвета перед глазами охотника маячил. И в том сне была на тряпке кроме женского имени обозначена еще и деревня.

Проснувшись, охотник сообразил, что вроде слыхал про виденное во сне название деревни далече отсюда, в местах, где родился, – в Ярославской губернии. Вздохнув, собрал просохшие дощечки, завернул обратно в тряпицу, сокрушаясь, что остался без горячего брусничного чая, спрятал в потайном лабазе ружье и пустился в путь, на чугунку: судьбина, значит, такая выходит – замешаться в какие-то непонятные дела, в какие-то чужие тайны.

Когда долгим путем, где товарняком, а где и на вагонной крыше, добрался до приснившейся деревни, рассказали ему сельчане о страшной истории Маремьяны-отцеубийцы и сказали, что если где ее и искать, так на сахалинской каторге: таким, как она, там самое место.

Выяснилось во время этого пути, что, промышляя в тайге соболя да белку, пропустил мимо охотник и революцию, и Гражданскую войну, и оккупацию Приморья, и его освобождение. А на кой ему было вникать во все это: чай, соль, мука, оружейный и рыболовный припас были загодя припрятаны в таежных лабазах да избушках, там же вялились впрок обработанные шкурки – можно было месяцами обходить людское жилье.

Снова было у него искушение забросить свою находку куда подальше, но уже без всяких сонных видений не отпускало его что-то, гнала в путь какая-то неясная самому нужда. Да и в родных местах никто его уже и не признавал за близкую родню – дичились его сибирского говора, несвычной одежи, нетутошних привычек, обижались, что не привез ни денег, ни подарков. Так что в любом случае пора было возвращаться в тайгу, ставшую уже настоящим родным домом, туда, к самому Тихому океану.

Обратный путь оказался долгим: снова шел через непонятные фронты, обходил становища каких-то бородатых вооруженных людей, старался не попадаться косоглазым солдатам, говорившим на непонятном языке.

Однако, добравшись до самого океана, зашел Григорий в Николаевск, и там добрые люди вывалили страннику уже весь ворох местных политических и иных новостей.

Острова Сахалин, на котором, выходит, сходились теперь все концы, тоже коснулись большие перемены. Он не был уверен, что Маремьяна осталась на Сахалине после того, как приказала долго жить царская каторга, но все та же непонятная сила вела и толкала его. Он должен был поставить точку в этой непонятной истории и, достав, для страховки в дороге, припрятанное ружье, пристроился за харчи и перевоз помощником кочегара на первый же пароход Доброфлота, идущий на остров.

О том, что Маремьяна стала Колывановой, после многих напрасных расспросов узнал в маленьком кинотеатре у пожилой кассирши. («Ну, Пелагея Яковлевна, – подумал Василий, – узнаю язычок!»)

* * *

Переночевав у Колывановых, на другой же день, не оставшись на похороны, Григорий отправился на материк – в тайгу, к своим капканам и лабазам. И, несмотря на трагическую концовку его миссии, вид у него был довольный, успокоенный и просветленный, как у человека, исполнившего свой долг.

* * *

Меж похоронных хлопот не оставляла Анну мысль о загинувшем страннике и о его загадочном посмертном послании.

В последнюю ночь, которую предстояло матери пробыть в своем доме, Анна вызвалась сама читать над нею молитвы.

Тихо было в горнице, где-то за печкою пел сверчок. Анна машинально произносила слова Святого Писания, а мысли ее были там, в неведомом распадке, где покоятся кости человека, которого всю свою жизнь ждала ее мать. Куда нес он этот сверток, что значат неведомые письмена на дощечках?

Что бы там ни было, решила наконец она, теперь этот сверток переходит к ней. А дальше пусть будет, что будет. И она перекрестилась.

То ли от ее движения, то ли само по себе дрогнуло пламя свечей, словно над ними повеяло дуновение ветра. «Это мамина душа пронеслась передо мной, – мелькнуло в голове у Анны. – Это она благословила мое решение!» И она снова обратилась к молитвеннику и уже более не отвлекалась от него.

Утром она рассказала Василию обо всем, что было, и он молча кивнул головой. «Вот мы и оба с наследством, – подумалось ему. – Только почему-то не жду я от этого ни добра, ни прибыли. Чует мое сердце, еще намаемся мы со всем этим».

* * *

Через несколько дней после похорон тещи Василий написал большое письмо отцу Алексию. Ему хотелось рассказать священнику обо всем, что свалилось на него в последние дни, но он не решился доверить чужие тайны бумаге. И письмо получилось не таким, как ему бы хотелось, – тревожным, но пустым, хотя и многословным. Он отправил его обычной почтой.

* * *

Я отложил в сторону мурашовские и свои собственные записи и задумался над тем, что, какие бы необычные события ни происходили в ходе повествования, оно может течь ровно, но только до тех пор, пока в тексте не всплывет ключевая фраза: «А в это самое время…»

Она, эта фраза, способна переместить действие из одного конца Земли в другой, переключить внимание читателя на другого героя или вообще ввести в повествование персонаж, которого там до сей поры вовсе не было. Ну например, так: «А в это самое время из Парижа в Москву, на родину, вернулся чемпион Франции Шарль Лампье – тонкий ценитель художников Клода Моне и Поля Гогена, безжалостный мастер нокаутирующего удара».

«Какой еще Лампье?!» – возмутится недоумевающий читатель. И будет по-своему прав. Но только дело в том, что писать историю единоборства – это все равно что рисовать большое династическое дерево. Нет, пожалуй, целую рощу таких деревьев. Или наносить на карту бассейн большой реки от истока до устья – со всеми ее притоками и протоками, ручьями и старицами, озерами и излучинами, которые река эта образует на своем пути.

И, уверяю вас, вышеозначенный Шарль Лампье в нашем рассказе настолько к месту, что не грех отвести порядком назад стрелки исторического времени для того, чтобы проследить корни его рода. Тем более что возвращаться нам придется не только во времени, но и в пространстве, и не куда-нибудь, а в места, уже хорошо знакомые тому, кто читал первую книгу нашего повествования: добро пожаловать на Смоленщину, уважаемый читатель!

Давайте еще раз вернемся на Смоленщину, русскую порубежную землю, где среди березовых рощ и боевых воинских курганов соседствовали рядом поместья Потемкиных и Глинок, Рачинских и Тухачевских, где пахали землю дед и прадед Александра Твардовского и бегал босиком Ванечка Касаткин – будущий святитель Николай Японский.

Где-то здесь, в Смоленской губернии, жительствовал и некий род Харлампиевых (терпение, уважаемый читатель!), чей отдаленный предок запомнился потомкам как дьяк маленького приднепровского прихода, а ближайший прадед виделся уже в чинах, дававших право на дворянское звание.

А пуще всего запомнился Григорий Яковлевич Харлампиев своими крепкими сынами, которых не обидел Бог ни силушкой, ни талантами. Да еще тем остался в памяти людской Григорий, что постоянно занимался со своими сыновьями атлетической гимнастикой и здоровым физическим трудом, а также был в округе одним из первых кулачных бойцов и в охотку передавал сыновьям традиции русского кулачного боя.

Сметливее всех из сынов Григория Яковлевича оказался Аркадий, хотя вроде бы по избранному им ремеслу иконописца должен он быть из них самым смиренным и тихим. Но, видно, брала свое отцовская порода, и даже женившись, не оставлял Аркадий кулачной забавы.

В суровом сельском трудовом быту кулачные бои считались именно забавой, а вот к живописному таланту Аркадия отнесся Григорий Яковлевич всерьез и отправил сына в Строгановское училище. Ученье шло впроголодь, и Аркадию приходилось подрабатывать в цирке в качестве акробата и борца.

За годы учебы заметили и художественные, и борцовские таланты Аркадия Харлампиева и решили, что он должен продолжить образование в Парижской академии изящных искусств. Учиться во Францию он поехал на средства, собранные российскими почитателями его спортивного таланта: в то время он был уже заметен на московских рингах.

Он появился среди профессиональных боксеров, уже имея кое-какие навыки и помимо отцовских уроков: несмотря на предположительное отцовское дворянство, отношение Аркадия Харлампиева к самодержавию было вполне прогрессивным, и еще в 1905 году он тайно обучал правилам самозащиты рабочих катушечной фабрики и железнодорожников Смоленска. Эта спортивная подготовка помогла ему быстро освоиться и среди «первых перчаток» Москвы.

Париж не слишком кружил голову молодому смолянину, и сколь ни изящна была академическая живопись, одною ею в европейской столице было не прокормиться. Выручила наследственная сила и наследственная же бойцовская хватка. Франция, как и вся Европа, увлекалась в то время спортом: велосипедом, английским боксом, американской вольной борьбой. Аркадий предложил свои услуги профессионального боксера парижскому цирку – именно цирковая арена была в то время, пожалуй, единственным местом для состязаний и борцов, и боксеров.

Может быть, и привлекательнее для хозяев цирка было бы выпустить на столичную арену в качестве приманки для публики этакого экзотичного «медведя рюс». Но было бы как-то неловко, если бы чемпионом Франции по боксу (а с самых первых боев дело стремительно шло к этому) стал иностранец. Пришлось взять, как тогда говорили французы, «ном де герр», или, по-нынешнему, псевдоним. Так и появился во французском боксе непобедимый Шарль Лампье.

Надо сказать сразу, что эта громкая слава не соблазняла смолянина остаться «во французской стороне, на чужой планете». Тем более что дома подрастал сын. Он собирался домой и совсем было уже собрался, да неожиданно долгим оказался путь: грянула война 1914 года – Первая мировая.

Аркадий сражался с немцами в составе 186-го Унодомского полка, был награжден орденом Святой Анны четвертой степени, но, будучи раненным, попал в плен… Из лагеря для военнопленных, расположенного вблизи франко-германской границы, он бежал во Францию.

И только к тому времени как Василий Ощепков бродил со своим фотоаппаратом по Сахалину, Аркадий Харлампиев наконец вернулся на родину, уже в Советскую Россию, не без помощи ближайшего соратника Ленина – начальника Всевобуча и ЧОНа (частей особого назначения), председателя Высшего совета физической культуры и Спортинтерна Н. И. Подвойского.

Так, не зная ни друг о друге, ни о будущей (заметьте, читатель!) встрече, шли своими жизненными путями эти два человека. Здесь мы и оставим пока Аркадия Харлампиева, тем более что магическая фраза «А в это самое время…» опять стучится в мой текст и обращает наше внимание еще к одному герою, точнее – мальчику, чья судьба тоже пока движется параллельно жизни Василия Ощепкова, но почему-то всегда сворачивает в сторону за несколько шагов до пересечения с ощепковской судьбой.

Вот и теперь, казалось, снова навсегда обстоятельства далеко разводят Николеньку Мурашова и человека, который когда-то безуспешно разыскивал его, помня о своем собственном сиротстве: сначала он, Василий Ощепков, волею судеб вернулся на землю своего детства – на остров Сахалин, а потом наконец дала о себе знать переменчивость жизни доктора Мурашова – кадрового военного, пришла и его пора вместе с семьей покинуть Владивосток.

Василий Петрович Мурашов был прав, напоминая жене об их кочевой военной судьбе: всего чуть больше года довелось нам прожить во Владивостоке.

Однако во второй половине зимы доктор все-таки отправил меня в школу. Там никого не удивило мое появление в середине учебного года – таких, как я, необычных учеников, было в те времена немало. Не думаю, что мне приходилось тяжелее, чем другим, и что я один среди моих одноклассников начинал все с самого начала. Да и сама школа, поломав с маху всю прежнюю систему образования, все еще находилась в поиске, реформировании и эксперименте.

* * *

Довелось мне учиться и по модной тогда системе Фребеля, и по методу взаимного обучения. Во всем этом, как я сейчас понимаю, все-таки было некое рациональное зерно: несмотря на свои не раз осмеянные впоследствии многими тесты, учительницы-фребелички пытались научить нас осваивать мир не с помощью отдельно взятых учебных дисциплин, а комплексно, в их естественной жизненной взаимосвязи.

Что касается взаимного обучения, то мне оно определенно пошло на пользу: мы, ребята, обучали один другого, не стесняясь друг перед другом ни своего непонимания, ни пробелов в знаниях, а объяснить решение непонятной задачки или трудное правило грамматики часто товарищу по парте удавалось проще и понятнее, чем педагогу.

За мои школьные успехи и неудачи «болела» вся наша госпитальная команда, а особенно Ромась, который не подпускал меня к лошадям, пока я не расскажу ему, чему научился за день. А если на меня находили нередкие приступы лени, Ромась очень выразительно рисовал мне безотрадную картину моего неученого будущего:

– Так и будешь, конь каурый, всю жизнь крутить кобылам хвосты, в то время как все добрые люди уже будут строить наше новое светлое завтра.

Словом, всеобщим вниманием я был не обижен, но главным светом и теплом, вошедшим теперь в мою жизнь, была, конечно, она – Надежда Сергеевна, мама.

Как я сейчас вижу, была она вовсе не сентиментальна, отнюдь не склонна к излишним нежностям и тем более к «сюсюканью».

Этого я, тогдашний мальчишка, пожалуй, и не принял бы. Но мне хватало движения ее руки, мимоходом взъерошившей мой затылок; тревоги в ее глазах, когда мне случалось захворать; упрека в ее взгляде, когда я слишком задерживался по дороге из школы, чтобы чувствовать и знать: меня любят, я нужен, я в самом деле родной.

В то же время она мудро не вмешивалась в ту систему мужского воспитания, которую определил для меня доктор. Он исподволь, незаметно отучал меня от того, что когда-то назвал «истерикой», и я старался быть, как он, немногословным, сдержанным в проявлениях своих чувств, следить за своими интонациями и жестами.

Доктор ценил умение держать данное кому бы то ни было слово и сам никогда не нарушал своих обещаний, касались ли они, скажем, покупки беговых коньков или, наоборот, запрета на поход в кино по случаю двойки по английскому.

При нем лучше было не пробовать «бить на жалость», и даже мама училась у него разбираться, когда мне действительно неможется, а когда просто неохота идти в школу и готовить уроки.

То же касалось и наших постоянных спортивных тренировок. В серьезной спортивной гимнастике, которой я стал заниматься под руководством доктора, неизбежны разные болезненные растяжки; болью порой сопротивляются нагрузке нетренированные мышцы и связки. Доктор хорошо знал и границы моей выносливости, и то, как уберечь меня от перегрузок и травм, но он учил меня «работать на пределе» и, став заниматься единоборствами, я был очень благодарен ему за это.

Странно складывались наши с ним личные отношения – я, конечно, всегда обращался к нему, называя его «отец». Но про себя звал его не иначе как «доктор», и было в этом слове больше не отчужденности (ее, пожалуй, и вовсе не было), а некого почтительного расстояния, которое я держал между ним и собой всю свою жизнь, как бы понимая, кто он и кто я.

Мне и сейчас кажется, что в чем-то я так и не дорос до этого мужественного и, без излишней мягкости, по-настоящему доброго человека.

* * *

Читая эти слова в воспоминаниях Николая Васильевича, я подумал, что здесь он, пожалуй, несправедлив к себе: уже это, пронесенное через всю долгую жизнь, отношение к приемному отцу много доброго говорит и о нем самом, написавшем эти строки.

* * *

Я только сейчас понимаю, насколько умел доктор оставаться верен себе в любых жизненных обстоятельствах, хотя это нередко грозило ему настоящей опасностью. Он никогда не боялся брать ответственность на себя – наверное, это было профессиональным качеством, ибо что может быть ответственнее врачебных решений, от которых зависит жизнь или смерть пациента.

Помню, как однажды в нашем маленьком госпитале появился раненый с сильно воспаленной ногой, перевязанной, а точнее, обмотанной, грязными тряпками. Был он белобрысый, очень молоденький, с виду лет двадцати, не больше. На нем была какая-то странная смесь военной формы и гражданской одежды, и, едва переступив порог приемного покоя, он потерял сознание.

Прибежала мама, и доктор, пользуясь беспамятством больного, стал поспешно обрабатывать рану. Он уже почти закончил самую болезненную часть этой процедуры, когда раненый стал метаться и бредить.

Меня посылали то за водой во двор, то за йодом и марлей в аптечку. Когда я в очередной раз мчался к колодцу с пустым ведром, меня остановил Ромась и, кривя губы, спросил:

– Ну как там их благородие?

– Какое благородие? – удивился я.

– А такое, конь каурый, – заорал Ромась, – что я у этого поручика лично в двадцать первом году гнедую кобылу свел! Вместе с седлом и серебряной наборной уздечкой. Беляк он, вот что!

– Тише, Ромась, – произнес за моим плечом ровный мамин голос. – Он прежде всего раненый.

– Ну да, – возмутился Ромась. – Вы вместе с Василием Петровичем, конь каурый, любой раненой гадюке хвост станете перевязывать и хребет перешибленный ей вправлять. А сколько он, наверное, нашего брата за эти годы уложил! И еще неизвестно, где он эту последнюю пулю схлопотал.

– Вы, Ромась, лично видели, как он кого-то убил? – спокойно спросил подошедший доктор. – Надя, пойди сделай раненому укол промедола. А даже если и доводилось ему в кого-то стрелять, то ведь и вам, Ромась, наверное, не раз приходилось использовать вашу винтовку по назначению? Раненого надо вылечить, а судить его не нам и не здесь.

Принеся наконец в приемный покой воду, я услышал, как доктор говорит маме:

– Знаешь, Надя, в общие палаты его, пожалуй, нельзя. Боюсь, что не только Ромась сразу разберется, что перед ним за птица. И в бреду он неизвестно чего может наговорить. Ума не приложу, куда бы его пристроить?

Мама затруднилась с ответом, и я подсказал ей:

– А если к отцу Алексию?

– Это ты, пожалуй, неплохо придумал, Николка, – обрадовался доктор. – Схожу-ка я к нему, потолкую.

Когда сгустились сумерки, раненого переправили в дом отца Алексия. Как ни странно, в этой операции отцу старательно помогал Ромась. Он чуть не на руках нес полубесчувственного юношу. Видимо, заметив недоумение в моих глазах, он небрежно бросил мне на обратном пути в своей обычной шутливой манере:

– Крещеные люди лежачего не бьют, конь каурый. А того коня, что я тогда у этого раззявы увел, я ему… прощаю. Вместе с уздечкой.

Однако с устройством поручика наши тревоги не улеглись.

– Боюсь я, Надя, не подставляем ли мы под удар батюшку, – раздумчиво сказал маме доктор, когда они возвратились домой. – Его и так только преклонный возраст спасает пока от чекистского любопытства. В наше время сан священника – не защита, а скорее наоборот. Но, знаешь, он сам так горячо меня уверял, что раненому в его доме будет удобно и покойно…

– А я боюсь, – заметила мама, – не победили бы в Ромасе классовая ненависть и бдительность… И, кстати, еще: а ты и впрямь уверен, что этот милый раненый юноша никого не вешал в партизанских деревнях? И где это он напоролся на пулю в наши относительно мирные времена?

– В Ромасе я уверен, – возразил отец. – Он скорее мог бы пристрелить юнца на месте, но раз уж этого не сделал, то доносить никуда не пойдет, тем более на нас. Что касается юноши, то, как ты сама могла заметить во время осмотра, он не кокаинист и не морфинист. На алкоголика тоже не похож. Ромась говорит, что он не контр разведчик. С чего бы нормальному человеку заделаться вешателем? Скорее всего, выпал птенец из какого-то разоренного гнезда и понесло его войной до самого Тихого океана…

Насчет его ранения, – продолжал доктор, – я бы не преувеличивал мирность наших времен, мало ли что могло случиться… А вот чем он дальше будет дышать – это вопрос: настроен ли мстить за разорение или все-таки примет существующую реальность? Разберемся, когда чуть окрепнет и заговорит.

– А не сбежит он, чуть окрепнет?

– С его-то ногой? Скажи спасибо, что ампутировать не пришлось. И так не было бы осложнений… Схожу-ка я взгляну еще раз.

Отец ушел. Меня отправили спать, но я долго еще вертелся в постели, пытаясь совместить правоту Ромася с правдой моих родителей. И, как всегда в таких случаях, кроткое лицо отца Алексия представилось мне, зазвучал его спокойный, ласковый голос: «К милосердию и прощению призывает нас, Николушка, Господь, никогда не забывай об этом». С этой мыслью я и заснул.

* * *

Юный поручик долго оправлялся от своего ранения, об обстоятельствах которого так и не рассказал толком. А в остальном, как выразился доктор, тянул ту же песню, что и все остальные «бывшие»: погибла Россия, разорили ее большевики, потеряно все, кроме чести…

– Он так и не понял, почему мы его выхаживаем, – добавил доктор. – И, по-моему, со дня на день ждет, что мы сдадим его чекистам. Впрочем, отцу Алексию он, кажется, доверяет…

Как-то, зайдя к нам, отец Алексий рассказал, что в то время, как доктор лечил ногу раненого, он счел не менее важным уврачевать его душу, и как только оставила больного лихорадка, начал потихоньку беседовать с ним долгими темными вечерами… О содержании этих бесед батюшка, естественно, не рассказывал, но я подозреваю, что он больше нас всех знал и о прошлом поручика, и об обстоятельствах его ранения.

– Я пытался убедить его, что Господь учил нас молиться за врагов наших: да оставят их гнев и заблуждения, да очнутся они от своего душевного ослепления… И мне кажется, что в чем-то я все-таки преуспел, – заключил отец Алексий. – Я напомнил ему, что, читая молитву «Отче наш», мы сами просим у Господа: «…Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». То есть получается: если я прощаю, то и меня прости. Каждый из нас имеет перед собою эти две чаши – прощения и непрощения. Выбор за нами. Кто же нам мешает простить наших обидчиков и тоже получить милость Божию и прощение Божие?

Но в голове у него каша невероятная, – продолжал священник. – Он, например, твердо убежден, что жиды и большевики – это одно и то же. Пришлось напомнить ему, что, создавая человека по образу своему и подобию, Творец не заложил ему никакой национальности или классового положения. А все человечество пошло от колена Адамова… все перед Господом равны. Кстати, вы ведь знаете, что у него есть оружие – револьвер? И он категорически отказывается с ним расставаться.

– Мне, батюшка, это напоминает лозунги Великой французской революции: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был аристократом?» – засмеялся доктор. – Вот уж не думал, что вы здесь сходитесь с социалистами-утопистами. А что у поручика «манлихер», мне известно.

– У нас с вами, Василий Петрович, заложены в памяти разные вещи, – мягко усмехнулся отец Алексий. – Я, собственно, имел в виду слова апостола Павла, что во Христе все равны: «Несть ни скифа, ни варвара, ни эллина, ни иудея…»

– Что же будет с этим юношей дальше? – спросила мама.

– Задай вопрос полегче, – пожал плечами отец. – Доложить о нем по службе – значит почти наверняка подвести его под расстрел: народ еще не остыл. Прятать его все время мы не сможем, да и вряд ли это согласуется с нашими убеждениями. Человек он взрослый, офицер. Если честь действительно осталась, сам будет выбирать свою дальнейшую судьбу.

И поручик выбрал – в разгар весны, когда его рана почти совсем поджила, он попрощался с отцом Алексием, поцеловал руку маме, случившейся на ту пору в доме священника, попросил передать низкий поклон доктору и ушел, опираясь на самодельную палку и неопределенно заявив, что попытается пробраться в Харбин.

Мама сказала, что, глядя вслед его ковыляющей фигуре, она испытала сложное чувство жалости и облегчения от того, что этот человек навсегда бесследно исчезает из нашей жизни.

Знала бы она, что совершенно не права: и встретиться нам с бывшим поручиком еще доведется, и след его появления в нашей жизни будет таков (не по его, впрочем, вине), что лучше бы ему тогда, в предвесеннюю оттепель во Владивостоке, совсем не появляться в нашем госпитале…

Вскоре после того, как гость отца Алексия покинул его гостеприимный кров, произошел странный случай, который, впрочем, и доктор, и мама решительно отказывались связывать с уходом поручика: кто-то из-за забора госпиталя стрелял в Ромася. Однако расследование установило, что пуля была выпущена из «манлихера», а следы за забором принадлежали хромому человеку с палкой…

И все же и я не хотел верить, что поручик так подло отплатил Ромасю за то, что тот, в сущности, помог сохранить ему жизнь.

Как отнесся к происшедшему сам Ромась, я так и не узнал: он сначала лежал в палате, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривал, а едва оправившись, снова вернулся к лошадям и, вообще говоря, теперь больше общался с ними, чем с окружающими. Впрочем, доктор и сам как будто избегал Ромася после этого случая и как-то признался маме, что почему-то чувствует себя перед ним виноватым.

– Ну конечно, конечно: надо было сдать раненого беляка в Чека! – саркастически заявила мама, и доктор больше не разговаривал с нею об этом.

* * *

Несмотря на все эти события, жизнь продолжалась своим чередом – весна перешла в зеленое, ветреное и дождливое приморское лето. В середине июня 1924 года было заключено советско-китайское соглашение о КВЖД (Китайско-Восточной железной дороге) – она переходила в совместное русско-китайское управление, обслуживание и пользование. Один из управленческих центров КВЖД находился в Харбине, и туда перевели доктора для организации медицинского обслуживания советских железнодорожников.

– Нищему собраться – только подпоясаться, – повторил доктор любимое присловье Ромася. Мы попрощались с Цыганом и со всей госпитальной командой, я перецеловал в морды всех лошадей, и мы двинулись в неведомый Харбин.

В отличие от своих добросердечных героев, я, автор, был почти уверен, что в веселого человека, любимым присловьем которого была присказка «конь каурый», стрелял именно ослепленный своей ненавистью поручик. Выходит, Ромась был прав, когда упрекал доктора и его жену в отсутствии «классового чутья»? Но я ловил себя на том, что доктор много потерял бы в моих глазах (да, наверное, и во мнении своего приемного сына), если бы действительно доложил о своем необычном пациенте в Чека.

Но ведь и сам Ромась в конце концов сумел однажды увидеть в «беляке» просто раненого, мучающегося от боли и жара мальчишку? И получил в ответ на доброе движение своего сердца пулю… Неужели и он впоследствии жалел о своем добром поступке?

Не думаю, что дело здесь в «хорошем» красном и «плохом» белом. Жизнь знала и обратные случаи. Иначе и не могло быть в войне, во время которой, словно по библейскому пророчеству, брат пошел на брата.

А если посмотреть шире, то ведь и не только в обстановке Гражданской войны дело: и тогда, и сейчас жизнь с завидным постоянством ставит людей в ситуации, описанные в Библии, и, хотя человечеству, казалось бы, уже дана подсказка, какое решение было бы верным, люди с не меньшим «постоянством» чаще всего выбирают неверный путь.

В самом деле, разве не сталкивался каждый из нас с ситуацией, когда на сделанное нами добро отвечали не просто неблагодарностью, а злом, предательством? И больше, чем обида, было тогда недоумение: почему так? За что?

– Наверное, это одно из самых сложных для человека движений души – простить нанесенное тебе зло, – сказал в ответ на мое недоумение владыка Кирилл. – Вы ведь, конечно, помните, в Евангелии от Матфея есть такое место, где апостол Петр вопрошает: «Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?»

Иисус говорит ему: «Не говорю тебе до семи, но до седмижды семидесяти раз».

И приводит ему притчу о некоем царе, который захотел сосчитаться с рабами своими. И привели к нему того, кто был должен ему очень большую сумму, но не имел чем заплатить и стал умолять об отсрочке. Тогда государь отпустил его и простил ему долг. Но выйдя от царя, прощенный должник встретил одного из своих товарищей, который был ему должен гораздо меньшие деньги, и в ответ на его просьбы об отсрочке разгневался и посадил его в темницу. Узнав об этом, государь отменил свое решение и потребовал взыскать со злого раба весь его долг.

Иисус заключает эту притчу такими словами: «Так и Отец Мой небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его».

– Да, – возразил я, – но в обыденной жизни человека, ответившего добром на причиненное ему зло, чаще всего сочтут в лучшем случае незлобивым простаком…

– А вот тут и надлежит решить, что для вас важнее: преходящее людское мнение или спасение души – причем не только вашей собственной, но и того, кто причинил вам зло. Ибо сказано в Послании апостола Павла к римлянам: «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его, ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья». О чем здесь речь? Да о тех муках совести, которая должна пробудиться у сотворившего зло. И далее там же сказано: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром».

– Да, владыка, но ведь не всегда пробуждается доброе в душе, которою овладела злоба: вот и в нашем повествовании поручик все-таки стреляет в одного из своих спасителей… И ведь наверняка поручик, стреляя в Ромася, мстил не только за свою личную обиду (вряд ли он вспомнил ту украденную у него лошадь) – он видел в этом цыгане большевика, врага Родины. Это было покушение на политическое убийство, как мы бы сейчас сказали – теракт. И я не уверен, что при случае Ромась не ответил бы тем же.

– Возможно. И снова замкнулось бы кольцо зла. Еще раз напомню вам слова апостола Павла: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь“». Даже когда террорист выступает в защиту своей правды, убийство не может быть благодетельным: это деяние насилия, попытка сотворить правду неправдою, лично решить то, что доступно одному Богу. Речь не идет о суровом воинском долге, о защите Родины с оружием в руках или об убийстве по закону: о праве на смертную казнь. Это другие вопросы. Убийство по идеологическим соображениям неприемлемо уже потому, что делает невозможным диалог сторон, а ведь такой диалог возможен даже во время военного конфликта.

* * *

Прав, конечно, прав был владыка, но мое повествование шло по своим законам, их диктовала логика времени: оно вмешивалось в судьбы героев, ставило их перед крутыми поворотами, порой заводило в тупик, и мне оставалось только пытаться осмысливать происходящее, удивляться совпадениям, улавливать закономерности характеров и поступков.

Жизненные перемены коснулись и человека, носившего для посвященных странные прозвища «Японец» и «Монах».

Прежде всего произошли перемены там, куда «Монах» посылал свои донесения: Пятая армия была реорганизована и перешла в состав СибВО (Сибирского военного округа). Теперь на разведотдел этого округа возлагалась работа с агентурой, работающей по Японии и Китаю. Между Ощепковым и разведывательным отделом штаба Сибирского военного округа был заключен контракт о разведывательной деятельности. За ним сохранились прежние псевдонимы, и ему был присвоен регистрационный номер 1\1043, под которым и стали идти отныне все его отчетные документы.

Новое начальство, видимо, попыталось взглянуть на возможности агента 1\1043 масштабнее: ему предложили развернуть свою деятельность и на Южном Сахалине, на что Василий в очередной докладной записке сообщил, что его связи и род его коммерческих занятий позволяют вести работу и в Японии.

После некоторой паузы, во время которой, видимо, шли не только обдумывание предложения, но и проверка агента, был выработан маршрут, согласно которому Василию предстояло отправиться в Шанхай за очередным кассовым немецким фильмом, а оттуда – в Страну восходящего солнца, в Кобе – портовый город на южном побережье острова Хонсю, который в то время был центром кинематографической деятельности в Японии. Здесь официально господин Ощепков должен был вести переговоры о возможности проката приобретенного им фильма в японских кинотеатрах.

Маршрут этот не был произвольным: в двадцатых годах Шанхай стал центром деятельности советской разведки. И это неслучайно – более благоприятной, чем шанхайская, обстановки трудно было найти в каком-либо другом районе Китая: шанхайский порт являлся морскими воротам для всей северной и центральной части Срединной империи; здесь же располагались наиболее крупные китайские и зарубежные банки, деятельность которых многое могла рассказать о процессах, происходящих в стране.

Кроме того, город сосредоточил четверть всех китайских предприятий тяжелой и четыре пятых – легкой промышленности. Там были заняты и иностранные рабочие и специалисты. Иностранцы селились в городе своими национальными колониями, и занятые ими кварталы пользовались правом экстерриториальности, то есть не подчинялись местному законодательству. Все это создавало благоприятную почву для работы разведки.

Ехать Ощепкову предстояло через Харбин, где также должна была состояться встреча с нелегально действующим там резидентом, кадровым разведчиком ГРУ Владимиром Нейманом, работающим под псевдонимом «Никольский».

В эту поездку (с согласия Центра) Василий взял с собою жену. И дело было не только в том, что коммерсант, путешествующий с женой, привлекал к себе меньше постороннего внимания. Анна после смерти матери как-то сникла и, казалось, потеряла интерес к жизни. Она и дом-то теперь вела кое-как, стараясь ограничиться только необходимыми повседневными хлопотами по хозяйству. «Словно душу из нее вынули», – жаловался Василий тестю. Он думал, что поездка отвлечет жену от мрачных мыслей, а новые впечатления помогут ей справиться с подавленным настроением.

* * *

Поздней осенью 1924 года Ощепковы тронулись в путь, оставив свой дом и сахалинский бизнес на попечение Колыванова. Задержался в этом году обычно ранний ледостав, и Ощепковы успели на один из последних рейсов парохода Доброфлота.

В кармане у Василия был японский паспорт, полученный благодаря связям от Сахалинского жандармского управления. Свидетельство, выданное этим же управлением, удостоверяло, что господин Ощепков действительно является кинематографистом и политически благонадежен.

В багаже Анны, в одном из ее чемоданов, бережно переложенное платьями, лежало колывановское «наследство»: книга в кожаном потрескавшемся переплете и две почерневшие дощечки с непонятными письменами и чуть уловимым ароматом сандалового дерева.

– Зачем? – удивился Василий, увидев, как жена укладывает эти вещи в свой чемодан.

– Так ведь завещано было хранить, а как мы это делать будем, если уезжаем? – простодушно удивилась Анна.

С этим было трудно не согласиться.

Ехать пришлось сложным маршрутом: пароходы Доброфлота могли довезти только до материка, а японские чаще всего шли с Сахалина без захода в Шанхай.

– Плывите во Владивосток, а оттуда придется по КВЖД до Харбина – из Владивостока в Шанхай морем ближе, да придется, и может быть, долго, ждать иностранного торгового судна, и еще захочет ли оно взять пассажиров, – рассудил ушлый в торговых маршрутах Колыванов. – Русские-то нынче в Китай, поди, почти не плавают. А из Харбина до Шанхая есть прямая китайская «железка». Словом, надолго мы с тобой расстаемся, дочка.

Старый рыботорговец еще не знал, насколько верной окажется его последняя фраза.

* * *

Уже само путешествие на материк было для Анны целым событием, а во Владивостоке у нее и вовсе разбежались глаза, закружилась голова от многолюдья, от звона не виданных ею прежде трамваев, от непривычного мелькания вывесок и от многоэтажности домов.

Однако надо отдать должное характеру и семейному воспитанию Анны – Василий с удовольствием заметил, что в новой обстановке жена вовсе не выглядела растерянной провинциалкой: только чуть крепче обычного сжатые губы говорили о том, как непросто ей сохранять прежнюю спокойную невозмутимость.

Ему предстояло обсудить свои дальнейшие действия и маршрут, получить подробные инструкции и явки. И он обрадовался, узнав, что местом встречи с человеком из разведотдела назначается все та же фотография на Полтавской: ничего не было более естественным, чем человеку навестить свою собственность. (Да, благодаря НЭПу Василий все еще оставался владельцем этой частной фотографии. А вот совладельцем у него теперь был другой товарищ – Петра Ивановича Кузнецова партия отозвала на иную ответственную работу, памятуя о его многолетнем опыте нелегала.)

Нечего и говорить, несмотря на «угар НЭПа», как принято было тогда выражаться, фотосалон на Полтавской несколько поутратил прежний шик. С вывески исчезло фирменное упоминание о «бр. Кузнецовых». Да и клиентура стала намного проще. Когда-то дорогая аппаратура теперь явно устарела, даже по сравнению с той, которой Василий пользовался в своей домашней сахалинской фотолаборатории. Он намерился было обновить ее, пользуясь своим приездом, но ему намекнули, что вкладывать сейчас деньги в частную собственность, пожалуй, уже не стоит: сам Ильич когда-то говорил, что НЭП – дело временное…

Маршрут через Харбин был вполне одобрен, более того, предполагалось, что резидент в Харбине, находящийся под прикрытием КВЖД, сможет подробнее познакомить Василия с обстановкой в Китае и подсказать особенности работы с тамошними бизнесменами.

Теперь, в ожидании, когда им доставят билеты на Харбин, Ощепковы могли посвятить время осмотру города. Василий показал Анне гостиницу, в которой когда-то жил и где теперь размещалось какое-то советское учреждение; здание бывшего японского Управления военно-полевых сообщений, где он был переводчиком; спортивный зал, где начинал работать тренером по экзотической борьбе дзюу-до.

* * *

Он наведался в свой спортивный зал и без жены, посмотрел на тренировки, которые вели его бывшие ученики, теперь уже сами ставшие тренерами, и с удовольствием отметил, как они возмужали и набрались опыта. Наконец, не утерпев, и сам попросился на татами и, в свою очередь, убедился, что если и не сильно прибавил пока в мастерстве за время сахалинского обитания, то и не убавил – спасибо и Мицури, и мальчишкам, что заставляли его быть всегда на высоте.

Заметил он и то, что, останься он во Владивостоке, наверное, сумел бы взять от занятий здесь больше, чем они, приходившие в этот зал каждый день. Впрочем, в этом, как он назвал про себя, застое они были не виноваты: просто их не мучила, как его, страсть к поиску нового – они все шлифовали, добиваясь совершенства, уже усвоенные навыки. Так, собственно, учили в Кодокане, так, наверное, учил их и он. Только ему самому теперь этого было мало.

Василий с любопытством присматривался к новым молодым парням, которые приходили теперь на занятия. Один из них особенно обратил на себя его внимание, и он спросил, как зовут этого смуглого гибкого юношу, который во время тренировок, и особенно во время схваток с сильным противником, всегда пытается применить какие-то необычные приемы, видимо, известные ему еще до прихода в спортзал, может быть, с детства.

– Зовут его Эргаш, – сказал Василию тренер. – Он таджик. Служит здесь, в нашем гарнизоне, а до этого партизанил в тайге. Знает пару каких-то своих приемов, говорит, что у них так испокон века борются. Да вы потолкуйте с ним, Василий Сергеевич: может, и расскажет что интересное.

На оклик тренера Эргаш подошел быстро и сразу понравился Василию еще больше – белозубой улыбкой и живым, умным взглядом миндалевидных черных глаз. Он охотно вызвался рассказать о таджикской борьбе.

– Написанных правил у нас нет, – объяснил он. – Но устные передаются из поколения в поколение. По весу мы борцов не делим. Победителем из схватки выходит тот, кто положит противника на спину: падение на живот поражением не считается. На состязания приезжает молодежь по 15–20 человек от каждого кишлака. Рассаживаемся в круг, каждый с борцами своего кишлака.

Первую пару выводит в круг судья-аксакал – и начинается схватка. Обычно у каждого борца есть свои два-три заветных приема, а всего таких приемов в нашей борьбе с десяток. Когда на кругу остается победитель, то из кишлака побежденного на круг выходит новый борец. А победитель борется до тех пор, пока его не победят.

– А как одеты борцы, есть ли какой-нибудь подстил в кругу? – интересовался подробностями Василий.

– Борются прямо на траве, а одеты в халаты с матерчатым поясом. И еще – борцы выходят на круг босиком. Зато, скажем, делать руками захваты ниже пояса нельзя, а ногами можно. Есть и свои тонкости при определении победы или поражения. Например, есть такой бросок лежа, при котором перекат борца на спину не считается его поражением.

– И какие же приемы самые распространенные в вашей борьбе? – с интересом расспрашивал Эргаша Василий.

– У нас в борьбе много приемов. Например, один и тот же бросок можно делать с разными захватами. Вот, скажем, бросок через бедро с захватом туловища и с захватом головы; бросок через спину одной и двумя руками. Главное – это выполнить правильно подворот, а сам захват не так уж и важен. А еще есть у нас бросок, когда тот, кто бросает, сам падает на спину и кидает противника через голову с упором стопой или голенью в живот. Многие используют туркменский и узбекский взаимные обхваты. Я слышал еще о приеме известного нашего борца Тендали, который носит его имя. Но этот борец носит свой прием в секрете и применяет его только он сам.

* * *

Конечно, не обошлось без демонстрации приемов народной таджикской борьбы: Эргаш и Василий долго не покидали татами, к большому удовольствию всех собравшихся.

В горячем душе, подставляя размявшееся тело под тугие струи воды, Василий мысленно снова прорабатывал то, что показывал таджик, собираясь зарисовать и записать приемы его народной борьбы. «Здесь должны быть обязательно три фазы, – размышлял он. – Исходное положение; проведение самого приема; способы защиты от него».

* * *

Занятый мыслями о любимом деле, он все же уговорил себя не проводить все свободное время в спортзале. Несмотря на неуверенные протесты Анны, он повел ее ужинать в «Шато-де-Флер» и еще раз убедился, что и этого заведения коснулись перемены. Во всяком случае, хотя здесь и наигрывал что-то небольшой эстрадный оркестр, меню явно стало намного беднее. Старый официант узнал Василия и, нагнувшись, шепотом предложил шампанского и икорки. Икра оказалась, однако, спрятанной внутрь двухслойного бутерброда, а шампанское принесли уже открытым и не охлажденным в бутылке с наклейкой «Лимонад».

Окончательно осмелев после посещения этого, как ей казалось, дорогого и шикарного ресторана, Анна попросила как-нибудь показать ей ту «ужасную Мильонку», о которой вскользь упоминал муж, рассказывая о своем владивостокском житье.

Василий ответил, что теперь там вряд ли сохранилась былая экзотика, теперь это скорее улица мелких торговцев, чаще всего корейцев и китайцев. Хотя дурная слава за ней все еще, говорят, сохранилась, только все это сейчас загнано в подполье – и проституция, и наркомания, и приюты для бродяг и людей разных малопочтенных занятий: игроков, карманников и прочих жуликов. Ему не хотелось вести туда жену – какое-то дурное предчувствие останавливало его.

Но Анна так просила, что Василий наконец уступил любопытству жены. Однако он выговорил право сопроводить ее в торговый квартал Мильонки засветло и запретил брать с собой сумочку, документы и более или менее крупные деньги.

Как горько вскоре довелось ему упрекать себя за это согласие, твердить себе, что многое бы отдал, чтобы эта прогулка не состоялась!

Миновав пересечение нарядной Светланской и Алеутской, Ощепковы поднялись вверх по Китайской и свернули наконец в узенькую улочку, по обе стороны которой были мелкие лавочки без витрин, но с распахнутыми настежь, несмотря на начавшиеся холода, дверями.

Через дверные проемы были видны прилавки с нехитрым товаром: дешевыми фарфоровыми статуэтками, якобы старинными вазами, бумажными веерами и фонариками, бамбуковыми удочками, тростниковыми циновками, пестрыми жестяными коробочками с чаем. Были лавки с поношенной одеждой, где за одинаковую цену можно было купить и синий рабочий комбинезон, и шелковое кимоно с облезшей позолотой и оборванными блестками.

Кое-где торговля велась прямо на улице, и тогда здесь доставали из котлов рассыпчатый рис, вылавливали из кипящего масла улиток, акульи плавники, кусочки крабов и поливали все это острым коричневым соевым соусом. Иногда рис варили в сахарном сиропе с кусочками манго или бананов и тогда, вынув, его скатывали в шарики, обваляв в сахарной пудре, и подавали к зеленому чаю. Запах кунжутного масла, сои и еще чего-то пряного висел над этим кварталом.

Снаружи лавок в хорошую погоду развешивались на продажу и одежда, и ткани, и связки листового табака.

Здесь же подбрасывали яркие целлулоидные шарики бродячие жонглеры, манипулировали тонкими фарфоровыми чашечками фокусники, предлагая простакам угадать, под которой прячется горошина. А в самом узком месте улочки через нее был протянут канат из манильского троса, и по нему отважно шел мальчишка в ярком кимоно, держа для балансировки гибкий бамбуковый шест. Внизу морщинистая китаянка собирала монетки у тех, кто останавливался поглазеть на канатоходца.

В общем, как сказала Анна, здесь не было ничего особенного, и Василий, может быть, согласился бы с ней, если бы наметанным взглядом разведчика не замечал посетителей, входивших в лавку и затем исчезавших из нее через задние двери; если бы не слишком невинно улыбались молоденькие раскрашенные китаянки, задевая прохожих мужчин то бедром, то локотком из широкого рукава кимоно; если бы не слишком неподвижно сидели, подпирая стены, нищие с остекленевшими глазами… Разные подозрительные молодые люди шныряли в толпе, окликая порой друг друга непонятными гортанными вскриками.

Анна, видимо, чувствовала, как напряжен муж, и старалась развлечь его, указывая ему то на свиток из шелка с японской миниатюрой, рисованной тушью, то на фарфоровую статуэтку сидящего китайца, который мудро покачивал головой, взирая на всю эту людскую суету.

И вдруг Василий почувствовал, как дрогнула ее рука в его руке, и Анна резко остановилась.

– Что?! – спросил он.

– Смотри, – широко раскрыв глаза, она показывала рукой куда-то вбок, – там…

Там, куда она указывала, была чайная лавка: в раскрытом проеме были видны цибики с чаем разных сортов, фарфоровые чайники с синими драконами, оттуда пахло сандалом, лимоном, бергамотом, чайным листом… А у дверного проема снаружи была прибита вдоль косяка потемневшая доска из старого дерева с вырезанными на ней непонятными письменами.

– Смотри! – теперь уже почти кричала Анна. – Видишь: надпись как на маминых дощечках!

На ее вскрик из лавки вышли два китайца. Они быстро что-то сказали друг другу, и молодой исчез в глубине лавки, а старый – в синем стеганом халате и с клочком седых волос на подбородке – стал часто-часто кланяться, на ломаном английском приглашая Ощепковых зайти и купить в его лавке самого лучшего чая из тибетских горных долин.

Василий попытался узнать у него, что означает странная вертикальная вывеска у его лавки, но старик то ли впрямь его не понимал, то ли делал вид, что ему невдомек, о чем речь, и только кланялся и толковал о чае.

Они ушли, так ничего и не узнав, купив у него маленькую пачку дарджилинга. На обратном пути Анна была молчалива, кутала подбородок в теплый платок и никак не отвечала на шутливые предположения Василия, что, может, и завещанные дощечки – это просто вывески из китайского чайного домика с рецептами заварки чая, и нес их тот мифический странник в подарок какому-нибудь костромскому купцу – те ведь известные на всю Россию водохлебы и, говорят, способны выдуть в один присест целый самовар, особенно ежели с баранками.

Только потом, уже дома, она раздумчиво сказала:

– Из-за чайных рецептов, Вася, жизнь свою не кладут и на убивство не решаются: это ведь грех страшный – Божью Заповедь «Не убий» преступить.

Василий мог бы многое сказать ей, хотя в целом и был с ней согласен. Но он промолчал, желая, чтобы она успокоилась. Ему казалось, отдохнув за ночь, Анна поймет, что у них просто нет времени дальше разбираться во всей этой истории.

На другой день с утра он отправился на встречу с товарищем, который должен был передать ему билеты на харбинский поезд. Анна еще спала, и во сне тревожная складка лежала тенью меж ее нахмуренных бровей.

Он вернулся часа через два, но на его веселый оклик в гостиничном номере никто не откликнулся.

Анны не было ни в ванной, ни на балконе. Не было и чемодана с ее вещами. Василий бросился к швейцару, тот объяснил, что где-то часа полтора назад гражданочку спросили два китайца. Она спустилась к ним в вестибюль и разговаривала с полчаса, а о чем и на каком языке – он не прислушивался. Потом поднялась в номер и вышла, тепло одетая, с чемоданом, сказала, что за номер заплатит муж, и ушла с этими китайцами.

– Нет, – сказал швейцар, – все было честь по чести: непохоже было, что дамочка испугана или уходит не по своей воле. Бывает, – философски заключил он, – тут недавно одна певичка с негром уехала на американском пароходе и всю выручку у антрепренера увезла. Вы свои вещи-то проверили?

Не ответив ему, Василий бросился к выходу, окликая проезжавшего мимо извозчика. «На Мильонку!» – крикнул он, прыгая в пролетку.

– Ищи-свищи теперь, разве догонишь! – покачал головою швейцар и снова уткнулся в номер «Приморской правды», где на последней странице он любил читать объявления о разводах.

* * *

На торговой улочке Мильонки было еще по-утреннему немноголюдно. Василий быстро нашел давешнюю лавочку, только теперь ее двери были закрыты и заколочены крест-накрест свежетесаными досками. А та, из старого дерева, что была слева от дверного проема, вообще исчезла бесследно, словно ее никогда и не было, словно появлялась она только для того, чтобы сыграть свою недобрую роль.

Расспросы соседей не дали ничего нового: хозяева лавочки еще с вечера продали оптом по дешевке весь свой товар и уехали куда-то на рассвете. Никто не видел с ними ни старой доски, ни светловолосой женщины с пышной косой, венцом уложенной вокруг головы.

Никому не были известны и дальнейшие планы тибетских чаеторговцев…

Вернувшись домой, Василий невольно последовал совету швейцара и проверил свои вещи. Все оказалось на месте, даже книга покойной Маремьяны Игнатьевны. Но дощечки исчезли. На столе почему-то была горка давешнего чая. А на подзеркальнике в ванной лежала записка, наспех набросанная карандашом на чайной обертке: «Не ищи меня, ты свободен. Прощай. Анна».

Вот и все.

* * *

Он был ошеломлен. Неужели вот так просто, одним днем, может кончиться семейная жизнь, которую он, как всякий истинно верующий человек, христианин, собирался вести по венчальной клятве: «…пока смерть нас не разлучит». Ведь по любви же выходила она за него замуж, и жили они все эти годы в согласии…

Да, его чувство к Анне не было похоже на ту юношескую, светлую влюбленность в Японии. Кроме того, он вынужден был скрывать от нее значительную часть своей жизни. Но даже если бы эта вторая жизнь потребовала от него самого, скажем, внезапного расставания, разве бы он мог исчезнуть так, как она это сделала – ничего не объяснив, не поговорив, не простившись по-человечески?

Неужели она бы хотела, чтобы муж поступил с нею так же… бессовестно, как она с ним. Ведь, в сущности, совесть – это и есть Божий дар отношения к другим, как к самому себе: имеешь совесть – не рой яму другому, ведь ты не хотел бы, чтобы так же поступили с тобой… Чем больше размышлял о случившемся Василий, тем меньше он понимал, что же это такое стряслось на самом деле. Может быть, и впрямь не до конца соблюдал он по отношению к Анне завет апостола Павла, так памятный ему еще по занятиям в семинарии: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее»?

* * *

В разведотделе отнеслись к его рассказу о том, что произошло, со своей, специфической, точки зрения.

– Ты пойми, – сказали ему, – мы, конечно, можем поднять на ноги милицию, перешерстить всех этих паршивых лавочников, поднять шухер на весь город. Но тебе нужно стать объектом внимания стольких людей? Во-первых, скорее всего, твоей жены и этих китайцев уже нет в городе, и вряд ли мы что-нибудь узнаем о том, куда они направились. Во-вторых, билет свой, говоришь, она не взяла? Значит, в Харбине вы вряд ли пересечетесь. Она совсем ничего не знает о твоей работе у нас? Не допускаешь, что догадывалась? Значит, если снова ее встретишь, это тебе ничем не грозит. Это какие-то другие, не имеющие к нам отношения, личные дела. Здесь ты, кроме как перед швейцаром, никак не засветился? Ну, тот если кому и расскажет, так только о постояльце, у которого жена сбежала с китайцем. Словом, пусть все идет по намеченному, и скатертью тебе дорожка, полотенцем путь.

* * *

Василия сначала покоробила деловитость этого разговора, но потом он мысленно согласился, что здесь никто не обязан возиться с его переживаниями и утирать ему скупые мужские слезы. Да и не было их, этих слез. Были обида, недоумение и, наконец, желание понять и поскорее перешагнуть через все, что произошло.

И все же он не мог вот так сразу отказаться от поисков, смириться с тем, что в одночасье отломился целый кусок совместно прожитой жизни (и ведь неплохо, кажется, прожитой!). Несмотря на то, что торопили сроки, отыскал нескольких милиционеров, которые когда-то занимались борьбой у него на Корабельной, не вдаваясь в подробности, попросил помочь. Несколько дней вместе с ними прочесывал негласно Мильонку, но Анна и китайцы как сквозь землю провалились или растворились в воздухе, не оставив следов… Оставалось только развести руками и продолжать намеченную дорогу одному.

Вернувшись в гостиницу перед поездом, он в последний раз дал волю чувствам, швырнув через всю комнату в угол тещину книгу. Он готов был бросить ее в гостинице насовсем, но давнее, еще семинарское, почтение к старинным рукописям остановило его: это было все равно что убить человека – уничтожить то, что наверняка годами писалось при скудном светильнике человеческой рукой. А потом еще многие руки несли эту книгу через столетия, и одному Богу известно, чему она была свидетелем, скольких людей пережила…

Вспомнилось, как еще в Японии, в миссии, довелось побывать с другими семинаристами в хранилище библиотеки, где им среди прочих редкостей показали и рукописную книгу четырнадцатого века. Любовно и бережно переворачивая хрупкие от времени пергаментные листы, монах объяснял юношам:

– Эти рисунки на полях книги – не просто украшения, а символы. Вот смотрите: голубь нарисован – это Дух Святой, любовь духовная, кротость; змея на заставке – это мудрость. По слову Христа писал мастер: «будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби». Птица, здесь изображенная, – то душа человеческая. Сказочная птица феникс – это бессмертие и воскресение души. Лев – образ величия и силы.

Много еще объяснял монах, да не все осталось в памяти. Потрясло еще и то, что каждый цвет – на иконе ли, в церковной ли росписи, в книжной ли заставке или буквице – оказывается, несет особое свое значение: зеленый знаменует весну и вечную жизнь; синий – цвет неба, призывает к духовному сосредоточению и созерцанию; красный символизирует божественную силу огня и взаимную любовь Бога и человека…

Нет, не подымалась рука на создание безымянного мастера, да и очи тех, кто хранил и передавал друг другу это творение, будто разом глянули на него с немым укором в эту минуту…

Василий кинул книгу в чемодан, сунув в нее прощальную записку жены. Спалось ему в эту последнюю владивостокскую ночь плохо: снилась Анна такая, какой он ее видел в то утро, – с закрытыми глазами и тревожной складкой меж бровей.

Во сне ему почему-то было очень важно взглянуть ей в глаза, и он тряс ее за плечи, стараясь разбудить, но она только безвольно моталась в его руках, как тряпичная кукла. Он проснулся с ужасной мыслью: «А что, если не прав швейцар, и не своя воля вела Анну за этими проклятыми китайцами? Может, сделали ей незаметно какой-нибудь укол? Загипнотизировали?»

Но что толку было теперь размышлять об этом, если уже не было времени что-либо предпринять – внизу Василия ждала нанятая швейцаром по его просьбе пролетка: пора было торопиться к поезду. Он в последний раз оглянулся на подъезд отеля, словно прощаясь и перевертывая еще одну страницу своей жизни.

На вокзале он не торопился садиться в вагон – все высматривал в перронной толпе, не мелькнет ли знакомая фигура, не окажется ли все происшедшее просто чьей-то шуткой, приключением… Он чуть не предъявил проводнику оба билета, которые держал в кармане. Но Анна не появилась на перроне, не было ее и в теплом маленьком купе, где еще застоялся запах табака и чьих-то чужих духов.

Извилистой зеленой гусеницей поезд полз через горные туннели, перевалы, покрытые снегом, к долине реки Сунгари, в Маньчжурию, в Харбин.

* * *

Как свидетельствуют историки, Китай начала тридцатых годов был буржуазным милитаризованным государством, чья правящая верхушка была отнюдь не дружественно настроена к Советскому государству. Антисоветские настроения подогревали белые эмигранты, обосновавшиеся в Китае после разгрома белогвардейских войск в Приморье, а также державы Антанты, чья интервенция против Республики Советов не увенчалась успехом.

Харбин в этом отношении был одним из самых сложных китайских городов. Он ведь был основан в Маньчжурии (северо-восточной части Китая) русскими в 1898 году, в связи с началом строительства Восточно-Китайской железной дороги! Город на перепутье между Азией и Европой быстро стал крупным торговым центром.

Харбин с его русскими фирмами, церквями, газетами и гимназиями стал последним порогом для многих бежавших русских – или перед возвращением на Родину, или, чаще, перед дальнейшей эмиграцией: в Шанхай, Гонконг, Японию, Австралию, Америку – всюду, где удавалось зацепиться чужаку тоненькими непрочными корнями…

* * *

Зимняя поездка по железной дороге, в вагоне с заиндевевшими окнами, с желтым светом маломощных лампочек в ранние сумерки, – сама по себе дело невеселое. А Василий ехал один в двухместном купе спального вагона (билет Анны решено было не сдавать, чтобы не привлекать лишнего внимания) и не мог не думать о том, насколько другой была бы эта поездка, если бы вот тут, напротив, сидела Анна, уютно кутаясь в теплый платок от вагонных сквозняков… Сколько всего переговорили бы они за дорогу, как обсуждали бы дни своего будущего пребывания в Харбине…

Сменялись то русские, то китайские поездные команды, проверяли билеты, приносили горячий чай в стаканах с тяжелыми мельхиоровыми подстаканниками… Ехали почти две недели, подолгу простаивая на глухих, малоизвестных станциях.

С наступлением темноты проводники настойчиво просили плотно зашторивать окна и туманно объясняли, что так здесь заведено еще с 1901 года, со времен знаменитого крестьянского восстания «боксеров». Отряды голодающих крестьян, вооруженных только собственными кулаками и палками, видели причину всех своих бед в иностранцах и буквально разрушительным смерчем прошлись по станциям КВЖД, иностранным посольствам и торговым фирмам. Движение было жестоко подавлено, но память о нем долго не могла улечься и в народе, и среди служащих этой железной дороги.

* * *

Потом потянулись маньчжурские сопки, покрытые заснеженными лесами, опустевшие к зиме поля с колкой стерней гаоляна и чумизы. Вспомнился и навязчиво зазвучал в сознании вальс «На сопках Маньчжурии». И постепенно, чем больше менялась местность за окнами вагона, тем больше мысли Василия обращались к предстоящим харбинским встречам, тем реже мерещился на скамейке напротив смутный силуэт жены.

Перед самым Харбином опять сменилась на русскую поездная бригада, и вместо зеленого китайского принесли черный байховый чай с лимоном…

Зимний Харбин показался неуютным: замерзшая Сунгари с дымящимися на морозе полыньями во льду; нарядный центр и рано темнеющие, плохо освещенные на окраинах улицы почти без деревьев и кустарников. Город, где странная смесь русских изб, обшитых тесом, и китайских фанз, совершенно российских трактиров и западных казино. Где-то в центре, застроенном в так называемом «колониальном стиле», подавал голос медный колокол русского Свято-Покровского православного храма, а рядом, на боковых улочках, позванивали колокольчиками буддийские кумирни.

Странной была и уличная толпа: русские, по большей части в купеческих чуйках и картузах; дамы, одетые по моде конца прошлого века; бывшие военные в фуражках с кокардами и без; маньчжуры в лохматых папахах на маленьких мохнатых лошадках и китайцы в неизменных синих стеганых халатах.

Однако в эту пору выходцы из России составляли большую часть двухсоттысячного населения города. Василий пристально всматривался в эту смесь одежд, обычаев и нравов, вопреки доводам рассудка надеясь: а что если Анна все же здесь, в Харбине, и они случайно столкнутся в толпе…

* * *

Между русскими и китайцами не существовало в Харбине никаких искусственных перегородок: люди общались на работе, в одних и тех же школах учили детей, где изучались одновременно оба языка – русский и китайский. Правда, несколько иначе было в привилегированных частных гимназиях.

Русская колония жила зажиточнее благодаря КВЖД, которая взяла на себя поток грузов с Дальнего Востока в Европу. В Харбине были русский симфонический оркестр и русский оперный театр.

Харбин процветал, и вместе с тем далеко не всем доставались равные доли этого процветания, касалось ли это русской колонии или китайских кварталов, в которые постепенно превращались окрестные деревни.

* * *

Надо сказать, вовсе не исключено, что в это время, в этой разношерстой толпе на харбинских улицах мимо Василия не раз проходил мальчишка, которого он когда-то безуспешно разыскивал еще во Владивостоке: ведь Мурашовы и Ощепков были в Харбине в одно и то же время. Но, видно, и в этот раз не судьба им была встретиться…

* * *

А Коле Мурашову не пришлось по душе его новое место обитания.

Мне не понравилась Маньчжурия – пыльные ветры весной, жара летом и бесснежные ледяные зимы.

Наша семья заняла половину одноэтажного дома на окраине. Его окна выходили в палисадник с сиренью и акациями, а крыльцо – на просторный двор, заросший травой. Дом стоял в тихом переулке, по которому никто не ездил.

Я тосковал по Владивостоку, который изучил вдоль и поперек за время своего бродяжничества. Мне не хватало порта, океанской бухты, морских влажных ветров.

Доктор и здесь позаботился о моем ученье, но казенная городская школа, работавшая по канонам дореволюционной гимназии, тоже сразу не понравилась мне, хотя и пришлось по душе, что мы учились здесь вместе с китайскими ребятами (даже школьные обеды для нас готовили из русских и китайских блюд). Но после всего мною пережитого я долгое время оставался замкнутым подростком и не заводил ни русских, ни китайских друзей.

Считалось, что я вырос, и никто не мешал мне бродить по городу, но даже нарядный центр Харбина с его Свято-Покровским собором, вывесками институтов, банков, газет, казино и отелей после Владивостока показался мне чужим и неинтересным.

Поэтому большую часть свободного времени я проводил во дворе нашего дома, перечитывая немногие подаренные мне на прощанье отцом Алексием книги. Обычно я устраивался с книгой на старых шпалах, которые служили нам дровами. Иногда меня сгонял с них старый китаец, который был нанят, чтобы по мере надобности пилить эти шпалы, колоть их и укладывать в поленницу под тростниковым навесом. Впрочем, сгонял – это не совсем точное выражение: обычно он подходил ко мне неслышными скользящими шагами и слегка дотрагивался маленькой коричневой ладонью до моего плеча.

Первые дни я просто рассеянно наблюдал за его работой, но однажды в это время во дворе случился доктор. Он весело перемолвился со стариком парой китайских фраз, притащил из дома еще одну пилу, потом отобрал у китайца топор, и я сам не заметил, как тоже оказался вовлеченным в ловкую, спорую работу.

Таская дрова к поленнице, которую мне поручили укладывать, я дорос до мысли, что мне давно надо было помочь старику, вместо того чтобы изображать из себя барина с книжкой. А после того как сложенная мною поленница благополучно развалилась, я понял и еще одну истину: каким бы простым ни казалось дело, всегда не мешает сначала ему подучиться.

С того дня я при малейшей возможности старался подключиться к той работе, которой занимался старик. А он, оказывается, не только заготавливал дрова, но и находил себе во дворе другие мелкие дела: убирал мусор, канавками отводил из луж дождевую воду, чинил изгородь в палисаднике и проржавевшую крышу, подстригал кусты. И все это за несколько гоби – расхожих маньчжурских монет.

Я и сам не заметил, как научился от него десятку-другому китайских слов и выражений. Самые непонятные растолковывал мне доктор. Я узнал, что китайца зовут Чанг – во всяком случае, он хотел, чтобы к нему так обращались.

Мы с Чангом потихоньку начали объясняться – частью по-русски, частью по-китайски, частью просто на пальцах, – и я узнал, что доктор пользуется у старика большим уважением не только потому, что он врач, но и потому, что он военный – «воин», как выразился Чанг. Часть этого уважения переносилась и на меня – «сына воина».

Однажды после того, как мы с Чангом особенно долго возились внаклонку, перекладывая поленницу, намоченную дождем из-за прохудившегося навеса, Чанг, распрямившись, занялся какими-то странными упражнениями: он плавно двигал руками, словно что-то поправляя в своей одежде, затем следовал медленный поворот тела – и вот уже плавно скользят ноги, обутые в мягкую удобную обувь… Но вот какое-то неуловимое для глаз молниеносное движение, и Чанг снова стоит неподвижно, но уже в другой позе. И снова начинается волна плавных, скользящих движений…

– Тайцзицюань! – кратко пояснил Чанг в ответ на все мои вопросы.

После долгих разъяснений я наконец понял, что так называется один из комплексов дыхательных упражнений китайской гимнастики ушу. Он основан на сочетании противоположных начал: твердости и мягкости, силы и слабости, скорости и заторможенности. «Тайцзицюань, – объяснил Чанг, – требует, чтобы до и после максимально быстрых движений выполнялись до предела замедленные. Чтобы упражнения действительно успокоили нервную систему и помогли слаженно работать всем частям тела, нужно, чтобы во время занятий было спокойное сердце и сосредоточенный ум».

Чанг сказал, что мне, сыну воина, надо обязательно знать тайцзицюань, ведь эти упражнения описал генерал Ци еще в шестнадцатом веке в своем труде «Новая книга о службе и дисциплине». В ней речь шла о системе атлетической и духовной подготовки воинов, которую создал этот выдающийся для своего времени китайский военачальник из провинции Шаньдун.

Доктор, при котором шел этот разговор, помогал переводить и согласно кивал, как бы подтверждая каждое слово Чанга, но я сильно подозревал, что он, как и я, в то время впервые слышал и о генерале Ци, и о его гимнастике. Однако он согласился, чтобы я под руководством Чанга освоил хотя бы начальные упражнения тайцзицюань. Он поощрял все, что относилось к физической закалке, и не прочь был и сам позаниматься вместе со мной и Чангом.

Я заметил, что и в самом деле после возни с дровами или после другой напряженной физической работы упражнения Чанга как рукой снимают усталость, ломоту в пояснице. Да и после долгого сидения с книгой эта гимнастика быстро разминала все мое тело, возвращая меня к действительности.

* * *

Следует, однако, заметить, что далеко не все относились так, как мы с доктором, к упражнениям Чанга. Взять хотя бы Леонтьевну.

Надо пояснить, что вскоре после приезда в Харбин обнаружилось, что не только отцу, но и маме приходится допоздна задерживаться на работе, с нуля налаживая медицинскую службу КВЖД. На домашние дела совсем не оставалось времени, тем более что жили мы теперь не при госпитале, и время еще отбирала дорога домой и из дому.

Так у нас появилась помощница, которую в прежние времена, вероятно, называли бы «приходящей прислугой за все». Это была грузная, но очень расторопная немолодая женщина, которую вскоре все в доме стали называть Леонтьевной.

Леонтьевна, в сущности, стала нашей домоправительницей – в отсутствие родителей она убирала в доме, занималась мелкими постирушками и починкой одежды, ходила на рынок и готовила еду. Заодно, уже «не по службе, а по душе», она взяла под свой присмотр и меня: заботилась о том, чтобы я был как следует одет и вымыт, вовремя накормлен и, как она выражалась, «не зачитывался».

Доктор, правда, поначалу отнесся к появлению Леонтьевны настороженно и предупредил маму, чтобы она не вела при старухе никаких служебных разговоров: кто его знает, не подослана ли она к нам – публика тут, в Харбине, разная. Осторожность не помешает, мы все-таки за границей.

Но потом, хотя это правило и продолжало неукоснительно соблюдаться, доктора примирили с присутствием Леонтьевны ее опрятность, старательность, а главное – вкусные борщи и разные шанежки к ним. К тому же Леонтьевна проявила полное отсутствие интереса к служебным делам родителей.

Правда, время от времени она просила у мамы каких-нибудь порошков или таблеток то «от головы», то от ломоты в спине.

Так вот эта Леонтьевна и приняла с большим неодобрением и гимнастику Чанга, и наше с доктором увлечение этими упражнениями.

– Чегой-то это ваш китаец тут во дворе дергается, да и вы с ним заодно? – однажды подозрительно спросила она у меня. – Ишь, как шаман какой – злых духов, поди, вызывает! Нам и батюшка в церкви сказывал, что ушу это ихнее неспроста: это, мол, китайцы так своим богам молятся. А тебе-то с Василием Петровичем это почто? Вы ведь, чай, душеньки крещеные.

Когда я за ужином пересказал родителям этот разговор, мама задумчиво заметила:

– А знаешь, Вася, может, Леонтьевна в чем-то права… Помнишь, ты сам говорил, что восточные единоборства еще полторы тысячи лет назад были известны в буддийских монастырях? Ты еще про Шаолиньский монастырь мне рассказывал…

– Ну, матушка! – развел руками доктор. – Леонтьевне-то не грех, а вот тебе непростительно все с ног на голову ставить. Скажи, ты когда-нибудь слыхала, чтобы хоть в один из буддийских или конфуцианских обрядов входили движения ушу? Спроси любого специалиста по восточным религиям. Представляешь: пришел китаец в храм и давай там проделывать комплекс тайцзицюань? Да я не знаю, сколько ударов бамбуковой палкой по пяткам ему отвесят!

Когда мы с мамой отсмеялись, доктор продолжал:

– Что касается монастырей, то в Китае, как и у нас на Руси, как и в Европе в Средневековье, в период войн, раздоров и нашествий монастыри с их неприступными крепостными стенами были хранителями духовных ценностей, духовной культуры. Здесь, конечно, – национальной, непохожей на нашу, но не менее древней. Вряд ли именно в монастырях родилось ушу, но там оно хранилось и совершенствовалось не как молитвенный ритуал, а как система упражнений, способных снять физическую усталость и усталость духа после молитвенных и иных трудов. К тому же монастырь должен был уметь себя защищать, обороняться от грабителей и прочего лихого люда. К оружию, сама знаешь, у религиозных людей отношение сложное, вот монахи, используя ушу, и научились защищаться всем, что попало под руку, – палкой, гребным шестом, коромыслом для переноски тяжестей, молотом из монастырской кузницы, а то и просто кулаками… Заметь, защищаться, а не нападать: заповедями ушу запрещено обижать слабых, пользоваться приемами в корыстных целях.

– Ты знаешь, Надя, – увлеченно продолжал доктор, – я тут порылся в библиотеке здешнего Ориентального (то есть Восточного) института, оказывается, разновидностей этого ушу десятки! Я уже не говорю о «звериных» стилях – там «школа дракона», «школа тигра», «школа удава» и прочее. Но вот тебе школа дальнего боя – чаньцюань; школа ближнего боя – дуаньцюань; искусство обороны с земли – диканьцюань; южная школа ручных ударов – наньцюань… Да все и не перечислишь. Помнишь, я тебе рассказывал, Чанг говорил про генерала Ци? Не молитвы это, а боевое искусство, Наденька, и никакие не шаманские заклинания.

– А как же «концентрация сердца и духа»? – не сдавалась мама. – Это ведь от даосов, от их молитвенных погружений. И тем, кто занимается ушу, как монахам, нельзя ни вина, ни мяса. И почему эти знания считаются тайными?

– Не знаю, как насчет даосов, – рассердился доктор, – но тебе как медику надо бы знать о пользе воздержания и диеты. Это входит в здоровый образ жизни. И я тебе как врач говорю: эти упражнения позволяют сконцентрировать все внутренние резервы организма, нервной системы, дыхания, кровообращения. Прибавь еще координацию движений, гибкость и глазомер. И все это, заметь, человек делает сам, а не призывая каких-то там злых или добрых духов.

Что же касается секретности этих приемов, – продолжал доктор, – так тебя же не удивляет, что у нас, людей, состоящих на службе, есть свои военные тайны? Кто же, обладая средством борьбы, будет раскрывать все его приемы направо и налево? Но ты смотри: назови это просто секретным знанием – вроде понятно, воспринимается спокойно и даже с интересом. А скажи: «эзотерическое знание» – и уже страшно: мистика! Да еще не наша – чужая. А ведь слова всего-то и означают: «знание для внутреннего употребления, для посвященных»…

Так что, – заключил доктор, – вы с Леонтьевной можете не опасаться ни за наши крещеные души, ни за проникновение чуждой идеологии в наше социалистическое сознание. А с батюшкой, отметь, старушка все же обсуждает то, что делается в нашем доме…

– Ну и что! – воинственно возразила мама. – Я надеюсь, ты не думаешь, что батюшка работает на китайскую или японскую разведку?

* * *

Сколько раз через много лет и уже совсем недавно мне, сейчас уже старику, приходилось вспоминать этот давний харбинский разговор, читая или слыша о том, что под видом физических упражнений и единоборств без оружия к нам протаскивают религию дзен-буддизма и прочую восточную мистику. Конечно, о духовной чистоте и защите православной веры следует заботиться, но не выплескивать же с водой и ребенка. Во всяком случае, мне, глубоко религиозному человеку, объяснения доктора и сейчас кажутся убедительнее, чем подозрения Леонтьевны.

Я, впрочем, не исключаю, что кое-кто из мастеров ушу и говорит ученикам о приобщении через эти упражнения к неведомым силам, но думается, что это следует скорее отнести к так называемой недобросовестной рекламе, на которую, однако, согласен, могут попадаться легковерные люди.

* * *

Надо сказать, что я, будучи знаком с позицией некоторых современных иерархов Церкви относительно ушу, колебался, прежде чем включить в книгу эту часть воспоминаний Николая Васильевича Мурашова.

Но затем я пришел к заключению, что и его точка зрения на ушу имеет право быть обнародованной. Тем более что и ее противники тоже ссылаются в основном на работы российских аналитиков по восточным единоборствам, которые, что греха таить, порой не свободны от веяний момента.

Я отнюдь не претендую на знание истины в конечной инстанции, но мне кажется, что, как и во всяком затянувшемся споре, она, эта истина, частью содержится в высказываниях и той, и другой стороны. А доводы доктора Мурашова, приведенные его пасынком, согласитесь, не лишены убедительности и относятся, по-моему, не только к ушу, но и ко всем иным школам восточных единоборств.

И конечно, мне интересно и важно было бы узнать, как относится к борьбе вообще и к восточным единоборствам в частности православная церковь.

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл так ответил мне на этот вопрос:

– В социальной доктрине Русской православной церкви указано, что «телесное здоровье не является самодостаточным, поскольку является лишь одной из сторон целокупного человеческого бытия. Однако нельзя не признать, что для поддержания здоровья личности и народа весьма важны профилактические мероприятия, создание реальных условий для занятий физической культурой и спортом. В спорте естественна соревновательность. Однако не могут быть одобрены крайние меры его коммерциализации, возникновение связанного с ним культа гордыни, разрушительные для здоровья допинговые манипуляции, а тем более такие состязания, во время которых происходит намеренное нанесение тяжких увечий». Все это, как вы уже поняли, относится и к единоборствам вообще.

Что касается восточных единоборств, – продолжал владыка Кирилл, – то я сошлюсь на высказывание святого аввы Дорофея: «…если имеем добрый нрав и находимся в хорошем душевном устроении, то можем… от каждой вещи получить пользу, хотя бы вещь сия и не совсем была полезна». И тут еще надо подумать, что опаснее: заимствования из восточных единоборств или доморощенные обращения к язычеству под видом «реконструкции стиля борьбы древних русичей». Важно, чтобы вместе с восточными единоборствами не проникала ритуальная практика восточных религий.

– Какие же элементы восточных единоборств, по мнению святых отцов, не несут специфического духовного вреда и могут быть использованы в спортивной практике? – поинтересовался я.

– Я конкретно не занимался этим вопросом, но, по-видимому, это борьба самбо и чисто физический тренинг. Хотя практика контактных единоборств, связанная с нанесением ударов, применением болевых приемов, требует серьезного внимания к нравственности спортсменов, чтобы вовремя предотвратить развитие склонности к агрессии, насилию. В то же время она воспитывает смелость и выносливость, это важный фактор настоящего мужского воспитания. Это же можно сказать и об оздоровительных комплексах гимнастики тайцзицюань, которой, кстати, занимается и один из героев вашего повествования.

Таким образом, несмотря на существование крайних полярных точек зрения на восточные единоборства, истина, оказывается, как всегда, была посередине.

Василий Сергеевич Ощепков, молодой русский кинобизнесмен, поселился в нанятом для него заранее номере отеля «Модерн» на Китайской улице. Отель был из первоклассных, что, собственно, и соответствовало социальному положению клиента. Там были вертящиеся двери, плюшевые портьеры, ковровые дорожки с медными прутьями на лестницах. За окнами бегали по улице рикши-китайцы, мигали по вечерам вывески с иероглифами. Правда, двухместный номер пришлось поменять на одноместный – жена бизнесмена, по его словам, заболела и прервала поездку во Владивостоке.

* * *

Через день по приезде Василий к назначенному часу спустился в гостиную отеля. Приоткрыв дверь, остановился в коридоре.

В глубине гостиной под широколистой веерной пальмой в казенных креслах друг напротив друга сидели двое: некрупный темноволосый человек, с виду чуть старше Василия и… капитан Меньшов.

Василий попятился и отступил за дверной проем. Сидевшие под пальмой встали, пожали друг другу руки, и Меньшов направился к двери. Он прошел буквально в шаге от Василия, вжавшегося в коридорную нишу, но, судя по всему, не заметил его.

Василий проводил его взглядом до лестницы и, выждав минуту, решительно направился в гостиную.

Собеседник Меньшова шагнул навстречу Василию, энергично пожал ему руку и, чуть картавя, представился: «Никольский. Владимир Абрамович».

Разговор завязался поначалу несколько односторонний: Василий больше слушал, чем говорил. Он вспоминал, что ему рассказывали в разведотделе об этом человеке: он в девятнадцатом году был мобилизован в колчаковскую армию, поднял восстание в караульной роте и увел ее к партизанам. До двадцатого года служил в Народно-революционной армии, а в двадцать первом году, благодаря знанию китайского языка и дореволюционному опыту работы в иностранных фирмах, был откомандирован на работу в административную секцию Коминтерна. В разведке с июня 1921 года, до приезда в Харбин под «крышей» Дальневосточного секретариата Коминтерна работал в Шанхае. Собственно, и предполагалось, что он расскажет Василию об особенностях работы в этом городе, а также познакомит начинающего кинобизнесмена с представителями харбинского кинематографического общества

«Алексеев и Ко», которые проявляют интерес в совместной деятельности в Японии.

Василий понимал, что сведения Никольского могли бы быть ему очень полезны, но ему мешал слушать бившийся в голове навязчивый вопрос: «Что здесь делал Меньшов?» И наконец, отбросив дипломатию, он спросил своего собеседника, хорошо ли он знает человека, который только что вышел отсюда.

– Лучше некуда, – рассмеялся Никольский. – Он однажды допрашивал меня в контрразведке во Владивостоке.

– А теперь? – удивился Василий.

– А теперь он никто, потерял все во время бегства из Владивостока: состояние, семью. Здесь таких, как он, полгорода. Идеалов никаких, веры в то, что былое вернется, больше нет. О прошлом вспоминать самому страшно, а еще страшнее, что кто-нибудь другой вспомнит и спросит за все полной мерой…

– А вы?

– А я его подкармливаю и не мешаю ему переползать изо дня в новый день… Разумеется, пока он никому не рассказывает обо мне и отвечает на интересующие меня вопросы. Риск? Конечно, определенный есть, но пока наш баланс соблюдается. Да разве он один такой – у меня вся агентура из бывших колчаковских офицеров. В этом смысле у меня здесь был отличный предшественник: в Харбине начинал покойный Алексей Николаевич Луцкий, он был здесь начальником русской разведки, а потом работал в Иркутске и во Владивостоке. Со мной до сих пор сотрудничают завербованные им агенты. А вы что, Меньшова тоже знаете?

– Да… Доводилось встречаться. По службе. И с Луцким, оказывается, тоже. – И уже не думая больше о Меньшове, Василий живо вспомнил лестницу японской контрразведки во Владивостоке, медленно поднимающихся навстречу ему людей и отрывистую команду: «Лазо – налево! Сибирцев, Луцкий и остальные – прямо!» Он пожалел, что тогда не рассмотрел и не запомнил этого человека, чья жизнь так рано и так трагически оборвалась.

Видимо, Никольский тоже кое-что знал о своем визави, поэтому вопросов задавать не стал. Они оба согласились, что с Меньшовым Василию все-таки лучше не встречаться, и Никольский продолжил свой подробный рассказ о Шанхае, о том, чем отличается этот «самый русский из китайских городов» от Пекина и других крупных городов и портов страны.

* * *

Предполагалось, что Василий вскоре покинет Харбин, но, как всегда, благодаря русской бюрократичности, помноженной на китайскую скрупулезность, задерживалось оформление проездных документов.

Следующую встречу Никольский назначил почему-то не в «Модерне», а на улице, возле Института ориентальных и коммерческих наук. Впрочем, именно здесь, в потоке преподавателей и студентов, в перерыве между утренней и вечерней сменами занимающихся, их встреча могла бы пройти особенно незаметно.

На этот раз Никольский не сразу начал разговор и явно не знал, как приступить к делу.

– Послушайте, Василий… Сергеевич, – наконец произнес он, потирая перчаткой щеку, мерзнущую на ледяном ветру. – Тут пришло сообщение Центра… У меня к вам деликатное, знаете ли, поручение. И вы пообещайте мне хотя бы не сразу применять ко мне это ваше дзюу-до: я тут, ей-богу, не виноват…

– Да что такое?! – приостановился Василий. – О чем вы? Почему я должен с вами схватываться? В чем, собственно, дело?

– Пойдемте, пойдемте дальше, – потянул его за рукав Никольский. – Сейчас я вам все как есть выложу. Понимаете… в Центре решили, что вам следует жениться. И не откладывая – в Шанхай вы должны приехать, как и предполагалось раньше, женатым человеком.

– То есть как?! – снова остановился Василий. – Во-первых, я уже женат…

– Так-то оно так, – вздохнул Никольский и снова потянул его за рукав. – Только жена ваша, насколько мне известно, в безвестности обретается. И вроде как насовсем. А в Шанхае, и тем более в Японии, человеку вашего делового веса, солидному, полагается появляться со спутницей жизни. Вы, конечно, понимаете, что вам предлагается фиктивный брак. Но если вы откажетесь, разваливается вся проработанная многоступенчатая операция… В ней вы, по легенде, задействованы как человек семейный.

– Но я здесь всего второй день и надолго мне задерживаться не предполагалось. Я никого в этом городе не знаю. Не с улицы же мне брать эту самую спутницу жизни? И сейчас я, к вашему сведению, продолжаю состоять в самом настоящем браке, освященном Церковью. И, что бы вы ни думали, для меня это серьезно. Это-то вы должны понимать?

– О разводе мы бы дело быстро решили в здешней епархии, и свидетельство о новом венчании тоже выправили бы. А что касается вашей будущей жены… Вот что: подумайте над всей этой ситуацией как следует. Ну хотя бы до послезавтра. А потом мы обсудим все дальнейшее.

Василий смотрел вслед Никольскому, который удалялся четким военным шагом, и впервые за все время своей работы в разведке сердито подумал: «Век бы мне всех вас не видать!»

Он долго бродил по городу и, вернувшись в гостиницу уже в сумерки, не раздеваясь, присел к столу, думая о том, что нет ничего хуже, чем длинный вечер в пустом номере, в чужом городе.

«Да и вся-то твоя жизнь была на долгие годы – общежития, пансионы, гостиницы, – заключил он. – Наладился было семейный уют, да и тот оказался на поверку карточным домиком… Ну что ж… Значит, не суждено настоящее. А коли так, почему бы и не согласиться на предложение Никольского, если от этого и впрямь так много зависит. В конце концов, не моя вина, что так все сложилось у меня с Анной. Видно, так Господь судил…»

С этим решением он и пришел через два дня на условленную встречу с Никольским.

– Ну что ж, – сказал тот, не скрывая облегчения. – Тогда пойдемте: сейчас вы ее и увидите.

Их прогулка завершилась, к удивлению Василия, на Садовой улице так называемого Нового города, возле частной гимназии, принадлежавшей международной организации ХСМЛ – Христианскому союзу молодых людей. Они вошли в вестибюль, подошли к самому основанию внутренней широкой лестницы и оказались в толпе мальчиков и девочек разных возрастов, одетых в одинаковые серо-голубые рабочие халаты.

– Маша, – позвал кого-то Никольский, приподнимаясь на цыпочки. – Мы здесь, Машенька!

Василий поднял глаза и увидел, как на зов Никольского с лестницы сбегает девушка лет семнадцати – темноволосая, плотненькая, тоже, как и все, в форменном рабочем халатике. Она повертела головой, наверное, отыскивая глазами Никольского, заулыбалась, двинулась к ним, но, видимо, заторопившись, зацепилась за ковровую дорожку на последней ступеньке и упала бы, не подхвати ее Василий.

Он увидел совсем близко блестящие карие глаза, печальный излом четко очерченных бровей, щеку с упавшим на нее пушистым завитком… И что-то знакомое отозвалось в душе. «Марико!» – вспыхнула мысль.

Он, извинившись, отпустил ее.

– Ну, познакомьтесь, – быстро сказал Никольский. – Поговорите. А я побежал… Встретимся завтра, Василий, – он так и не добавил «Сергеевич», – у вас в «Модерне».

Они подошли к раздевалке, и Василий галантно помог девушке надеть коротенькую беличью шубку, перехватив у нее книги, перетянутые узким кожаным ремешком.

Они медленно пошли по Садовой улице. Маша что-то оживленно рассказывала про свою гимназию, про школьные выпускные спектакли, а Василий, не слушая ее, думал: «Бедная девочка! Сколько же ей лет? Да знает ли она, что ей предстоит? И почему она на все это соглашается? А ее родители? Может быть, она тоже, как Меньшов, потеряла всех и все в этом круговороте и ей больше ничего не остается делать? Как бы спросить ее обо всем этом?»

Библейское изречение «Горе тому, кто соблазнит единого из малых сих» припомнилось ему, и настроение окончательно испортилось.

– Я живу тут рядом, у сестры, – сказала Маша, обрывая свою болтовню. – Считается, что вы меня провожаете?

– Выходит так, – неопределенно отозвался Василий.

– Ну вот что, я думаю, нам надо серьезно поговорить, – решительно заявила она. – Пойдемте к нам. Сестра дома, но она обо всем знает.

В маленькой комнате было чисто, но строго – не было даже цветов на окнах. Над этажеркой с книгами висел портрет критика Белинского. Девушка старше Маши, но очень на нее похожая, кивнула им обоим и вышла, забрав со стола пустые чайные чашки.

– Значит, так, – сказала Маша, не предлагая ему ни сесть, ни снять пальто. – Я знаю о вас: знаю, куда, зачем и почему нам предстоит вместе ехать. Обо мне, биографию, так сказать, и прочее, подробнее вам расскажет Владимир Абрамович. Я вам в тягость не буду, вот увидите. Вот и все. Вопросы будут?

«Поговорили!» – усмехнулся про себя Василий. Вопросы, конечно, оставались, но ему стало легче уже от того, что ее не надо обманывать, не надо изображать чувства, которые вряд ли могли вот так мгновенно возникнуть. А времени на их постепенное возникновение у них обоих не оставалось.

– Вопросы будут, – успокоил он ее. – Но после. А пока ну что ж, собирайтесь, невеста, в дорогу. Да, – вспомнил он ее форменный халатик, – вам же понадобится соответствующая одежда, багаж… – и он полез за бумажником.

– Нет, не надо, не надо! – замахала она руками. – Мне Владимир Абрамович денег дал. И даже… вот это, – и она, смутившись, вынула из кармана шубки узенькое обручальное кольцо.

Василий взял кольцо из ее рук и серьезно, без улыбки, надел ей на палец.

Он ушел от нее, отказавшись от чая, который приготовила ее сестра, все-таки ошарашенный, хотя и убеждая себя, что все это, в сущности, понарошку – спектакль, игра. Так к этому и следует относиться.

Но так относиться не получалось – игра-то была опасная: вместе с ним всем возможным опасностям подвергалась теперь и она.

И тревожное чувство ответственности за эту девочку, которая так просто и отважно ступает на тропинку бедствий, шевельнулось у него в душе.

* * *

Никольский прибежал в «Модерн» на другой день, пытливо вгляделся в лицо Василия и, чем-то успокоясь, сначала договорился с ним о ряде встреч с харбинскими кинематографистами, а затем начал подробно рассказывать ему обо всем, что касалось новоиспеченной невесты.

Из слов его выходило, что Маша с сестрой недавно приехала из Хабаровска. Там несколько лет назад, в разгар Гражданской войны, девушки потеряли родителей: их, большевиков-подпольщиков, расстреляли колчаковцы. Машу спрятала няня-китаянка, а ее сестра скрывалась на явочных квартирах.

– Кстати, – сказал Никольский, – Маша с детства, как и ты, владеет китайским языком – поэтому она тебе будет в Китае незаменимой помощницей. Ты не думай, несмотря на свои семнадцать лет, она полностью наш человек: в подполье, еще при жизни родителей, была связной, отличный конспиратор. Словом, можешь доверять ей совершенно. Да смотри, береги ее, – добавил он, отвернувшись. – Она и так горя хлебнула. После гибели родителей у нее туберкулезный процесс открылся. Сейчас-то мы ее пока полностью подлечили у калмыков, на кумысе: видишь, даже поправилась, пополнела на калмыцкой еде. Но мало ли что – разные лишние волнения ей не на пользу. Опять же влажная жара в Шанхае… Однако если она сама решилась, ее не отговоришь. Да и нет у нас другого подходящего, как она, человека.

* * *

Василий отметил про себя, что Никольский перешел на «ты», и усмехнулся: «Вроде как породнились мы с ним через Машу… Видать, он опекает ее все последнее время, привязался… А может, любит он ее?» – и, пораженный этой мыслью, он пристальнее всмотрелся в Никольского. Но тот был невозмутим, договаривался с Василием, что они с Машей встретятся в день отъезда, чтобы вместе ехать на вокзал.

– Да, еще одна деталь, – сказал Никольский как бы мельком, уже собираясь уходить, – ехать вам придется через Пекин: там какие-то срочные обстоятельства возникли у товарища Геккера, нашего резидента в столице. Подробности – на месте. И еще ваши проездные документы переоформить надо, – сказал он, прощаясь, и сердце Василия сжалось – он понял, что из этих документов навсегда исчезнет имя Анны и, может быть, имя Марии заменит его. И теперь только старинная книга в кожаном переплете будет вещественно связывать его с прошлым, с Анной.

Однако жизнь оказалась непредсказуемее планов и расчетов Никольского, и Василию с Машей довелось встретиться еще до отъезда.

Расставшись с девушкой. Василий почувствовал, что его удивил и немного обидел ее деловой подход к такому немаловажному событию, как будущий брак, пусть даже и фиктивный. «Что же она за человек?» – задавал он себе вопрос, и ему захотелось еще раз увидеть ее, пусть даже издали, прежде чем они вместе войдут в вагонное купе.

Вечерело, когда Василий на другой день подошел к гимназии Христианского союза. Занятия только что закончились, и он, зная, что Маша нынче занимается во вторую смену, встал в сторонке и стал присматриваться к гимназисткам, стайками выбегавшим из подъезда. Фонари еще не зажгли, и он чуть не упустил из виду Машину беличью шубку.

Уже через полквартала гимназистки, с которыми шла Маша, разбежались по разным переулкам. Она шла одна в сумерках немноголюдной улицы, видимо, не замечая, что кто-то в отдалении следует за ней. В ее легкой скользя щей походке не было ничего мальчишеского, как это часто бывает у девушек, едва вышедших из подросткового возраста.

Василий уже подумывал, как догнать ее, не испугав, когда из темноты распахнутого проходного подъезда прямо перед девушкой возникли двое и один из них схватил ее за рукав.

Василий кинулся на помощь, но, к его изумлению, девушка не рванулась и не закричала, как можно было бы ожидать. Она сделала какое-то неуловимое круговое движение захваченной рукой и освободила ее. Однако, перехватывая ее руки, нападавший попытался схватить ее в объятия и тут же отпрыгнул, судя по его ругательствам, получив острым французским каблуком в лодыжку.

В это время второй плотно обхватил ее сзади и тоже отскочил, хватаясь руками за окровавленное лицо. «Двинула ему в нос затылком, – промелькнуло в голове у Василия. – Грамотно барышня обороняется!» Все это произошло буквально мгновенно, и когда он оказался наконец рядом с нею, увидев крупного рослого мужчину, нападавшие скрылись в том же подъезде, откуда и появились.

– Хорошо деретесь! – одобрил Василий, отбирая у девушки связку с книгами. – Где научились?

Ее как будто даже не удивило его неожиданное появление.

– А это не вы, случайно, подстроили? – озорно спросила она, кивая головой в сторону подъезда.

– Зачем?! – изумился Василий.

– А чтобы выступить в качестве моего спасителя – так, кажется, принято покорять сердце слабой девушки? – продолжала она все тем же насмешливым тоном. И уже серьезно добавила: – Меня защищаться Ван учил – нас ведь с Дашей китайцы растили: няня и ее брат Ван. Папа с мамой, как говорится, «ушли в революцию». Ван говорил: «Девочки должны уметь о себе позаботиться». Он, с тех пор как мне исполнилось двенадцать лет, тренировал нас каждый день. Так что я вовсе не беззащитная. И потом, честно говоря, я ведь знала, что вы за мной идете.

– Ну у вас и интуиция! – восхитился Василий. – Впрочем, я не очень прятался.

– Это опыт, а не интуиция, – поправила девушка. – Как бы иначе мы с Дашей водили за нос шпиков?

– Ну я же не шпик! – попытался обидеться Василий.

– Потому я вас и не водила за нос, – парировала она.

«Поговорили!» – снова, как вчера, заключил про себя Василий и расстался с нею у дверей ее дома, договорившись встретиться на перроне перед отходом поезда.

«А ничего, подходящая у меня будет жена, хотя и фиктивная, – усмехаясь, размышлял Василий по дороге в отель. – За словом в карман не лезет и за себя, ежели что, постоит».

Супруги Ощепковы стояли рядом на перроне харбинского вокзала, возле готового двинуться поезда. Провожала их только Даша, старшая сестра Марии. Сестры внешне беззаботно щебетали, давая друг другу неизменные обещания писать почаще и подробно обо всем. Василий боковым зрением поглядывал на Машу и удивлялся про себя, как ее преобразили эта модная шапочка, тугой лентой охватившая лоб, ботинки на высоком каблуке, удлиненное пальто из серого букле…

Крытый вокзальный перрон продувался ледяными зимними сквозняками, но Василий не решался прервать прощание сестер. Мария, видимо, почувствовав его беспокойство, не глядя на него, потянулась к нему и заботливым движением любящей жены поправила на нем теплый мериносовый шарф, закутывая шею…

Где-то отчаянно просвистел кондуктор, и Василий почти внес Марию в вагон по крутой скользкой лесенке. Поплыли за вагонным окном перрон, плачущая Даша; еще какие-то люди долго махали платками вслед поезду. Василий повернулся к спутнице. Их совместное путешествие начиналось.

* * *

Покидая Харбин, они не знали, что всего через несколько лет начнется японская оккупация этого города, а еще через некоторое время в нем возникнет невинное, на первый взгляд, учреждение под названием «Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», и в двадцати километрах от города, на станции Пинфань, в строго закрытой зоне разместится «отряд № 731» или Научно-исследовательский институт Квантунской армии. Немногим более двадцати лет пройдет после того, как чета Ощепковых покинет Харбин, – и мир содрогнется, читая после победы над милитаристской Японией материалы процесса «ученых», готовивших здесь, под Харбином, бактериологическую войну.

А пока еще все было впереди, и не Василию Ощепкову, а пришедшему ему на смену через четыре года Рихарду Зорге доведется достать и обнародовать секретный документ, известный как «Меморандум Танаки».

Однако совершенно ясно, что ни идеи бактериологической войны, ни планы, согласно которым «…захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на азиатском континенте. Раса Ямато может перейти к завоеванию мира», – эти планы не рождались мгновенно: они исподволь зрели в островных умах, зараженных чумной бациллой мирового господства. И, конечно, кому, как не разведчику, знавшему Японию с детства, было почувствовать эти зловещие перемены в ее национальном самосознании.

Но и это было еще впереди.

Тяжела ты, авторская доля: действие еще развивается своим чередом, а ты, автор, уже знаешь, что «русскому Харбину» не дано уцелеть в веках – все меньше остается там потомков бывших основателей города. Совсем недавно умер последний священник Свято-Покровского собора, и старый храм стоит закрытый. А в прессе последних месяцев двадцатого века промелькнуло сообщение, что правительство современного Китая запретило миссионерскую деятельность представителей каких бы то ни было религий (в том числе и православной) на территории своего государства…

Однако в нашем повествовании было еще самое начало зимы 1924 года, и, отчалив от харбинского перрона, поезд уносил супругов Ощепковых на юг.

* * *

Они поначалу мало разговаривали, присматриваясь друг к другу. Двухместное купе позволяло избегать неловкостей, которых побаивался Василий. Для поездной команды они выглядели вполне обычными, достаточно заботливыми друг к другу супругами.

Они понемногу начинали рассказывать друг другу о себе, но две темы негласно обходили как запретные: все, что связано с первой женитьбой Василия и с гибелью Машиных родителей. Только однажды, когда Маша сама упомянула вскользь о смерти отца и матери, Василий, не удержавшись, спросил ее, не чувство ли мести за отца и мать заставило ее сотрудничать с Никольским и согласиться на поездку в Китай.

В купе было уже темно, и он не мог рассмотреть выражения ее лица, когда она ровным голосом ответила: «А вы бы не мстили?»

Это был трудный вопрос. Он понимал, что тут не обойдешься только рассуждениями о мере Божьего и человеческого прощения, и сожалел, что, наверное, не дано ему того дара душевного убеждения, с которым ответили бы ей, конечно, и владыка Николай, и отец Алексий. Они, наверное, напомнили бы Маше о завете Спасителя молиться за врагов своих: да прозреют они и отрекутся от зла, увидев содеянное ими… В то же время ему не хотелось продолжать этот разговор, чтобы не порвалась та тоненькая ниточка откровенности и взаимного доверия, которая только-только начала их связывать.

Но она, видимо, как-то иначе поняла его заминку и поспешно сказала, что, конечно, в первую очередь убеждения, а не личные чувства повлияли на ее решение принять предложение Никольского. И прекратила разговор, пожелав ему спокойной ночи. Впрочем, вообще такие разговоры случались меж ними нечасто.

В остальном же Василий заметил, что Маша не без юмора взяла на себя роль молоденькой и немного капризной женщины, которой требуется то принести лишний плед, то, наоборот, включить вентилятор, то заказать к чаю именно пирожных эклер. И он вызывал проводника и по-английски делал ему распоряжения, как бы призывая его снисходительной улыбкой к пониманию этих вечных маленьких женских капризов. Но проводник-китаец только кланялся, и ни малейшей тени мужской солидарности не мелькало на его неподвижном бесстрастном лице.

Василий не мог не признать, что она выбрала верный тон, превращая в шутку все то, что всерьез могло бы тяготить их обоих. И был благодарен Маше за то, что, по крайней мере, на этом, первом, этапе их совместного пути она оказалась действительно необременительной спутницей. Еще в дороге они как-то незаметно перешли на дружеское «ты».

Сложности могли возникнуть в Пекине, при размещении в отеле, и Василий, прибыв туда, направился к стойке портье, мысленно решая, как же им с Машей разместиться в одном номере. Но, оказалось, она это уже предусмотрела раньше его.

– Номер, конечно, со смежными комнатами? – по-английски обратилась она к портье все тем же капризным, как в поезде, тоном, каким она обычно разговаривала только на людях. – Мой муж, знаете ли, ужасно храпит, – доверительно сообщила она стоявшему за стойкой китайцу.

Василий покачал головой, услышав эту беспардонную ложь, но портье только еще раз поклонился, поменял какие-то пометки в лежащем перед ним плане отеля, и с новым поклоном вручил им массивный бронзовый ключ.

Пришлось и дальше подыгрывать этой лукавой выдумщице: за ланчем в общей столовой отеля Василий исправно играл роль мужа-джентльмена: отодвигал и вновь подвигал своей леди стул, передавал ей карту блюд и напитков, подавал хлеб, соус, горчицу. И терпел ее чуточку жеманные благодарственные улыбочки и полупоклоны. «Интересно, кого она играла в школьных спектаклях?» – иронично думал он в отместку.

Вся эта ситуация начинала его понемногу забавлять, и главное, она отвлекала его и от мыслей об исчезновении Анны, и от тревожных размышлений, связанных с даром умершей тещи. Теперь, когда все больше становилось ясно, что и обо всем, связанном с Марией, тоже можно не особенно беспокоиться, на первый план выступало то, ради чего он, собственно, прибыл в Пекин.

Василий знал, что для них с Марией главным в Пекине была встреча с местным резидентом советской разведки Геккером, работавшим здесь под «крышей» КВЖД, где он числился официально членом правления. Ощепкову и Геккеру предстояло работать самостоятельно, в дальнейшем не пересекаясь, но, в дополнение к тому, что уже было рассказано Никольским, пекинскому резиденту предстояло познакомить вновь прибывшего с особенностями местной обстановки, а также со спецификой деловых переговоров на Востоке.

Пекина они сначала так толком и не увидели: буквально в день приезда Геккер принял Василия в служебном кабинете под предлогом передачи бумаг по КВЖД, якобы присланных с Василием из Харбина – во всяком случае, так об этом была извещена его секретарша.

Член правления КВЖД оказался темпераментным, очень живым человеком с типичным лицом южанина, и, знай Василий, что записано в служебном досье Геккера, он бы не удивился ни внешности этого человека, ни его манерам, ни легкому незнакомому акценту, который слышался в его речи.

Анатолий Ильич Геккер был родом из Тифлиса, из семьи военного врача и сам стал кадровым военным, окончив еще до революции Владимирское военное училище в Петербурге. К 1917 году он был уже штаб-ротмистром, но оказался из тех, к кому звание «отец-командир» можно было применить без всякой иронии. Во всяком случае, так считали солдаты, во время Первой мировой войны выбравшие его в 1918 году командиром Восьмой армии на Румынском фронте.

С тех пор Геккер служил там, куда посылала его Революция, – командовал армиями и укрепрайонами, был начальником Военной академии Рабоче-крестьянской Красной Армии, а затем первым советским военным атташе в Китае. И вот теперь – работа для КВЖД, а на самом деле – для советской военной разведки.

Разговор сразу принял деловой оборот.

– В наших общих интересах, чтобы в Шанхае, в переговорах с китайцами о покупке через них американского фильма, все прошло гладко и сравнительно быстро, – сказал Василию Геккер. – Тут мы вам поможем. А вот в Японии… Знаю, знаю – для тебя это, можно сказать, своя почва. Но все же бизнесом там тебе не доводилось заниматься. А задача у вас многоцелевая – для нас не так важно то, чтобы ваш фильм ушел в прокат с выгодой для вас, как то, чтобы вы с женой обосновались в деловом мире Японии, ты возобновил прежние знакомства, завел новые связи. Думаю, что здесь помощь жены будет кстати: не отстраняй ее от дел – у женщин свои способы получать информацию, иногда более эффективные, чем наши.

Что касается китайцев, – заметил Геккер, – надо иметь в виду, что любое предложение, исходящее от европейца, воспринимается китайцем как нечто, обязательно содержащее какой-нибудь подвох.

Поэтому советник сказал, что еще до приезда Ощепковых он вел через посредников поиск подходящего для них партнера. Незнакомого европейца-бизнесмена здесь бы приняли с неприкрытой враждебностью.

– Мелочей здесь нет, – предупредил советник. – Недаром ходит присловье о «китайских церемониях». Вы с женой должны быть одеты богато, но по-деловому, никаких украшений и излишеств. Имей в виду, что частью переговоров обязательно будет еда – отказ от обеда или ужина воспринимается как оскорбление.

Собственно, – отметил Геккер, – в Японии вас обоих ждет практически то же самое. Следует помнить, что часто применяется тактика изматывания, затягивания переговоров, с тем чтобы вызвать реакцию нетерпения и раздражения у иностранного партнера.

«Это как на татами – у кого скорее сдадут нервы», – подумал Василий.

– Если переговоры пойдут туго, – продолжал Геккер, – дай знать партнерам, что отсутствие результата для тебя предпочтительнее, чем невыгодная сделка. В крайнем случае напомни, что есть и другие претенденты на роль партнеров. И не забывай: не делайте так, чтобы ваш партнер чувствовал себя «потерявшим лицо». Если удастся перехитрить его, это будет рассматриваться как признак твоего ума, но только в том случае, если об этом знает как можно меньше людей, а лучше – вовсе нет тому свидетелей.

Он замолчал и, раздумывая о чем-то, побарабанил пальцами по столу.

* * *

Надо заметить, что у советника Геккера были в то время заботы и кроме миссии Ощепковых: Центр настойчиво интересовался, как связано с событиями в Китае пребывание у его западных границ экспедиции художника Рериха.

В сущности, мистическими теориями художника, искавшего в Гималаях загадочный Центр мировых энергий – Шамбалу, занимался совсем другой орган – ОГПУ, пославшее «присмотреть» за Рерихом самого авантюрного из своих агентов – знаменитого Якова Блюмкина. Ведомство Геккера – ГРУ – беспокоило другое: пребывание семьи художника в резиденции английского политического резидента – подполковника Бейли, получавшего агентурные донесения из Тибета, а также из Западного и Центрального Китая. Сложно складывалась и военная обстановка вокруг КВЖД.

Затем советник справился у Василия, сколько времени он должен пробыть в Шанхае и когда тот рассчитывает отправиться с Машей в Кобе – именно в этом японском городе размещались кинофирмы, с которыми предстояло договариваться о прокате закупленного европейского фильма по всей Японии.

– В общем, все зависит от того, как пойдут дела, – развел руками Василий. – Центр, разумеется, заинтересован в том, чтобы я как можно скорее возобновил свои японские знакомства. Но это уж как получится.

– Так-так… – подхватил Геккер. – Значит, можешь в случае надобности выкроить недельку-полторы, прежде чем отправишься на Острова?

– А надобность есть? – вопросом на вопрос ответил Василий.

– Не было бы, не спрашивал бы. Есть надобность. И еще какая срочная.

То, что услышал затем Василий от Геккера, в общем, не было для него новостью. Из рассказа советника выходило, что в последнее время какая-то, как он выразился, «возня» происходит у западных границ Китая и на Тибете. «Кто-то мутит лам, – сказал Анатолий Ильич. – И торчат из всего этого уши английского резидента в Кашмире сэра Джона Бари Вуда, а также английских же политических агентов – майоров Лоримера, Гиллана и Бейли – и подполковника Стюарта. Имей в виду: Бейли – один из лучших разведчиков Британии, географ с золотой медалью Лондонского географического общества, биолог в самом широком смысле слова и к тому же полиглот».

– Не многовато ли англичан? – поморщился Василий.

– А тебе наши, русские, нужны? Так могу тебя утешить – там же с туманными целями обретается семейство Рерихов. А в Монголии еще гуляют атаман Семенов и барон Унгерн. Слыхал про таких?

Геккер вышел из-за стола, походил по кабинету и, остановившись возле Василия сказал:

– Словом, мне вот как, – он провел по шее ребром ладони, – позарез нужно бы самому «понюхать» всю эту обстановку, пощупать, фигурально выражаясь, собственными руками. Но не могу – должность проклятая не позволяет: где Тибет, а где КВЖД. Сижу в Пекине, как стрекоза на булавке. И даже ненамного в глубь страны мне дорога заказана. Из Центра человека запрашивать – сам знаешь нашу связь. Время только терять, а дело, чую, уже начинает дымиться. Да и на КВЖД, скажу я тебе, неспокойно: кто-то натравливает китайцев полностью взять под контроль дорогу. Думаю, что без твоих «земляков» – японцев – не обходится.

– Я понял, – сказал Василий. – А как моя операция? И Мария?

– Беру ответственность на себя. В случае чего – перед Центром прикрою, – жестко сказал Геккер. – А о жене не беспокойся – оставишь в Пекине, присмотрю. Мне тебя хотя бы в Лоян отправить, к отрогам Цинь Линя. Это, конечно, не само Тибетское нагорье, но если что там готовится, то в горных монастырях уже знают. А там, в двенадцати километрах от Лояна, есть грандиозный буддийский монастырь, высеченный прямо в скале. Лунь-мэнь называется. Еще в четвертом веке начали его в той скале вырубать и только через четыре столетия закончили. Древность, как видишь, однако и сейчас в некоторых из его ста пещер живут монахи. Только вот под каким предлогом ты с ними можешь законтачить? – и советник задумчиво почесал в затылке.

Молчал и Василий. И вдруг шальная мысль мелькнула у него в голове: а что, если…

– Есть у меня предлог! – решительно сказал он Геккеру. И рассказал ему о теще, Маремьяне Игнатьевне, о загадочной книге, что досталась ему в наследство, об исчезновении Анны.

– Да-да, – оживился советник, – помню, мне что-то такое о тебе рассказывали по нашей линии… Ты подумай, вот тебе Восток – никак без чертовщины какой-нибудь не обходится: то Рерих со своей Шамбалой, то ламы, то ты еще… с тещей. Ну извини, – добавил он, увидев, как помрачнело лицо Василия. – Извини – на больное место попал. Ну книга – это для монахов предлог. А для властей? Что тебе понадобилось в монастыре?

– Я же кино занимаюсь: хочу посмотреть, имеет ли смысл вложить деньги в фильм про тамошнюю экзотику и разузнать, что позволили бы снимать в этом храме. Кроме того, я ведь занимаюсь восточными единоборствами: может быть, монахи хранят что-нибудь и по этой части.

– Ну что ж, пойдет! – согласился Геккер.

И они перешли к деловому обсуждению подробностей будущего путешествия.

* * *

Еще дня два ушло на согласование поездки Василия в Лоян с властями провинции, и в это время можно было побродить по Пекину с Машей. Она на редкость спокойно отнеслась к тому, что Василий отправится в Лоян без нее, хотя в версию о будущем храмовом фильме не поверила, тем более что версия появилась у Василия после встречи с Геккером.

По совету Геккера Ощепковы решили пока осмотреть одну из главных достопримечательностей столицы – храм Неба. Собственно, это был целый храмовый комплекс: три главных храма – Циняньдянь (храм молитвы об урожае), Хуаньцюньцюй (храм предков) и Тяньта (алтарь Неба) – были соединены аллеями, по которым и бродили Василий и Маша, пока не дошли до стены Хуэйнь-би.

– Знаешь, как переводится это название? – спросила Маша. – Это стена возвращающихся звуков, мне еще няня в детстве о ней рассказывала… Вот я постою возле этой стены, а ты иди вон туда, до конца двора. Я помашу и позову тебя. Просто позову, обычным голосом. Увидишь, что будет!

– Я же не услышу, – усмехнулся Василий. – Двор вон какой огромный.

Честно говоря, ему не хотелось уходить от нее так далеко. После исчезновения Анны все китайское вызывало у него мысли о каком-нибудь подвохе. Но Маша уже рассмеялась и подтолкнула его: «Ну, иди же!»

Дойдя до ворот на противоположном конце двора, он оглянулся, и сердце у него екнуло: такой маленькой показалась ему Маша там, у стены. Он махнул рукой в ответ на ее жест и вдруг услышал совсем рядом ее певучий голос: «Ва-асенька, ми-илый!»

Он вздрогнул от неожиданности и оттого, что она никогда его так не называла. И снова помахал ей, подзывая ее к себе.

Она пришла быстрой, легкой походкой и лукаво спросила:

– Ну что, услышал?

– Да, – сдержанно отозвался он. – Только слов не разобрал.

«А вдруг она так нежно позвала меня оттого, что сама не верила, будто я расслышу? – засомневался он. – Чего же смущать ее напрасно».

Маша пристально посмотрела на него и отвернулась.

«Кажется, я свалял дурака», – мелькнуло в голове у Василия.

Но Маша уже тащила его дальше, к выходу, и озабоченно справлялась, удастся ли им еще до отъезда побывать в дворцовых парках Внутреннего города, и вообще, пускают ли туда иностранцев.

Они оба, не сговариваясь, в оставшиеся до отъезда Василия дни не возвращались к тому, что произошло во дворе храма Неба, а потом им предстояла разлука по крайней мере недели на полторы: такой примерно срок отвел Василию Геккер на поездку в Лунь-мэнь.

Старательно собирая Василия в дорогу, Маша наткнулась в его вещах на таинственный том в темном кожаном переплете.

– Зачем это тебе? – спросила она, окликнув его. И, держа книгу в руках, поинтересовалась: – Это на каком языке написано?

– Положи! – резко сорвалось у Василия. Но увидев ее изумленные глаза, он неловко поправился: – Прости, я совсем о другом думал сейчас. Я хотел сказать: положи ее в дорожную сумку – я возьму книгу с собой. Как раз будет случай расспросить, на каком языке она написана, – и предупреждая ее дальнейшие расспросы, добавил: – Это мне в Японии подарили, когда уезжал. Знали, что мне интересны старинные книги.

Неизвестно, поверила ли Мария, но она аккуратно положила загадочный том на самое дно дорожного баула.

Никто не провожал его на пекинском вокзале: Геккер не пришел из соображений конспирации, а Машу отговорил сам Василий, сказав, что будет беспокоиться, как она одна доберется потом до отеля.

Поездка в буддийский монастырь настроила Василия на задумчивый лад, благо постоянно меняющиеся в купе попутчики не требовали от него ни общения, ни внимания. Он не вслушивался в разговоры попутчиков, а проводники-китайцы и вообще старались не общаться с иностранцем.

Когда поезд придет в Лоян, придется позаботиться о еде, ночлеге, нанять от Лояна до монастыря проводника и какой-нибудь транспорт… А пока мелькала за вагонным окном несколько однообразная безлесная лёссовая равнина, и можно было уйти в свои размышления.

Больше всего занимала его мысль о том, что заставляло людей издревле удаляться от мира – в пещеры, в глухие лесные скиты, в пустыни. Разве только там, вдали от повседневности, человек может стать ближе к Богу? «Но ведь и Христос – Богочеловек – удалялся в пустыню, – напомнил он себе. – Может быть, человеку нужны тишина и уединенность, чтобы лучше понять самого себя?»

Ему вспомнилась одна из проповедей владыки Николая, в которой он рассказывал о Сергии Радонежском: тяжелы и полны борьбы с искушениями были для инока первые годы его уединения в лесном скиту. Значит, уединение – это испытание стойкости в вере, очищение души молитвенным и физическим трудом, воздержанием и постом?

Семинарские занятия, на которых говорилось об искушениях Иисуса Христа в пустыне, также припомнились ему. Помнится, дьявол искушал Пустынника богатствами, чудесами и властью, предлагая всеми этими благами привлечь к себе людей. Но Иисус не хотел, чтобы люди веровали из корысти, в ожидании чудес или могущества. «Изыди, Сатана!» – было его ответом. Иисус хотел, чтобы люди пошли за ним по собственному свободному выбору, сделанному ими между Добром и Злом, Любовью и Ненавистью. Только такая вера – не из корысти, не из страха смерти, не из ожидания чудесного исцеления – является подлинной.

Но монахи Лунь-мэня были буддистами. Значит, монашеское затворничество свойственно не только христианам? Впрочем, ведь и Будда прошел испытание отшельничеством.

– А вам не кажется, что буддизм – более ранняя религия, чем христианство, и что последнее многое оттуда заимствовало? – Василий поднял глаза, услышав обращенную к нему английскую речь.

Напротив него у окна сидел человек в европейской одежде, но темная то ли от природы, то ли от постоянного пребывания под солнцем кожа выдавала скорее тибетца или индуса, чем англичанина. Однако коротко остриженные волосы отливали рыжеватостью и сединой, а глаза выглядели на темном лице блекло-голубыми. «Нет, все же англичанин», – решил Василий. Заговоривший смотрел на него с затаенной усмешкой, видимо, ожидая изумленных вопросов по поводу своего умения читать чужие мысли.

«Не дождешься! – мысленно поддразнил его Василий. – Но в самом деле: уж не разговаривал ли я сам с собою?»

Вслух же он как можно равнодушнее произнес:

– Видимо, мы раздумывали об одном и том же. Не значит ли это, что вы тоже отправляетесь в Лунь-мэнь?

– Ну конечно! – уже открыто засмеялся англичанин, обнажая чуточку лошадиные, пожелтевшие, наверное, от обязательной английской трубки, зубы. – Иначе зачем бы европейцу ехать в этот Богом забытый Лоян? Там нет ни промышленности, ни мало-мальски развитой торговли. Так себе – рис, лёсс и китайцы. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Мои Учителя говорили, что все дохристианские верования – это путь от Адама к Христу. Это относится и к раннему буддизму. А с появлением христианства для человека лишь два пути: или с Ним, или от Него.

– Вы священник? – прищурился англичанин.

– Нет. Но моими наставниками были выдающиеся богословы.

Англичанин шуточным жестом поднял руки:

– Сдаюсь, сдаюсь! Но тогда, если это не секрет, что вас интересует в этом глухом Лояне?

– Не пора ли нам познакомиться? – вместо ответа спросил Василий. Он привстал и склонил голову в коротком учтивом поклоне: – Василий Ощепков. Русский кинопродюсер.

– О-о-о! – уважительно протянул попутчик. – Кино! Советы? Москва? А где же ваши камеры? – и, спохватившись, назвал себя: – Фредерик Марчман Бейли. Географ.

– Очень приятно, мистер Бейли. Нет, я живу на Сахалине и сам киносъемками не занимаюсь. А монастырь хочу посмотреть на предмет возможности снять о нем документальный фильм.

– Очень интересно. А не счел бы мистер Осчепкофф возможным обсудить мое участие в создании этого фильма или хотя бы в дальнейшем его прокате? С точки зрения этнографии, я, как член Лондонского географического общества, был бы заинтересован придать этому будущему фильму возможно более научный характер и, конечно, в дальнейшем показать его у себя на родине.

«Ничего себе, это называется с ходу брать быка за рога!» – подумал Василий и произнес с поклоном:

– Я был бы весьма благодарен мистеру Бейли за любую помощь и сотрудничество. Однако прежде надо выяснить, возможны ли в принципе съемки в монастыре – он ведь до сих пор действующий. Понадобится и разрешение китайских властей на сами съемки и на вывоз отснятой пленки.

– Тогда оставим эту проблему до прибытия на место, – согласился Бейли.

«Как бы мне от тебя отвязаться в Лояне, географ… – подумал Василий. – А впрочем, может быть, попробовать с его помощью разузнать что-нибудь для Геккера? Опасно. Матерый ведь, похоже, волчище. Интересно, кстати, случайна ли наша встреча?»

Воспользовавшись тем, что Бейли заинтересовался чем-то за окном, Василий развернул купленную на предыдущей станции английскую газету и сделал вид, что углубился в нее. «А впрочем, чего я испугался? – раздумывал он между тем. – Помнится, еще в Кодокане учили: боишься не противника, боишься собственной слабости. А кто не уверен в себе – тот уже проиграл. Сдаться еще до схватки? Ну нет», – и он опустил газету на колени.

– А вы, мистер Бейли? Вы едете в Лунь-мэнь как любопытствующий путешественник? Или вы на самом деле скрытый буддист, как я мог заключить из первой произнесенной вами фразы?

– А вам палец в рот не клади, мистер Осчепкофф! – погрозил ему пальцем англичанин. – Я же географ, и мои конечные цели в чем-то схожи с вашими, – как бы невзначай подчеркнул он. – Только вы собираетесь снимать, а я – описывать. Может быть, сделаю кое-какие зарисовки, если это будет возможно, – и он кивнул на лежащую рядом папку, в которой, по-видимому, находилась бумага.

– А почему бы вам не воспользоваться этим? – и Василий достал из бокового кармана дорожной сумки свой «кодак». – Я с удовольствием дам его вам на время. Одну пленку отснимете вы, другую – я. К сожалению, их всего две: в аппарате и запасная.

Бейли чуточку помедлил, прежде чем рассыпаться в благодарностях, и Василий понял: «Э, да я тебе нужен в монастыре не больше, чем ты мне! Ну ладно, на месте разберемся». И он, отведя излишние благодарности, энергичным кивком подтвердил, что соглашение относительно фотографирования достигнуто.

Остаток пути они молчали или обменивались малозначащими фразами. Горы возникли за окнами как всегда неожиданно – пока еще отдаленными синими призраками.

В Лоян поезд прибыл ранним утром. Состав следовал дальше, и на мокрый, пахнущий гарью перрон сошли, как показалось Василию, только он и Бейли. Впрочем, кажется, от последнего вагона тоже скользнула в утренний туман какая-то серая тень.

Едва войдя в здание вокзала, они, не сговариваясь, поднесли руки к шляпам и пробормотали каждый, что еще надо уладить здесь, в Лояне, кое-какие мелкие дела. Бейли сел в ожидавший его автомобиль, вежливо пригласив и Василия, а получив столь же учтивый отказ, напомнил, что они встретятся в Лунь-мэне и он позволит себе рассчитывать на «кодак» мистера Осчепкофф. «Пока ничья», – подумал Василий, провожая его взглядом.

Когда автомобиль англичанина скрылся за поворотом, Василий огляделся вокруг, раздумывая, где бы ему найти проводника до монастыря: он не собирался задерживаться в Лояне ни на минуту.

Взгляд его упал на человека, который, скорчившись, сидел на гранитной придорожной тумбе. Он был похож на нищего монаха-йога: остроконечная шапка из козьего меха, надвинутая на самые глаза; коричневый плащ из грубой шерстяной ткани, подпоясанный грязной веревкой. Нижняя часть лица и нос закрыты каким-то линялым платком.

Василий попробовал заговорить с ним по-английски – отрицательное покачивание головой было ему ответом. Он наудачу проговорил несколько японских фраз – хотелось договариваться на языке, которым безукоризненно владел. На минуту ему показалось, что его поняли, так остро сверкнули из-под лохматой шапки глаза йога. Но затем было все то же равнодушное покачивание головой.

Пришлось обратиться к китайским фразам. Через несколько минут при помощи и слов, и жестов (причем говорил в основном Василий – йог объяснялся междометиями и кивками) удалось договориться, что за несколько юаней монах наймет мула для багажа и самым коротким путем проводит Василия в монастырь.

Вначале это было довольно монотонное путешествие: проводник молча шагал впереди, ведя на поводу мула, нагруженного двумя дорожными сумками. Несколько разнообразили дорогу встречные: то бритоголовый лама в желтом халате, то крестьянин с огромными охапками хвороста на перекинутом через плечо шесте, то повозка, запряженная лохматыми круторогими яками.

Когда вышли наконец к долине реки Ихэ и до монастыря, казалось, оставалось уже совсем немного – только преодолеть речной брод и подняться на скалу, нависшую над рекой, – дорога стала совсем безлюдной. И Василий вдруг заметил, что поведение проводника неуловимо изменилось: что-то напряженное появилось в том, как он подергивал повод мула, убыстрилась походка, и теперь надо было почти бежать, чтобы поспевать за ним. На оклики он не отзывался, и Василий, которому это наконец надоело, догнал дервиша и вырвал у него поводья, чтобы заставить проводника и животное остановиться.

От неожиданного рывка шапка монаха слетела, следующим движением он сорвал с лица свою линялую повязку, и Василий увидел перед собой Такаси Оно – своего бывшего однокурсника по Кодокану, которого когда-то выгнали из Института дзюдо за нарушение правил и неповиновение сэнсэю.

С тех пор им дважды доводилось сталкиваться на улицах Токио, оба раза Такаси Оно был неспровоцированно агрессивен и в обеих стычках потерпел поражение. Не более дружелюбным, чем прежде, он выглядел и сейчас:

– Ну что, поговорим, белый червяк? – хрипло процедил он на родном языке.

– Как ты здесь оказался и что тебе нужно? – спокойно спросил Василий, отводя в сторону от дороги мула.

– Только такой белый червяк, как ты, мог не заметить, что мы приехали из Пекина одним поездом! – издевательски захохотал проводник. – Я уселся на этой тумбе, пока ты любезничал с англичанином.

– Так тебя нанял Бейли? – сорвалось у Василия.

– Бейли сел в твой вагон на середине пути. Ни у тебя, ни у англичанина нет столько золота, чтобы я работал на вас. Да мне и не нужно золото.

– Ты противоречишь самому себе. Так кто же тебя послал и что тебе нужно?

– То, что уже почти было у меня в руках, – то, что я вез! – с ненавистью выкрикнул Такаси Оно.

– Мой багаж? – удивился Василий. Он, не расслабляясь ни на минуту, следил и за Такаси Оно, и за мулом, мирно пощипывавшим в сторонке редкую жесткую травку.

– Ну да! – снова издевательски захохотал Оно. – Твой бритвенный прибор, «кодак» и полотенца! А может, твои рубашки и штаны? Впрочем, ты почти угадал: в одной из твоих сумок есть еще кое-что…

– Книга?! – еле слышно проговорил Василий.

– Точно! Давай ее сюда, и я, так и быть, оставлю тебе твою жалкую жизнь.

– Мою жизнь еще надо взять, – усмехнулся Василий.

– Это не так уж и сложно, – и Оно стремительно выхватил из-за пазухи халата пистолет. – Ну, давай, иди доставай то, что мне нужно. Да поживее! Повернись! Руки вверх! Вперед!

Василий всей спиной чувствовал наставленное на него оружие и двигался нарочито медленно, чтобы Такаси Оно подошел к нему поближе.

То, что произошло дальше, он десятки раз показывал на своих учебных занятиях: резкий поворот кругом, удар по руке с пистолетом, перехват кисти с последующим переводом нападавшего на живот за счет болевого приема. Но то, чего хватило бы, чтобы утихомирить новичка на татами, лишь помогло обезоружить Оно и оттолкнуть ногой пистолет на недосягаемое расстояние. Побледневший от ярости проводник вовсе не собирался сдаваться. Падая, он сделал кувырок через захваченную Василием руку по направлению движения и тем самым освободился от захвата.

Они возились в пыли, пока одному из них не удавалось освободиться от противника и снова подняться в стойку. И все начиналось сначала, и не было судьи, чтобы остановить эту схватку.

Силы Такаси Оно, казалось, должна была удесятерять ярость, но она же и ослепляла его, мешая предугадывать выпады Василия.

Василий же, напротив, был абсолютно спокоен, что помогало ему грамотно и четко отвечать на удары противника, чувствовать и использовать его сильные и слабые стороны. А его собственное тело только автоматически откликалось каскадами приемов, которые даже нельзя было назвать заученными, настолько они вошли в его плоть и кровь.

Но соперник был силен, очень силен. Василий чувствовал, что кроме известных ему приемов Кодокана Такаси Оно прошел еще какую-то неизвестную школу, овладел неведомыми Василию возможностями. Казалось, он вот-вот возьмет верх и нет такой силы, чтобы остановить этот могучий яростный порыв.

В какой-то момент Василий почувствовал, что его силы иссякают. Но его противник, вместо того чтобы провести решающий прием, вдруг на секунду странно замешкался. И тогда подсознательно сработало то, чем так упорно занимался Ощепков до отъезда из Владивостока: Василий, словно это был уже не он, а гибкий смуглый Эргаш, сумел, захватив противника за халат, упасть на спину. Проведя бросок через голову с упором колена в живот, Василий перевернулся кувырком назад через Оно, оказавшись сверху противника. Не ожидавший этого натиска и такого приема Такаси Оно, не успев понять, почему Василий «падает» и какая сила резко потащила его самого вниз, грохнулся, ударившись головой о камень, и потерял сознание.

Пользуясь глубоким обмороком проводника, Василий снял с того веревку, заменявшую пояс, связал его запястья, а затем концом веревки привязал к ним его согнутую в колене ногу. Затем он поднял с земли платок, прикрывавший ранее лицо Такаси Оно, и отправился к реке.

Он вернулся с влажными от умывания волосами, выжал воду из платка на голову проводника и провел мокрой тканью по его губам.

– Что ты сделал со мною? Что?! Но я все равно одолею тебя, – простонал Такаси Оно, едва открыв помутневшие от боли глаза.

– Это как-нибудь потом, – отмахнулся Василий. – А пока поехали поближе к воде. Она нам сейчас очень понадобится, а мне не в чем ее приносить.

Он подогнал мула, снял с него дорожные сумки и взвалил на животное своего пленника. Подхватив сумки, он потянул мула за поводья, но тот напомнил Василию, почему существует пословица: «Упрям, как мул», – он ни в какую не хотел двигаться с места.

– Ага, – спохватился Василий, – мы тут забыли еще одну мелочь…

Он вернулся и поднял с земли брошенный пистолет.

– Не стреляй! – вскрикнул Такаси Оно, увидев оружие в руках у Василия. И тут же, как бы устыдившись своей слабости, добавил: – Не убивай мула, за него деньги придется платить.

– Ну зачем же убивать, я думаю, ему достаточно хорошего тычка пистолетным дулом, – откликнулся Василий, в свою очередь сделав вид, что не понял вскрика проводника.

Погоняемый таким оригинальным способом мул все-таки сдвинулся с места и поплелся к реке.

Между тем день, начавшийся так рано и казавшийся таким длинным, как-то незаметно подошел к концу. Здесь, в горах, закат был особенно красив, но Василию было не до красот пейзажа. «Видимо, придется заночевать здесь, в этой горной долине, – размышлял он. – Не искать же в потемках брод. Да и с Такаси Оно неизвестно что делать. Надо позаботиться об огне да снять вьюки с мула».

Стон проводника отвлек его от этих раздумий. Он поднялся и стал подбирать топляк, принесенный рекой, чтобы разжечь огонь, благо у него был пистолет, а значит, сухой порох.

Когда был разожжен костерок, Василий на краешке костра согрел воду в металлическом бритвенном стаканчике, и они, обжигаясь, по очереди выпили кипятка.

Надо было готовиться к ночлегу.

– Тебе придется меня развязать, если ты только не хочешь к утру найти у золы костра мой окоченевший труп, – усмехаясь, сказал Оно. – Ночи в горах холодные.

– Если ты хочешь, чтобы я это сделал, тебе, во-первых, придется дать мне честное слово самурая, что ты оставишь свои попытки убить меня.

– Если бы я на самом деле собирался это сделать, что мне мешало с самого начала воспользоваться пистолетом? Река давно бы волочила по камням твое тело. Чего же ты хочешь «во-вторых»?

– А во-вторых, пока еще горит костер, ты расскажешь мне правду о том, что это за книга и зачем она тебе.

– О Великий Брама! – вскрикнул проводник. – Так ты, слепой червь, даже не знаешь, что попало тебе в руки?!

– Ну-ну, потише, – остановил его Василий. – Мою слепоту обсудим как-нибудь в другой раз. Так ты согласен рассказать?

– А, ладно, – встряхнул головой проводник и застонал, потому что это резкое движение причинило ему боль, – расскажу, что сам знаю: все равно это не моя тайна.

Василий подбросил в огонь сухих колючек и приготовился слушать.

По словам проводника выходило, что в глубине Тибета есть затерянная Община, которая хранит тайны, позволяющие использовать могущественные силы космического Разума для борьбы со злом. Книга написана в этой Общине на тибетском языке и предназначалась для отправки с гонцом на Русский Север. Посланцы оттуда добирались почти до самой Общины, и, хотя ни одна из их попыток не увенчалась успехом, Хранители поверили, что знания, посланные гонцом, будут использованы во благо и помогут Белой стране (как они называли Россию) справиться с разгулом насилия и начать строить жизнь на основах Справедливости и Добра.

О том, что был послан гонец, узнали и те, кто исповедует зло.

– Кто же они? И кому служишь ты? – не утерпев, перебил Василий.

– О, только, пожалуйста, не надо пытаться огульно причислять ко злу кого-то конкретно: зло не имеет ни вероисповедания, ни национальности. Оно может быть и там, и тут – «по обе стороны баррикад». И то, что написано в книге, одинаково нужно и светлым, и темным – как средство борьбы и защиты. Ты же понимаешь, – ухмыльнулся Oно, – противника надо знать в лицо и представлять себе его оружие и методы борьбы. А еще лучше, чтобы это Знание не получили те, кому оно предназначено.

Из рассказа проводника дальше выходило, что гонец должен был передать старцу Никитину дощечки, позволяющие созвать в стране Совет Светлых Сил. Что касается книги, то только он сам, гонец, мог вкратце передать изложенные в ней знания собравшимся людям. Путь гонца был тайным и опасным: не менее могущественным силам надо было ему во что бы то ни стало помешать.

Через некоторое время в Общине стало известно, что гонец погиб, не добравшись туда, куда был послан. Это вышло по чистой случайности. Но выяснилось, что книги в момент гибели с ним не было. Предстояло проследить ее дальнейшую судьбу. Это делали обе заинтересованные стороны, опасаясь друг друга и мешая друг другу.

– Что касается дощечек, то они все же чисто случайно нашлись, но для нас пока потеряны, – вздохнув, сказал Такаси Оно.

– Для кого это «для нас»? – вскрикнул Василий и, не удержавшись, схватил проводника за отвороты халата. – Тебе известно о судьбе моей жены? Что с ней и где она?

– Ну, ну! – нахально засмеялся Такаси Оно ему в лицо. – Уж не собираешься ли ты провести удушающий прием на связанном и травмированном противнике? А как же принципы Великого Кодокана? К тому же, говоря о жене, ты забыл добавить: «бывшая».

Опомнясь, Василий отпустил халат проводника и глухим голосом потребовал:

– Отвечай!

– У Анны свои, пока не подвластные нам пути, – продолжал проводник. – Что касается первой части твоего вопроса… С чего это вдруг тебя стала интересовать моя личность? Впрочем, ночь длинная – могу и рассказать. После того как ты унизил меня там, в Токио, друзья покинули меня. И тогда я решил, что люди понимают только силу. А сила – это возможность возбуждать в людях страх или покупать их. Денег у меня не было, и я решил стать тем, кого боятся, – я пошел к ниндзя. Я понял, что кроме канонов Кодокана, на которые нас всех учили чуть ли не молиться, есть много других способов стать сильным и научиться в совершенстве владеть этой силой. Вот ты сильный борец, а что бы с тобой стало, заставь тебя, скажем, подниматься без веревки по отвесной стене или размахивать мечом с такой быстротой, что он становится как бы невидимым? А ниндзя умеют это и еще многое, многое другое.

– Но Кодокан, о котором ты так пренебрежительно отзываешься, дает не только силу, но и цель. А ниндзя – это наемники, слуги.

– Как же, помню я эти цели: защита слабых, служение обществу, Добру… Выходит, вы тоже слуги, что бы вы ни говорили о своем свободном выборе.

– Чей же слуга ты?

– Пока жив, мне запрещено говорить об этом, и я просто не властен преодолеть этот запрет. Но это Сила, и я добровольно служу этой Силе, потому что тогда и на меня падает отблеск ее могущества.

– Ты считаешь себя овладевшим могуществом? Как же ты добился этого?

– Я расскажу тебе то, что не рассказывал никому. Однажды ночью мне привиделось, что я сражаюсь с какой-то темной тенью. Я испытал большой страх, я сомневался в себе, я чувствовал себя беззащитным… Но я преодолел все это и научился овладевать потоками мощной энергии и направлять их.

Я добивался этого благодаря медитации и вскоре развил в себе такую мощь, что мог тренироваться в полную силу только на манекенах – спарринг-партнерам стало опасно бороться со мной. Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось одержать победу. Люди, которые боролись со мной и владели достаточно высоким уровнем мастерства, говорили, что они даже ощущают, почти видят тот поток энергии, которая исходит от меня…

Такаси Оно на минуту замолк и вдруг тихо сказал:

– Может быть, все дело в том, что я в разгаре схватки увидел… за тобой какого-то старца и вспышки белого света… Они… исходили от тебя… при каждом твоем движении! Скажи, что это было?!

– Я не знаю, – ошарашенно сказал Василий. – Так вот почему ты на какую-то секунду замешкался! Но я, клянусь тебе, не изучал никакой магии и, в отличие от тебя, почти не применял на тренировках медитации. Я не знаю лучшего способа сосредоточиться, чем глубокая молитва. Но не во время схватки же?

«Ангел мой меня берег, или преосвященный видел меня в этот миг и молился обо мне!» – мелькнуло в голове Василия. Но он не сказал об этом Такаси и спросил его:

– А эта твоя «темная тень»? С кем же боролся ты тогда?

– Я думаю, что с собой! Но ведь я победил? Я победил, и зло во мне превратилось в мою силу и мое могущество!

– Что-то не очень оно тебе помогает, это могущество, – усмехнулся Василий, кивая на путы, связывающие пленника.

– Не торопись с окончательными выводами, – загадочно ответил тот. – Я уже говорил тебе, что ночь длинна. А что касается личной цели, о которой ты меня спрашивал, то она у меня была все эти годы. Я хотел…

– Разбогатеть?

– О, нет! Хотя и от этого бы, конечно, не отказался. Я все эти годы мечтал встретиться с тобой и еще раз вступить в схватку! Доказать тебе, что я сильнее, что я – первый! Вот моя цель.

– И на это ты собирался положить всю свою жизнь? Но ведь это не настоящая цель, Такаси! Это просто навязчивое стремление, которое ты сам в себе поддерживал столько времени. Ну вот мы встретились… И что теперь? Неужели ты снова, всю оставшуюся жизнь будешь мечтать о реванше, готовиться к нему? И может быть, это все будет напрасно, потому что неизвестно, суждено ли нам встретиться еще раз.

А ведь ты мог бы все это время, которое ты отдал ненависти и неутоленной мести, жить настоящей, полной любви жизнью – найти дело по душе, встретить любимую женщину. У тебя была бы семья, дети, дом… И это зло, которое, ты говоришь, после твоей победы стало служить тебе… Ты уверен, что не наоборот? Что это не ты стал его слугой?

– Тише, тише! – с кривой усмешкой остановил его Оно. – Не пробуй на мне свои таланты несостоявшегося христианского проповедника. Не хватало, чтобы я здесь, в этой чертовой речной долине, начал заново пересматривать всю свою жизнь.

Они помолчали. Чуть потрескивая, горел костерок. Где-то в реке всплескивала какая-то крупная рыба.

Василий чувствовал, что в душе Такаси Оно, как он ни пытается это скрыть за насмешками, все же происходит какая-то большая внутренняя работа…

– Знаешь, ты меня почти убедил, что ты не хотел меня убивать, – задумчиво сказал Василий. – Но все же погожу-ка я тебя совсем развязывать: вдруг ты еще передумаешь – сам говорил: ночь длинная. Вот путы, пожалуй, ослаблю. Лучше покоротаем ночное время у огонька вместе да выпьем для сугреву еще кипяточка.

Они замолчали. Темнота сгущалась, стало холодать, и только маленький кружок огня согревал и освещал двоих у костра. Василий, как и обещал, лишь ослабил путы пленника и напоил его горячей водой, пожалев, что не запасся в Пекине зеленым чаем, к которому привык еще в Японии. Он для верности зарядил и пристроил поближе пистолет и плотно уселся на баул с книгой.

За полночь тишина стала угнетать Василия. Где-то во тьме чуть слышно рокотала на перекатах река, шуршали то ли змеи, то ли какие-то мелкие зверьки. Неподалеку пофыркивал стреноженный мул. Пленник молчал, видимо, задремав. Начал придремывать и Василий.

Это случилось внезапно, ближе к утру: что-то громко плеснуло в реке. Василий встрепенулся, повернулся на неизвестный звук, и в это время сильный удар обрушился на него. Видимо, метили в голову, но он успел уклониться и увидел, как кто-то или что-то утаскивает от костра пленника.

Василий наугад выстрелил в темноту, но мысль о книге не позволила ему броситься в погоню. Он затоптал и разбросал дотлевающий костерок, не желая оставаться освещенной мишенью, и пристроился со своими баулами поближе к остывающему пепелищу, повторяя, чтобы не заснуть, слова Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!»

Еще раза два до рассвета он наугад стрелял во тьму на подозрительные шорохи, но у тех, кто помогал скрыться Такаси Оно, видимо, не было огнестрельного оружия, или в самом деле сила Слова Божия не позволяла им перейти к более активным действиям.

Он подумал, что, как бы там ни было, а эта ночь и этот разговор вряд ли пройдут для Такаси Оно даром. Василий чувствовал, что душа его противника начала просыпаться, словно стряхивая с себя многолетнее наваждение, а это значит, что он не сможет жить так, как прежде. И это можно считать главным итогом их встречи и поединка.

Может быть, Такаси Оно поймет, что сила не в возможности купить человека и не в том, чтобы заставить его себя бояться.

В эту ночь они оба волей или неволей пощадили друг друга и впервые друг с другом поговорили.

Это только самое начало нового пути для Оно, но важно уже то, что он ступил на него. Может быть, он осознает наконец темную природу своего могущества и то, что зло поймало его на мелкой страсти к отмщению и к первенствованию?

* * *

Я отложил законченную страницу рукописи и взглянул в окно: незаметно стемнело, зажглись фонари, но улицу за окном я видел в этот вечер какими-то другими глазами – будто сам только что вернулся из далекого тибетского ущелья, где на моих глазах и словно бы с моим участием только что произошла схватка не просто двух сильных борцов, но и двух противоположных друг другу духовных сил.

«Не такая ли схватка, только невидимая, происходит в душе каждого из нас? – подумалось мне. – Она, может быть, еще более тяжелая потому, что в покаянии, в осознании дурного в себе мы отдираем от себя с болью часть самого себя же. Но это исцеляющая боль, через которую необходимо пройти, чтобы спасти в себе Образ и Подобие Божии. Однако ведь христианское покаяние – это не просто самобичевание, это мольба ко Господу освободить от грехов и открыть иной, праведный путь жизни. Покаяние – это надежда».

Мой герой не знал, что тот, кого он считал своим духовным отцом, Николай Японский, ныне причисленный к лику святых, записал в своем дневнике в новогодний день 1872 года: «Перед Богом я скажу: „Да, Господи, были у меня грехи, но мои грехи – это не весь я. Грехи – грехами, но не ими и не для них я жил, а была у меня идея жизни – служение вере и Господу!“».

Эти слова святого Николая звучат как бы указующим заветом каждому из нас, каждому истинному христианину… Надо только помнить о том, что Христос принес в мир Любовь и Прощение, а значит, и надежду для каждого из нас на спасение души и жизнь вечную.

Василий чувствовал, что эта схватка с Такаси Оно не пройдет напрасно и для него самого: он был далек от того, чтобы гордиться собственным поведением или чувствовать себя действительно проповедником, возвращающим грешника на праведный путь. Не в этом было дело.

Василию еще надо было понять, зачем ему была послана эта встреча. Не должен ли и он тоже извлечь из нее какой-то урок?

«Жизнь – это не до-дзе, – вспомнил он слова своего первого сенсэя. – Как бы ты ни был силен, не давай амбициям решать за тебя, всегда ищи путь к переговорам».

* * *

С рассветом Василий обнаружил, что вместе с проводником исчез и нанятый им мул. Утро занималось словно нехотя – сырое и туманное. Василий вздохнул и поступил согласно мудрому правилу: «Если не знаешь, что делать, делай шаг вперед». И он привычно начал день серией ката, разминающих мышцы и напоминающих телу приемы боевого дзюдо. Теперь, проделав их, он почувствовал, что готов отправиться в путь.

В это утро он понял, как обманчивы расстояния в горах. Казалось, вот он – монастырь: мощной громадой нависает над самой рекой. Но, во-первых, речной брод, который было нелегко отыскать в тумане и на ощупь, оказался далеко в стороне от места ночевки. Теперь и сам монастырь казался в тумане далеким темным призраком. А еще предстояло найти горные тропы к нему.

Какое-то подобие дороги Василий порой отыскивал, но чаще всего оказывалось, что очередную слабо намеченную тропу перегораживают обвал или осыпь, и приходилось возвращаться или, если это возможно, сворачивать в сторону, чтобы найти обходной путь.

* * *

Наконец он почувствовал, что окончательно заплутал. Василий понимал, что с наступлением сумерек и без того темный туманный день вовсе не позволит продолжать движение. Между тем, хотя он, видимо, успел забраться довольно высоко, туман и не думал рассеиваться, а под ногами образовалось что-то вроде скользкой снежной корки.

Он ощущал уже голод и начал размышлять о будущем ночлеге, когда в стороне от того, что считал тропой, заметил какой-то темный силуэт. То, что он издали принял за обломок скалы, оказалось прижавшейся к скале горной хижиной, сложенной из дикого камня и неизвестно как поднятого сюда топляка.

«По крайней мере можно будет укрыться от сырости на ночь, – подумал Василий. – И еще неизвестно, что за зверье водится в здешних местах. А стены вроде надежные… Правда, неизвестно, как примет меня хозяин, если он сейчас дома».

Окон в хижине не замечалось, потемневшая от сырости дверь была захлопнута, из низенькой трубы вроде не поднимался дым. Василий постучал и благоразумно отступил назад и в сторону, ожидая ответа. Отклика не было. Он толкнул дверь, которая, судя по всему, открывалась вовнутрь, и вошел.

* * *

Внутренность хижины слабо освещалась каменным углем, который бездымно тлел в каменной чаше, расположенной посреди помещения. Значит, тот, кто поддерживал огонь в этом то ли жертвеннике, то ли очаге, ушел недавно и находился где-то недалеко.

В дальнем углу было устроено что-то вроде лежбища, покрытого козьими шкурами. Вдоль стены тянулись грубо сколоченные полки. Обследовав их, Василий кроме сосудов с непонятными жидкостями и маслами обнаружил запасы муки (на вкус ячменной), вяленого мяса (видимо, тоже козьего) и зеленого чая, заботливо хранимого в кожаном кисете.

Несколько глиняных чашек разной величины, медный кувшин и два закопченных, тоже медных, ковша вместе со сковородой на длинной ручке составляли весь посудный набор неизвестного обитателя хижины.

Так как другого очага в хижине не наблюдалось, Василий решил, что, наверное, не оскорбит религиозных и собственнических чувств хозяина, если вскипятит на углях немного растопленного снега, заварит чай и запьет этим горячим напитком кусок позаимствованного вяленого мяса.

Он свалил в углу свои баулы, потер намятое ими плечо и с неохотой вышел наружу. Сумерки сгущались. Обойдя хижину с трех сторон (четвертой она прислонялась к скале), Василий не заметил ничьих следов, кроме собственных. Постояв, он не услышал никаких звуков, даже ветер, обычный на таких высотах, не посвистывал в горных расселинах. Тишина и туман неприятно, почти физически давили на него.

Он вернулся, принеся в ковше снега, и принялся за нехитрые приготовления к скудному ужину. Не мешало также просушить отсыревшие в тумане одежду и обувь. Теплый полумрак хижины, усталость от долгих блужданий и приятная тяжесть в желудке вскоре сделали свое дело: несмотря на бодрящие свойства зеленого чая, он добрался до козьих шкур и задремал, как ему казалось, вполуха и ненадолго.

Он проснулся от незнакомого пряного запаха: кто-то, видимо, плеснул на угли душистого масла или бросил в очаг кусочек ароматной смолы. Какая-то смутная тень виднелась возле чаши с углями.

Василий вскочил, одинаково готовый и извиниться за свое непрошеное вторжение, и отразить возможное нападение. «Уж не Такаси ли Оно это?» – мелькнуло у него в голове.

Но голос, который прозвучал в полумраке хижины, принадлежал явно человеку очень немолодому:

– Мир тебе на твоем Пути, странник!

И услышав эти слова, Василий едва не опустился снова на лежбище, потому что они были произнесены… по-русски! То, что не удалось сделать другому, сильному борцу, сделали слова: они чуть не свалили его с ног. Ошарашенный услышанным, он почувствовал внезапную слабость и понял, что не может произнести в ответ ни звука.

Пока, онемев от неожиданности, Василий подбирал ответные слова, хозяин хижины засветил какое-то подобие лампадки. В жилище снова запахло ароматным маслом и стало светлее. В этом неверном свете Василий наконец разглядел того, кому был обязан своим временным приютом: это был высокий худощавый старец с длинными абсолютно белыми волосами и бородой, одетый в подобие рясы из темной шерстяной ткани. Возле очага рядом с одеждой Василия сушились плащ из козьих шкур и такие же лохматые сапоги.

– Мир и вам, отче! – наконец нашелся Василий и низко, как бывало сэнсэю, поклонился ему.

Старец не торопился с дальнейшим разговором: он придвинул к огню в очаге один из своих ковшей, налил туда воду, видимо, принесенную в медном кувшине; достал уже знакомый Василию кисет с чаем и плетеные из ремешков коробочки с какими-то корешками и травами; ловко замесил в свободном ковше пресное тесто и с другого конца очага поставил на угли сковороду с длинной ручкой.

Василий наблюдал за ним, не решаясь заговорить первым. Запахло травяным отваром, и вскоре по хижине поплыл аппетитный аромат свежих лепешек. Откуда-то на широком каменном краю очага, похоже, служившем и столом, появились глиняная мисочка с горным медом и желтоватый кругляш козьего сыра. Пустынник жестом пригласил Василия придвигаться поближе.

За неспешной трапезой старец назвался Дионисием, между делом кое-что рассказал и о своем здешнем житье-бытье: неподалеку в скале бьет ключ, откуда можно брать вкусную воду. А в стороне от тропы, на горной лощинке, где растет трава и немного кустарника, он устроил загон для коз и с помощью монахов поставил несколько ульев. Стережет коз и отпугивает всякое охочее до меда зверье большая пастушья овчарка, она и живет там, в загоне.

– Вот чаем, мучицей и разными там мелочами доводится разживаться у монахов, – не спеша объяснял пустынник, намазывая медом разломанную пополам лепешку. – Уважает братия мой медок и козьим сыром не брезгует.

Они прихлебывали горячий пахучий чай, обменивались незначащими фразами о здешний зиме, о том, где самая короткая дорога к монастырю. Но Василия не оставляла уверенность, что должен быть и какой-то другой, очень важный, разговор: не может быть, чтобы только нужда в ночлеге и отдыхе случайно привела его к этому очагу.

Он продолжал незаметно оглядывать свой нечаянный приют и теперь, при горящем светильничке, заметил, что в переднем углу хижины была икона Троицы старого письма. Он продолжал исподтишка рассматривать и своего хозяина, припоминая, что, садясь за еду, пустынник, однако, не благословил трапезу и не прочел положенной к случаю молитвы. В то же время, несмотря на часто упоминаемых старцем монахов из буддийского монастыря, в хижине не было ни статуэтки Будды, ни какого-нибудь иного божка.

Немало вопросов вертелось у Василия на языке, но он решил не торопиться, выждать, как будут дальше развиваться события, и лишь, не утерпев, поинтересовался, какими судьбами занесло русского человека в отроги Тибета.

– Моя судьба лежит в твоей дорожной сумке, странник, – спокойно ответил старец, наливая Василию новую порцию чая.

– Книга?! Опять эта книга! – вскрикнул Василий, резко отодвигая чашку так, что даже плеснулся отвар на зашипевшие угли. «Но как?! – завертелось у него в голове. – Неужели здесь все-таки побывал до меня Такаси Оно? А может, с книгой ждали его, а не меня?»

Но, как бы отвечая на эти невысказанные сомнения, отшельник отрицательно покачал головой:

– Твой проводник ничего не знает об этом приюте. Тебя сюда привел твой собственный Путь – это Путь Хранителя Книги. Рано или поздно, тем или иным способом Книга должна была вернуться сюда. Разве ты сам не чувствуешь, что принес ее именно туда, куда следовало? Но если в тебе еще живут тревога и недоверие – спрашивай! Я вижу, ты уже достаточно отдохнул от своих злоключений и так же, как и я, готов к долгой беседе. Говори же!

– Я хочу узнать, что это за Книга и почему она переворачивает судьбы стольких людей! – воскликнул Василий. – И наконец, кто вы такой, отче? Случайно или не случайно перекрестились наши пути? Мне надоели все эти тайны, я хочу жить как обычный простой человек…

Старец приподнял руку, как бы останавливая эту горячую сбивчивую речь, и покачал головой:

– «Как обычный» – уже не получится, сын мой.

– Почему?! Опять эта Книга? С тех пор как я получил ее в наследство…

– Не с тех пор, а раньше, гораздо раньше… Может быть, появление Книги именно у тебя и случайность… Хотя вряд ли. Но разве еще задолго до твоего появления на родине владыка Николай не сказал тебе о твоем предназначении? Ну да – он мог не успеть, или ты не был готов к тому, чтобы его понять… Ну хорошо, – и он глубоко вздохнул. – Начнем, пожалуй, с самого начала: отложим разговор о Книге и вернемся к тому вопросу, который ты задал самым первым, – обо мне.

…Кто я такой? Нет, я вижу, сегодня у нас день непростых вопросов. Кто я? Легко сказать… Кем я только не был. Ну если издалека – в детстве звали Денисом, учился на Смоленщине, в одном приходском училище с будущим владыкой Николаем Японским. Только он пошел в семинарию, а я – в гусары. Имя, наверное, обязывало: назвал меня батюшка, отставной военный, в честь Дениса Давыдова – героя войны с Наполеоном.

Ну что сказать… По службе я рос быстро. Была удалая гусарская молодость: попойки, дуэли, женщины… Была и большая, единственная любовь. Но она была замужем и брак почитала за святыню… Не знаю, чем бы все кончилось, но подоспела Русско-турецкая война 1878 года, пошел и я добровольцем освобождать «братушек», как мы называли тогда болгар.

Сражался на Шипке, был ранен под Плевной и попал к туркам в плен. Бежал с двумя товарищами, спрятали нас греки в монастыре. Там я принял монашество и нынешнее имя: Дионисий. Молился, научился читать по-гречески священные книги. Тишина была в монастыре, благолепие…

Но душа просила простора, тесны мне показались монастырские стены – сбежал я из монастыря и нанялся матросом на судно, идущее в Индию. Ну а там уже пошли мои странствия не хуже, чем у купца Афанасия Никитина. Только тот добирался домой, а я нищенствовал и добрел до самого сердца Тибета, побывал в Лхасе, пожил учеником и в тамошних монастырях: сильно меня занимали в то время вопросы о смысле человеческой жизни, о добре и зле, о том, почему в мире столько человеческого горя…

И только раз в Тибете встретились мне русские – старообрядцы из северных костромских скитов. Их душа просила того же, что и моя: ответа, как обустроить мир по справедливости, как сделать людей лучше.

Добирались они до Тибета своими потайными путями, по секретному слову, которым пользовались, как паролем. А свела нас судьба на пути к Общине, затерянной в самом сердце Тибета. Там и тогда начался Путь Книги, а значит, и на какое-то время твой Путь, приведший тебя сюда. Только Книга теперь надолго завершила свое странствие по людям и снова будет ждать в тишине и покое своего часа, а твой Путь лишь коснулся ее, и продолжаться ему дальше своими измерениями. Хотя, поверь моему опыту, все переплетается в Великой Ткани Жизни – все судьбы и все пути, все концы и все начала, все причины и следствия…

* * *

Пустынник замолчал и снова поставил на огонь ковш со своими травами.

– Ну а Книга? – поторопил его Василий. – Что в ней?

– Если говорить кратко, в ней Знание, но ты ведь на таком объяснении не успокоишься.

– Кое-что мне успел сказать Такаси Оно. Но я не знаю, верить ли его словам… У нас вообще был очень странный разговор: он сказал, что я победил потому, что за меня сражался кто-то, еще и он видел… какого-то старца.

– Что же тут удивительного? Разве вам в семинарии не рассказывали о житии великого русского святого – преподобного игумена обители Святой Троицы отца Сергия Радонежского? Помнишь, как, благословив князя Дмитрия Донского на Куликовскую битву, он собрал всю братию в церкви и ему дано было во время молитвы видеть весь ход боя. Он молился за живых и павших воинов. И молитва эта помогла им одолеть врагов. А еще слышал я, что будто видели татары, как запасной русский полк, решивший исход битвы, вела в облаках над полем битвы сама Пресвятая Богородица…

– Сравнимо ли, отче, – смутился Василий, – то ведь была историческая битва, от которой зависела вся судьба Руси.

– Нам неведомо, в какие мгновения творится история, – строго сказал Дионисий. – Откуда знать тебе, что решалось в твоей схватке, какие силы выступили против тебя, почему так важна была твоя в ней победа. Но значит, важна, если преосвященному Николаю разрешено было Господом вмешаться в нее и сохранить тебе жизнь. Значит, для чего-то она предназначена, эта жизнь, и ты не имеешь права ни потерять ее, ни прожить зря. Что касается Книги, не знаю, что рассказал тебе проводник и с какой целью он это сделал, хотя, конечно, небесполезно было бы знать, что успели они выведать…

– Кто «они»?

– Те, у кого цели иные, чем у нас. Можно сказать – противоположные.

– А кто вы? Такаси Оно говорил о какой-то Общине в Тибете…

– Значит, ты знаешь почти все.

– Да, но как мне узнать, сказал ли Такаси Оно правду?

– Только душой и разумом. Ну хорошо, послушай теперь, что расскажу я. Но решать, где истина, все равно только тебе самому. Никто за тебя не сделает этого.

Василий вздохнул и приготовился слушать.

– Помнишь, я рассказал тебе, как встретил русских старообрядцев на пути к Общине? Так вот, они туда не дошли, их не пустили. А для меня почему-то сделали исключение. Может, я был настолько заблудшей душой, что просветить меня было особенно почетной задачей? Ну да это я так… скорее над собой иронизирую.

В Общине живут Учителя – по-индийски: махатмы. Кто они такие? Ты слышал, наверное, не раз, что человек использует в своей сознательной жизни лишь малую часть своего мозга? Ну вот, а Учителя достигли такой степени развития, что используют и ту, оставшуюся, часть. И поэтому они могут, можно сказать, напрямую общаться с Творцом Вселенной, с Высшим космическим разумом.

– С Господом?! – в благоговейном ужасе прошептал Василий, осеняя себя крестом. И тут же, опомнившись, произнес: – Но ведь с Господом каждый говорит в душе своей, вознося Ему молитвы?

– Ну, можешь считать и так, если это тебе понятней, – согласился Дионисий. – Об этом мы еще поговорим. А пока только скажу тебе: люди возносят свои мольбы в какие-то вне себя существующие пустые небеса и удивляются, почему чаще всего эти просьбы остаются без ответа. Но творящая энергия Господа заложена в каждом из нас, Его творении. Чтобы пришел ответ, надо, чтобы человек осознал наконец свою духовную сущность. Но тогда он и не будет просить ни о чем личном – он будет жить для людей в каждом своем дне, осуществляя радостно и добровольно великую Заповедь: «Возлюби ближнего своего, как самого себя»!

* * *

«Моления в пустые небеса?» – не согласился про себя Василий. Преосвященный Николай в токийском соборе на молитве вспомнился ему: внутренним тихим светом сияло тогда лицо святителя, и вряд ли только о своем, личном, возносил он молитвы. И Небо, конечно, отвечало ему!

А Дионисий продолжал свой рассказ:

– Учителя стали такими, как они есть, напряженной работой души, огромным опытом и теперь видят свою цель и задачу помочь людям преодолеть узкие рамки сознания, предрассудки, эгоизм и ненависть. Учителя знают, что в Небесных пространствах есть Братство Миров, и этот истинный дух Небесного Братства хотят принести на Землю. Вот почему вестник, о котором рассказала тебе мать Анны, должен был донести до России путями бегунов записанный на дощечках тибетскими письменами призыв собрать в Москве научный Конгресс, чтобы на нем вручить людям древнее знание о ритмах Солнца и Вселенной и систему развития человеческих способностей.

Василий пожал плечами и подумал про себя: «Мало ли древних знаний утратило человечество на своем пути! Может быть, так судил Господь, и нет необходимости отряхивать с того, что утеряно, пыль веков? Может быть, каждому витку истории – свое Знание, своя ступенька развития суждены?»

* * *

– Учителя поверили, что такой Конгресс надо собрать именно в России, что там рождается новый – трудящийся с радостью, справедливый, добрый, духовно богатый – человек, – продолжал Дионисий. – Они поверили заверению: «Мы наш, мы новый мир построим». Недаром они послали священную землю Общины на могилу Ленина. Они считали, что он – один из них, и называли его махатмой.

– Ленин умер?! – воскликнул Василий. – Когда?

– В январе этого года. Вот видишь – ты, как тот таежный охотник, ушел в свои заботы от сегодняшнего дня всего мира…

– Но мне не сказали…

– Те, кто должен был сказать, думали, что тебе уже об этом известно. Хотя китайская поездная бригада, как правило, не разговаривает с пассажирами-иностранцами. Но давай не будем отвлекаться от главной темы нашего разговора.

– Почему же ты говоришь, отче, что Знание, которое заключено в Книге, теперь снова должно надолго вернуться в Общину? – удивился Василий.

– Разве ты не видишь, что люди, – не только в России, но и все человечество, – не готовы получить это Знание? Это понял вестник еще в пути, увидев, как далеки от совершенства люди, озверевшие в Гражданской войне. Потому и оставил он деревенской девушке на сохранение эту Книгу, чтобы на обратном пути взять ее и вернуть в Общину. Людям надо идти к принятию этого Знания путем ученичества и совершенствования своей духовной жизни.

– Что же это за путь совершенствования духовной жизни?

– Разве тебя не учили этому еще в детстве? – усмехнулся пустынник. – Вот же он – и сказал Господь пророку Моисею, и запечатлено было на каменных скрижалях:

«Аз есть Господь Бог твой, да не будут тебе бози инии, разве мене.

Не сотвори себе кумира и всякого подобия, елика на небеси горе, и елика на земли низу, и елика в водах под землею: да не поклонишися им, ни послужиши им.

Не приемли имене Господа Бога твоего всуе.

Помни день субботний, еже святити его: шесть дней делай, и сотвориши в них все дела твоя, в день же седьмый суббота Господу Богу твоему.

Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и долголетен будеши на земли.

Не убий.

Не прелюбы сотвори.

Не укради.

Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна.

Не пожелай жены искряннего твоего, не пожелай дому ближняго твоего, ни села его, ни раба его, ни рабыни, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ни всего, елика суть ближняго твоего».

– Но ведь это десять Заповедей Господних! – воскликнул Василий. – И суть этих Заповедей Господних Иисус Христос изложил так: «Возлюби Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сие есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобна ей: возлюби ближнего, как самого себя». Так просто?! Значит, это Знание принесли в мир не ваши Учителя из общины, а сам Господь?

– Это не только просто, но еще и не ново, ибо еще в дохристианские века не раз были попытки донести до людей эти истины. Вот сравни: в очень давние века, еще до Будды, был на Востоке такой пророк Ману, в 210 году родился, – так вот в так называемых законах Ману прямо сказано: «Смирение, воздаяние добром за зло, умеренность, честность, чистота, обуздание чувств, знание священных книг, знание верховной души, правдивость и воздержание от гнева – вот десять добродетелей, из которых состоит долг… Те, кто усвоят эти десять заповедей долга и, усвоив их, будут их соблюдать в жизни, достигнут высочайшего состояния». Это сказано за несколько сотен лет до Христа.

А вот религиозный буддийский трактат «Пратимокша сутра»:

«Ты не должен убивать никакого живого существа. Ты не должен красть. Ты не должен нарушать свой обет целомудрия. Ты не должен лгать. Ты не должен предавать секреты других. Ты не должен желать смерти своих врагов. Ты не должен желать богатства других. Ты не должен произносить оскорбительных и бранных слов. Ты не должен предаваться роскоши. Ты не должен принимать золото или серебро».

Тоже, между прочим, десять заповедей и, несмотря на детали, объяснимые сменой времен, по сути такие же.

– Как же объяснить это совпадение? – спросил Василий.

– Да, мой бывший соученик это вряд ли тебе успел объяснить, – задумчиво сказал отшельник. – Объясняли же по-разному. Те, кто не принимал Библию, говорили, что и Моисей, и Христос просто взяли эти заповеди из древних пророчеств. Но были и попытки намекнуть, что Христос и раньше уже являлся миру и проповедовал в Индии. В доказательство приводили так называемое Тибетское евангелие, которое то ли было утеряно, то ли было известно лишь посвященным. По-моему, первое – это ересь, а второе – апокриф, легенда. Впрочем, я не исключаю, что кто-то так же назовет и мое объяснение.

– А оно у вас есть? – поинтересовался Василий.

– «Надлежит быть между вами разномыслию», – процитировал Дионисий Библию. – Есть. Я думаю, все идет от первородного греха. Вспомни, как называлось дерево, плоды которого Господь заповедал не трогать первым людям, о ты, один из лучших учеников святителя Николая. Ты ведь не забыл еще эти уроки?

– Древо познания добра и зла, – послушно ответил Василий и невольно внутренне поморщился: ему не понравился тон, каким уже не в первый раз Дионисий упоминал имя владыки. «Завидует, что ли, бывший гусар чистому и прямому духовному пути преосвященного?» – мельком подумалось ему.

* * *

– Я не знаю, читал ли ты древнерусские летописи, – продолжал отшельник. – Помнишь, как там говорится о браке: «…и поял себе князь в жены византийскую царевну и познал ее…» Так вот здесь «познание» употребляется в библейском смысле: познать – значит овладеть, слиться, принять всеми фибрами души и тела.

А теперь подумай, каково было первым людям, жившим в райском неведении, слиться с добром и злом, а ведь приходилось принять в себя и то, и другое… Вот от чего уберегал их Господь. Но враг рода человеческого сумел соблазнить первых людей…

Ну а дальше от Адама и Евы, изгнанных из рая, пошли все мы, все человечество, через своих прародителей вечно несущее в себе и добро, и зло. И между ними идет вечная борьба. И главное поле этой борьбы – не история, как может показаться, а человеческая душа. И ты сам знаешь, что очень часто побеждает не только добро. Ведь две тысячи лет люди пытаются жить по Господним Заповедям – а разве их духовная жизнь стала совершенной?

Ты спросишь, а где же Господь, почему он не вмешается? Не надо представлять так просто: за грех – немедленное наказание, за добро – тут же воздаяние. Помнишь свои мысли в поезде по пути сюда? Человек должен быть верующим не из страха наказания и не из корысти получить воздаяние. Не может и не должен Господь всегда стоять над каждым человеком и отводить его от греха или направлять на добрые поступки. Это должен быть собственный свободный выбор человека. Что и говорить, на самом деле такая свобода – нелегкое бремя и большая ответственность.

– Откуда вам ведомы мои мысли, отче? – удивился Василий.

– А ты думаешь, ты один мучаешься тем, что в мире существуют зло и несправедливость, тем, что порой грешники живут куда лучше праведников? – усмехнулся Дионисий. – Я тоже задавал себе эти вечные вопросы. И великие, и простые люди не раз в отчаянии задавали их себе. Каждому хочется слабым человеческим умом постичь неисповедимые пути Господни, проверить их логикой вместо того, чтобы просто сказать: «На все, Господь, Твоя Святая воля!»

Но я думаю, что Господь никогда не переставал и не перестает любить тех, кого создал по образу и подобию своему, и поэтому на протяжении долгих дохристианских веков не раз пытался указать им пути победы над злом. Только люди каялись, как Адам и Ева, и снова грешили, как свои прародители… Даже пример сурового возмездия за грехи не остановил их – ты ведь помнишь про Содом и Гоморру, испепеленные Господним гневом?

* * *

Дионисий остановился, снова отхлебнул чая из трав и, склонившись к Василию, проникновенно, с силой произнес:

– И тогда понял Господь, что только сильное потрясение может образумить человечество и, может быть, повернет его на правильный духовный путь. И Он совершил величайший подвиг Любви к своим творениям: во искупление их грехов отдал в жертву, на распятие Сына своего. Заметь, рожденного от земной женщины, не сотворенного, как первые люди.

Мы должны (должны!) снова и снова проникаться щемящей, высокой сутью этой человеческой вроде бы драмы и понимать, что в то же время это катарсис, как называли греки, то есть очищение души через величайшую, космического смысла, Божественную трагедию. Ты ведь вспомни, в семинарии учил: когда праотец наш Авраам положил на заклание сына своего Исаака, Господь послал ангела, остановить руку его. Говорят, это было испытание веры Авраама. А мне думается, понимал Господь, что такая жертва только в Божьих силах, а не в человеческих.

Только вот за бытом, за своими повседневными молениями о своем, личном, не даем мы себе труд даже задуматься над тем, что тогда произошло! Для многих все заслоняет обрядовая сторона Пасхи: вербочки, хор поет, крашеные яички…

* * *

Дионисий давно уже взволнованно ходил по хижине, и тень от рукавов его рясы металась по стенам, как крылья летучей мыши.

– Но ты ведь видишь, – сказал он, – как забывчивы люди на все, что сделано уже ради них! А ведь должны бы постоянно благодарить Господа за спасение наших душ.

А многие ли из нас пробуют жить по Божьим Заповедям? Пусть хотя бы пробовали – и это зачлось бы, ибо на самом деле соблюдать эти простые заповеди – тяжкий труд души. Ведь сказано: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой». А мы и в прямом-то смысле не слишком норовим надрываться, не говоря уже о переносном смысле и плодах духовных, ибо сказано же: «Не хлебом единым жив человек». Не понимаем мы, что Заповеди Божии – не призывы. Они – Законы, по которым должен жить каждый христианин, да что там – каждый человек.

– И что же дальше, отче? – чуть слышно спросил Василий. – Страшный суд?

– Да! Только мнится мне, что вряд ли любящий Господь при общем воскресении из мертвых вдруг обратится в гневного, карающего Судию. Думается мне, должно произойти вот что: наступит (наконец-то!) настоящее духовное прозрение самих воскресших людей после векового ослепления. И увидят они все дела свои, и ужаснутся им, и каждый будет судить себя судом своей разбуженной совести, и Страшный это будет суд для каждого человека, поверь! Это будет и наказание, и воздаяние каждому за дела его и даже помыслы.

– А Господь?

– Господь милосерд, – так же чуть слышно ответил отшельник.

И тогда Василий не удержался и с мольбой выговорил вопрос, который в свое время не осмелился задать даже владыке Николаю:

– А как же дети – невинные, безгрешные дети – им-то за что выпадают порой страшные мучения?! Почему на них не простирается Милосердие Господне?

– Неисповедимы Пути Господни, – тихо ответил Дионисий. – Как смею я толковать Его святую волю? Может быть, это те случаи, когда зла слишком много и оно сильно. Может быть, предвидение и всеведение Господа – кто знает, кем стал бы погибший младенец, если бы вырос? А может быть, страшно сказать, это тоже искупительная жертва, – чтобы тысячи и миллионы содрогнулись душою над своими же деяниями и осознали – так жить нельзя, это за пределами человеческого… Дорогую непомерно цену порой приходится платить за пробуждение Человека в человеке.

Читал я в одной богословской книге, что бессильны усилия человеческого разума примирить эти противоречия, ибо человек не есть мера творения: Вселенная построена по плану, который превосходит человеческий разум. Помнишь, как сказал пророк Иов в Библии: «Желания Божии и дела Божии существенно непонятны человеку и потому кажутся ему неразумными. Мы не постигаем Его, Он не взирает ни на кого из высокоумных. Все есть тайна, во всем тайна Божия».

Так сказал праведник. Чем ближе к Богу, тем отчетливее противоречия, и устраняются они не общественным строительством и не философическими рассуждениями, а только Любовью и Славой Божией. И чем больше этого Света, который отражается в праведниках, тем резче чернеют для нас мировые трещины…

* * *

Они помолчали. Дионисий подбавил в очаг угля, сбрызнул его водой с какими-то благовониями, снял нагар с фитиля светильника. Василий потерял всяческое представление о времени: он не знал, тьма ли за стенами хижины или уже занимается утро. Может быть, уже целую вечность длится эта бесконечная ночь и Василию померещилось, что он может выйти из этой хижины таким же, как отшельник, стариком.

– Что же вы делаете здесь в горах, отче? – прервал молчание Василий, чтобы немного успокоиться от накала их предыдущей беседы. – Спасаетесь от греховного мира и пробуете жить по Божьим Заповедям? Так Он ведь заповедовал так жить среди людей.

– Э, нет! – тоже уже своим обычным тоном ответил отшельник. – Я здесь живу маяком и стражем на пути тех, кто еще будет идти тайными путями в Общину.

– А вы думаете, еще остались люди, которые знают эти тайные пути? – усомнился Василий.

– Будут еще долго те, кто будет искать эти пути. Вот и сейчас, в это самое время, идет со стороны Гималаев русская экспедиция в Тибет.

– Дойдет? – взволнованно спросил Василий.

– Как решат Учителя, – уклончиво ответил Дионисий.

– Ну хорошо, но ведь не бессмертны же вы, – сорвалось у Василия.

– Тогда здесь будет другой, – Дионисий весело осмотрел его с ног до головы. – Может быть, ты? Да нет, не надо тебе ни сюда, ни в Общину. У тебя другое предназначение.

– Вы уже второй раз говорите об этом моем предназначении так, как будто оно вам известно. Откуда? Разве вы как-то сносились с владыкой Николаем при его жизни?

– Я не буду пугать тебя рассказами об астральной связи, скажу, как было: да, я единожды писал ему незадолго до его кончины. И он мне ответил письмом.

«Что же было в том письме обо мне?!» – хотелось спросить Василию, но он понимал, что нельзя было задавать такого прямого вопроса. Умные, всеведущие глаза святителя вспомнились ему. Чего же он тогда, отрок, не сумел понять в этом испытующем взгляде?

* * *

– Владыка Николай считал, что духовное и физическое совершенствование человека согласны между собой, – помолчав, сказал Дионисий. – Человек – создание из плоти и крови, и только духовное или только физическое совершенство в любом случае неполноценны. Человек задуман по подобию Творца – прекрасным, гармоничным созданием. Можно начинать идти к совершенству с любого конца пути – важно только помнить конечную цель и не забывать о второй половине работы над собой. Твой духовный наставник считал, что для благоденствия России нужны люди умные, высоконравственные в христианском понимании этого слова, и сильные, красивые физически. Россия всегда была богата пророками, но, как и везде, получалось так, что «нет пророка в своем Отечестве»: люди в штыки принимают каждое новое Слово. Всегда найдется тот, кто крикнет: «Распни Его!» Да и не нужно выдумывать это новое Слово – донести бы до спящих душ то, что уже заповедано Господом нашим.

Преосвященный Николай видел: можно идти не только испробованным путем пророков, святых духовных вождей народа, а и другим путем – тем, каким шел твой второй учитель, основатель Кодокана. Путем идти тем же, а Слово нести иное – православной церковью воспринятое и хранимое. Я в блужданиях своих не знаю, прав ли владыка, но признаюсь, что он видел дальше и выше меня. Тебе предстоит первому торить этот путь для юношей нашего народа – и да будет бесстрашен твой взгляд вперед. Ты это сможешь – начать. А дадут ли тебе продолжить… Это для меня сокрыто. Но в любом случае – это тоже путь тяжкий, крестный.

Преосвященный Николай назвал тебя в письме одним из тех учеников, на кого он возлагает в будущем большие надежды. Это радость, но это и бремя. Не согнись под ним. Помни, недаром же тебя готовили-растили сильным и физически, и духовно.

* * *

– А второй путь, тот, что через Книгу? – после раздумья медленно спросил Василий. – Он иной?

– Я не могу раскрыть тебе древнее Знание: права не дано, да и сам не посвящен в него. Могу только в общем обрисовать суть дела, а внятно ли получится…

Дионисий пожал плечами.

– Видишь ли, Учителя исходят из того, что есть Единый Великий Мировой Разум, проявленный по-разному во всем: в луне и солнце, в травах и деревьях, во всяком человеке и всяком животном. И человек не должен отделяться от Вселенной, должен осознавать себя ее частью, единицей. Есть Единая Мировая Душа, что живет во всех живых и неживых формах Земли. Только этой Душе и надо поклоняться во всем, что встречаешь на жизненном пути. Правда, подчеркивается, что поклонение должно быть действенным: это не молитвы, а труд на благо всех, и труд этот должен приниматься как радость, с благодарностью за способность делать людям Добро.

Учителя говорят, что мира и счастья в земной жизни может достичь не тот, кто выполняет слова Евангелия, или совершает паломничества по святым местам, или служит ежедневно по несколько церковных служб. Они вообще отрицают поклонение иконам и просьбы к высшим силам о решении земных нужд человека. Счастья достигнет лишь тот, кто несет в своем сердце доброту – доброту естественную, не рассуждающую, не оценивающую, можно сказать, подсознательную. Когда человек обладает такой добротой, ощутив ее в себе, это Единый высший Разум согревает его своей Любовью.

– Подождите, отче, – остановил отшельника Василий, – с одной стороны, человек должен воспитывать в себе эту доброту; с другой – она есть в нем как частица Божества; и, наконец, человек не должен размышлять о своих добрых делах?…

– А разве не так учили тебя в Кодокане? – усмехнулся Дионисий. – Сначала великий труд по тренировке своего тела, а потом ты уже не размышляешь, а действуешь, иногда даже раньше, чем успеваешь осознать свою реакцию. Ты же в схватке не можешь вести себя как сороконожка, которая задумалась, которая нога у нее шагает первой?

И Василий не мог не согласиться с ним.

– Люди заняты религиозным восхвалением своего Бога, прилепляются к той или иной религии, но не в храмах и ритуалах дело, – продолжал Дионисий. – Люди должны прийти к пониманию, что Бог – один для всех и что путь к нему безразличен – так говорят Учителя. Они говорят, что каждый встречный является твоим учителем, потому что если ты раздражился, осудил, солгал, был недоброжелателен к человеку – ты раскрыл самому себе свое ничтожество и отсутствие любви.

Тут уже пожал плечами Василий, дивясь той легкости, с какой Дионисий, словно крошку со стола, одним взмахом смел ритуалы и обряды всех религий. Все вдруг разом припомнилось ему: и торжественный токийский собор, и маленькая церквушка отца Алексия во Владивостоке, и старинная икона Николы-угодника в отцовском доме на Сахалине, и совсем уж давнее – молитва матери над его детской кроваткой. Да, он прилепился к этому всей душой, всем своим существом, и разве может быть совершенство и счастье с отказом от всего этого?

– Вы говорите так, будто люди, только учась друг у друга и поклоняясь добру друг в друге, сами способны дойти до совершенства и одолеть зло? – удивился Василий. – Зачем же тогда Учителя? И почему вы называете этих мудрых людей Общины Учителями, отче? – спросил он. – Разве не лучше назвать их просто духовными наставниками?

– Называл же ты сэнсэем своего тренера по дзюдо, – усмехнулся Дионисий. – И ты помнишь, что не каждого брали в науку мастера Кодокана. Ученик должен сам подготовить себя к тому, чтобы у него появился Учитель, – сначала очистить свою душу от предрассудков, злых мыслей, уныния и себялюбия. Нельзя сомневаться в Учителе – сомнение равно предательству, – подчеркнул отшельник. Именно Учителя ведут ученика по ступеням совершенства, и они определяют, насколько он готов к переходу на следующую ступень.

Василий несогласно покачал головой: так то в Кодокане, а разве владыка Николай ставил ему какие-нибудь условия, прежде чем взять его, мальчишку, под свое доброе и мудрое покровительство? Разве не отзывался владыка на все его сомнения не осуждением, а участливым вниманием и желанием помочь? Внутреннее сопротивление словам Дионисия все нарастало в нем.

«Нет, – подумалось ему, – сколько ни говорят Учителя Дионисия о Любви и Доброте, но холоден этот Вселенский Космический Разум, и разве можно представить, что этот совершенный Разум чем-нибудь поступился бы ради людей? Как может Дионисий служить этим Учителям, если он только что с такой силой говорил о жертве Бога-Отца? Да есть ли достойное место и жертве самого Сына Божия на том пути, по которому хотят вести людей Учителя?»

Он размышлял, пристально всматриваясь в лицо старца, озаренное отблеском лампады: «Что заставило Дионисия стать хранителем пути в Общину? Извечное стремление человека овладеть какими-то тайными силами, найти более короткий и быстрый путь к совершенству? Не этот ли путь искал Дионисий во всех своих странствиях, в то самое время, как владыка Николай твердо и неуклонно шел этим путем в обычных трудах каждого своего дня? Но он же верует истинно, горячо – он не перестал быть христианином. Верует и в то же время заблуждается… И не поверит мне, если я попробую сказать ему об этом».

* * *

Василий молча смотрел на огонек светильника, и в напряженной тишине хижины словно вставали перед ним все его отцы, деды и прадеды – те, что с именем Христовым и пахали, и шли на брань; и молились над новорожденными и умирающими; и прежде сожженных деревень восстанавливали храмы. И все это Учителя Дионисия объявляют ложными заблуждениями?

Нет, пусть и в самом деле лучше хранится у них самих их сокровенное Знание. У христиан только один Учитель – тот, кого называли так апостолы, – Иисус Христос, Сын Божий. Путь Учителей к совершенству лежит в стороне от всего христианского опыта человечества. И как бы ни отказывались махатмы от слова «религия», в сущности, их учение – это и есть иная религия, ничего общего не имеющая с христианством.

Иным путем вели его, Василия, долгие годы преосвященный Николай и его сподвижники, и это тоже был нелегкий путь к совершенству. Но попробуй сказать себе, что ты уже достиг многого на этом пути, – и ты не признаешь ничего, кроме собственной гордыни. И чем далее ступаешь по этому пути в трудах каждого дня, тем больше осознаешь, как длинна еще дорога. Длиной в целую жизнь. И чего бы это ни касалось – нравственного ли роста, физического ли развития, приобретения ли знаний о мире, – ты должен понимать: никогда не наступит время отдыха, время, когда можно сказать себе, что сделано достаточно.

Василий медленно поднялся, достал из дорожной сумы книгу и протянул ее Дионисию. Он сейчас не мог, не хотел вступать с отшельником в богословские споры, а просто негромко, но твердо, как бы отвечая Дионисию и себе на все услышанное, стал произносить знакомые с детства слова:

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единородного, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.

Нас ради человек, и нашего ради спасения, сшедшаго с небес и воплотившегося от Духа Свята И Марии Девы, и вочеловечшася.

Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна.

И воскресшаго в третий день по Писанием.

И взошедшаго на небеса, и седяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца.

И в Духа Святага, Господа, животворящаго, иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшаго Пророки.

Во единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

Исповедую едино крещение во оставление грехов.

Чаю воскресения мертвых.

И жизни будущего века. Аминь.

Он осенил себя крестом, снова низко, как при встрече, поклонился тому мудрому и доброму, что есть в Дионисии, подхватил свою одежду и поклажу и потянул на себя разбухшую от сырости дверь хижины.

Уже рассвело и тумана не было. Свежий горный ветер разом выветрил из головы дурман ароматических снадобий.

Никто не удерживал Василия, никто не окликал, никто не вышел проводить его, и, обернувшись на почерневшую от дождей и времени хижину, он усомнился: да есть ли там кто и была ли вся эта бесконечная ночь.

Он вскинул на плечо немного полегчавшие сумки и пошел тропой, о которой говорил ему отшельник. Когда хижина исчезла за поворотом и Василий убедился, что вокруг никого нет, кроме него, реки и гор, он шагнул в сторону от тропы на маленькую лужайку, и ее жесткая сухая трава послужила ему естественным татами. В этот раз он особенно яростно сражался с незримым противником, словно сбрасывая вялое, насыщенное неведомыми ароматами тепло хижины.

Наконец, ощутив привычную бодрость, он продолжил следовать чуть заметной тропе. Громада монастыря вскоре вырисовалась из-за ближнего утеса, и Василий направился к этому скопищу храмов, уже не обольщаясь их кажущейся близостью.

Он шел, вспоминая то отдельные фразы, то целые отрывки своей беседы с отшельником, и в его голове рождались то незаданные вопросы, то убедительные доводы, которые он не сумел привести во время этого разговора…

Одно было ему ясно: эта встреча на горном пути ляжет в его жизни такой же неизгладимой зарубкой, как и встречи с преосвященным Николаем.

* * *

Надо ли говорить, что дискуссия моего героя с отшельником Дионисием и затронутые в ней стороны духовной жизни, веры, нравственности не оставили меня и после того, как действие книги продолжило развиваться своим чередом? Я почувствовал, что так же, как и мой герой в такие минуты, нуждаюсь в беседе с духовным пастырем.

Приезд митрополита Смоленского и Калининградского в наш город пришелся для меня как нельзя более кстати, и я попросил владыку Кирилла о встрече, предварительно дав ему возможность познакомиться с содержанием главы.

Наш разговор начался с моего признания, что мне самому кажется противоречивым образ отшельника Дионисия. С одной стороны – это человек, прошедший сложный путь духовных исканий, ведущий уединенную жизнь, в разговоре с нашим героем постоянно обращающийся к Священному Писанию. И в то же время он служит своеобразной передаточной станцией к каким-то таинственным Учителям и верит, что они обладают могущественным древним Знанием…

И вообще – является ли отшельничество само по себе истинным путем к Господу? Ведь человек вроде бы исполняет Заповедь Иисуса Христа своим ученикам: «Кто любит отца или мать более Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня».

– Вы сами сказали, – возразил мне владыка Кирилл, – что эти слова Иисус сказал отнюдь не всем христианам, а тем своим двенадцати ученикам, которые были избраны стать Его апостолами. Я же хочу напомнить вам другой факт, отмеченный в житии основателя монашества Антония Великого: он вопросил у Бога, кто подскажет ему, у кого учиться, где искать путь, наиболее праведный? И Господь послал его в Александрию и назвал точно дом, в который Антонию следует обратиться. Антоний выполнил повеление Господа, но он нашел в этом доме не монаха, не подвижника или отшельника, а простого ремесленника с многодетной, как мы бы сейчас сказали, семьей. Антоний стал спрашивать его: чем ты так угодил Господу, что такого особенного в твоей жизни? И ремесленник ответил ему: «Не знаю. Просто я тружусь каждый день для людей, старательно делаю свое дело. Никого не осуждаю. Люблю свою семью. Выполняю то, что мне в жизни положено». Как видите, этот человек не искал каких-то особых путей к Господу, каких-то особых тайных знаний… Но Господь отметил его как праведника, у которого следует учиться.

Вы ведь помните, – продолжал владыка Кирилл, – что когда Иван Касаткин, будущий святитель Николай Японский, принял монашество, о чем рассказано в первой книге «И вечный бой…», это было по Божиему соизволению, в ответ на его горячую молитву. А ваш отшельник Дионисий с самого начала своего жизненного пути по своей воле постоянно бежит от чего-нибудь: то от своей несчастливой любви, то от «однообразия» монастырской жизни. Его словно гонит что-то по свету, знаете, как современных «землепроходцев»… Он ведь и сам не знает, чего ищет. И в конце концов действительно не выдерживает искушения быть приобщенным к какому-то особенному могущественному Знанию.

Вы ведь, наверное, заметили, что и для многих наших с вами современников слова «Высший Разум» звучат прямо-таки завораживающе, чем иные успешно и пользуются в самых неблаговидных целях. Неисповедимы Пути Господни, и мы должны смиренно признать существование Тайны и не забегать с заднего крыльца, не подслушивать у дверей. Нам ведь уже дан главный путь, ведущий к Богу, – это Любовь, путь трудный, тернистый, и по нему мы должны нести свой крест, не сворачивая на окольные дороги. А те, кто выдает себя за адептов этого самого «Высшего Разума», в лучшем случае сами заблуждаются и вводят в заблуждение других.

Кроме того, для каждого христианина, наряду с духовной жизнью, не менее важно то, о чем писал святой апостол Павел в Послании к фессалоникийцам: «Умоляем же вас, братия, более преуспевать и усердно стараться о том, чтобы жить тихо, делать свое дело и работать своими собственными руками, как мы заповедовали вам…» И еще из того же апостола Павла: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного». Дионисий же по собственной воле избрал путь «бесплодной смоковницы» – отказался от мысли иметь семью, детей, заботиться о ком-либо.

И ваш герой поступает по-христиански: он не судит Дионисия, но твердо дает ему понять, что не приемлет его путь. В их беседе затронуто много важных тем, которые особенно тревожат тех, кто только что вступает на путь веры. И на многое Дионисий отвечает как истинный христианин, каким он и является по крещению, по обучению в семинарии.

– Но ведь и сейчас есть люди, решившие полностью посвятить себя служению Господу? – то ли спрашиваю я, то ли возражаю владыке.

– Конечно, но ведь это другой случай, чем судьба вашего отшельника. Кстати, он-то ведь неизвестно кому служит в этом своем уединении. Современное монашество – это ведь не уход от мира, как может показаться. Это особый путь, доступный далеко не всем, и человек должен хорошо испытать себя, прежде чем принять такое решение, – недаром существует послушничество: человек по окончании срока послушания волен вернуться к обычному образу жизни, если он сам или его духовные наставники видят, что монашество не для него.

– Скажите, владыка, а как вы оцениваете то учение, которому следует отшельник Дионисий? Ведь идея космического братства миров, единой вселенской души, да и того же высшего разума вроде бы не содержит в себе ничего от лукавого. Тем более что речь идет о нравственном совершенствовании человека, о его сближении с природой, о добром отношении людей друг к другу, о делании добра…

– Я думаю, что как раз нравственная сторона этих идей и учений может не вызывать у нас никакого отрицания, но сам этот путь имеет так же мало общего с христианством, как, скажем, моральный кодекс строителя коммунизма, против моральных положений которого тоже трудно возразить.

Нам надо уяснить себе, что религия вообще и христианство в частности – это не только этическое учение. И, кроме того, зачем христианину искать каких-то тайных знаний, когда ясный путь нравственного совершенствования указан нам Спасителем: это путь Любви, соблюдения Заповедей Господних, постоянной борьбы человека со своими страстями? Иисус Христос – вот человеческий лик Космоса, Духовного Божественного Разума, непостижимого для нас и необъятного абсолютно.

Образ вашего отшельника ясно показывает, что он стремится овладеть какими-то особыми силами, скрытыми знаниями. Зачем? Где он видит источник этих знаний? Как собирается их использовать? Помните высказывание: добрыми намерениями вымощена дорога в ад. Никому из своих учеников Иисус не давал никаких укрытых от остальных знаний, поэтому все остальные апокрифические Евангелия – легенды, нередко основанные на постулатах дохристианских верований.

– Почему же люди, зная об этом истинном пути, все-таки ищут какие-то другие? – спросил я.

– Тут замешано многое, – раздумчиво сказал владыка. – Многих искушает якобы возможность побыстрее получить какие-то блага – материальные или духовные – особое знание, особое могущество.

Людей всегда легко было приманить необычными ритуалами, обрядами, ссылками на древность книг, учений. Или, наоборот, замаскировать преподносимые идеи терминами, близкими к современной науке, ссылками на людей с высокими научными степенями и знаниями, которые все это разделяют.

* * *

Может иметь место сознательное использование православной символики для привлечения верующих, особенно мало просвещенных людей, ссылки на святых, которые якобы являлись. Хочется напомнить высказывание Господа нашего Иисуса Христа, приведенное в Евангелии от Матфея: «Не всякий говорящий мне „Господи! Господи!“ войдет в Царствие Небесное, но исполняющий волю Отца моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие».

* * *

Надо учесть, что интерес к учениям индийских философов, а также к основанным на их учениях теософии и антропософии нередко вызван тем, что люди воспринимают их как средство к «самоусовершенствованию», это во многом обусловлено недовольством бездуховной современной жизнью, тоской по «утраченной духовности», по некоей мудрости, не отчуждающей человека от окружающего мира. Жаль, что мы, православные проповедники, не всегда замечаем эту тягу к духовной пище, не все умеем вступать в диалог с такими людьми, вот они и пользуются всякими суррогатами духовной пищи.

* * *

Сказывается порой и леность души, которая уклоняется от следования христианским заповедям под предлогом, что это очень уж просто, что называется, лежит на поверхности. А на самом деле такие люди в глубине души считают жизнь по христианским канонам невозможной, невыполнимой, особенно в современном обществе.

Есть в этом вина и наша, священнослужителей, – не все из нас умеют увлечь своих прихожан этим повседневным духовным трудом, показать тот истинный свет, к которому ведет этот трудный путь. Отсюда поверхностное понимание христианского образа жизни, если хотите – подход к вере с точки зрения ее выгодности, пользы…

* * *

Многое из сказанного владыкой Кириллом во время этой нашей беседы отвечало и моим собственным мыслям. Мы расстались, договорившись, что и в будущем Его Преосвященство не откажет мне и моим читателям в духовном наставлении.

Василий вышел к монастырю менее чем через полтора часа: как ни петляла горная тропа, путь, указанный отшельником, действительно оказался самым коротким.

Воистину можно было растеряться перед эти гигантским каменным ульем, вместившим в себя, как соты, две тысячи сто храмов, и Василий еще раз про себя помянул добрым словом Дионисия, который посоветовал ему отыскать настоятеля храма Фэньсянь и вести дальнейшие переговоры с ним, сославшись на рекомендации отшельника.

Настоятель встретил гостя в богатом, расшитом золотом халате из китайского шелка и в высокой парадной шапке ламы с красной кистью. К возможности снимать в монастыре фильм он отнесся сдержанно, хотя и не дал прямого отказа. Зато охотно провел Василия по храму, наполненному скульптурными изображениями Будды Гаутамы, а также Гуань-инь, олицетворяющей сострадание.

От пояснений настоятеля Василия отвлекли звуки своеобразной музыки, вдруг донесшиеся снаружи.

– Это идет подготовка к празднованию Лосара – нашего Нового года. Оно начинается вечером двадцать девятого дня последнего месяца старого года – февраля. Обычно люди собираются всей семьей, вместе с друзьями, чтобы отведать гутук – это блюдо еще называется «особые девять супов». Оно готовится из домашних фаршированных клецок, а клецки предсказывают судьбу, которая ожидает каждого в новом году: человек, которому попалась клецка, фаршированная солью, возможно, добьется славы и будет все двенадцать месяцев вести добродетельную жизнь; тот, кто вытащит острый перец, будет часто спорить и злиться в новом году; а тому, кто вытащит клецку с кусочком угля, надо остерегаться черного проклятия…

Полагается, чтобы каждый человек оставил в миске немного супа. Потом приносят большую чашу и складывают в нее остатки супа со всех тарелок, корки, мелкие монетки, тряпки, которыми вытирали стол, огарки свечей и похожую на человечка своеобразную фигурку – торму. Все это будет являться выкупом, который должен заставить зло и неудачи, накопившиеся в старом году, покинуть дом.

При свете фонаря чашу несут к пустырю у дороги с криками, обращенными ко злу: «Прочь отсюда! Прочь отсюда!» Когда чаша опорожнена, люди быстро, не оборачиваясь, спешат домой. Если они оглянутся, то зло может вернуться вместе с ними.

– А потом, – продолжал настоятель, – процессия монахов нашей храмовой общины под ритуальные песнопения символически соберет плохую карму общины за прошедший год и вложит ее в большие новогодние сооружения, которые называются зор тормы. Их отнесут на большую кучу соломы и сожгут на погребальном костре. А сейчас под музыку, которую вы слышите, храм украшают разноцветными, яркими молитвенными флагами. Но до праздника еще далеко, и я приглашаю вас на чаепитие. Мы отдохнем, и вы зададите мне вопросы, которые, я вижу, у вас уже накопились.

Василию очень хотелось спросить, верит ли сам настоятель в магическую силу всех этих новогодних ритуалов или он относится к ним как к народным праздничным традициям. Все эти новогодние обряды очень уж напоминали наши Святки и крещенские гадания. Но он как никогда понимал в эту минуту буквальный смысл выражения «В чужой монастырь со своим уставом не ходят» и еще по опыту жизни в Японии знал, что неуместный вопрос иностранца легко может быть истолкован как неуважение и даже насмешка.

Поэтому, бережно поднося к губам хрупкую фарфоровую чашечку с зеленым чаем, он рассказал, что сам готовился быть священником православной церкви и попросил настоятеля объяснить ему, чужеземцу, как происходят храмовые службы в старейшем буддистском монастыре.

– Мы не можем отнести к себе честь называться старейшими, – возразил настоятель. – Если вы действительно хотите увидеть старейшее святилище Будды в Китае, вам надо на обратном пути в Лояне посетить храм Белой Лошади. Он называется так потому, что, по преданию, в шестьдесят седьмом году нашей эры два индийских монаха привезли в Лоян на белой лошади из далекого западного края буддийские сутры – священные свитки с текстами буддийских канонов. Они и помогли построить этот храм.

Что касается службы в наших храмах, то ее нет в том смысле, в каком она существует в вашей православной церкви. Члены нашей общины не приходят в храм со своими просьбами и нуждами. Они приходят, чтобы совершить ритуал поклонения Будде и еще раз утвердиться в своей решимости следовать его дхарме – учению. Входя в храм, они отдают изображению Будды три земных поклона: это поклоны Будде, его Учению и всем его ученикам. Этим они подтверждают свою решимость развивать в себе такие качества, как благодарность и почтение, поднося Будде цветы и свечи и воскуряя благовония. При этом цветы символизируют красоту и бренность мира; свечи – свет учения во тьме неведения; а благоухание благовоний напоминает о том, как прекрасно и благословенно сострадание ко всему живому.

– Есть ли заповеди Будды своим ученикам и в чем они? – спросил Василий.

Настоятель утвердительно кивнул головой:

– Человек, который следует за Буддой, должен исполнять «Панча Шила» – пять наставлений:

Я обязуюсь не причинять никакого вреда живым существам.

Я обязуюсь ничего не брать у других, если мне не отдают этого добровольно.

Я обязуюсь не нарушать супружескую верность.

Я обязуюсь воздерживаться от лживых речей.

Я обязуюсь воздерживаться от употребления опьяняющих напитков и наркотиков, чтобы не терять контроль над собой.

«Как это похоже на наши Заповеди! – подумал Василий. – В сущности, от всего человечества требуется практически одно и то же, предъявляются одни и те же нравственные требования…»

И заранее зная ответ, он все же спросил:

– И все буддисты следуют этим обязательствам?

– Если бы это было так легко, как кажется на первый взгляд, мир давно бы изменился к лучшему! – покачал головой настоятель. – Эти обязательства берутся человеком для того, чтобы хоть в какой-то мере он знал, что же действительно необходимо ему для добродетельной жизни. Чем усерднее человек пытается осуществлять эти обязательства на практике, тем больше он начинает понимать всю их важность. Так он приходит к пониманию слов Будды, что каждый должен сам открыть для себя истину. Ведь согласитесь, какое бы лечение ни назначил врач, пациент должен сам применять его на себе и сам ощущает, насколько оно действенно.

Что касается обязательств или заповедей, то для нас, монахов, их еще больше: десять. Добавляются еще такие:

Я обязуюсь отказаться от чревоугодия и не есть чаще, чем это положено.

Я обязуюсь воздерживаться от танцев, музыки, пения, а также от лицезрения сценических представлений.

Я обязуюсь воздерживаться от использования венков, от употребления духов и украшений.

Я обязуюсь воздерживаться от высоких сидений и высокой постели.

Я обязуюсь не принимать золото и серебро.

В сущности, мы даем обет нищенской жизни, и это должно нас удерживать от жадности и потворства собственным страстям. Та одежда, которую вы на мне видите, – это дань уважения вам, гостю, и сегодняшнему празднику.

Кстати, еще о службах: семьи посещают наш храм в дни полнолуния и праздников, чтобы совершить подношения цветов и свечей, воскурить благовония. Все наши праздники отмечаются по лунному календарю. Монахи во время этого поют песнопения, разъясняющие суть того, что происходит. Люди приходят с даной – пищей для монахов и монахинь.

* * *

«Вот уже второй раз за последние дни мне доводится соприкасаться с нехристианскими учениями, традициями и обычаями, – подумал Василий. – Не грех ли уже то, что я слушаю этого ламу и не пытаюсь вступить с ним в спор?»

И тут вспомнилось ему, как уже после смерти святителя Николая один из его сподвижников, приехавший в Японию, поведал об удивительных письмах преосвященного в Петербург, где тот рассказывал, как не счел возможным начать свою миссионерскую проповедь, не познакомившись с верованиями народа, среди которого предстояло проповедовать. Преосвященный беседовал с буддийскими монахами, посещал школу Кимуры Кэнсая, который был усердным поклонником Конфуция. И сумел, вникнув в чуждое верование, отделить зерна от плевел, написав на родину: «В книгах Конфуция выразился не частный человек, выразился сам Китай в его характеристически хороших чертах, в том, что он вывел доброго из своей натуры, и это, следовательно, может и должен хранить как свое собственное. В эпоху материального истощения Китая перед ним был поставлен живой портрет его самого во времена физического и нравственного здоровья».

Наверное, и буддизм в свое время, в дохристианские века, отвечал поискам нравственного идеала целыми народами, обобщал какой-то опыт этих духовных исканий…Нельзя понять народ, не понимая его верований.

* * *

– А теперь, – сказал настоятель, видимо, заметив, что внимание гостя отвлеклось от предмета беседы, – я покажу вам еще одно помещение нашего монастыря, которое обычно вызывает интерес у тех немногих иностранцев, которым доводится посещать Лунь-мэнь.

И он повел Василия лабиринтом узких подземных переходов, освещаемых желтым светом смоляных факелов. Василию показалось, что они движутся по довольно крутому, но петляющему подъему.

Вскоре проход стал шире и перешел в просторное, чистое помещение с деревянным полом, высоким потолком и колоннами вдоль стен, как бы поддерживающими кровлю. В дальнем конце, напротив входа находился алтарь Будды, перед которым тлели ритуальные курительные свечи. На стенах в ряд висели таблички с китайскими иероглифами, и, присмотревшись, Василий увидел, что на дощечках размещены имена.

– Это те, кто занимается в нашей школе, – пояснил настоятель. – Вы ведь уже поняли, что находитесь в помещении для занятий единоборствами?

Теперь Василий огляделся с еще большим интересом и вниманием и заметил, к своему изумлению, что зал освещен естественным дневным светом, лившимся откуда-то с потолка.

– Над нами один из уступов скалы: мы поднялись на довольно большую высоту, – сказал настоятель, перехватив взгляд Василия. – А вы заметили, что, несмотря на горящие в переходах факелы и зажженные курительные свечи, и там, и здесь свежий горный воздух? Древние мастера, словно черви-древоточцы старое дерево, источили всю скалу целой системой воздуховодов, в которые вставлены полые бамбуковые трубки. Здесь очень хорошо действующая система вентиляции – такая же, как в стенах императорского дворца. Но я вижу, вас не удивляет, что школа боевых единоборств размещается в монастыре?

– Мои почтенные учителя, – с поклоном ответил Василий, – рассказывали мне об учении Чань-буддизма, возникшем в шестом веке в общине монахов Шаолиньского монастыря.

– Не ученика ли великого Шаолиня вижу я перед собой?! – так же с поклоном осведомился настоятель.

– Нет, я всего лишь недостойный ученик мудрых сэнсэев японского института дзюдо Кодокан, – с положенной скромностью ответил Василий. – Расскажите же, какими видами единоборств занимаются достопочтенные братья-монахи вашей общины?

– Наша школа цюань-шу – это одно из ответвлений Шаолиньской академии ушу. Из многих ее стилей мы выбрали стиль Змеи. Я напомню почтенному собрату образ Чаньшаньской змеи, приведенный в воинском трактате нашего древнего философа и стратега Сунь-цзы: «Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой, когда ее ударяют посредине, она бьет и головой, и хвостом». Поэтому Чаньшаньская змея считается символом непобедимости.

Доводилось ли достопочтенному собрату видеть змею в спокойном состоянии? Она может висеть, подобно веревке. Ее можно обмотать вокруг руки, поддеть палкой, завязать в узел. Я имею в виду неядовитых змей, например питона. Но стоит такую змею рассердить, как она мгновенно превращается в стальную пружину – бьет хвостом, прыгает на врага, обвивает его и душит. Мы считаем, что змея передвигается с такой удивительной быстротой потому, что она умеет молниеносно переливать из одной части тела в другую жизненную энергию Ци.

– Как я хотел бы посмотреть ваших учеников в действии! – невольно вырвалось у Василия.

– Ничего нет проще, – улыбаясь, ответил настоятель. – Братья скоро вернутся из окрестных деревень, где они участвуют в молитвенных процессиях. Им придется пройти немалые расстояния, так что понадобится восстановить свои силы гимнастикой тайцзицюань. После чего они смогут показать нашему достопочтенному гостю все свои скромные умения.

* * *

Остаток дня Василий провел за пределами храма, осматривая другие достопримечательности Лунь-мэня. Его сопровождал немногословный монах в желтом хитоне, который не пускался в пространные объяснения, не рассказывал, подобно гиду, различные храмовые легенды, а лишь помогал своему спутнику ориентироваться в многочисленных поворотах и переходах, придерживал его там, где потолки пещер нависали неожиданными причудливыми глыбами или под ногами черной лужей неизвестной глубины разливалась вода.

Когда Василий снова оказался в помещении для спортивных занятий, ему впору было тоже заняться комплексом неизвестной гимнастики, по словам настоятеля, восстанавливающей силы.

Однако две пары бритоголовых монахов, одетых в кимоно, уже вышли на камышовое татами, и сам настоятель сменил на спортивный костюм свое парадное одеяние служителя Будды. Впрочем, на татами он не вышел, а расположился на корточках возле Василия, готовый давать пояснения и отвечать на вопросы.

Прозвучал гонг, и монахи встали в стойки.

– Вообще, стандартных стоек в нашем стиле шесть, – пояснил настоятель. – Но наиболее часто используются вот эти две: стойка «лука и стрелы» и та, вторая – одна нога обвита вокруг другой. Видите: проседание низкое, одна стопа и колено завернуты вовнутрь. Обе стойки дают возможность для круговых ударов ногой с разворота. Мы их называем «удары хвостом питона». На «хвост питона» ориентированы почти все приемы, относящиеся к технике ног. А теперь, брат Ли, покажи нашему гостю все фазы удара ногами.

Невысокий коренастый монах вышел вперед и, как бы застывая после каждого движения, показал технику ударов. Это напомнило Василию серию фотоснимков, и он пожалел, что не взял в спортивный зал свой «кодак». Впрочем, скорее всего, ему вежливо не разрешили бы им воспользоваться.

– Смотрите, – комментировал настоятель, – сначала подготовка для разгона бедра, затем стремительное движение бедра в направлении удара, и наконец вся энергия разгона бедра концентрируется в ударе ногой. При ударе ногой вперед вам кажется, что все тело подается к противнику, но на самом деле плечи остаются на месте. При отработке этого удара мы представляем, что голова соединена натянутой шелковой нитью с потолком и остается в этом положении. Видите: это голова удава, только приподнятая над кольцами, в то время как хвост бьет сам по себе.

Показ продолжался, и настоятель подсказал Василию, что перемещение борцов по площадке напоминает движение змеи по синусоиде. Василий отметил, что скользящий «конькобежный» шаг борцов напоминает подтягивание ноги в дзюдо, когда одна нога постоянно оказывается впереди, а вторая как бы волочится за ней.

– Это расслабленный хвост змеи, всегда готовый к молниеносному удару, – объяснил настоятель. – А вот еще способ передвижения: стоящая сзади нога переставляется по дуге вперед, при этом колено вывернуто внутрь и прикрывает пах. Все передвижения направлены на то, чтобы обойти противника с тыла, чаще всего против часовой стрелки.

Василию продемонстрировали, как одна нога нападающего недалеко заступает за другую, которая совершает рывок или удар и далее, описав дугу, опускается почти под прямым углом. Получается своеобразный «перескок лесенкой».

– И, наконец, смотрите – «раскручивание змеиных колец». Мы называем этот прием «лепесток».

Настоятель махнул рукой все тому же брату Ли, и тот совершил несколько как бы скользящих движений, позволивших ему стремительно приблизиться к противнику, в то время как извивающаяся рука брата Ли нанесла удар.

– Вообще, – сказал настоятель, – в зависимости от обстоятельств, движениям хвоста питона могут подражать и руки (например, удары тыльной стороной кисти и предплечьем), по принципу «хвоста» работают и обе руки в плавном и стремительном отводящем или перехватывающем блоке. Представьте: тело плавно перекачивается из передней опорной стойки в заднюю (это «змеиное раскачивание»), а руки в это время извивающимся движением ставят блок противнику.

Ли показал этот прием со своим партнером, а настоятель продолжал:

– Основное наше оружие – это кулак, который разит противника на манер головы питона. Иногда «бьющей головой питона» становится и собственная голова борца. Питон – очень сильная змея, поэтому на тренировках мы уделяем самое большое внимание силовой подготовке по системе Шаолиня, и каждый удар рассчитан на сокрушение противника.

Наша борьба знает много «змеиных уловок», – продолжал настоятель. – Это, например, девять видов различных подкатов, их завершающим элементом служит добивающий удар ногой («хвостом»). Брат Ли, брат Тунг, покажите нашему гостю один из этих приемов.

Брат Ли занял низкую стойку и резким стремительным движением бросился под ноги противнику. Почти одновременно последовали подсечки поочередно правой и левой ногой по принципу запущенного волчка – тело брата Ли вращалось вокруг своей оси, опираясь на руки. Брат Тунг попытался уйти от этой «беснующейся змеи» «добровольным» падением, но ему не удалось избежать завершающего удара брата Ли, который тот нанес из положения на коленях.

Внимательно вглядываясь в движения монахов, слушая пояснения настоятеля, Василий все больше убеждался в том, что те японские школы, приемы которых доктор Кано положил в основу своей системы, когда-то, в глубокой древности, имели своими истоками боевые системы китайских и тибетских монастырей. Здесь было много знакомого ему по Кодокану, но были и незнакомые приемы, а главное, была основательно сложенная система, подтвержденная ежедневной тренировкой. И все же он не был бы борцом, питомцем Кодокана, если бы позволил себе отступить.

– Вы не позволили бы мне одну схватку с кем-либо из ваших братьев? – спросил он.

Настоятель пристально всмотрелся в его лицо, отрицательно покачал головой и склонился в низком вежливом поклоне.

– Вы наш гость, – сказал он, – и я не могу поставить вас в неравные условия по сравнению с нашими братьями: вы не проводили комплекса разминки, не были на утренней тренировке. Вы не изучали ни всех приемов нападения, ни контрприемов: то, что мы вам показали, – лишь малая часть. Правила нашей чести запрещают нам состязания на таких условиях. Если наши братья победят – они могут возгордиться, а это большой грех. А если победите вы – они могут утратить веру в свои силы или в саму систему нашего единоборства. Для нас же это не забава – это способ защиты храма от врагов.

– Какие же враги могут быть у храма сейчас? – удивился Василий.

– Об этом мы поговорим позже, за вечерней трапезой и чаем, – уклонился от прямого ответа настоятель.

* * *

Вечером, когда уже был съеден рис с кусочками какой-то неизвестной, но очень вкусной рыбы под соевым соусом; сладкие пельмени юаньсяо, круглые и белые, как луна, которые готовят обычно в дни полнолуния, брат-настоятель поведал Василию главный принцип монастырской кухни: «Живешь у горы – питайся тем, что есть на горе; живешь у воды – питайся тем, что есть в воде».

Хозяин и гость, утолив голод, удобно расположились на подушках, набитых мелко нарезанными листьями речного камыша. Пришло время для неспешной беседы. И Василий повторил вопрос, заданный в спортивном зале: от кого же готовятся обороняться монахи одного из храмов Лунь-мэня?

Брат-настоятель горестно покачал головой.

– Тревожные вести приходят с Тибета – большие белые державы борются за влияние в горах. Они столкнули между собой двух высших руководителей Тибета – далай-ламу и таши-ламу. Когда до 1912 года Тибет входил в состав Поднебесной империи, крупнейшие монастыри, в том числе и Ташилумпо (резиденция таши-ламы), были освобождены от налогов нашим императором. Теперь именно монастыри Тибета платят самые большие налоги. Есть люди, которые хотели бы вернуть Тибет Китаю. Англичане, наоборот, поддерживают далай-ламу и не хотят возвращения Тибета Поднебесной империи. Русские же, неизвестно по какой причине, оказывают помощь таши-ламе.

Между нами говоря, – голос настоятеля снизился до шепота, – я не далее как вчера видел во дворе монастыря некоего полковника Бейли. Этот англичанин – страшный человек: он из тех, кто может посеять бурю. Говорю вам это потому, что вас прислал отец Дионисий. Этому отшельнику я доверяю, а значит, верю и вам. Что он тут вынюхивает, этот Бейли? Думаю, дело пахнет вторжением англичан в Тибет, и Бейли проверяет, не последует ли активного сопротивления буддийских монастырей в Китае. А может быть, вторжение распространится и на земли Поднебесной?

«Эге, брат-настоятель, да ты рассуждаешь как кадровый разведчик!» – усмехнулся про себя Василий.

– Ну и как – последует активное сопротивление? – спросил он вслух.

– Будда остерегает нас от насилия, – уклончиво ответил настоятель. – Но если потребуется наша помощь тибетским братьям или придется защищать наш храм…

Их негромкая беседа продолжалась еще некоторое время, и, оставшись переночевать в отведенной ему келье, Василий при свете тоненькой храмовой свечки набросал несколько рядов цифр на обрывке тоненькой рисовой бумаги. Он свернул этот обрывок в плотную трубочку, засунул в широкий, заранее подпоротый Машей шов своей нижней рубашки и лег спать, поутру собираясь в обратный путь.

* * *

Написанное им в монастыре, по возвращении Василия в Пекин, было срочно передано спецсвязью в Москву и после расшифровки представляло собою следующее сообщение:

«По сведениям, которые распространяются среди монахов буддийских монастырей, оккупация англичанами Тибета продолжается непрерывно и систематически. Английские войска просачиваются небольшими группами, отделяясь под каким-нибудь предлогом от проходящих вблизи от границы частей – например от экспедиционных отрядов, идущих на Эверест. Весь процесс оккупации производится практически бескровно и с учетом настроения населения. В Тибете англичане ведут усиленную пропаганду против русских, используя и раздувая различные слухи об антирелигиозной деятельности большевиков и о том, что, якобы, национальные меньшинства в Туркестане подвергаются жестоким преследованиям. Буддийские монахи предполагают, что в своих планах англичане не ограничиваются Тибетом и планируют расширение английской экспансии на территорию собственно Китая».

Шифровка была подтверждением того, что сообщал идущий с экспедицией Рерихов агент Яков Блюмкин и другие тибетские резиденты нашей внешней разведки.

Василий надеялся, что, встав как можно раньше, избежит нечаянной встречи с англичанином, но это ему не удалось: Фредерик Марчман Бейли тоже оказался ранней пташкой. Когда Василий уже выходил из ворот храма вместе со своим спутником-монахом, которого настоятель отрядил в проводники и носильщики, он услышал позади знакомый голос:

– О, мистер Осчепкофф! Доброе утро! Не собрались ли вы уже в обратный путь? А как же обещанный «кодак»?

«Вот провались ты!» – воскликнул про себя Василий, а вслух с улыбкой произнес:

– Наконец-то я вижу вас, дорогой мистер Бейли! Этот монастырь, оказывается, довольно большая и запутанная штука – здесь не так-то просто найти друг друга.

– А вы меня искали? – прищурился Бейли.

– А вы меня?

Они дружно рассмеялись.

– Ну и как же наше будущее совместное кинопредприятие? Могу я уже готовить денежки?

– Какое там! – махнул рукой Василий. – Эти ламы совсем одичали в своей скале: они с трудом разрешили мне сфотографировать несколько изваяний Будды, и то лишь у входа в храм, а не внутри его. А о киносъемках они и вовсе слушать не захотели. Так что вам и мой «кодак», пожалуй, не понадобится.

– Пожалуй, нет! – легко согласился Бейли. – Вчера прибыл мой багаж из Лхассы, там у меня есть фотоаппарат. Хочу побродить по окрестным деревням и, если не помешают обычные здесь зимние туманы, поснимаю здешних жителей – есть очень живописные типы. Не составите ли компанию?

– К сожалению, не могу, – развел руками Василий. – Дела, знаете ли – бизнес. Я и так потерял здесь даром время, а оно, сами понимаете, деньги.

– А вы не похожи на русского, мистер Осчепкофф! Скорее уж на янки – те так же прагматичны. Неужели ваша русская душа не просится… как это? Разгуляться?

– Боюсь, мы понимаем под словом «разгуляться» нечто совсем иное, чем странствия с фотоаппаратом! – рассмеялся Василий. А про себя подумал: «Знать бы, что тебе на самом деле нужно в этих „окрестных деревнях“? А, ну да – горные дороги, броды через реки, обходные пути… Я был прав, предполагая расширение экспансии. Интересно, я-то ему зачем понадобился? Для прикрытия, что ли? Или все-таки не поверил в то, что я бизнесмен, и решил на всякий случай держать меня поближе?»

Ответа на этот последний вопрос он так и не нашел.

Они расстались, предположив, что, может быть, еще встретятся в Пекине или в Шанхае, и Василий двинулся в путь со своим молчаливым спутником, который категорически отказался уступить ему хотя бы часть поклажи.

* * *

К удивлению Василия, обратный путь в Лоян оказался много короче – видимо, Такаси Оно вел его какими-то окольными дорогами. Тем же вечером, щедро расплатившись со своим проводником, который согласился взять деньги только в виде пожертвования на храм, Василий отбыл в Пекин, откуда ему предстоял дальнейший путь в Шанхай.

Всю дорогу в поезде он пытался как-то привести в порядок свои воспоминания о пережитом, но это плохо удавалось ему: то всплывало в памяти искаженное ненавистью лицо Такаси Оно, то заслонялся хрупкий огонек лампадки высоким силуэтом отшельника, то с автоматической четкостью отрабатывали приемы «змеиного стиля» одетые в спортивные кимоно монахи…

Василий плохо спал, несмотря на мягкие укачивающие рессоры пульмановского вагона, и наконец ему стало казаться, что он пробыл в этой поездке гораздо больше времени, чем на самом деле. Он вспомнил свою жизнь на Сахалине, и какой же спокойной и размеренной она ему представилась теперь, несмотря на все тамошние тревоги, неувязки и то, что ему тогда казалось потрясениями.

* * *

В Пекин поезд прибыл под вечер.

В гостиничном номере Маши не оказалось – судя по оставленной на всякий случай ею записке, кто-то из сотрудников миссии КВЖД повел ее смотреть иллюминацию, посвященную Новому году по китайскому календарю. Она вернулась поздно, оживленная, пахнущая свежим зимним воздухом, нескрываемо обрадовалась Василию, и он решил не тревожить ее слишком подробными рассказами о своих приключениях, ограничившись сообщением о знакомстве с Бейли и о беседе с храмовым настоятелем.

Он договорился о встрече с Геккером, и тот встретил его со сдержанной радостью и слегка смущенно: за сделанное благодарить было не принято – это была служба, и то, что она выполнена, было само собой разумеющимся. А о причинах смущения резидент поведал немногословно:

– Нагорело мне от начальства за то, что я вмешался в твой маршрут без согласования. Рисковые мы с тобой все-таки люди… Ну, однако, обошлось: ты молодец – вовремя твои сведения поспели и попали в самую точку.

На другой день с пекинского вокзала поезд понес чету Ощепковых на юг – в Шанхай.

* * *

Для тех, кто прибывал в то время в Шанхай морем, этот город начинался с набережной. Именно на нее выходят старинные европейские дома с колоннадами, балконами, аристократическими подъездами, здесь бурлит пестрая, интернациональная толпа. У пристани скопление джонок, а на рейде – строгие очертания военных кораблей.

С 1840 года Шанхай оказался под контролем иностранцев: их суверенные сектора за высокими оградами охранялись штыками наемной полиции. Шанхай считался раем для дельцов, международных авантюристов и прочих любителей легкой наживы. Космополитический портовый город манил и русских эмигрантов, которым казался провинциальным и бесперспективным переполненный соотечественниками Харбин. Шанхай оглушал и ослеплял их многолюдьем, автомобильными клаксонами, яркостью вывесок, богатством витрин, многоэтажностью современных зданий.

Вообще же, в Шанхае было немало и «богатых» русских – недаром он слыл самым русским из китайских городов. Для большинства русских путь сюда лежал через Харбин. Люди с коммерческой жилкой в хаотических условиях Шанхая тех лет ухитрялись становиться предпринимателями, владельцами мелких газеток, казино, косметических салонов, магазинов. Многие занимались спекуляцией и делали деньги на инфляции: придерживали товары и выпускали их в продажу, дождавшись повышения цен. Возникали биржевые маклеры и откровенные «торговцы воздухом», заключавшие жульнические сделки под несуществующий товар. В этой пестрой среде было нетрудно обитать довольно долгое время, не вызывая особого любопытства ни у соотечественников, ни у местных властей.

Вся эта разнообразная публика охотно участвовала в ночной жизни огромного города – их, как ночных бабочек, влекли к себе неоновые рекламы казино и баров, музыка, доносящаяся из распахнутых дверей различных увеселительных заведений, кричащие афиши круглосуточных кинотеатров и шикарных ресторанов, где не гнушались выступать актеры с известными именами. Легко нажитые одной удачной сделкой барыши так же легко таяли за одну разгульную ночь.

Все это Ощепковы увидят не раз во время своего пребывания в Китае, а пока с вокзала – в английский сектор, в коммерческую гостиницу, где, как предупредил Геккер, им были уже заказаны места.

Коммерческая гостиница оказалась большим двух этажным каменным домом, окруженным каменной галереей, выходившей в сад. Камины, жалюзи на окнах… Казалось, время здесь остановилось на эпохе английской королевы Виктории – в девятнадцатом веке.

Но был и другой город: недаром на Руси долго называли «шанхаями» разные самостийно возникшие поселки с хибарами, сколоченными кое-как из подручного материала и населенными людьми, с которыми, по большей части, лучше было не встречаться с наступлением темного времени суток. Здесь, в китайском Шанхае, это были кварталы, населенные рабочими, поденщиками, мелкими уличными торговцами и разным пестрым людом, который обычно обитает в припортовых районах.

Уже на следующий день Ощепковы запланировали деловые встречи. Шанхай считался центром возникновения и развития молодого китайского кино. Предстояло прежде всего знакомство с состоянием дел в местном кинобизнесе: нужно было выяснить, можно ли, в принципе, и на каких условиях закупить у здешней китайской фирмы достаточно кассовый европейский фильм с тем, чтобы затем за определенную долю прибыли организовать его прокат в Японии.

Когда начались деловые переговоры о покупке кинофильма, оказались весьма к месту и советы Геккера, и переводческая помощь Марии. Они договорились, что Василию лучше не показывать будущим деловым партнерам свое знание китайского: так будет легче разобраться в их истинных намерениях и заключить наиболее выгодную сделку. И снова, уже в который раз, Василий подивился многоликости своей юной помощницы: куда девались наигранная капризность и, казалось бы, врожденная привычка насмешничать!

Скромная маленькая переводчица умела, откланявшись со сложенными ладошками, совершенно стушеваться, стать незаметной, и только в ее русских переводах с китайского могли чуть слышно прозвучать для Василия и предупреждения, и подсказки ответов. Она ничего лишнего не говорила, просто иногда переспрашивала ту или иную фразу. Но при повторении эта фраза звучала из ее уст именно так, как ее лучше было бы произнести. И Василий соглашался: да, его поняли именно так.

* * *

Свободное время они старались проводить на воздухе и по взаимной договоренности в эти минуты не говорили о работе. Зима казалась как-то не к лицу здешним местам – небо голубое, как в тропиках, зелень была свежа, многие цветы ни за что не соглашались завянуть.

Геккер на прощанье посоветовал Василию показать Маше шанхайский парк Ююань – «Сад радости», созданный еще в пятнадцатом веке. По легенде, некий чиновник Пань хотел порадовать своих родителей, которым почтенный возраст не позволял побывать в Пекине и полюбоваться императорским дворцом. Любящий сын поставил в самом центре Шанхая копию императорского дворца и сада с чайным павильоном, который расположен посредине небольшого озера. Павильон соединяет с берегом уникальный мостик с девятью изгибами.

Правда, Пань столкнулся с одной непредвиденной трудностью: в императорском саду были изображения драконов – символа императорской власти. Его шанхайской копии драконы не полагались по статусу. Тогда строители поставили в саду Паня четырехпалых, а не пятипалых драконов – вроде и такие же драконы, а не императорские!

Обо всем этом Ощепковым рассказал за несколько юаней проводник, который, однако, скоро заметил, что посетители не слишком вслушиваются в его болтовню, раскланялся и исчез, пятясь задом. Эта пара умела смотреть и любоваться молча – ведь только так, в тишине и созерцании, постигалась радость, которую дарил сад Ююань.

И в эти минуты безмолвной прогулки они оба, как возле храма Неба, снова почувствовали, что им хорошо друг с другом. Маленькая ладошка Марии тепло и доверчиво лежала на сильной руке спутника. И, как в ранней юности другую Машеньку – Марико, – Василию хотелось оберегать ее, защищать от неведомых бед и спасать от неизвестных опасностей…

Интересно было побродить по французскому сектору: по красивой улице Кардинал Мерсье, мимо белого здания Французского клуба, мимо многоэтажного отеля, примыкавшего к ограде клубного сада. На узкой улочке Поль-Анри приютился православный собор. Они зашли сюда и обнаружили, что, несмотря на будничный день, здесь много народа: как обычно, темнеют платки богомольных старушек; то тут, то там светятся благородные седины коротко стриженных под бобрик бывших белых офицеров.

Дневной свет едва проникает сквозь цветные стекла окон. Тепло, душно от человеческого дыхания, от запахов ладана, воска, кадильного курения… Василий уходит в молитву, не замечая всего этого, и только чувствует иногда на себе внимательный взгляд Маши. Здесь он открывается ей какой-то новой, неизвестной до сих пор стороной, и, выйдя из собора, она некоторое время молчит, все так искоса посматривая на своего спутника.

К отелю примыкает целый квартал одноэтажных строений: магазины одежды, парфюмерии, галантереи с манящими витринами. По асфальту катятся автомобили, трусцой бегут рикши. Василий ловит себя на том, что ему приятно покупать для Маши разные дамские мелочи и про себя улыбаться ее нескрываемой детской радости.

Но таких тихих, беззаботных минут выдавалось немного. Все шло, как и предсказывал Геккер: китайцы затягивали переговоры. И вроде бы все шло хорошо, но переговоры о фильме, почти завершившись, «замерзли» на какой-то конечной точке. Следовало пережить последнюю попытку китайцев взять своих партнеров на измор.

* * *

В один из дней такого ожидания, скучая от бездействия, Мария попросила показать ей настоящий Шанхай – его китайские кварталы. Василий ответил: «Нет!» – прежде, чем сам сообразил, почему он это делает. Они разошлись в этот вечер по своим комнатам, недовольные друг другом.

Василий долго не мог заснуть, думая о том, что события начинают развиваться по какому-то дурному замкнутому кругу: опять китайский торговый квартал, как во Владивостоке… и…

Но он тут же оборвал себя: вовсе не обязательно случится так, что и Мария тоже исчезнет после этой прогулки. Ведь она никак не причастна ни к тому, что случилось с Анной, ни к той давнишней истории с Маремьяной Игнатьевной. Мудрое житейское правило снова вспомнилось ему: «Если боишься неизвестности, делай шаг ей навстречу».

И наутро, не объясняя, почему он переменил свое решение, он предложил Маше:

– Ну что ж… Пойдем смотреть китайский Шанхай. Смотри, однако, чтобы у тебя голова не разболелась от множества впечатлений. Предупреждаю, тебя ждет море людей, шума и запахов…

– Ох, – засмеялась Маша, едва они перешли какой-то маленький мостик и очутились в водовороте пестрой движущейся толпы, – да здесь совсем как на губернской ярмарке у нас в Хабаровске!

Длинные, бесконечные крытые переулки-коридоры образовывали самый настоящий лабиринт. Это были стоящие вплотную друг к другу дома с лавками внизу, навесы их крыш почти касались друг друга. Под этими навесами и вращалась шумная толпа. В ней с удивительной ловкостью лавировали носильщики с тюкам шелка, ящиками чая, посыльные с какими-то свертками. У открытых дверей магазинчиков была разложена и развешана рыба всех видов и сортов, множество дичи. Здесь же готовили лепешки из теста, жарили свинину и пирожки. Остро пахло соевым соусом, кунжутным маслом, чесноком.

Маша, казалось, чувствовала себя как рыбка в родной стихии – она с той же непринужденностью, что и разносчики, ныряла в толпе от продавца бумажных вееров к торговке черепаховыми гребнями и коралловыми бусами, от груды золотистых мандаринов к зеленоватой россыпи киви…

– Ты еще не проголодалась? – спросил Василий, когда заметил, что Маша все чаще сворачивает поближе к котлам уличных поваров. – Хочешь попробовать «завтрак велорикши»? Я ел его в китайском квартале Владивостока. По-моему, вкусно. Заодно посмотришь, как это готовится.

Улыбающийся румяный китаец-повар с седой косичкой, выбившейся из-под колпака, резво порубил сечкой мясо говяжьего сердца, добавил соевого соуса, столовую ложку рисовой водки, настоянной на анисе, поперчил, подпудрил мукой и отставил в сторону. Извлек из котла холодные отваренные макароны и теми же быстрыми, мелкими движениями порезал их на колечки, которые затем бросил обжариваться во фритюр.

Маша, глотая слюнки, с любопытством следила за каждым его движением. Когда макароны зарумянились, откуда-то была извлечена еще одна сковорода, на которой пришло время обжариваться мясу вместе с мелко нарубленным луком. Затем на эту сковороду добавилась соль, еще перец и стакан кипяченой воды. Когда варево закипело, туда были всыпаны поджаренные макароны.

Китаец снял большую сковороду с огня, попробовал свое произведение, причмокнул и протянул Маше и Василию дымящиеся чашки с двумя парами палочек. Тут же, привлеченные аппетитным запахом, подъехали и те, для кого, собственно, изначально предназначалось это блюдо: велорикши, уже освободившиеся от своих седоков и заработавшие первые монетки.

Где-то рядом зазвучала и русская речь – подошли перекусить свободные от работы официанты из ближайшего ресторанчика, «дансинг-герлс» – платные партнерши для танцев: в Шанхае считалось удачей для русских эмигрантов устроиться в любое заведение, кроме тех, которыми владели русские, – те быстро прогорали и старались не заплатить нанятой обслуге.

* * *

Ощепковы возвращались из этого торгового царства с целой грудой разных пакетов и свертков – точнее, эти покупки проворно тащил до самого отеля разбитной посыльный – кули. Приобретенное в торговом квартале старинное издание книги Конфуция Василий нес сам. Он купил эту книгу, еще раз вспомнив отзыв владыки Николая об этом китайском мудреце.

В этот раз поход в китайский квартал не принес никаких роковых сюрпризов. И Василию подумалось, что, может быть, для него наконец закончилось все таинственное и темное, связанное с тем, что он шел Путем Хранителя Книги.

* * *

В конце концов сделка с китайцами была все-таки совершена, фильм закуплен на довольно выгодных условиях. Пора было возвращаться в страну своего детства и юности – Страну восходящего солнца. Василий с невольной горечью подумал, что эта чужая страна так и не стала для него Родиной, и только память о владыке Николае была для него там и светлой, и родной…

Замечали ли вы, читатель, каким неодинаковым бывает течение времени? Наверное, каждый из нас, по крайней мере, слышал о минутах, в которые перед глазами человека проходит вся его жизнь. Это, как правило, мгновения величайшей, чаще всего смертельной, опасности.

Но есть у времени и другая способность – тянуться бесконечно медленно. Обычно так текут минуты ожидания: чем значимее ожидаемое событие, тем нестерпимее это медленное, почти остановившееся время.

Есть и другой способ «удлинить» время – для этого надо, как минимум, вернуться в детство. Взять хотя бы длинный-предлинный урок, к которому ты не выучил заданное: вот-вот вызовут к доске, а проклятый звонок с урока все не звонит и не звонит… И, наконец, просто летние ясные дни в детстве – они же просто бесконечны, и сколько в себя успевают вместить: и раннюю рыбалку, и работу по дому или в поле вместе со старшими, и купание, и поход в лес, и бесчисленное количество разных пряток и догонялок, и медленно темнеющий вечер с ранним серпиком луны, когда где-нибудь на крыльце или на спиленных бревнах, сваленных в углу двора, или у костерка на берегу озера так захватывающе рассказываются всякие сказочные ужастики и страшилки с клятвенными заверениями, что все это истинная правда…

И самое странное, что, как ни длинны эти дни, сами летние месяцы каникул пролетают просто моментально.

К чему это я, читатель? А к тому, что и в нашем повествовании время как бы замедлило ход с того ноября 1924 года, когда Василий Ощепков с женой покинули свой остров: прикиньте сами, сколько всего произошло в его жизни, а ведь это была всего одна зима – 1924–1925 гг.

* * *

Не пора ли нам перевести дух от всех этих стремительно развивающихся и абсолютно непредсказуемых событий и вспомнить о мальчишке, чьи дни пока еще не умеют пролетать от рассвета до заката так, что просто не успеешь оглянуться. Чем же они запомнились, эти дни ранней юности, моему ушедшему старшему другу и соавтору по первой книге – Николаю Васильевичу Мурашову?

Дни шли за днями, и волей-неволей я втягивался в неспешный ритм харбинской жизни. Теперь, спустя много лет, оглядываясь на те годы, просматривая воспоминания русских людей, которым довелось жить в Харбине в эмиграции в одно время со мной, я понимаю, как мне повезло, что Мурашовы не принадлежали к эмигрантской среде. Меня не коснулось тяжкое ощущение ненужности и заброшенности, не были знакомы постоянные разговоры о поисках заработка. Мне не было нужды рыдать вместе с журавлями о покинутой Родине – моя родина была в стенах нашего дома, в миссии КВЖД, откуда каждый день мои родители приносили свежие новости ТАСС. И только наша «интернациональная» школа, пестрые вывески на харбинских улицах да еще наши занятия с Чангом постоянно напоминали мне, что это все-таки даже не Владивосток.

Чем больше мы сдруживались с Чангом, тем лучше я понимал его язык и тем продолжительнее и интереснее для меня становились наши беседы. Их главной темой, конечно, были восточные единоборства.

Не знаю до сих пор, как до нашей встречи складывалась судьба этого седого человека с живым и проницательным взглядом узких глаз, что было в его прошлом, но мне кажется, что не раз за прожитые годы его жизненный путь становился воинской тропой – очень уж убедительно он втолковывал мне, что все человеческое тело может при правильной и постоянной тренировке становиться оружием большой разрушительной силы. Многого из его объяснений я, к сожалению, не запомнил, но вот что, например, рассказывал он о руках:

– Запомни, сынок: в качестве боевого оружия могут быть использованы все части твоей руки, – и он брал мою руку своей сухой, жилистой кистью. – Вот кулак: ты можешь наносить удары передней частью кулака с двумя ударными костяшками; тыльной частью кулака; внешним ребром ладони в положении «рука-меч», внутренним ребром ладони, тыльной стороной ладони и основанием ладони…

А теперь возьмем твои пальцы: во время схватки могут быть использованы один, два, три или четыре пальца, вытянутых в положении «копья»; вторая фаланга указательного пальца при сжатом кулаке (это положение пальцев называется «глаз феникса»); вторая фаланга среднего пальца при сжатом кулаке («голова дракона»); вторые фаланги всех четырех пальцев («лапа леопарда»); первые фаланги четырех пальцев и основание ладони («медвежья лапа»); присогнутые указательный и средний пальцы при раскрытой ладони («орлиный клюв»); слегка согнутые и растопыренные пять пальцев («тигриные когти»); пять пальцев, сложенные щепотью («голова журавля» или «клюв цыпленка»); серп из раздвинутых и присогнутых большого и указательного пальцев («львиный зев» или «клешня краба»); присогнутые указательный и средний пальцы при остальных трех пальцах, прижатых к ладони («два дракона, борющиеся за жемчужину»).

Чанг хитро улыбнулся:

– Я уже не говорю о верхе запястья в сгибе, о внешней и внутренней сторонах предплечья и о локте! А теперь прикинь, какими разработанными буквально до кончиков ногтей должны быть твои руки, чтобы эти положения пальцев не только плавно и стремительно перетекали одно в другое, но еще и действительно служили оружием и нападения, и защиты. Уверяю тебя, ученики, которые хотят именно так использовать свои руки, не один год ходят с разбитыми в кровь костяшками пальцев, с синяками и мозолями на всех мягких частях рук, пока не натренируются на различных твердых предметах.

* * *

Теперь я понимаю, что Чанг рассказывал мне не только о различных стилях «академии ушу» – монастыря Шаолинь, но и о некоторых приемах окинавской борьбы карате. Вообще, надо сказать, он вовсе не был сторонником «чистоты стиля» – в его представлении любая смесь боевых приемов годилась, если она помогала справиться с противником.

Но особенно интересный и таинственный характер приобретали наши беседы, когда Чанг уступал моим просьбам и начинал рассказ о тех особенных школах единоборств, которые занимались так называемой «работой с пятью стихиями» – деревом, огнем, землей, водой и металлом. Освоив основные приемы того или иного единоборства, ученики этих школ, по рассказам Чанга, шестьдесят дней по утрам и вечерам занимались «овладением стихиями».

Моя память сохранила лишь некоторые детали этих увлекавших меня тогда рассказов. Так, для работы с Деревом надо было выбрать по личному гороскопу «свое» дерево и проделывать с ним разнообразные упражнения, которые, впрочем, не содержали ничего мистического: например, предлагалось упереться в ствол, отталкивая его от себя, или использовать ветки как перекладину, брусья или бревно; отрабатывать технику ударов руками сначала на стволе дерева, потом на сухих ветках и, наконец, на молодых гибких ветках, пытаясь срубить их ребром ладони.

К работе с Деревом относились также различные упражнения на пробивание досок, брусьев и сдирание коры с дерева пальцами.

Меня буквально зачаровывали рассказы Чанга о работе с Огнем: ученикам приходилось бить поочередно кулаками, пальцами и другими частями рук, а также ногами, по тлеющим углям; прыгать над пламенем костра и сквозь пламя; срубать основанием ладони пламя свеч, расположенных сначала по прямой, затем по углам треугольника, квадрата и по кругу, да так стремительно, что пламя не гасло, а, как бы повисев в воздухе, снова приземлялось на фитиль…

Стихия Воды покорялась не только при помощи надводного и подводного плавания, но и путем воспитания равновесия во время упражнений с сосудами, наполненными водой; а также ученикам предлагалось научиться разбивать доски, плавающие на поверхности воды, и ледяные глыбы.

Покорение стихии Металла сводилось к работе с холодным оружием, причем таковым считались не только ножи, мечи, копья и алебарды, но и различные секиры, молоты, трезубцы, железные шары с шипами и без.

Работа с Землей состояла из различного вида ползания, подкатов, но особенно мне запомнились упражнения на проникновение в землю: погружение руки в землю ударом «рука-копье», а также разбивание ребром ладони предметов, сделанных из глины, – кирпичей и черепицы.

Доктор, которому я иногда пересказывал все эти чудеса, пожимал плечами и отвечал моим восторгам так:

– Умеют же люди накрутить мистики вокруг обычных упражнений на равновесие, силу и ловкость! Скажи, пожалуйста, разве не все равно, в конце концов, какое дерево ты будешь обрабатывать своими кулаками? И какая-такая «стихия металла» таится в обыкновенном ноже или, скажем, в солдатском штыке? Ее там не больше, чем в мельхиоровой ложке или моем серебряном портсигаре.

Может быть, доктор был и прав, но рассказы Чанга нравились мне в ту пору больше.

Наконец мы с Чангом решили, что гимнастика тайцзицюань достаточно укрепила мое тело и, по выражению Чанга, научила меня направлять потоки жизненной силы ци. Теперь не худо было бы овладеть каким-нибудь боевым единоборством.

Мое обучение началось с того, что однажды Чанг позвал меня и таинственно поманил пальцем в самый дальний угол двора:

– Посмотри-ка сюда, сынок.

Я глянул туда, куда показывал Чанг, и невольно отпрянул: возле старого пня, в раскопанных опилках лежала довольно большая змея, освещенная холодным зимним солнцем.

Чанг бережно взял змею за середину туловища, поднял ее на вытянутой руке, и я разглядел, что это крупный желтобрюх – местная разновидность ужа.

– Он мертвый? – опасливо спросил я.

– Нет, только в зимней спячке, – поправил меня Чанг. – Сейчас, когда она в покое, змею можно повесить на шею и даже обкрутить вокруг палки. Но берегись ее разбудить и рассердить – она будет бить тебя и головою, и хвостом, постарается удушить… Мы с тобой будем учиться «змеиному стилю» борьбы.

И для начала Чанг показал мне какую-то необычную низкую боевую стойку и стал добиваться ритмичного и спокойного дыхания.

Приемы, которые затем стал разучивать со мной Чанг, относились, как он объяснил, к «школе кобры»: он учил меня держать пальцы руки в положении «рука-копье».

– Твои пальцы – это змеиное жало, – втолковывал мне Чанг, – а вся кисть подобна голове кобры с раздутым капюшоном. Твои переходы из одного угла татами в другой должны быть плавны, но стремительны и напоминать «танец» рассерженной кобры. Учись переходить из передней опорной стойки в заднюю так, чтобы это напоминало раскачивание змеи, вставшей на хвост перед броском…

* * *

Занятия с Чангом были ежедневными, и это позволяло мне держать хорошую спортивную форму. И, хотя Чанг строго-настрого запретил мне пользоваться его уроками в стычках со сверстниками, пару показанных им приемов я таки применил, когда на меня попробовали «наехать» не в меру разошедшиеся старшеклассники. После этого меня некоторое время сопровождало в школьных коридорах переглядывание и перешептывание, но, поскольку впрямую никто не осмеливался показывать на меня пальцем, все постепенно улеглось. Однако с тех пор числиться у меня в приятелях стало считаться почетным.

* * *

Кроме Леонтьевны, настороженно к моим занятиям борьбой относилась мама. Я узнал об этом случайно, услышав из прихожей ее разговор с отцом – вернувшись из школы, я бросил на пол около вешалки свой ранец с книгами и уже хотел громко вопросить, есть ли кто дома, когда из комнаты раздались голоса родителей.

– Мальчишки дрались и будут драться всегда, – раздраженно говорил отец. – Ты же не хочешь, чтобы он всегда оставался битым и не умел защитить себя?

– Я не хочу, чтобы он мстил за свои обиды кулаками, – защищалась мама. – А если он научится драться, то почему бы ему не начать всегда выбирать этот самый простой путь: тебя обидели, а ты в ответ – в ухо.

– Ты думаешь, будет лучше, если он не даст в ухо только из-за слабости или неумения драться?

– Ты вечно все как-то эдак перевернешь… – В голосе мамы зазвучала обида, и я понял, что мне самое время объявиться.

– Я, мам, не всех – в ухо, я со слабыми не дерусь, а только с сильными, – утешил я ее.

– Ну вот! – всплеснула она руками и обратилась к доктору: – Вот образчик твоей логики! А какая разница, кого ты ударишь?

– Так ведь сильный потому и задирается, что не ждет отпора, – объяснил я ей. – Он слов не понимает, думает, что ты его уговариваешь, оттого что трусишь или слабак.

– Логично, – пробурчал доктор, не глядя на маму. А она только укоризненно покачала головой, явно не соглашаясь с нами.

И тогда доктор привел ей самый, как мне показалось, убедительный аргумент:

– Ты помнишь того пьяного, который разбушевался у тебя в палате там, во Владивостоке? Как ты думаешь, его можно было тогда уговорить? И думаешь ли ты, что я с ним справился бы, если бы в военно-медицинской академии нас не учили офицерскому стилю рукопашного боя?

Мама поджала губы, не зная, что ответить на эти, в сущности, риторические вопросы. «Да, ты прав, но я все равно не согласна с тобой», – можно было прочесть на ее лице.

Так, по существу, ничьей закончился этот спор. Но мои тренировки с Чангом были как бы узаконены и все же продолжались.

* * *

Незадолго до празднования китайского Нового года, к которому Чанг разукрасил весь наш двор массой разноцветных бумажных фонариков, произошло еще одно событие, снова заставившее всех нас вернуться к толкованию известного библейского изречения «Мне отмщение – и аз воздам».

Как-то в сумерках, взглянув в окно, чтобы посмотреть на Чанга, ушедшего развешивать последние праздничные гирлянды, я увидел, что он стоит у калитки с каким-то человеком, фигура которого издали показалась мне знакомой.

Вскоре они оба направились к крыльцу, заскрипела промороженная дверь, по моим ногам поползла волна холода, раздался взволнованный мамин голос:

– Поручик, вы?! Господи, какими судьбами? Вася, ты только посмотри, кто к нам пожаловал!

– Добрый вечер, добрый вечер! – приветливо забасил доктор. – Надеюсь, на этот раз вы ко мне не в качестве пациента?

Выглянув в столовую, я увидел человека, который смущенно разматывал черный шерстяной башлык. Он подмигнул мне, и я узнал того раненого, которого с моей легкой руки определили во Владивостоке на временное жительство к отцу Алексию.

Через несколько минут мы все вместе сидели за шумящим самоваром, который внесла Леонтьевна, и слушали историю странствий нашего гостя после того, как он расстался с нами во Владивостоке. Во время этой беседы я узнал, что зовут нашего знакомца Сергеем Николаевичем Полетаевым, что и в самом деле он был до революции поручиком царской армии. Родом он был из Омска, именно там, явившись по контузии с фронта наведать родительский дом, и попал он в колчаковские войска.

– Дома-то я уже целым не застал, – сказал он тихо, и верхняя губа его жалобно дрогнула. – Отец мой был жандармским полковником. Его расстреляли. Дом сожгли. Мама исчезла – ушла, говорят, куда-то в одном платье поздней осенью… То ли прибилась к каким бродягам, то ли замела ее Чека, то ли просто замерзла где-нибудь в осеннюю непогодь… Как это может быть, – вдруг закричал он, расплескивая горячий чай из своего стакана и, видимо, не чувствуя ожогов, – как это может быть, товарищ красный доктор, что жизнь человеческая дешевле копейки?!

– Вы воевали? Довелось вам воевать? – спокойно, но жестко спросил доктор. – На германском фронте получили поручика? По сожженным селам в Галиции проходили? Ах, ну да – там же были не люди – не русские, враги… А как вы думаете, во что ценил ваш папенька жизнь тех, кого он отправлял к стенке? А женщин среди них не было? Конечно, их не расстреливали. Их просто отдавали на ночь в казачий полк. Или милосердно вешали. Но это другой разговор: то они, а то – ваша матушка…

– Так что же: «Мне отмщение и аз воздам»?! – так же тихо, как доктор, сказал Полетаев и так сжал в руке тонкий чайный стакан, что тот лопнул и кровь хлынула из порезанной ладони поручика. – Дожидаться, пока Боженька злодеев накажет? Нет уж! Нет уж, позвольте! – яростным шепотом продолжал он, отстраняя бросившуюся к нему маму. – Тогда и аз, и аз тоже воздам! Тогда и я в своем праве воздать за все, – за все и всем!

– Да ты-то, барин, разве и есть сам Господь? – вдруг раздался откуда-то от дверей певучий старушечий голос. Мы все разом обернулись: наша Леонтьевна сидела у дверей на табурете, сложив на коленях морщинистые натруженные руки. – Сказано ведь в Евангелии: «Не судите, да не судимы будете!» И наш батюшка отец Паисий в церкве велит молиться за врагов своих. Да и какие они враги – чай тоже православные, крещеные. Может, допекли людей так, что терпежу у них не стало! Откелева тебе знать, барин, с чего народ на бунт поднялся и красного петуха твоему дому пустил.

– Спьяну он поднялся, старая! – зло отрезал поручик. – Перед тем в городе все винные лавки да большой винокуренный завод разгромили. Спирт по снегу весенними ручьями бежал.

– Жалко, конечно… – раздумчиво сказал доктор. – Сколько барыша у винокуренных заводчиков пропало! Ведь годами народ спаивали и легкие водочные денежки гребли…

– А ну вас! – Полетаев вскочил из-за стола. – Я к вам как к людям, со своей бедой, а вы… Мораль читаете да насмешки строите.

Он пошел к двери, но обернулся:

– Нет между мной и людьми больше слов, так и знайте! Все вышли! Стрелять, стрелять и еще раз стрелять – вот и весь разговор!

Дверь в прихожую захлопнулась за ним, и доктор быстро сказал маме:

– Нельзя его таким отпускать. Больших бед натворить может!

– Да ведь как удержишь? – развела она руками.

И тогда я, еще не зная, что сейчас сделаю, выбежал в прихожую. Поручик нервными рывками заматывал свой башлык и уже протянул руку к дверной задвижке.

– Дядя Сережа! – позвал я его. – Дядя Сережа, послушайте: а мы недавно от батюшки Алексия письмо получили. Он там и вас вспоминает…

– В самом деле, Сергей Николаевич, – поддержала меня вставшая в дверях мама. – Мы и забыли вам это письмо показать. А там и о вас есть несколько строк. Вы ведь не торопитесь? Снимайте, снимайте вашу шинель. Ну я прошу вас…

Поколебавшись, поручик позволил увести себя обратно в столовую. Повинуясь чуть заметному маминому кивку, доктор вышел. Неслышно исчезла на кухню и Леонтьевна. Теперь, когда ничто, кроме осколков разбитого стакана и желтых пятен пролитого чая на скатерти, не напоминало о недавнем споре, в столовой снова, казалось, воцарился тихий зимний вечер с кругом лампы над чайным столом.

Мама достала из ящика бюро письмо отца Алексия, но, прежде чем дать его Полетаеву, настояла на том, чтобы обработать порезы на его ладони.

– Дайте попрактиковаться фронтовой медсестре! – пошутила она. Слово за слово оказалось, что на германском фронте мои родители и поручик какое-то время находились в одних и тех же местах.

Потом поручик долго и как-то хмуро перечитывал письмо отца Алексия, и, когда он наконец оторвался от страниц, исписанных дрожащим старческим почерком, мама, взяв у него письмо, как бы мельком сказала:

– Правда ведь, как удивительно пишет батюшка: «Любому человеку свойственно стремление к справедливости. А ведь справедливость очень редко оказывается Добром. Чаще во имя справедливости творится зло: у кого-то что-то отнимают, к кому-то применяют насилие в качестве „наказания“ или „справедливого мщения“… В Евангелии не говорится о справедливости – там утверждается Милосердие».

Поручик пристально взглянул на маму и так же хмуро молча кивнул головой.

* * *

Однако маме все же удалось его разговорить. За разговорами и воспоминаниями об отце Алексии вечер незаметно перешел в ночь, и мы уговорили нашего гостя остаться ночевать.

Леонтьевна постелила ему на диване в моей комнате, и, надо сказать, мне выдалась беспокойная ночь: наш гость ворочался, что-то бормотал и вскрикивал во сне и сильно напоминал мне этим тех, кто находил приют в ночлежке у Чена во времена моих владивостокских скитаний.

* * *

Утром я пришел в столовую раньше, чем заспавшийся после треволнений вчерашнего вечера поручик, и попал на разговор родителей.

– Интересно, – негромко и раздумчиво сказал отец, – его планы мести распространяются на все человечество вообще или он имеет в виду что-то конкретное?

– Я не думаю, – начала было мама, но доктор перебил ее:

– Ты как хочешь, а я теперь уверен, что пулю Ромась тогда получил именно от него. Имей в виду, Харбин полон русских эмигрантов, и, думаю, ему нетрудно найти здесь людей с такими же настроениями… А это уже очень опасно.

* * *

В это время у дверей столовой послышались шаги. Поручик начал утренние приветствия с извинений за свою вчерашнюю горячность. Некоторая неловкость довольно быстро прошла, и доктор между прочими необязательными вопросами и ответами стал исподволь выяснять, как устроился Сергей Николаевич в Харбине с жильем и работой, успел ли обзавестись знакомствами.

Поручик отвечал, что пробовал устраиваться в несколько русских фирм, но дело это ненадежное: хозяева то быстро разоряются, то норовят заплатить лишь часть положенного по договору. Что до жилья, то пока квартирует он у одного своего товарища еще по службе в армии: делят пополам кусок хлеба и крышу над головой, по законам фронтового братства…

Поймав быстрый взгляд мамы, доктор заявил, что они с женой поручику тоже вроде как фронтовые товарищи, и надо подумать, чем и они могут быть полезны. Странно, но это предложение помощи вроде как даже испугало Полетаева: он замахал руками и заявил, что он и так уже много обязан доктору и его жене и премного за все благодарен… Разговор быстро свернулся, и поручик отправился восвояси, обещав при случае непременно заглянуть еще на огонек.

* * *

– Непонятный какой-то визит, – раздумчиво сказал доктор после его ухода. – А ты не задавалась вопросом, Наденька, как он разузнал наш адрес?

– Просто человеку, видимо, одиноко здесь, в эмиграции, – защитила поручика мама. – Поговорить, наверное, не с кем… И потом, наш адрес легко узнать в железнодорожной больнице.

– Вот мы с ним и поговорили! – усмехнулся доктор. – Нет, здесь что-то другое. Он же еще с Владивостока знает, что мы ему не единомышленники, о чем же ему с нами толковать? От помощи он отказывается. Нет, по-моему, этот визит как-то связан с нашей работой на КВЖД. И нехорошо, по-моему, связан. Потолкую-ка я с Чангом…

– А при чем здесь Чанг? – удивилась мама. – Он Полетаева в первый раз вчера увидел.

– А может, не в первый? – загадочно сказал доктор.

И как показали последовавшие события, он был прав. С Чангом стоило потолковать об этом визите.

Обычно одной из национальных примет Японии считается праздник цветения японской вишни – сакуры. Но мало кто из иностранцев знает, что не меньшим событием для японцев является и появление первых цветков на сливовых деревьях – ведь слива в Японии зацветает в самом конце зимы, и цветущие деревца становятся символом стойкости и жизнелюбия.

Как раз в пору зацветания сливы и прибыла на Японские острова чета Ощепковых.

Китайское судно с супругами Ощепковыми на борту ошвартовалось в Кобе – крупном порту на южном побережье острова Хонсю, через который велась основная часть торговли с Китаем, Юго-Восточной Азией и другими азиатскими странами.

Они нашли себе крышу недалеко от восточной окраины города, в небольшом скромном пансионате, у которого был единственный недостаток: все его немногочисленные жильцы были на виду и у прислуги, и у хозяев.

Моросил мелкий дождь. Как положено, гостей встретили у входа и услужливый портье раскрыл над ними широкий бамбуковый зонт. Они сняли обувь, и пожилая служанка, подхватив багаж, засеменила впереди, показывая дорогу. У входа в комнату пришлось снять даже выданные до этого шлепанцы: по циновкам ходят только босиком.

Маша вошла первой, с любопытством осматривая номер: циновки, низкий стол, две подушки для сидения, раздвижные бумажные ширмы «седзи». Василий пояснил: на ночь стол убирается и вместо него расстилается матрас.

– Хорошо бы ванну с дороги, – шепнула Маша.

– Ничего нет проще, – так же негромко ответил ей Василий. – Мне сказали, что вода здесь целебная, подается из горячего ключа. Только вот ванна здесь общая, называется «офуро», и купаются в ней все вместе – и женщины, и мужчины… Так что если не боишься… Впрочем, от воды поднимается такой густой пар, что ничего особенно и не разглядишь.

– И ты пойдешь?! – ужаснулась Маша.

– Конечно, – засмеялся Василий. – Впрочем, для нас как для иностранцев сделают исключение: посторонних не будет. Но уж меня-то как мужа тебе придется вытерпеть. Кстати, вот тебе кимоно – это и костюм, и халат, и пижама. Переодевайся, а я узнаю, когда здесь кормят.

– Дикие какие-то обычаи, – бурчала Маша, доставая купальную шапочку. – Но придется подчиняться…

– Я так и подумал, что конспирация для тебя окажется выше предрассудков, – нарочито серьезно заметил Василий. – Кстати, а японцы считают дикими наши европейские обычаи…

Ванна оказалась объемным чаном, над которым клубился густой пар. Василий, по-джентльменски отвернувшись, подождал, пока она войдет в воду, и все же краем глаза заметил, как изящна ее пропорциональная точеная фигурка, полускрытая облаками пара. «Словно Венера, выходящая из пены», – мелькнуло в голове сравнение из полузабытой античной мифологии. Впрочем, если бы он видел себя со стороны, то, наверное, не мог бы не согласиться с тем, что можно было залюбоваться и его крепким спортивным сложением.

Старая служанка, принесшая свежие купальные простыни, удовлетворенно покивала головой: эти европейцы, муж и жена, ведут себя как полагается настоящим супругам: моются в одном «офуро» и воду не просят сменить, не то что та чопорная английская пара, которая съехала на прошлой неделе.

Василию думалось, что с первых шагов по японской земле воспоминания завладеют им полностью, но оказалось, что гораздо интереснее, чем прислушиваться к себе, наблюдать за Машей: как она приноравливается к кимоно и делает мелкие, совсем как японочка, шаги, опасаясь, что оно распахнется на ходу; как, сморщив носик, пробует непривычные блюда под острым соевым соусом; как настороженными глазами следит за слугой, выносящим к ночи стол и раскатывающим на татами свернутый матрас.

Она устроилась в своем кимоно на самом краешке этого непривычного ложа. По ее дыханию Василий знал, что она не спит, но не шевелился, разглядывая на потолке пятна света от фонаря во внутреннем дворике.

Он не знал, сколько прошло времени, когда услышал ее жалобный шепот:

– Мне холодно…

Он протянул руки в темноту и внезапно охрипшим голосом позвал:

– Иди ко мне…

* * *

Я не знаю, так или иначе наступил их настоящий медовый месяц, но начиналась весна, во внутреннем дворике старой японской гостиницы зацветала слива, мои герои были молоды, полны жизненных сил, и к ним обязательно должна была прийти настоящая, большая и захватывающая любовь, такая, о которой писала средневековая японская поэтесса:

Хотя мы и спим только

На тонком соломенном татами,

Если я, возлюбленный мой, сплю с тобой,

Я не ощущаю холода.

Я нашел это четверостишие среди бумаг Николая Васильевича Мурашова, и оно показалось мне словно специально написанным для этой главы.

* * *

Следующим утром они проснулись не от ярких лучей солнца, пробивавшегося сквозь матовую бумагу окна, их разбудил голос старой служанки:

– Господин, господин, тут к вам пришли…

Василий набросил кимоно и вышел в коридор, пожав плечами в ответ на вопросительный взгляд полусонной Маши. Его встретил вежливыми учтивыми поклонами чиновник в полицейской форме.

– Чем обязан… – начал было Василий, но, всмотревшись в лицо чиновника, воскликнул: – Акиро-сан! Как приятно, что вы оказались первым знакомым мне человеком на этой благословенной земле!

Они знали друг друга еще по Владивостоку: вместе служили в Управлении военно-полевых сообщений японских войск. Но в ответ на восклицание Василия лицо Акиро Итикавы не изменило своего официального выражения.

– Мне тоже очень приятно, Васири-сан, – с достоинством заявил он. – Но я здесь по служебным делам: этот пансионат находится на территории подведомственной мне префектуры. Не соблаговолите ли вы предъявить мне документы – ваши и вашей спутницы – и ответить на несколько чисто формальных вопросов.

«Чисто формальные вопросы» касались цели приезда иностранца, а также круга его возможных встреч и знакомств в Кобе. Василий сухо ответил, что он здесь по делам кинобизнеса и его возможные встречи и знакомства касаются именно этого круга людей, не считая, конечно, различных неформальных контактов с теми, кто поможет ему ближе познакомить со Страной восходящего солнца его молодую жену, которая впервые в Японии и очень заинтересована всем окружающим.

– А кстати, – уже мягче продолжил он, – не посоветует ли Акиро-сан, где нам с женой лучше выпить сегодня вечерком по чашечке горячего саке, и не разделит ли с нами немного своего драгоценного времени, свободного от почетных служебных обязанностей?

Совет Итикава дал охотно, а затем, несколько поколебавшись, согласился и разделить компанию.

Однако это не избавило Ощепковых от ежедневных полицейских визитов. В тех случаях, когда у полиции не находилось поводов побеседовать с подозрительным постояльцем, полицейские не покидали пансион, не пошептавшись со старой служанкой, убиравшей комнаты.

– Она шпионит за нами! – возмущалась Маша. – И вообще, мне не нравится такое исключительное внимание полиции к нашим особам.

Но в том-то все и дело, что это внимание отнюдь не было исключительным.

– Ты должна знать, что за всеми официальными лицами, приехавшими в Японию, буквально по пятам следуют агенты полиции, – объяснил Василий жене. – Если ты вздумаешь протестовать, тебе скажут, что это делается для твоей же собственной безопасности. И на старуху ты не сердись – здесь быть доносчиком и шпионом не считается позорным. Будь уверена, за нами и подсматривают, и подслушивают, и в наше отсутствие роются в наших чемоданах… Это в порядке вещей и относится не только к нам одним.

Василий знал, что еще агенты военной разведки Российской империи считали работу в Японии делом особенно трудным и рискованным. Известную скрытность японцев и недоверие их к иностранцам можно поистине назвать национальными чертами. Еще во время обучения в Кодокане, и тем более в пору работы военным переводчиком для японцев, Василий отметил для себя, что разговоры о работе не принято вести вне стен учреждения, где и остается вся информация, которая могла бы стать полезной разведчику.

Начав первые переговоры с кинодельцами, он понял, что в этой стране под понятие «секретность» попадает многое из того, что совершенно не скрывается в европейских странах. Один из сценаристов, до того стажировавшийся в Голливуде, пожаловался Василию в частной беседе, что он вынужден был оставить мысль написать сценарий фильма о японской армии:

– Мне запретили упоминать реальные географические названия, мои герои не должны были пользоваться картами местности; я не мог даже мельком показать на экране учебники для военных училищ или упомянуть о штате преподавателей. Какая же может быть правдоподобность картины при таких ограничениях! Еще спасибо не заподозрили, что в Америке меня завербовали и поручили мне под видом работы над сценарием собирать сведения о вооруженных силах Японии. Во всяком случае, в шутку мне на это уже намекали.

* * *

Спустя два месяца переговоры Ощепковых в Кобе наконец споткнулись еще об одно неожиданное препятствие: понадобилось заключение Цензурного комитета из Токио о том, что предлагаемый фильм не содержит ничего запретного для японской публики. Пришлось срочно выехать в Токио.

Впервые увидев столичные улицы после долгого отсутствия, Василий не мог сдержать огорчения и разочарования: землетрясение 1923 года и вызванные им пожары почти стерли с лица Земли столицу островной империи. Многое из того, что он хотел показать Маше, больше не существовало. Сгорела даже вымощенная деревянными брусками мостовая главной столичной торговой улицы Гиндзы, по которой лишь незадолго до стихийного бедствия начали впервые ездить автомобили. Но самым большим потрясением для Василия стало то, что землетрясение разрушило собор Святого Николая. Долго бродил он среди развалин, надеясь найти хоть что-нибудь из церковной утвари и сберечь найденное в память о владыке Николае, основателе собора. Однако за два года время и люди сделали свое – он не нашел ничего.

«Знает ли душа владыки, что стало с его любимым детищем?» – подумал Василий и вдруг осознал, что теперь только в его живой памяти будут храниться и та последняя ранняя заутреня, на которую он провожал преосвященного, и первая встреча на ступенях собора с девушкой в белом легком шарфе, подхваченном ветром… Где она сейчас, какой стала, как сложилась ее судьба? И он мысленно пожелал, чтобы никогда память о нем не омрачала ее жизни.

* * *

Только в 1929 году собор Святого Николая усилиями прихожан Японской православной церкви с помощью Русской православной миссии был восстановлен в прежнем виде, и, освящая восстановленный собор, архиепископ сказал, что крест на соборном куполе – это вечная память о преосвященном Николае и о том, что он сделал для становления Японской православной церкви и укрепления дружественных отношений между японским и российским народами. Это было мужественное заявление в стране, где все громче раздавались воинственные призывы «объединить весь мир под японской крышей».

* * *

Наверное, Василию было бы еще тяжелее, если бы рядом не было Маши. Его поражало то, с какой чуткостью и тактом она улавливала и понимала все перемены в его настроении. Встречая его невеселым после одиноких прогулок по токийским улицам, она ни о чем не расспрашивала, не пыталась отвлечь его от печальных мыслей – она просто была рядом, мимолетным движением прикасалась к плечу и, понимая мужа без слов, всегда как-то умела и сказать то, что надо, и вовремя промолчать.

Как сумела она за это короткое время, что были они вместе, стать не просто желанной женщиной, но и необходимой помощницей в общих делах, легкой спутницей в странствиях и даже партнером по ежедневным тренировкам? Она выходила с ним на утренние пробежки, повторяла знакомые ей приемы борьбы и даже пыталась учиться чему-то новому, повторяя за Василием элементы его классических ката. Он, смеясь, поправлял ее, и часто дело заканчивалось поцелуями…

Оказывается, от нее можно было ничего не прятать, не надо было разъяснять ей, чем он живет: она была готова разделять с ним все.

Василий не переставал удивляться, как этой совсем юной женщине удалось то, что не всегда удавалось другой – более зрелой и, казалось бы, более взрослой: наконец отступило так долго тяготившее его внутреннее одиночество.

И хотя на время этой кратковременной поездки в Токио Маше было бы разумнее оставаться в Кобе, он не захотел расстаться с нею даже на этот малый срок: впервые, только во втором браке, этот человек переживал наконец свой настоящий медовый месяц, настоящее счастье.

* * *

Кроме чисто делового визита в Цензурный комитет и ностальгических блужданий по столичным кварталам, Василий поставил себе задачей найти здесь кого-нибудь из тех былых однокурсников, с кем он был наиболее близок в годы обучения в семинарии.

В Русской православной миссии, куда он обратился, помнили Василия как одного из любимых питомцев владыки Николая и весьма сожалели, что он не пошел по духовной линии, хотя и одобряли искренне его успехи в бизнесе. Ему сказали, что с миссией поддерживает связь бывший семинарист – Такэо Кавасима, который, кажется, того же года выпуска, что и Ощепков.

Василий без труда вспомнил этого серьезного педантичного юношу, с которым часто занимался рядом в семинарской библиотеке.

Как оказалось при встрече, Такэо Кавасима тоже не стал миссионером, но полученные знания, и особенно овладение иностранными языками, в том числе и русским, сыграли свою роль в его карьере. Василий расценил как большую удачу для себя то, что былой однокашник, оказывается, служит преподавателем в одном из токийских военных училищ.

Возобновленное знакомство следовало развить и закрепить, хотя бы для начала на базе былой семинарской дружбы. Василий предложил встретиться семьями, устроить теплый вечер воспоминаний и провести его в известном ресторане «Кавасаки», который ему рекомендовали посетить еще в Кобе.

* * *

Кавасима пришел в ресторан с женой – изящной, скромно одетой японкой, и они вчетвером уютно расположились на циновках отдельного кабинета, выходившего окном во внутренний садик с маленьким прудом, где резвились красно-золотые рыбки и наклонялось над водой гибкое ивовое деревцо. Чинный метрдотель в форменном кимоно, непрерывно кланяясь, принял дорогой заказ.

Воспоминаний мужчинам действительно хватило на целый вечер, в то время как женщины углубились в тонкости японской кулинарии, и жена Такэо со знанием дела посвящала Машу в особенности приготовления подаваемых к столу блюд.

Расставаясь, решили ни в коем случае не терять друг друга из виду. Тем более что Василий не утаил от Такэо своих намерений в ближайшее время попробовать перебраться в столицу. Кавасима вполне одобрил эти планы и даже обещал в случае необходимости помочь наладить в столице необходимые деловые связи.

– Переезжай, конечно, переезжай, Васири-сан, – поддержал он вновь обретенного друга. – Все настоящие дела делаются только здесь, в столице.

* * *

Однако осуществить переезд удалось не сразу.

По возвращении в Кобе их ждал все тот же пансион и явно обрадованный их возвращением Акиро Итикава. Видимо, за время их отсутствия чиновник окончательно решил для себя, что общение, хотя и с иностранцем, но все-таки с бывшим однокашником, не повредит его дальнейшей карьере, и стал наведываться к Ощепковым почти ежедневно. Здесь его всегда ожидали рюмка саке и деньги, которые гостеприимный хозяин был готов дать в долг, не оговаривая сроков возврата.

Между тем назрела необходимость встретиться с представителями Центра: надо было согласовать планы дальнейшей работы. Василий (на этот раз один) выехал в Харбин, якобы для свидания с представителями кинематографического общества «Алексеев и Ко». Итикава, не забыв поинтересоваться целями новой поездки своего подопечного, заверил Василия, что под его бдительным надзором жена Васири-сан в отсутствие мужа может чувствовать себя в полнейшей безопасности: даже бабочка не заденет ее своим крылышком.

– Я буду скучать без тебя, – шепнула Маша, обнимая мужа на прощанье. Она взяла с него слово, что он непременно зайдет к ее сестре: – Скажи Даше, что у нас с тобой все хорошо. Так в точности и передай: у нас с тобой все хорошо. Она за меня волнуется.

В Харбине Василия ждала встреча с представителем разведывательного отдела штаба Сибирского военного округа Заколодкиным. Василий не мог и предположить, что именно этот напористый, категоричный человек с командными нотками в голосе будет в конце концов решать его судьбу как разведчика. Никогда не бывавший в Японии, он весьма прямолинейно представлял себе и вербовку будущих агентов, и методы дальнейшей работы с ними. Услышав от Василия, что есть возможность привлечь к сотрудничеству преподавателя Такэо Кавасиму, он сразу посоветовал:

– Ты на эти ваши бывшие связи с ним не очень-то надейся: кто с кем вместе учился – это все, брат, лирика. Ты лучше поручи достать ему какой-нибудь секретный документ, а потом и держи его этим в руках. Ну и посматривай там: любители выпить, в картишки перекинуться – это все «наш контингент», их проще зацепить на чем-нибудь, да они и сами порой предлагают сотрудничество. Так что хитрость невелика.

Василий кивнул, про себя заметив, что азартные игры в Японии запрещены, поэтому тех, кто посещает игорные притоны, чаще всего «ведет» полиция, которая не преминет отметить и подозрительные встречи с иностранцем. Завербовать такого «сотрудника» – значит поставить под удар и дело, и самого себя.

– Ты с этим своим японцем особливо не рассусоливай – Москва ждет от нас результативной работы, так что берись за него вплотную, – продолжал поучать Заколодкин.

– Я смогу с ним результативно работать, только перебравшись в Токио, – возразил Василий. – А на это нужен весомый предлог: просто так иностранцы по Японии не могут разъезжать где им вздумается.

Заколодкин нахмурился: он, видимо, не привык, чтобы ему возражали.

– Ну так ищи, ищи предлог, – недовольно сказал он на прощанье.

«Да, это не Никольский… – подумал Василий, покидая явочную квартиру. – И тем более не Геккер…»

Он решил вопрос о закупке новых фильмов и перед отъездом завернул вечером к Машиной сестре, купив для нее в местном китайском магазинчике сувениры, о которых они с Машей забыли в предотъездной суете.

Видимо, фраза, которую просила передать жена, была условленной, потому что, услышав ее, Даша перекрестилась и с облегчением сказала:

– Ну, слава Богу, слава Богу! Берегите друг друга и дай вам Бог счастья!

После этой встречи Василий невольно задумался о том, что Машина сестра искренне считает их брак законным и настоящим, а ведь они с Машей на самом деле не венчаны: есть только справка и свидетельство о венчании, добытые Никольским… И сейчас, когда Маша действительно стала его женой, это надо узаконить по-настоящему. Но как это сделать, не нарушая конспирации, не подставляя под удар всех тех, кто добыл для них поддельные документы? Вопрос этот пока казался Василию неразрешимым.

* * *

Ощепковым по возвращении Василия из очередной поездки в Харбин вроде уютно жилось в Кобе: Акиро Итикава действительно оберегал их от излишнего любопытства властей; маленькая комнатка с раздвижными окнами оставалась хранителем их семейного счастья; зацвела и отцвела сакура, втянув молодоженов в круг традиционных японских весенних праздников. Все было бы хорошо, будь они в самом деле молодой парой в свадебном путешествии. Но для того дела, которое привело их сюда, надо было как можно скорее выбираться из этого приятного застоя.

Когда человек настойчиво пробивается к своей цели, рано или поздно все начинает идти ему навстречу – и люди, и обстоятельства. Летом 1925 года Василий получил предложение от германской кинематографической фирмы «Вести», у которой он закупал фильмы, предложение с сентября текущего года занять должность заведующего токийским отделением фирмы. Кроме согласия Василия требовалась еще рекомендация от известного дельца крупной надежной фирмы.

И тут обстоятельства снова сложились в его пользу: несмотря на пренебрежительный отзыв Заколодкина о пользе школьных знакомств, именно они, как ни странно, снова помогли решить возникшую было проблему. Рекомендацию согласился дать некто Клейе – управляющий англо-германской лесопромышленной компанией, с которым когда-то вместе сидели за одной партой в школе на Сахалине. Василий случайно встретился с ним в Кобе, куда тот приехал по делам своей фирмы.

Они тепло повспоминали свое сахалинское детство, и, узнав, что Василий совсем недавно оттуда, Клейе закидал его вопросами о том, как нынче жизнь на острове, что сохранилось с тех давних времен. Вечер закончили совместным ужином, по предложению Клейе выпили водочки по русскому обычаю, а от икры дружно отказались, сказав изумленному официанту, что до конца жизни наелись ею в детстве. Расспросив одноклассника о его деловых планах, Клейе одобрил намерение Василия занять предлагаемую должность в фирме «Вести» и сам предложил дать требуемую рекомендацию.

В августе Василий снова отправился в Харбин, с тяжелым сердцем предчувствуя, что придется снова выслушивать не слишком умные наставления Заколодкина. Но тот на этот раз ограничился тем, что прислал на встречу своего сотрудника – М. А. Бабичева. С этим общаться было проще: работая «под крышей» Совторгфлота, Бабичев не знал японского языка, не имел никакого опыта зарубежной работы и поэтому с полным доверием относился к тому, что предполагает делать Василий.

Под конец встречи Бабичев загадочно сказал, что с Василием очень хочет встретиться «товарищ Егор», и шепотом добавил, что тот «из органов». Это была первая встреча Василия с людьми ОГПУ – ему предложили присоединить к своим обязанностям и «политическую разведку». Не исключено, что уже тогда «органы» взяли на заметку человека, который с неподдельной искренностью признался, что совершенно ничего не смыслит в политике и от сотрудничества отказывается по причине своей полной неподготовленности.

Как ни странно, тогда это ему совершенно сошло с рук, и, вернувшись в Кобе, он весело сказал жене:

– Пакуй чемоданы, Маша: я получил добро на работу в «Вестях». Переезжаем с тобой в столицу.

Напомним читателям, что именно так назывался когда-то Токио. И наверное, в те дни, когда город еще только приподнимался из руин после недавнего катастрофического землетрясения, он больше походил именно на малоэтажное Эдо – древнюю столицу Страны восходящего солнца. Шел сентябрь 1925 года.

В тот год в Токио стояла прекрасная прозрачная осень – пора хризантем. Они пышно распускались в парках и в оранжереях. Целые холмы белых, розовых, желтых, фиолетовых хризантем громоздились в зеркальных витринах магазинов на главной торговой улице столицы – Гиндзе, заполняли корзины уличных продавщиц и прилавки цветочных киосков. И японки, как полагалось по ежегодной сезонной моде, тоже были одеты в нарядные кимоно, расшитые разноцветными хризантемами.

– Как красиво! – шепнула Маша, провожая глазами этот живой цветник, и Василий дал себе слово с первого же полученного жалованья купить ей такое «хризантемовое» кимоно.

* * *

Но даже этот пряный аромат цветов, которые были, казалось, повсюду, не мог перебить тяжелых испарений кислой гари и запаха тления, которые поднимались от еще не разобранных пожарищ и руин, оставшихся после страшного землетрясения. Все, кто мог, старались покинуть столицу, переселиться в зеленые пригороды или на побережье.

Новые работодатели, по крайней мере на первое время, избавили семью токийского управляющего филиалом фирмы от поисков жилья: за Ощепковыми был зарезервирован семейный номер в пансионате барона Шмидта, подальше от лежащего в развалинах центра.

К этому времени в отчетных документах разведотдела штаба Сибирского военного округа появляется следующая запись:

«Источник № 1/1043, кличка „Японец“, беспартийный, русский, профессия – переводчик с японского языка. Имеет связи во всех кругах Японии. Служит представителем германской кинокомпании „Вести“. Окончил японскую гимназию. Владеет японским, русским и английским языками. Знает Японию, Сахалин и Маньчжурию. Бывший контрразведчик штаба Амурского военного округа. Смел, развит, честен. Ведет военно-политическую, экономическую разведку… Постоянное местожительство – Токио».

Разведотдел ставит перед «Источником № 1/1043» достаточно обширную и сложную задачу: выяснить систему организации японских вооруженных сил от отделения до высших соединений и добыть информацию о техническом вооружении японской армии.

«Японец» начинает с того, что намечает для себя четкий план работы:

«1. Прежде всего установить, в каких учреждениях служат учившиеся со мной… японцы.

2. Найти подходящую квартиру вблизи расположения какого-либо полка.

3. Записаться членом спортивного клуба „Дзю-дзюцу“ в районе расположения полка.

4. Завязать знакомства с теми студентами (видимо, имеется в виду Кодокан), в семье которых имеется кто-нибудь из военных.

5. Завязать знакомство с фотографом, выполняющим работу для полка».

Остальные пункты этого плана касались налаживания связи для передачи информации Центру и организации работы с конкретными агентами.

Был и еще один пункт, который не вошел в вариант, представленный Центру, но был очень важен для самого Василия. Он гласил:

«Восстановить, насколько возможно, связи с Кодоканом с тем, чтобы получить право участвовать в тренировочных спарринг-схватках».

* * *

Прежде всего надлежало снова напомнить о себе в Русской православной миссии: именно там продолжали хранить сведения о былых выпускниках токийской семинарии.

Существовало еще одно важное для Василия дело, которое надо было уладить по христианским законам. В миссии внимательно выслушали его исповедь и согласились, что свидетельство о расторжении церковного брака с безвестно исчезнувшей супругой Анной Ощепковой, выданное в Харбине, следует считать подлинным. Что касается документа о новом венчании, полученного без совершения должного обряда, якобы из соображений деловой спешки, то следует признать его недействительным и понести за получение оного и незаконное сожительство обоим Ощепковым церковное покаяние и епитимью, только после соблюдения которых может пойти речь о таинстве нового брака.

– Я не понимаю, зачем ты вообще поднял все это, – горячилась Маша, узнав о решении отцов Церкви. – Ведь документы у нас в полном порядке. По ним мы законные муж и жена. А если вся эта история выйдет за пределы миссии? Это же может привлечь к нам совсем ненужное внимание и помешать нашей работе!

Воспитанная в семье профессиональных революционеров, она привыкла так же, как родители, по меньшей мере равнодушно относиться ко всему, что связано с религией. Но всмотревшись в серьезное и опечаленное лицо мужа, она махнула рукой:

– Ну если уж тебе непременно нужно обвести меня вокруг аналоя, пусть так и будет. Только знай – я и без этого люблю тебя ничуть не меньше.

Их настоящее венчание совершилось через некоторое время в церкви при миссии, без публики и без особой торжественности. Это желание молодых было понятно, учитывая обстоятельства их брака и то, что они еще не успели обзавестись друзьями в чужой стране.

Первые знакомства были чисто служебными: кинофирма «Вести» нуждалась в рекламе своей продукции. Василий дал объявление в прессе, в котором подчеркнул, что плата за хорошие рекламные ролики будет достаточно высокой. Вездесущие фотографы работали не только на рекламу, и вскоре, благодаря их тесным связям с прессой, Василий стал в курсе самых разнообразных новостей, из которых можно было отобрать и кое-что полезное.

Впрочем, скоро оказалось, что и друзья, или, точнее сказать, хорошие знакомые, у Василия здесь сохранились. Бывшие семинаристы служили теперь в министерствах иностранных и внутренних дел, работали в прессе. По странному совпадению трое из бывших товарищей по семинарии служили в полиции.

Первым удалось отыскать полицейского Джиро Сиратори. Встретил Сиратори былого однокашника слегка настороженно: все-таки иностранец… Но годы обучения в семинарии не прошли даром: несмотря на положенное по нынешней службе неприязненное отношение к каждому, кто не японец, Джиро помнил общие для всех семинарские спальни и добрую благословляющую руку владыки Николая, которая без различия касалась всех стриженых «молодцовских» голов. Васири-сан был из того, в общем-то, счастливого прошлого, где не надо было ни за кем следить и никого подсиживать. Поэтому после минутной заминки разговорились, а расставаясь, пообещали друг другу не терять один другого из виду. Причем оба прекрасно понимали, что это может случиться не только по их взаимному желанию, служба есть служба: прикажут – и будешь следить за родной матушкой, не то что за бывшим одноклассником.

Так вышло и с Ютакэ Рискэ: того и разыскивать не пришлось – сам заявился в пансион Шмидта, однако в удобном месте, убедившись, что их никто не слышит, честно рассказал, что с момента приезда Васири-сан и его жены в Токио за ними установлено наружное наблюдение.

– Так будет продолжаться всего три недели, – успокоил Рискэ. – Потом тебя только станет изредка навещать кто-нибудь из наших. Ну и, конечно, прислуга пансиона доложит, если заметит что-нибудь, по ее мнению, подозрительное…

Василий рассказал обо всем этом жене, однако, как ни возмущалась Маша, пришлось с этим смириться. Зато через три недели Василия ждал настоящий сюрприз.

Однажды, вернувшись из своей конторы, Василий не успел выслушать рассказ жены о проведенном ею дне, как в дверях с поклонами появилась горничная и доложила о посетителе.

«Начинается!» – подумал Василий, имея в виду обещанный Рискэ полицейский визит. И в самом деле в дверях показался человек в полицейской форме. Он прищелкнул каблуками, но почему-то оставался на месте, несмотря на приглашающий жест Василия. Наконец полицейский тихо произнес:

– Ты, как всегда, не узнаешь меня, Васири-сан…

– Мицури Фуросава! – изумленно воскликнул Василий, всматриваясь в своего неожиданного гостя. Впрочем, его и в самом деле было нелегко узнать: Мицури очень похудел, как-то высох – форма висела на нем, словно была ему велика. А главное, исчезла из его глаз всегдашняя хитрая лукавинка. Видать, чем-то очень невеселым встретила Мицури после служебной отлучки на Сахалин его родина.

– Я очень рад тебя видеть, Мицури, – искренно сказал Василий, но Фуросава прервал его:

– Не торопись так говорить, Васири-сан. Будешь ли ты по-прежнему рад мне, когда узнаешь, что я здесь по службе. После нашего разговора мне придется доложить начальству о твоих делах и планах на будущее, назвать твоих ближайших знакомых…

– Ну что ж… Служба есть служба, – не торопясь ответил Василий. – Но ты ведь знаешь, что на всяком месте можно оставаться порядочным человеком. Могу ли я считать, что между нами ничего не переменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Я все так же отношусь к тебе, Васири-сан. Так же, как во Владивостоке и как на Сахалине. Но моя служба…

– Не будем говорить об этом, – прервал его Василий. – Помнишь, наш семинарский священник любил повторять слова: «Кесарю – кесарево, а Богу – Богово»? Подожди немного со своими служебными обязанностями, я не собираюсь мешать тебе выполнять твой служебный долг. Но сначала расскажи мне, что с тобой случилось за эти годы?

Глядя куда-то в угол, Мицури начал свой рассказ каким-то бесцветным, равнодушным голосом:

– Вернувшись с Сахалина, я целый год не мог найти работу: считалось, что все мы, побывавшие вне родины, распропагандированы большевиками. У нас в Японии это все равно что быть выгнанным из родной деревни: ты становишься парией, изгоем. Мне нечем было кормить семью, и жена с малышом перебралась к своим родителям в Токио. Вскоре туда же уехали и мои родители: считалось, что невзгоды легче переживать всем вместе, одной семьей, в большом городе, где легче хотя бы подзаработать на чашку риса. Убедившись, что мне не найти работы в родных местах, присоединиться к семье собирался и я… Я опоздал на какие-то полдня: когда наконец добрался до столицы, она вся уже лежала в развалинах. Ты ведь слышал о землетрясении двадцать третьего года? Квартала, где жили мои родные, просто не было: легкие домики из бамбуковых палок и рисовой бумаги обрушились мигом и вспыхнули, как солома. Никто из моих близких не выбрался из этого моря огня…

Фуросава помолчал и все тем же ровным голосом продолжил:

– Я не помню, сколько времени я бродил по пепелищу, что ел, где спал… Меня подобрали полицейские. Они сказали, что нужны люди для разборки развалин, много людей. Я пошел с ними и работал так, будто под рухнувшими руинами еще ждут меня живые жена с малышом, отец с матерью… Я был бездомным, и меня поселили в полицейских казармах. Так я и получил мою нынешнюю работу. Здесь уже не обращали внимания на то, как закончилась моя служба в армии. Важно, что я служил в ней и имел навыки, необходимые каждому солдату: знал, как обращаться с оружием, владел навыками рукопашного боя и привык к дисциплине и субординации…

Василий слушал молча. Он понимал, сколько боли скрывается за бесстрастностью Мицури, обязательной для каждого попавшего в беду японца. Жалеть его сейчас тоже было нельзя – это считалось оскорбительным. Можно было только так же бесстрастно принести официальные соболезнования.

– Я не буду часто отягощать тебя своими визитами, Васири-сан, – продолжал Фуросава. – Но я был бы рад быть тебе чем-нибудь полезным. Если хочешь, я помогу тебе подыскать другую, более удобную, квартиру, чем этот пансион.

Несмотря на уверения Василия, что визиты Мицури ему не могут быть в тягость, более открытого и сердечного разговора не получилось. Пришла Маша, и Василий представил гостю свою жену. Мицури, хорошо знавший Анну, ничем не выразил своего недоумения или любопытства, а Василий поймал себя на том, что не хотел бы объяснять, что случилось с его первой женой. И это обстоятельство тоже легло между ним и Мицури лишней полосой отчуждения. Впрочем, их отношения никогда не строились на полном доверии (по крайней мере со стороны Василия), а теперь они как бы вернулись к уровню их первых владивостокских встреч.

Однако они договорились, что Мицури поищет для него новое жилье, хотя и тут Василий решил про себя, что он еще подумает, воспользоваться ли услугами Фуросавы. Во всяком случае, это не исключало и его собственных поисков.

Совсем иначе отнеслась к будущим визитам Фуросавы Маша.

– Ты подумай, – убеждала она мужа, – ведь он, бедняга, остался один-одинешенек на всем белом свете. Конечно, для него приход к нам – это не только служебная обязанность.

– Я с тобой согласен, – отозвался Василий. – Только ты не забывай, общаясь с ним, что у японцев совсем другая этика, чем у европейцев. Он тебе временами может даже показаться бесчувственным, а твое сочувствие как бы не обернулось для него навязчивостью. У них сопереживание идет на совсем другом уровне, я-то с этим не раз сталкивался: не забывай, что я здесь, можно сказать, вырос.

– То-то я все гадала: чего это ты такой бесчувственный, – пошутила Маша.

– Я не бесчувственный, я сдержанный, – на полном серьезе отозвался он и, только заметив озорные искорки у нее в глазах, шутливо подхватил ее в охапку.

* * *

Так или иначе, столичная жизнь начала потихоньку налаживаться. Отвергнув на всякий случай под разными предлогами несколько вариантов своего переселения, предложенных Мицури Фуросавой, Василий присмотрел наконец квартиру, находившуюся рядом с казармами Третьего Азабского полка, расквартированного в городе. Это соседство позволило во время случайных встреч в местных магазинчиках и барах завести несколько знакомств, благодаря которым удалось получить разрешение на занятия в полковом спортивном клубе дзюу-дзюцу.

Получилось это снова, можно сказать, случайно, если не иметь в виду, что случай всегда работает на тех, кто настойчиво ищет такого благоприятного стечения обстоятельств. Ощепковы возвращались с вечерней прогулки, которая стала для них обычной перед сном, когда послышались какие-то крики и из ярко освещенной двери ночного бара выбежала девушка в расшитом блестками костюме танцовщицы. Следом за ней выскочили двое парней, явно разгоряченных саке.

Девушка бросилась к Василию, продолжая взывать о помощи. Он подтолкнул ее к Маше со словами: «Присмотри за ней». Агрессия парней немедленно переключилась на непрошеного защитника. В руке одного из них что-то блеснуло. «Нож или осколок бутылки», – мелькнуло в голове у Василия, и он шагнул к простенку, чтобы защитить спину. Парень с ножом уже сделал замах для удара, но Василий, уйдя в сторону с направления удара, перехватил нацеленную на него руку за кисть, а ударом другой руки в локтевой сустав заставил нападавшего выронить нож. Видя такой оборот событий, в атаку бросился второй забияка, но Василий, схватив его за руку, приподнял и швырнул его на товарища. Казалось бы, урок был преподан обоим, однако второй еще пытался встать, но, видимо, подвернул ногу при падении. И тут неподалеку послышались полицейские свистки.

Разбираясь с нападавшими, Василий не обращал внимания на то, что девушка, обхваченная сильными руками Маши, продолжала непрерывно и пронзительно кричать. Она замолчала только тогда, когда из темноты выбежал японец в форме армейского унтер-офицера и стал ее взволнованно о чем-то расспрашивать. Когда подоспела полиция и ситуация начала проясняться, оказалось, что танцовщица из бара была приятельницей унтер-офицера, который опоздал на встречу с ней, и она была вынуждена отбиваться от грубых и настойчивых приставаний двух местных парней, тоже имевших на нее виды.

Услышав рассказ своей подруги о том, как здорово иностранец расправился с нападавшими, и узнав, что ее спаситель – один из лучших воспитанников Кодокана, унтер-офицер заявил, что сочтет за большую честь представить его руководству полкового спортивного клуба дзюу-дзюцу.

Так у Василия появилось рядом с домом до-дзе для постоянных тренировок и возможность общаться с теми, кто проходит службу в Третьем Азабском полку. Вскоре после нескольких тренировок образовались и три постоянных спарринг-партнера. Правда, одного из них Василий переносил с трудом – бедняга был буквально одержим мечтой о светлом будущем всего азиатского мира под японским протекторатом. Ради этого он вырабатывал в себе качества настоящего самурая и был особенно жесток со своими противниками, применяя болевые приемы.

Зато два других унтер-офицера, дослужившихся до этого чина из крестьян, прониклись симпатией к иностранцу, который не заносился, несмотря на свой «черный пояс», не держался фанатично спортивной дисциплины, иногда угощая друзей чашечкой горячего саке, под которую так непринужденно текла беседа. Азабцам даже льстило, что Васири-сан (так он просил себя называть) слышал много хорошего про их доблестный полк, и они с большой охотой отвечали на его расспросы о хороших и не очень хороших офицерах, о надоедливой военной муштре, о разных памятных случаях полковой службы.

«Заработало» и еще одно увлечение «Японца»: он быстро нашел общий язык с полковым фотографом. Похвастались друг перед другом лучшими снимками. В альбоме фотографа оказалось немало снимков солдат, которых переводили в другие части, а также расписание проходящих в полку занятий. Фотограф охотно рассказывал о том, где и когда делались снимки, кто на них запечатлен.

* * *

Василий многое брал на заметку из всей этой невинной с виду болтовни, однако считал, что наиболее перспективным и постоянным его сотрудником мог бы стать Такэо Кавасима, у которого больше возможностей. Однако его нельзя было и пытаться использовать «вслепую» и наверняка не стоило пробовать его просто купить – следовало разобраться, каковы убеждения этого преподавателя военного училища, и, может быть, рискнуть открыться ему.

Они снова договорились встретиться семьями. Такэо дал понять, что он рад переезду семьи Ощепковых в столицу и считает, что Васири-сан исключительно повезло с работой: такая приличная должность, хорошая оплата…

– Но ведь и, у тебя очень хорошая работа – ты, наверное, доволен ею? – отозвался Василий.

Такэо ответил не сразу. Он помолчал, нервно поправляя свои очки. Чувствовалось, что он не решается сказать то, что ему хотелось бы. Однако выпитое саке дало о себе знать:

– Платят мне мало, но не только в этом дело. Если бы ты знал, Васири-сан, как мне тяжело видеть, чем забивают головы наших курсантов! – вырвалось у него. – Я преподаю историю Японии, но из программы выброшено почти все, кроме победоносных войн и сражений. Ты помнишь, каким гуманным заповедям учили нас в семинарии? А в моем училище сейчас царит кодекс самурая, и всем урокам, в том числе и моим, предпочитаются занятия кэндо, дзюу-дзюцу и другими единоборствами. Я знаю, ты тоже предпочел Кодокан духовной карьере, но ведь ты остался христианином, а мне приказали забыть дорогу в Николай-до, если я не хочу лишиться работы. Я вынужден тайком бывать в православной миссии, исповедоваться и причащаться, скрываясь даже от родных. Только жена знает об этом, но и она боится за меня.

– Меня тоже беспокоит то, что здесь берет верх военщина, – осторожно сказал Василий. – Пойми, речь идет не о тех, кого ты готовишь к защите своей страны…

– Нет, Васири-сан, – с горечью перебил его Такэо, – наше училище готовит не защитников страны, оно готовит будущих захватчиков и оккупантов. Я с каждым днем с ужасом убеждаюсь в этом.

– Да, это серьезно, – согласился Василий, – и прежде всего для самой Японии. Помнишь, как нам говорили в семинарии: «Поднявший меч от меча и погибнет»?

* * *

Это был первый такой откровенный разговор, но понадобилась еще не одна встреча, прежде чем в списке агентурной сети разведывательного отдела Сибирского военного округа появилась следующая запись:

«Источник № 2/1044, кличка „Чепчин“… Японец. Преподаватель Токийского военного училища. Владеет русским и японским языками. Знает Японию… Работает, видимо… под влиянием дружбы с „Японцем“. Завербован последним. Постоянное место жительства – Токио. Ведет военно-политическую разведку».

* * *

Что и говорить, работать с Такэо оказалось непросто: одно дело – молча возмущаться тем, что происходит в твоей стране, и совсем другое – занять действительно активную позицию, начать такую работу, за которую в нынешних условиях неизбежно грозит смерть. Тихий, застенчивый «Чепчин» не был героем. Он боялся и не скрывал этого. Смущало его и то, что за свои услуги он получал деньги, хотя отказаться от них не было сил: слишком уж дорога была столичная жизнь.

И все же, несмотря на все эти сложности, именно «Чепчиным» были добыты военные уставы всех родов войск и учебники по тактике, программы занятий в Токийском военном училище, издания Министерства обороны, выходившие в издательстве «Кайкоося» под грифом «Для служебного пользования»

По совету Василия Такэо выписал на свой адрес специальные военные журналы и газеты: никому не должно было показаться подозрительным, что преподаватель военного училища завел у себя досье по армейским проблемам.

Вставал вопрос о связи – о том, через кого и как передавать добытые материалы. Василий знал, что его близкий друг по семинарии Владимир Дмитриевич Плешаков уже третий год работает переводчиком отделения международной торговой организации Центросоюз в Хакодате. Василий знал, что друг тоже сотрудничает с разведкой, и предложил перевести его на должность переводчика в торгпредство в Токио. Тогда их встречи не вызывали бы у бдительной японской полиции особых подозрений.

Казалось бы, Ощепковы потихоньку обживались в Токио и их можно было бы рассматривать как стратегических агентов, чью деятельность имело смысл рассчитывать на многолетнюю перспективу. За это говорила и способность Василия обзаводиться знакомствами в самых различных кругах: отыскался, например, и еще один бывший русский семинарист, а теперь переводчик – Юдин, который пользовался неограниченным доверием руководства фирмы «Мицубиси», работавшей, в частности, и на военные заказы. Как и везде за границей, русские старались не терять связи друг с другом, особенно если между ними не обнаруживалось явных идейных разногласий или не было слишком большой имущественной разницы. Юдин и Ощепков не чувствовали себя конкурентами, а профессиональных разговоров у двух переводчиков находилось достаточно.

И наконец очень перспективной оказалась восстановленная связь с еще одним однокашником – Сазоновым, который теперь был своим человеком в окружении атамана Семенова. Благодаря приятелю попал в это окружение и Василий.

Русские эмигранты собирались в окраинном районе в кабачке, в подвале с отсыревшими стенами. На Василия здесь не обратили никакого внимания: опять Сазонов приволок какого-то своего знакомца.

Атаман Семенов появился ближе к полуночи – коренастый усатый человек с монгольским, точнее, бурятским лицом и кривыми ногами кавалериста. Он немногим старше Василия, но уже начал сильно полнеть.

Атаман вяло ответил на приветствия своих сторонников и подсел к общему столу. Выпив рюмку-другую, ударился в воспоминания о том, как воевал с большевиками в Забайкалье, с тяжелой ненавистью обругал японцев, у которых здесь, в Токио, пытался отсудить свои собственные миллионы, находящиеся в японских банках. Впрочем, тут же поправился он, среди них есть и очень стоящие люди вроде генерала Араки, который всячески поддерживал казачьи войска в борьбе с красными.

– Араки – это «наш» японец, – разговорился атаман, зажевывая саке острой морской капустой, припахивающей йодом. – Вообразите: после окончания Русско-японской войны их генеральный штаб командировал его в Петербург на стажировку – учиться военному делу. И наши приняли! Да еще послали в действующую армию на германский фронт. Он оттуда вернулся с русскими орденами и даже с медалью в честь трехсотлетия дома Романовых. Во как! Шпион, конечно, и мерзавец. Но – восхищаюсь! Нам бы таких побольше – глядишь, и создали бы Панмонголию под нашей, а не под японской крышей.

– Григорий Михайлович предлагает очень ценную идею «союза религий» в целях борьбы со всемирным атеизмом, – льстиво разъяснил Сазонов.

«Атаман явно позаимствовал эту идею у барона Унгерна, – подумал Василий, сочувственно покивав головой. – Тот даже буддизм принял и получил высокий титул потомственного монгольского князя, а потом, говорят, объявил себя чуть ли не живым богом. А стоит за всеми этими атаманскими идеями вполне материальная вещь – борьба за признание законными полученных от монгольских князей прав на развитие в Монголии лесных концессий».

Однако списывать со счетов этот «обломок империи» было пока еще рановато: за ним несколько тысяч штыков, возможная поддержка японцев. И надо внимательно последить за его попытками наладить финансовые контакты с американцами, которые еще не забыли о своих интересах в Приморье, хотя и вынуждены были уйти оттуда.

* * *

Словом, помимо направлений, намеченных Центром, планировались и другие, достаточно интересные и перспективные.

Ощепков не ошибался – через три-четыре года уже Рихарду Зорге пришлось заниматься атаманом Семеновым, который втянул-таки забайкальских казаков и остатки недобитых белых соединений в авантюру по выполнению пресловутого «Меморандума Танаки», где провозглашалось:

«Согласно заветам императора Мейдзи наш первый шаг должен был заключаться в завоевании Тайваня, а второй – аннексии Кореи. То и другое уже осуществлено.

Теперь должен быть сделан третий шаг – завоевание Маньчжурии и покорение всего Китая…

Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем и завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы. Но захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на азиатском континенте.

Раса Ямато может перейти к завоеванию мира».

Вот так – не больше и не меньше!

Василий Ощепков не мог не чувствовать эту угрозу, как чуткий сейсмограф ощущает малейшие изменения в сбое ритмов кардиограммы Земли еще задолго до того, как мир встряхнут первые грозные разрушительные колебания и толчки.

Ощепковы активно искали новые источники информации.

Нашлось дело и для Маши – она дала объявление об открытии частных курсов русского языка для офицеров и вскоре обзавелась десятком слушателей. Правда, эта ее деятельность была не очень по душе Василию: он видел, что жена сильно устает к вечеру. Не нравился ему и появившийся у нее кашель, который она, впрочем, беспечно объясняла тем, что от застарелого запаха гари на улицах у нее першит в горле.

* * *

Василий был уверен, что план, который он себе наметил, успешно выполняется и он не без пользы действует здесь, в Токио, особенно учитывая, что в разведке его еще можно было считать новичком. Вполне доброжелательной была и мартовская встреча с Михаилом Агаповичем Бабичевым, не считая того, что почему-то Центром малорезультативной была названа работа «Чепчина» и было предложено подыскивать другого агента. Уточнялась задача: направить всю работу на выяснение политики японцев в Китае и создать сотрудника в Министерстве иностранных дел.

Задача была не из легких, учитывая общую обстановку в стране, но со сроками особо не торопили, и можно было поискать подходы хотя бы в том же самом Кодокане, куда на тренировки приходят иногда люди самого высокого ранга, а также их родственники и дети.

* * *

В Кодокане Василия сразу вспомнили: еще работали те, кто тренировал его, да и некоторые борцы из его выпуска уже сами стали здесь же тренерами. Во всяком случае, «русский медведь» был принят «старичками» вполне доброжелательно, и только некоторые из молодых, одержимые «духом Ямато», бросались на него и впрямь как свора щенков, обложившая медведя.

Ему рассказали, что доктор Кано теперь редко появляется в до-дзе: занят своими философскими трудами, все больше становится теоретиком созданного им единоборства.

– Это не совсем так, – поправили говорившего, – сэнсэй каждый день бывает в Кодокане и принимает активное участие в тренировочных схватках, давая наглядные уроки и борцам, и тренерам. Просто никто не знает, в какое время и в каком из тренировочных залов он появится, поэтому ты можешь долгое время не сталкиваться с ним.

И все-таки однажды Василию повезло.

Он, стоя в стороне, поправлял свою дзюдогу – борцовский костюм, – готовясь к выходу на татами, и наблюдал за схватками молодых, которые с азартом стремились добиться победы. Вдруг в какой-то момент обстановка в зале переменилась: тренерские окрики прекратили схватки, и центром внимания стал неизвестно когда незаметно появившийся в дверях немолодой человек в белой дзюдоге с красным поясом. «Сэнсэй!», «Доктор Кано!»– зашелестели и стихли почтительные голоса.

Вместе со всеми склонился в приветственном поклоне и Василий. Распрямляясь, заметил, что мастер чем-то рассержен: на высоких жестких скулах проступили красные пятна.

– Вы сражаетесь, как молодые быки, которые сталкиваются рогами! – голос сэнсэя отрывисто прозвучал в абсолютной тишине до-дзе. – Ни в одном из приемов, которые я сейчас видел, не было ни отточенности, ни изящества. Я никогда никого не учил такому дзюдо! Если все вы будете думать только о победе и надеяться лишь на физическую силу, наступит конец Кодокана.

И он резким взмахом руки призвал не прекращать занятия, продолжая стоять в дверях.

Василий также занял место на татами. Его противником был явно не новичок: даже сквозь плотную ткань кимоно было видно, как перекатываются тренированные литые мышцы. Обменявшись традиционными поклонами, борцы начали обычную «разведку» обманными движениями и ложными выпадами. В этот момент Василий уже не слышал обычного разноголосого шума до-дзе, не помнил о присутствии доктора Кано, которое так волновало его еще секунды назад.

Наконец соперник решился провести бросок через грудь и, захватив пояс Василия, поднял его в воздух. Однако Василий успел зацепиться ногой за опорную ногу противника и лишил его возможности подбросить себя вверх. Японец был вынужден опустить его на землю. Прием был сорван, и Василий не замедлил воспользоваться этим: обвивом назад он провел успешный, завершающий схватку, бросок.

Тренер резко хлопнул в ладоши: Василий поднял голову и увидел, что к нему направляется доктор Кано.

– Вы применили прием, которого нет в дзюдо, – доктор Кано пристально смотрел в глаза Василию, но было непонятно, узнает ли он своего русского питомца. – Это ваше собственное изобретение?

– Нет, сэнсэй, – с поклоном ответил Василий. – Это прием национальной татарской борьбы. Так борются татары.

– Татары? – вопросительно повторил Кано.

– Да, это одна из национальностей, входящих в состав России.

– Россия… – задумчиво произнес мастер. – Мы мало знаем о ее национальных единоборствах…

«Мы сами далеко не все знаем о них», – чуть не вырвалось у Василия, но он только молча наклонил голову.

– В общем-то, это естественно, что каждый народ, начиная заниматься классическими единоборствами, вносит в них свой национальный элемент, – продолжал доктор Кано. – Я столкнулся с этим еще во время своих поездок по Европе. Более того, мне кажется, что именно благодаря этому, распространяясь по миру, дзюдо избегает опасности закостенеть раз и навсегда в своих канонах. Правда, начиная внедрять принципы дзюдо, я лишь во вторую очередь имел в виду их спортивное применение, – с оттенком горечи добавил он. – Ну что ж. Рад, что не зря потратил на вас свое время в пору вашего ученичества, «русский медведь», – закончил он, и на губах мастера мелькнула чуть заметная усмешка.

– Мастеру не нравится, что программы Кодокана военизируются, – разъяснил Василию тренер, провожая его в раздевалку. – Упрощаются приемы, делается упор на преимущество физической силы: так проще готовить солдат. Недаром свою единственную рукопись по руководству занятиями дзюдо он передал своему французскому последователю мсье Фельданкрэ, а не оставил ее на родине. В то же время мастер понимает, что все-таки дзюдо – боевое единоборство. Ему не нравится и тот вариант, когда из правил выхолащиваются, скажем, болевые приемы и остается театрализованная форма без содержания. А главное, вы же слышали: сэнсэй ожидал, что единоборство будет лишь средством этического совершенствования личности. А об этом, в общем, уже мало кто и вспоминает…

«Как раз это и понимал Владыка Николай, благословляя меня на ученье в Кодокане, – подумал Василий. – И я этого никогда не забывал».

Апрель 1926 года, который, казалось, сначала был таким продуктивным на новые знакомства, на интересную информацию, вдруг стал приносить один за другим весьма неприятные сюрпризы.

Сначала ухудшилось здоровье Маши: к ее быстрой утомляемости и легкому покашливанию прибавилась невысокая, но постоянная температура по вечерам, а утром она просыпалась разбитая, в мокрой от пота ночной сорочке.

Наконец, несмотря на все ее бодрые отговорки, Василий отвел ее к русскому врачу при православной миссии. Тот долго выслушивал и выстукивал ее грудь и спину, а потом, попросив больную подождать в приемной, строго сказал Василию:

– Вы, конечно, оба знаете, что у вашей жены туберкулез? Я подозреваю, что обострение началось не сегодня. Как же вы могли так легкомысленно тянуть с приходом сюда? Сейчас ей необходимо пройти лечение в стационаре. Я думаю, удастся устроить вашу жену в лечебницу при нашей миссии. Это, как минимум, три месяца. А потом на полгода в санаторий – ей нужен горный воздух.

Несмотря на Машины протесты, Василий настоял, чтобы предписания врача были выполнены.

Он долго не мог заснуть в ночь перед ее отправкой в больницу. Сидел на стуле возле постели и с тревогой всматривался в ее лицо с яркими пятнами румянца на скулах. Предостережения Никольского вспоминались ему: все-таки не уберег он Машу, не уследил, когда снова подкралась к ней эта проклятая болезнь. Наверное, не на пользу ей пошли и влажный климат Шанхая, и отравленный миазмами воздух разрушенного Токио. А сколько она пережила от этой постоянной слежки, от необходимости вечно быть настороже и начеку… И все-таки Василий убеждал себя, что Маша молода, что она, в конце концов, постоянно занималась спортом. У нее должно быть достаточно сил, чтобы победить болезнь. Василию нужно было верить, что жена справится и одолеет недуг. Да и Бог не попустит, чтобы что-нибудь стряслось с ней, такой юной и жизнерадостной.

* * *

Не успела немного улечься тревога за Машу (все-таки ее лечат и за ней тщательный монастырский уход; она в руках опытных врачей; наконец, о ее здоровье молятся там, в миссии), как пришла срочная телеграмма «из Совкино»: Ощепкову предлагалось немедленно приехать во Владивосток для переговоров об организации кинопрокатного дела в Японии. Условный смысл телеграммы был ясен Василию: его хотят срочно видеть в Центре. Однако сама форма вызова его изумила: неужели там не понимают, что его приезд в Советскую Россию сразу разрушит его «легенду» независимого обеспеченного кинобизнесмена, служащего немецкой кинофирмы?

Оставалось одно: Василий отвечает на вызов телеграммой о том, что не может выехать в связи с болезнью жены и обещает объяснить подробности письмом. Он надеется, что через связного ему удастся доказать всю неразумность своего приезда.

Но через несколько дней, вернувшись из больницы от Маши, он нашел в своем почтовом ящике официальный вызов в консульство СССР: ему предлагалось явиться якобы «для выяснения вопросов, связанных с пребыванием в Японии его жены».

В консульстве его приняли холодно и, ссылаясь на полученную телеграмму, потребовали немедленного отъезда.

Уже сама постановка вопроса привела Василия в недоумение: он формально не был гражданином Советской России, и, как любому иностранцу, ему предстояло выполнить массу формальностей для получения въездной визы. Всякая спешка с оформлением документов бросила бы на него нежелательную тень в глазах местных властей. Но все попытки что-нибудь доказывать были бесполезны. Оставалось принять все возможные меры предосторожности при отъезде и попробовать все выяснить на месте.

Он как мог успокоил Машу и выехал налегке, рассчитывая вернуться через неделю-другую. Не успел даже предупредить о своем отъезде «Чепчина» и сообщить о своем временном отсутствии остальным знакомым, во встречах с которыми был заинтересован.

* * *

Во Владивостоке его встретил Заколодкин, и это уже само по себе было дурным знаком: с этим самоуверенным, не терпящим чужих доводов и мнений человеком Василию было всегда тяжело общаться.

С первых минут разговора стало ясно, что речь идет не о срочном вызове, а о прекращении японской командировки агента 1/1043.

Уже в самом начале этой встречи Василий был поставлен в нелепое положение человека, которому безапелляционно и бездоказательно заявляют, что белое – это черное: одной из главных причин прекращения командировки Заколодкин назвал… неудовлетворительную работу агента «Чепчина», который якобы «с момента вербовки почти совершенно не работал».

– Да и была ли вербовка-то? – почти кричит Заколодкин. – У вас нет налицо никаких бумаг от «Чепчина», где он черным по белому пишет, что согласен на нас работать, и скрепляет это своей подписью! Где у вас его письменное согласие? Я послал в Центр донесение, цитирую вам его дословно: «Все представленные нашему отделу материалы по своему содержанию говорят за то, что „Чепчина“ трудов в них нет, так как естественно, что, служа в военной школе, „Чепчин“ в первую очередь завел бы материалы относительно последней».

«Но ведь это безумие – под носом у японской контрразведки заводить такие бумаги: требовать у агента расписку и тем более хранить ее у себя, – думает Василий. – При том что производятся почти постоянные негласные обыски… Такэо и так сделал немало во имя своих убеждений и нашей давней дружбы».

– Позвольте! – начинает он. – А программы школы, а перечень проходимых там предметов, а уставы?…

– Подумаешь, секреты! – отмахнулся Заколодкин. – Да это, поди, в классах на столах валяется! Вы нас завалили какими-то бумагами на японском языке, совершенно не относящимися к тем заданиям, которые вам были даны. И это за них вы отвалили вашему японцу такие деньжищи? А может, и сами тут попользовались? Да знаете ли вы, что за такую работу у нас агенты, не чета вам, гниют в подвалах ГПУ?!

Василий чувствует, как от незаслуженного оскорбления у него судорогой сводит скулы и белеют костяшки сжатых в кулаки пальцев. Нет, срываться нельзя – ради дела, ради оставшейся в Японии больной Маши, ради всех тех людей там, в Стране восходящего солнца, которые поверили в него, в правду его страны и потому согласились помогать ему, подставляя самих себя под удар, зная о грозящей им смертельной опасности.

И Василий поступает так, как и должен был поступить один из лучших учеников доктора Кано: он не возмущается, не доказывает свою правоту – он делает шаг назад, скромно напоминая о «своей полной неподготовленности к работе вообще», о том, что слишком еще мало времени прошло со времени его прибытия в Японию для того, чтобы как следует снова натурализоваться в изменившихся условиях и восстановить прерванные связи.

Лишь в одном он настойчив и непоколебим: он категорически отвергает отрицательную оценку своей работы с «Чепчиным», напоминает, что агент № 2/1044 только начинает втягиваться в сотрудничество с разведкой. Он не согласен, что все материалы, переданные «Чепчиным», не представляют никакого разведывательного интереса.

– Ведь должна быть груда ценных материалов, если они переведены на русский язык? – недоумевает он и по растерянному выражению, мелькнувшему на лице собеседника догадывается, что все материалы действительно посылались в Разведуправление, в Москву, без перевода, а следовательно, и без внятных «сопроводиловок». Соответственно относились к ним и по получении в Москве – как к бумагам, не имеющим срочного оперативного значения… Возможно, даже сдавали в архив «до востребования».

Упрекать в этом сидевшего перед ним человека не было никакого смысла – Заколодкин сделает все, чтобы переложить на него же свою вину.

Василий берет предложенную ему бумагу и садится писать объяснительную записку. Сдерживая ярость, с военным немногословием и точностью, нумеруя пункты, пишет, в сущности, не оправдательную, а обвиняющую докладную:

«…прежде чем обвинять меня, нужно: 1) знать самому условия работы; 2) вспомнить, было ли правильное руководство в моей работе; 3) была ли налажена регулярная связь из Владивостока ко мне; 4) высылались ли мне регулярно средства…»

Особенно оскорбительным кажется ему обвинение в «расходовании колоссальной суммы народных денег», к тому же не подтвержденное никакими документами. «Я абсолютно ничего не должен», – утверждает он в той же объяснительной, но если необходима с его стороны какая-то компенсация, он готов предложить принадлежащее ему киноимущество, рыночная стоимость которого составляет внушительную сумму.

* * *

Судьба этой собственности неизвестна – скорее всего она, согласно тогдашним порядкам, просто безвозмездно отошла государству, так как ряд последующих лет семья Ощепковых переживала серьезные материальные затруднения.

Вечерами, чтобы успокоиться, Василий перелистывал перед сном свои старые семинарские записи, толстую тетрадь с которыми он повсюду возил с собой. На одной из страниц ему попалась на глаза выписка из трудов Тертуллиана – одного из первых христианских философов, жившего еще во втором веке:

«Всякая обида, причиненная языком или рукой, наталкиваясь на терпение, находит тот же конец, что и стрела, выпущенная и врезавшаяся в скалу высочайшей крепости. Она падает тут же, не достигнув цели, или порой, отскочив, поражает того, кто ее послал. Ведь тебя обижают для того, чтобы причинить тебе боль, поскольку удовольствие обидчика состоит в страдании обиженного. Следовательно, раз ты лишаешь его удовольствия отсутствием страдания, то он неизбежно начнет страдать сам, не достигнув своей цели».

– Очень верная мысль, – усмехнулся про себя Василий. Только вряд ли дождешься, чтобы Заколодкин начал страдать. Да и не нужны Василию его страдания. Ему бы добиться возвращения в Токио, чтобы завершить работу безболезненно для своих агентов, объяснить свой окончательный отъезд хотя бы переходом на работу в Совкино. К тому же надо объяснить все случившееся Маше, успокоить ее, решить проблему с ее дальнейшим лечением.

* * *

Но Заколодкин непреклонен: у него для Василия одно предложение – остаться во Владивостоке и пройти в отделе «необходимую разведывательную подготовку».

Отъезд ему пока не разрешен, и Василий мучительно ищет, как с наименьшими потерями для себя и для своих агентов выйти из этого нелепого положения. Зачем ему эта «подготовка», если после нее он не сможет вернуться в Японию и, следовательно, воспользоваться тем, чему его могли бы научить?

Видимо, в этом же направлении работает мысль и у Заколодкина: он начинает понимать, что «засветил» агента. Кроме того, если та информация, которая уже поступала и начнет затем поступать от «Японца», окажется действительно ценной, то как объяснять собственную уничтожающую докладную?

«Вот навязался умник на мою голову! – вероятно, раздумывает начальник разведотдела. – Переводить его материалы, видите ли, надо было! А раз так – ты теперь переводами у меня и будешь заниматься. Сиди и сохни на бумажной работе!»

И через десять дней Василий получает новое предписание:

«В связи с невозможностью дальнейшего использования в Японии Ощепков В. С. назначается на должность переводчика 7-го (разведывательного) отдела штаба Сибирского военного округа».

Он пытается отказаться от этого назначения или, по крайней мере, просит назначить его на эту должность под другой фамилией: во Владивостоке в это время находилось немало японцев, знавших его как независимого кинобизнесмена.

Но ему отказывают и в этом и лишь разрешают остаться пока во Владивостоке, давая возможность уладить личные и деловые проблемы. Однако на довольствие он не поставлен и денег ему не платят. Василий вынужден вернуться к тому, с чего начиналась его жизнь в России: летом 1926 года он начинает тренерские занятия на шестимесячных курсах инструкторов дзюдо, организованных Приморским советом физической культуры.

А до того он сообщает через Машу всем своим знакомым в Японии, что ГПУ не дает ему разрешения на выезд за границу из-за того, что в 1924 году он прибыл в Японию без советского заграничного паспорта. В настоящее время он, якобы, нигде не служит и вынужден добывать средства к существованию преподаванием дзюдо во владивостокском физкультурном клубе. В то же время он ведет переговоры с Совкино о выезде в Японию для организации кинопроката советских фильмов.

Трудно сказать, сработала ли эта уловка, но по крайней мере ни один из агентов или просто знакомых Ощепкова, включая «Чепчина», не подвергся после его отъезда никаким репрессиям.

* * *

Сложно обстояли дела и с Машей. Василий предпочел бы, чтобы она закончила хотя бы начальный курс лечения в Японии и, может быть, провела бы положенное время в горном санатории. Но командование настаивало на ее возвращении в Россию: Василию указывали, что его жена может быть использована японцами в качестве заложницы и его начнут шантажировать, с тем чтобы выманить его в Японию и затем арестовать.

* * *

Маша приехала бледненькая, измученная морским путешествием. Да, видно, и волнения за мужа давались нелегко. Все чаще, с болью глядя на ее осунувшееся лицо, Василий ловил на себе ее недоумевающий вопросительный взгляд: «Да объясни же мне, что это такое делается? В чем мы провинились? Что сделали не так?» Но он только молча опускал голову – что он мог сказать ей, когда и сам, может быть, впервые в жизни, встретился вот так, лицом к лицу, с явной, тупой, убежденной в своей правоте несправедливостью.

И приходили горькие мысли: «Ей-то, Маше, за что все это? Может быть, надо было отказать тогда Никольскому, оставить ее в Харбине возле старшей сестры, пусть бы по-прежнему смотрела на мир с юным веселым неведением?» И тут же охватывал страх, что не было бы в его жизни и той ночи с расцветающей за окном сливой, и светлых дней удивительного взаимопонимания без слов, когда действительно «двое воедино суть».

Кажется, легче было там, на горном перевале, когда схватывался с Такаси Оно. Тогда он и в самом деле чувствовал за собой какую-то незримую мощную поддержку. А теперь впору было взмолиться: «Господи! Почто Ты оставил меня?» И вдруг осенило: «Отец Алексий – он же здесь, во Владивостоке!» – вот кого недостает сейчас.

* * *

Василий быстро отыскал знакомый переулок за отелем, где столько времени прожил когда-то (теперь они с Машей, как многие военные семьи, снимали комнату в частном доме); отыскал и церквушку, как прежде прятавшую свои белые стены в едва проклевывавшейся зелени. Только между камней паперти пробивалась теперь не полотая трава; окна с полуразбитыми цветными витражами были крест-накрест заколочены нестругаными досками, а над дверями с большим амбарным замком красовалась синяя вывеска: «Склад жестяно-скобяных изделий Владивостокского потребительского общества».

* * *

Он, видимо, долго стоял перед оскверненным храмом, потому что не сразу понял, о чем его спрашивает сгорбленная старушка, которая, кажется, не в первый раз обращается к нему с разговором. Наконец он разобрал ее невнятную беззубую речь:

– Да ты, соколик, не ищешь ли кого из тех, что прежде здесь при церкви были похоронены? Так их всех перенесли на Эгершельдское кладбище. Только ежели у тебя тут кто свой был, так не сыщешь: ихние все косточки в одном ящике увезли и так, говорят, в общей яме и зарыли.

– А отец Алексий, священник здешний? Где он?

– Да батюшка тоже спустя малое время скончался. Его там же, на Эгершельдском, похоронили. Могилку-то тебе, чай, сторож покажет. Я бы сама тебя проводила, да ведь эка даль-то: ноги у меня совсем не ходят…

* * *

Небритый, пахнущий перегаром сторож особыми проводами себя утруждать не стал: вывел на центральную аллею и ткнул рукой куда-то прямо и вбок. Василий медленно пошел по разбитой тележными колесами дороге. Ветер тоненько позванивал жестью старых, уже тронутых ржавчиной венков. Но кладбище зарастало молодым белоствольным березняком, который начинал покрываться первой зеленоватой дымкой. По-весеннему перекликались птицы. И скорбные мысли о вечном покое как-то не задерживались в голове.

Могилка отца Алексия была обнесена деревянной оградой, которую кто-то старательно выкрасил голубенькой краской. Василий замедлил шаги и заметил, что в ограде кто-то есть. Он подошел ближе и увидел белобрысого парнишку, сидевшего на узенькой, тоже выкрашенной голубым скамейке.

Увидев подходившего Василия, парнишка встал, и они с минуту молча смотрели друг на друга, не зная, как начать разговор.

Н. В. Мурашов так вспоминал в своих записях о том, какие обстоятельства его жизни предшествовали этой первой встрече Николая Васильевича с Василием Сергеевичем Ощепковым.

Моя жизнь, к размеренности которой я начал уже привыкать, вдруг снова сорвалась, как лежачий камень с обрыва, летом 1925 года.

Однажды доктор и мама вернулись со службы более обыкновенного озабоченными и о чем-то долго толковали на кухне. Я, по обыкновению, крутился во дворе около Чанга, пытаясь вызнать от него какой-нибудь новый экзотический приемчик единоборства, но и Чанг тоже, казалось, был занят какими-то своими думами и отделывался от меня предложениями еще раз позаниматься тем, что он уже показал мне раньше.

Наконец за ужином доктор вопросительно взглянул на маму и, так и не поймав ее ответного взгляда, обратился ко мне:

– Николай, тут вот какое дело… Нам с матерью предстоит длительная командировка. Обоим. Как надолго – не знаю. От тебя требуется закончить учебу и вообще вести себя как полагается разумному, самостоятельному человеку. Мы тут подумали… Не няньку же к тебе приставлять. Леонтьевну мы отпускаем: с уборкой и прочими делами по дому по-солдатски справишься сам. Со всеми сложными вопросами и непредвиденными затруднениями будешь обращаться к Чангу: он не только наш друг, но и давний агент железнодорожной Чека.

Я сидел совершенно ошарашенный и не нашел ничего лучшего как спросить:

– А… нельзя не ездить? Или хоть не обоим сразу?

И тут впервые за весь этот разговор разжала плотно стиснутые губы мама:

– Нельзя, Николушка. Чума в Монголии. Мы же медики.

Спустя несколько дней после этого разговора я проводил их санитарный поезд и долго смотрел вслед последнему вагону, только сейчас осознавая, как резко изменил их отъезд всю мою жизнь. Не то чтобы я боялся одиночества или бытовых трудностей – все-таки жесткая школа улицы в раннем детстве многому научила меня, и я в любом случае мог позаботиться о себе. Но сейчас я впервые почти пожалел о том, что за эти последние годы я привык к тому, что рядом любимые и любящие люди, и на какое-то время позволил себе снова чувствовать себя Николенькой – домашним беспечным мальчиком.

Внешне в моем быту мало что изменилось: несмотря на свою «отставку», ворчливая Леонтьевна нет-нет да и забегала с какими-нибудь домашними ватрушками или котлетками. За моими уроками, утренней гимнастикой и чистыми рубашками придирчиво следил Чанг, хотя после отъезда моих родителей он уже не занимался у нас во дворе разными работами и поделками: вероятно, прежде они были частью его маскировки. Судя по тому, что отец, уезжая, поручил меня ему, Чанг скорее охранял нашу семью, чем следил за нами. Кстати, именно Чанг предложил мне на время оставшихся летних каникул поработать рассыльным при Управлении КВЖД, чтобы чем-то занять свободное время. Как я теперь понимаю, и ему в этом случае было проще присматривать за мною.

И все-таки дом опустел, словно из него вынесли сразу все вещи, и было очень грустно возвращаться вечером в темные комнаты, а перед сном подушка, которую я забрал себе с постели родителей, совершенно невыносимо пахла до слез родным запахом маминых волос…

Писем от родителей не было – они и предупреждали, что не смогут мне писать из-за жесточайшего карантина, – но время от времени кто-нибудь ловил меня в коридорах управления и сообщал, где именно сейчас находятся мама и доктор и как продвигается борьба с эпидемией.

* * *

Так продолжалось с полгода. Наступила и прошла тихая и солнечная харбинская осень. Начались занятия в моем выпускном классе (наша учебная программа была приравнена к четырем классам гимназии).

Был темный, с морозом и жестким ветром, день, когда на последней перемене меня окликнул преподаватель: «Мурашов, к директору!»

Обычно такой вызов не предвещал ничего хорошего, но я не знал за собой никаких проступков и потому без страха постучал в дверь директорского кабинета, прося разрешения войти.

Кроме директора, как обычно восседавшего за своим внушительным письменным столом, в кабинете был еще один человек. Он стоял у окна, и, когда повернулся, я с удивлением увидел, что это Чанг.

Директор поднялся, прокашлялся и поднес к очкам бумагу, которую держал в руках. Он начал читать ее, и в тот же момент я почувствовал, как легкая, сильная рука Чанга до боли сжала мое плечо.

Но я не заплакал и не собирался падать в обморок: до меня просто не дошло сразу страшное содержание прочитанной директором телеграммы. В ней говорилось, что доктор русской эпидемиологической экспедиции Василий Петрович Мурашов и его жена погибли на обратном пути из района эпидемии, на территории Монголии, при стычке с бандой баргутов – религиозных повстанцев, выступающих против монгольской революционной власти.

В этом состоянии душевного оцепенения я продолжал ходить на занятия; старался не замечать испуганных и сочувствующих взглядов одноклассников; потупив голову, выслушал причитания Леонтьевны, и только когда она увела меня в собор «отслужить панихиду по невинно убиенным», я наконец расплакался навзрыд под суровое многоголосие мужского монашеского хора. «Господи, за что?! – билось у меня в голове. – За что Ты судил мне дважды осиротеть?!» И я не находил в душе своей ни смирения, ни ответа.

И все же я молился и сейчас уверен, что только молитва спасла меня в эти страшные дни.

Через несколько недель, когда в Харбин вернулся санитарный поезд, меня пригласили в Управление КВЖД и вручили измятую растрепанную тетрадку, край обложки которой был в бурых пятнах засохшей крови.

Это были записи, которые вели мама и доктор, уже покинув район эпидемии. Получился то ли дневник, то ли неоконченное письмо, которое они день за днем по очереди писали мне. Вот эти несколько листков, которые мне было суждено хранить всю свою, оказывается, довольно долгую жизнь.

19 ноября

Вот и начался наш путь домой, Николка. Наконец-то эпидемию удалось остановить. Больные еще есть, карантин по-прежнему строг, но новых случаев заболевания не отмечается. Теперь местные врачи справятся с этим сами.

Не знаю, в чем причина затихания болезни – наши объединенные усилия или то, что наступившие холода наконец-то загнали в норы основных переносчиков чумы – грызунов.

Так же неясно и то, отчего вспыхнула эпидемия. Местные крестьяне говорят, что весной в степи была заметна какая-то массовая миграция сусликов – будто что-то гнало их из-за кордона. Может быть, степные пожары?

Говорят, что суслики пришли с нашей стороны границы, от Барги. Но в Маньчжурии ни весной, ни летом, когда мы уезжали из Харбина, никакой эпидемии не было.

23 ноября

Продолжаю папины записи. Не хочу больше даже вспоминать об эпидемии: этот ужас позади – и слава богу. Лучше я расскажу тебе о столице Монголии, где стоит сейчас наш поезд, – об Урге. Два года назад ее переименовали в Улан-Батор, что переводится как «Красный Богатырь». А слово «урга» означало «ставку» – здесь с давних времен располагался глава ламаистской церкви. Так зовут здесь монахов – «ламы». Их здесь тысячи. Еще пять лет назад в столице были самые богатые и большие монастыри. А вокруг одного из них – Зун-хурээ – образовался настоящий крупный торговый центр.

А в основном сейчас Улан-Батор остается «войлочным городом» – его кварталы состоят из дворов, обнесенных высокими заборами. За забором – деревянный дом китайского типа и пять-шесть войлочных юрт.

В юрте обычно горит костер и чадит светильник – плошка с бараньим жиром.

Узнав, что мы русские врачи, нас стали приглашать к больным. Придешь – и хозяйка сразу бросается готовить кирпичный чай с молоком и бараньим жиром. Тебе бы не понравилось, но это очень питательно и восстанавливает силы.

Зато тебе было бы интересно на ежегодном празднике «надом», на который мы попали. На самом деле это большие состязания в скачках, стрельбе из монгольского лука и борьбе. В скачках участвуют даже дети начиная с пяти лет. Ты бы, конечно, тоже не удержался – помнишь, как ты возился с лошадьми на конюшне у Ромася? А тут, представляешь, мчится целая лавина наездников – не меньше тысячи!

Потом состязания в стрельбе из луков. Вместо мишеней – поставленные стоймя кожаные или войлочные узкие мешки. Стреляют даже женщины. Победителям присваивается почетное звание «Мэргэн» – меткий стрелок.

И конечно – борьба. Но о борьбе тебе подробно и со знанием дела расскажет завтра отец. Сегодня его позвали к больному.

24 ноября

Не знаю, чего это мама вспомнила про нардом – это ведь было в начале осени, еще по пути в карантин. Ну что тебе рассказать о борьбе, Николка? У здешней национальной борьбы интересные правила: в состязаниях должно быть или 512, или 1024 участника – ни больше ни меньше. Откуда взялась такая цифра – не знаю, но традицию строго выполняют. Я даже подумываю, не восходит ли это к временам Чингисхана: может быть, это численность какого-нибудь монгольского тумена – полка?

Разница в росте и весе борцов не имеет значения. Не ограничено и время борьбы. Форма, на наш взгляд, странная: сапоги до колен, на босу ногу, а потом ничего, кроме широкого пояса, который завязан так, что выполняет и роль плавок. Спина прикрыта какой-то короткой курткой с длинными рукавами, а грудь открыта.

Отдельные приемы, признаюсь тебе, не разобрал – слишком много народа и пылища стояла тучей. Про игравшим считается по правилам тот, кто коснется земли рукой или хотя бы коленом. Судят аксакалы – почтенные старики. В честь победителей громко поют восхваления и прославления, которые сочиняются тут же.

Как ты там, Николка? Не балуешься без нас? Как учишься? Смотри, не посрами честь фамилии Мурашовых.

1 декабря

Мы все ближе и ближе к дому. Предстоит только еще один бросок в степной аймак – кочевье километрах в ста пятидесяти от Улан-Батора, где стоит сейчас наш санитарный поезд. Впрочем, расстояния здесь меряют не километрами, а уртонами. Уртон – это расстояние, которое пробежит лошадь от колодца до колодца. А это может быть и пятнадцать, и шестьдесят верст. Правда, говорят, что дорога небезопасна: от границы прорвались отряды так называемых «воинов желтой религии»– баргутов. Их поддерживают ламы, которые многое потеряли с приходом революционной власти. Но что поделаешь – ехать надо: там, в этом кочевье, из-за плохой питьевой воды разыгралась дизентерия.

3 декабря

Продолжаю мамины записи, Николка. Приехали в кочевье, поставили чуть в стороне нашу санитарную палатку. Днем обходим больных, раздаем лекарства, учим очищать и дезинфицировать воду.

Вечерами к нам приезжает здешний староста: неторопливо беседует на ломаном русском, пьет чай, курит свою коротенькую трубочку.

Но вчера вечером он приехал встревоженный и сказал, что русским врачам надо немедленно уезжать.

– Плохо, будет очень плохо, – твердил он. – Уезжайте сейчас же, завтра уже поздно.

Оказывается, отряды баргутов уже где-то в двух уртонах отсюда. Говорят, среди них есть русские из разгромленных несколько лет назад банд барона Унгерна. Местные крестьяне – араты – тоже уходят в горы, забирают больных, скот, юрты.

– Дорога на Улан-Батор пока свободна, может, успеете прорваться, – заключает свой рассказ староста.

Все же мы решаем дождаться утра и чуть свет тронуться в путь.

* * *

Это последнее, что было написано рукой доктора. Ниже незнакомым прыгающим почерком была сделана приписка:

«Баргуты настигли две наших машины уже через несколько верст. Они открыли огонь. Мы пытались уйти по бездорожью, выжимая все, что можно, из наших моторов. Всадники неслись нам наперерез. Мы уже отрывались от них, но в задней, открытой, машине был, видимо, ранен или убит шофер. Там были еще доктор Мурашов, его жена и санитарка Шамшиева. Они, наверное, тоже были убиты или ранены, потому что, когда машина загорелась, никто не пытался выбраться оттуда. Они все остались там, в пылающей машине. Эту тетрадь перед отъездом доктор положил в ящик с медикаментами, который был в нашей „санитарке“. У нас тоже ранило шофера – это его кровь на листах»…

* * *

Я снова и снова перечитывал эти несколько страничек и в моей голове не укладывались веселое описание народного праздника и эта ужасная приписка. Безумная мысль мелькнула у меня в голове: «Может быть, в этой приписке неправда – ведь ее писали не мама и не доктор…»

Наконец Чанг отобрал у меня тетрадь, несмотря на мои протесты. Видимо, он был прав, вернув мне ее только тогда, когда я уже покидал Харбин, но в те минуты, когда он почти силой взял эти листы из моих стиснутых пальцев, я ненавидел его – ведь в тетради было последнее, что успели сказать мне при жизни родители…

Самое страшное для меня было то, что их уже не было, а жизнь продолжалась: занятия, экзамены, необходимость есть, убирать дом…

* * *

Я отложил странички дневника Николая Васильевича и еще раз задумался над тем, насколько часто повторяются исторические ситуации и насколько редко (почти никогда) извлекаются из них исторические уроки. Именно потому, что слепа неприязнь, ненависть одного народа к другому, так часто разыгрывалась и разыгрывается до сих пор эта карта людьми, рвущимися к власти. А ведь, казалось бы, так проста истина, что все мы от одного общего предка нашего – Адама, во всех есть искра Божьего творения, которую погасить – великий грех. Но, видимо, ненавидеть легче, чем любить и прощать…

А в тетрадях Николая Васильевича продолжался рассказ о жизни, которая шла своим чередом и после того, когда беда, казалось, навсегда останется непереносимой.

Весной, когда закончились экзамены, Чанг сказал мне:

– Я думаю так: тебе больше нечего делать в Харбине. Начались нападения на станции КВЖД в Китае – кто-то натравливает крестьян. Пока дорога действует, уезжай. Возвращайся в Россию. Вот отношение в штаб во Владивостоке. Там хорошо помнят твоего отца, тебе помогут.

За день до отъезда поздним вечером я услышал осторожный стук в окно. Это был не Чанг, но лицо, прижавшееся к стеклу, было мне знакомо, и я отворил дверь поручику Полетаеву.

Войдя, он бросил прямо на пол свою лохматую маньчжурскую папаху и, не глядя на меня, молча положил на стол две блестящие металлические вещицы. Я сразу узнал и отцовский докторский молоточек, и овальную коробочку, в которой мама хранила шприц.

Я зажал себе обеими руками рот, чтобы не закричать, хотя вряд ли хоть один звук вырвался бы из моего стиснутого судорогой горла.

– Я был там, – глухо сказал он, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Я знал, за кем мы гнались. Но пули были не мои! – вдруг крикнул он. – Я в них не стрелял, слышишь?! Это был не я!

Я все так же молча не спускал с него глаз. Я понимал, что он может и меня убить, что он безумен в эту минуту. Но мне было совершенно не страшно. Я видел его дрожащие длинные пальцы и представлял, как эти пальцы роются в том, что осталось от сгоревшей машины, и он вытирает их и свои находки вот этой лохматой папахой…

Я не знаю, чем разрешилось бы это наше противостояние, но под окном вдруг отчетливо захрустел песок и Полетаев рванулся к двери. Во дворе раздались выстрелы. Через несколько минут в распахнутую дверь вошли Чанг и стрелок из охраны КВЖД.

– Ушел гад, – кратко сообщил стрелок.

Они остались со мной на ночь, а я долго не мог уснуть. На столе поблескивали врачебные инструменты родителей, но они уже не могли сделать сильнее мое горе – вероятно, оно уже достигло своего предела: того скорбного бесчувствия, когда дальше надо либо преодолевать его, либо навсегда уходить от него в безумие и беспамятство. Но я был очень молод и в глубине души чувствовал, что должен с этим справиться.

* * *

Как ни странно, лежа без сна, я думал о поручике Полетаеве: о том, как он уходит сейчас, крадучись, словно зверь, ночными дворами… Думал о том, как, не сумев впустить в свою душу прощение Господне, он и в самом деле утратил Божий образ и стал зверем…

И… в эту ночь я молился. Да – я молился за его заблудшую душу, за то, чтобы Господь помог вернуть человеческий образ тому, кого я когда-то называл «дядей Сережей». У меня в ушах стоял его крик: «Я в них не стрелял, слышишь?! Это был не я!» – и мне хотелось верить, что это кричала его проснувшаяся совесть, что он не остался закрытым для покаяния.

На другое утро я уже покинул Харбин. Как оказалось, навсегда.

Жизнь, сделав еще один оборот, снова начиналась для меня с нуля. Приехав, я обнаружил, что во Владивостоке у меня не осталось ни одной родной души: не было Ромася, которого со всей госпитальной командой и лошадьми перевели в Хабаровск.

Не было уже в живых и отца Алексия, к которому я прежде всего кинулся по приезде.

Оставалось идти в штаб полка, при котором меня, в виде исключения, несмотря на несовершенные лета, оставили ординарцем. Я поселился в казармах. В свободное от службы время я отыскал на кладбище могилу отца Алексия. Она была ухожена – видимо, его прихожане помнили своего батюшку. Я стал наведываться туда в те дни, когда одиночество и тоска особенно сильно брали меня за душу.

В один из таких дней я сидел на скамейке возле могилы, бездумно глядя на выкрашенный голубой краской деревянный крест, который почти сливался с голубизной летнего неба. Вдруг послышались шаги, к моим ногам упала чья-то тень. Я поднялся и увидел возле ограды крупного бритоголового человека, который, в свою очередь, с некоторым недоумением изучающе смотрел на меня.

* * *

– Кем он вам был? – наконец спросил незнакомец, кивнув головой в сторону могилы.

– Второй отец, – не задумываясь ответил я и тут же подивился про себя нечаянной правде своего ответа. Отец Алексий и в самом деле был вторым, а доктор – третьим моим отцом. И вот теперь нет на свете всех троих…

Незнакомец, видимо, как-то по-своему понял мой ответ, потому что не удивился ему и задумчиво произнес:

– Да и мне, в общем-то, тоже. Вторым, духовным, отцом.

Мы оба не стали дальше расспрашивать друг друга и выяснять то, что показалось неясным.

– Василий Ощепков, – представился он. И, видимо, прикинув мой возраст, добавил: – Василий Сергеевич.

– Николай Мурашов, – в свою очередь назвался я. Мы пожали друг другу руки, но, видимо, мои имя и фамилия ничего ему не напомнили. А я вообще видел его впервые, и потому нам обоим оставалось только разойтись или потихоньку начать углублять наше знакомство.

Незаметно для себя мы выбрали второй путь: с кладбища мы возвращались вместе. Идти решили пешком, несмотря на большое расстояние и зазывные звонки обгонявших нас трамваев.

По дороге Василий Сергеевич выяснил, что во Владивостоке я недавно, хотя прежде и живал тут. Не вдаваясь в подробности, я сказал ему, что в городе, да, наверное, и на всем белом свете, я совсем один. Он сочувственно взглянул на меня и предложил:

– Ну что ж… Считайте, что теперь у вас появился знакомый. А по отцу Алексию так мы даже вроде как и родня.

Василий Сергеевич сказал, что встретиться с ним, если возникнет такое желание, можно в спортивном зале по улице Корабельной, дом 21: «Помните – такое невысокое здание в стиле модерн?» – и спросил, как я отношусь к восточным единоборствам.

Я оживился и с увлечением стал ему рассказывать про уроки Чанга. Но он как-то рассеянно слушал меня.

– Так вы приехали из Харбина? – задумчиво спросил он. – А в двадцать четвертом году вы там жили? – И, получив утвердительный ответ, добавил: – Мы могли еще там встретиться. Так вы придете в спортзал? К себе домой я вас не приглашаю: живем в тесноте, и у меня серьезно больна жена. А на Корабельной я буду вести занятия на шестимесячных курсах инструкторов дзюдо – меня пригласил губернский Совет физической культуры.

* * *

Даже моего небольшого жизненного опыта хватило тогда, чтобы понять, что этот молодой еще и, по-видимому, очень добрый человек переживает сейчас не лучшую полосу своей жизни. Что-то угнетало его, он носил в себе, казалось, какую-то тяжесть и, может быть, разговор со мной немного отвлекал его от собственных невеселых мыслей.

Через некоторое время мы обнаружили, что, не сговариваясь, направляемся к тому храму, где служил отец Алексий и на паперти которого он когда-то нашел меня – загнанного, голодного, хромающего волчонка…

Я уже знал, во что превратили церковь, и все же картина запустения снова резанула меня по сердцу. Хмуро молчал и мой спутник.

«Может быть, все это разорение от нашей бедности?» – подумал я. Мне невольно вспомнились сказанные когда-то доктором слова, что Советская страна стоит сейчас одна против всего мира, а данайцев, дары приносящих, приходится тоже опасаться как коварных врагов. Наверное, я сказал об этом вслух, потому что Василий Сергеевич внимательно посмотрел на меня и неожиданно сказал:

– Знаете, Коля, что я вспомнил, услышав ваши слова и глядя на этот храм? Где-то в вашем возрасте я услышал одну японскую сказку… Хотите, расскажу?

И не дожидаясь моего согласия, негромко начал:

– У одного японского крестьянина во дворе его деревенского дома росло старое ореховое дерево, посаженное еще предками. Такой обычай был в этой деревне. Как-то получилось так, что с годами все это крестьянское хозяйство, как говорится, стало крутиться вокруг этого дерева: молодые побеги шли в пищу людям и на корм скоту, из орехов давили масло и себе, и на продажу. Из тонких веток плели циновки и корзины. И даже сухая листва годилась на подстилку.

Так и шло год за годом, до тех пор пока не выдались друг за другом несколько неурожайных лет. Урожай орехов стал совсем мизерным, часть ветвей подсохла и в непогожие дни уныло скрипела над самой крышей крестьянского дома. Рассердился крестьянин, что не получает от дерева прежних благ, и закричал жене: «Не пора ли нам спилить это совсем бесполезное дерево? Хоть дров запасем на зиму».

Сказано – сделано. Только после того, как дерево было спилено, дела пошли еще хуже: пришлось сократить стадо коз и овец, потому что совсем нечем стало его кормить; нечего было везти на базар на продажу, и даже похлебку из бамбуковых отростков не заправить было хотя бы капелькой орехового масла.

И в довершение всего двор крестьянина стали обходить соседи: они не скрываясь говорили, что, срубив дерево предков, он навлекает несчастья на всю деревню. А раз так – нечего помогать ему и его семье: пусть лучше совсем убираются отсюда.

Расстроенный, крестьянин пошел в ближайший монастырь и спросил настоятеля:

– Скажи мне, мудрый человек, в чем я провинился перед людьми?

– О, за тобой есть три самые большие вины, – ответил мудрый монах. – Во-первых, ты посягнул на то, что вся деревня считает святыней, – на наследие предков. Это святотатство. Во-вторых, люди обвиняют тебя в гордыне: ты ведь ни у кого не спросил, как плодоносит остальной орешник в вашей деревне. А не сделал ты этого потому, что не хотел, чтобы люди поделились с тобой своим урожаем. Ведь ты привык надеяться только на себя. А еще, в-третьих, твоя вина в том, что тобой двигала жадность: ты испугался, что помощь потом придется возмещать сторицей, а ты не хотел отдавать другим ничего из своей собственности. Ни одного ореха. Так и вышло, что не люди оттолкнули тебя, а ты сам исключил себя и свою семью из их сообщества.

Василий Сергеевич помолчал и негромко продолжил, кивнув на заколоченную церковь:

– Ведь за этим тоже стояла многовековая вера людей. Это было завещано нам предками. Мы своими руками рушим это священное для всех наследие. Что же теперь сокрушаться о том, что против нас стоит почти все человечество?

– Чем же кончается ваша сказка? – спросил я.

– О, у нее вполне благополучный конец: мудрец велел крестьянину достать совсем молоденький саженец орехового дерева и посадить его во дворе. «Но ведь моей жизни не хватит на то, чтобы дождаться от него урожая! – вскричал крестьянин. – И даже мои внуки, может быть, еще не доживут до первых орехов!» – «А разве те, кто посадил спиленный тобою орешник, думали о том, чтобы вкусить орехового масла?»– отозвался монах…

Василий Сергеевич замолчал.

– О чем же они думали? – спросил я, так и не дождавшись от моего спутника продолжения.

– Скорее всего они были счастливы тем, что, когда их давно уже не будет на свете, могучее дерево все еще будет радовать людей плодами и давать им тень и пищу.

– А если мы, в нашем случае, посадим, как советовал мудрец, молодой саженец, кто будет растить его? – продолжал допытываться я. – Не эти же, – и я кивнул на разоренную церковь.

– Может быть, и эти же, ибо сейчас они не ведают, что творят. А может быть, вы, Коля, – улыбнулся он. – Или те, кто придет после нас с вами… Однако я заговорил вас. Да и самому мне пора домой – Маша начнет беспокоиться, а ей это вредно.

Мы расстались. Но притча, рассказанная моим новым знакомцем, долго не выходила у меня из головы. И я находил в ней каждый раз еще какие-то оттенки смысла. Мне все больше казалось, что легенда эта как-то приобщает меня к тому, что делается вообще в России, приподнимает меня над повседневностью и моими личными бедами…

* * *

Я пришел на Корабельную улицу, как только мне позволила моя служба. Да, это был настоящий спортивный зал, каких мне еще не доводилось видеть. Я хотел сначала осмотреться и встал в стороне, присматриваясь к тому, что происходит передо мной.

Василия Сергеевича я увидел сразу. Одетый в белое кимоно с черным поясом, он показывал какому-то смуглому юноше незнакомый мне прием. Я внимательно смотрел, как раз за разом повторялось одно и то же: юноша делал шаг вперед, но рукава его кимоно оказывались захваченными снизу возле кистей. Он пытался поднять руки, чтобы освободиться от цепкого захвата, но Василий Сергеевич рывком как бы продолжал это усилие противника и, поднимая его руки над головой, сам, приседая, поворачивался к нему спиной и взваливал его себе на спину. Затем он распрямлялся и, как бы подталкивая противника бедром, перебрасывал его через себя.

Через несколько таких бросков он спросил своего партнера:

– Ну что, понял, Яша? – повернулся и, тут только заметив меня, приветственно махнул мне рукой.

– Что это было? – спросил я его, когда он подошел ко мне и мы поздоровались.

– Это дзюу-до, – кратко ответил он. – Бросок через спину захватом двух рукавов. Интересно? Хотите начать заниматься?

Я не замедлил согласиться. «Доктору бы понравилось», – мелькнуло у меня в голове. Василий Сергеевич, видимо, заметил тень, скользнувшую по моему лицу, и, не зная чем ее объяснить, поспешил добавить:

– Я на эти платные курсы вас не приглашаю, здесь занимаются далеко не новички – это будущие инструктора, а вам придется начинать с азов. Приходите в те часы, когда я тренируюсь, – я найду для вас время. Пораньше с утра. Сможете?

– Да, спасибо. Это как раз меня устраивает.

Я дождался окончания занятий, которые наблюдал, уже как бы примериваясь к тому, чему собрался научиться, и мы вышли из спортзала вместе.

По владивостокским улицам, которые я в детстве излазал с ребятами вдоль и поперек, странно мне было в тот вечер шагать с полузнакомым человеком и знать, что никто из тех, с кем прежде сталкивала меня здесь судьба, наверняка уже не встретится и не окликнет… Погруженный в эти свои мысли, я, наверное, казался не очень общительным собеседником и был благодарен своему спутнику за то, что он не донимал меня вопросами и не развлекал пустыми разговорами.

Так начались мои занятия в спортивном зале на Корабельной. Вместе с ними в мою жизнь снова вошел свежий океанский бриз на утренних улицах во время ежедневных пробежек, полузабытое чувство физической подтянутости и упругости. Я заново учился сосредотачиваться, быстро реагировать на любые внешние импульсы, и во мне все меньше оставалось места для беспредметных раздумий, расслабляющей тоски и вялого равнодушия.

Иногда я заходил в спортзал и вечером, к концу занятий инструкторских курсов, и мы с Василием Сергеевичем какое-то время шли вместе. Он начал мне рассказывать о дзюу-до и его основателе – докторе Кано, о Кодокане. Из обрывочных фраз, оброненных им, я понял, что родился он на Сахалине, но для меня оставалось неясным, как занесло его в Японию. Однако я твердо решил его пока не расспрашивать, по себе зная, сколько всякого могут всколыхнуть нечаянно пустые расспросы, а мне не хотелось ни терять этого человека, ни причинять ему боль.

Однажды, проходя со мной мимо фотографии, что в начале Полтавской улицы, он сказал мельком, что учился здесь обращаться с фотоаппаратом и даже какое-то время был компаньоном прежнего владельца.

– Такой, знаете, смешной был провинциальный фон для снимков, – усмехнулся он, – плетеное кресло, а рядом трехногий бамбуковый столик…

– И ваза на нем вроде греческой амфоры! – подхватил я.

– Да. А вы откуда знаете? – внимательно посмотрел он на меня.

– А меня однажды мама нарядила в чистенький матросский костюмчик и повела в такую фотографию. Может быть, в эту же. Фотограф еще обещал, что птичка вылетит, если я буду сидеть смирно. А мама все боялась, что я задену столик и ваза разобьется. У меня и снимок сохранился. Только картон немного помялся: я ее где только не таскал…

– Знаете, Коля, – неожиданно попросил он, – вы не могли бы как-нибудь показать мне этот снимок?

– Завтра же принесу, – охотно откликнулся я, совершенно не предполагая, что скрывается за этим неожиданным интересом.

Но на другой день меня вызвали в штаб раньше обычного и отправили отнести какие-то бумаги в гражданскую организацию по снабжению, дождаться, когда их подпишут, и немедленно вернуться обратно. Время, которое я обычно отводил на утренние тренировки с Василием Сергеевичем, оказалось занятым. Пришлось отложить встречу с ним до вечера.

* * *

Я уже выходил из штаба, вернув подписанные бумаги и собираясь где-нибудь перекусить, когда кто-то догнал меня на штабной лестнице и дружески хлопнул по плечу:

– Здорово, браток! А я тебя видел на Корабельной. Тебя что же – тоже Сергеич тренирует?

Обернувшись, я увидел того смуглого парня, которого Василий Сергеевич так ловко бросал через спину в мой первый приход в спортзал и назвал тогда Яшей. Теперь он был в военной форме, но я заметил только один кубарь на его петлицах.

– Ты что же – сильно способный, что ли, что он с тобой так возится? – продолжал Яша, и я услышал в его голосе нотки ревности.

– Да нет, наоборот – я в этом деле полный новичок, – нарочито простодушно отозвался я. – А что?

Он пропустил мимо ушей этот мой вопрос и уже не так задиристо сказал:

– Ну это дело наживное. Тренироваться больше надо. Хочешь, я с тобой в паре поработаю? Меня Яковом зовут. Яков Перлов. А тебя?

– Николай Мурашов.

– Слушай, – оживился он, – а доктор Мурашов, Василий Петрович, тебе никем не приходится?

– Он мой отец, – сухо сказал я. И повторил: – А что?

– Как это «что»?! Да твой отец в двадцать первом году в партизанском госпитале меня, можно сказать, от смерти спас. Я тиф подхватил – сам понимаешь, какая в лесу гигиена. Так он меня как родного выхаживал. Только вот сына у него вроде не было. Что-то не слыхал я о тебе, а?

– Ты обо мне не слыхал, а я о тебе, – отрезал я. – И не вяжись ко мне, Яков Перлов. Много вас таких, кому доктор жизнь спас. Навидался я вас таких досыта!

И я, развернувшись и не оглядываясь, пошагал по лестнице к выходу.

У самых дверей меня придержал слышавший мой выкрик дежурный по штабу.

– Ты бы полегче с ним, Мурашов, – вполголоса сказал он. – Он из Чека, даром что пехотную форму носит.

Я ничего не ответил и вышел на улицу, с трудом удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Пройдя с полквартала, я обернулся: у дверей штаба стоял кто-то и смотрел в мою сторону. Мне показалось, что это был Яков Перлов.

* * *

Вечером после занятий Василий Сергеевич решил все-таки восполнить наш сегодняшний пропуск и показать мне очередной прием. Ему с самого начала понравилось, что я уже умел страховаться при падениях; что благодаря гимнастике тайцзицюань у меня была неплохая координация движений и способность сохранять равновесие. Я уже умел благодаря Чангу работать с партнером. Еще во время своего бродяжничества во Владивостоке я научился перекатам и кувыркам. Тогда же у меня развилась довольно быстрая реакция. Поэтому в наших тренировках Василий Сергеевич сделал основной упор на развитие силы и выносливости. Силовые упражнения он рекомендовал мне делать по возможности между тремя и четырьмя часами дня: именно в это время суток, говорил он, нарастает мышечная сила.

Так что, учитывая мои возможности и слегка корректируя мои физические качества, мой тренер счел нужным сразу, без предварительной подготовки, начать обучать меня технике борьбы дзюдо в стойке.

Однако в тот вечер наша тренировка не ладилась. Я не мог до конца отвлечься от своей стычки с Перловым, да и мой учитель тоже казался озабоченным чем-то еще кроме моих успехов на татами. Наконец мы решили прерваться.

– Вы сегодня присутствуете здесь не весь, Коля, – упрекнул меня Василий Сергеевич.

Я сознался, что это так, и без всякого перехода спросил его:

– Скажите мне, кто такой Перлов?

– Яша? – удивился он. – В каком смысле – кто? Для меня он прежде всего один из самых способных моих курсантов. Я думаю, что из него выйдет неплохой инструктор, правда, ему следует научиться сопереживать своим ученикам и почаще вспоминать, что у него тоже не все и не сразу получалось. Поэтому я иногда даю ему задания повышенной сложности и чаще, чем других, беру к себе в партнеры, чтобы немножко сбить с него гонор. Для тренера гонор – ненужное и даже вредное качество. Ну а если вы меня спрашиваете о нем как о человеке, то я его вне спортзала не знаю и почему-то не очень он мне интересен.

Я про себя подивился тому, насколько исчерпывающим и точным оказался его ответ на мой, в общем-то, не слишком внятный вопрос. И почему-то решил не рассказывать о сегодняшней стычке в штабе.

В свою очередь он так же, без предисловий, спросил меня:

– Снимок принесли?

Я протянул ему фотографию, которую в свое время унес из того дома, где мы жили с мамой, и с которой все эти бурные для меня несколько лет ухитрился не расставаться.

Через несколько минут он вернул мне снимок и, покачав головой, сказал:

– Я это и подозревал: я о вас, Коля, знаю гораздо раньше, чем вы думаете.

Я слушал его взволнованный рассказ и вспоминал тот вечер, когда мама вернулась домой поздно, в отсыревшем от тумана платье, но с радостными блестящими глазами, и размечталась, как она получит хорошую работу и мы переедем из нашего сырого угла, и начнется новая, совсем хорошая жизнь…

– Почему она не пришла в тот день, о котором мы договорились? – спросил Василий Сергеевич. – Постойте: а фамилию тогда Анастасия Павловна называла мне другую. Она вышла замуж?

– Она тяжело заболела и… А фамилия – это совсем другая история.

И я снова слушал рассказ Василия Сергеевича о том, как он наткнулся случайно на негатив этой самой фотографии, как узнал от отца Алексия о смерти мамы, как пытался найти меня и как отъезд на Сахалин прервал эти поиски…

– Странно, – задумчиво сказал Василий Сергеевич. – Мы все время проходили друг возле друга, словно в каком-то фантастическом медленном движении: вот-вот должны были соприкоснуться, и снова будто неслышная мелодия разводила нас. Вот и в Харбине: может быть, мы однажды прошли вслед друг другу по одной и той же улице?

– Но теперь-то мы наконец нашлись! – вырвалось у меня, и я смутился своей горячности.

– Да, – засмеялся он, – совсем как в романах про братьев, которых разлучили в младенчестве. Теперь-то я уж не дам вам больше потеряться.

– Да я и сам не хочу, – простодушно заявил я, и мы снова дружно рассмеялись.

В этот вечер нам и в голову не пришло, что совсем скоро снова придется прощаться друг с другом, хотя ведь должны бы мы оба помнить о том, насколько непредсказуема судьба каждого военного. А пока я был счастлив, что нашелся человек, которому, по-видимому, была небезразлична моя судьба.

Вот и еще один круг событий завершился, замкнулся здесь, во Владивостоке: закончилась история поисков мальчишки с фотографии. И вместе с тем начата какая-то новая страница, стали завязываться какие-то новые отношения. Василий почувствовал, что Коля Мурашов с его нелегкой жизненной историей, трудностями и бедами словно выводит его из замкнутого круга тяжелых раздумий о собственных неудачах и несчастьях. Василий не мог еще определить, какое место займет этот подросток в его судьбе, но уже сейчас было ясно, что эти встречи нужны им обоим.

Кроме того, в лице Коли у него появился новый ученик – интересный и, похоже, довольно перспективный, с нестандартной подготовкой. Было занятно докапываться, откуда взялись у него те или иные навыки, и решать, насколько они помогают или мешают осваивать классическую программу Кодокана: обогащают или только засоряют ее.

Он возвращался с курсов занятый этими раздумьями, но едва он переступал домашний порог, переставало существовать все, кроме Маши, – вопросительного, ожидающего взгляда ее лихорадочно блестящих глаз, ярких пятен румянца на щеках, глухого кашля… Рядом с ней он сейчас чувствовал себя непозволительно здоровым, большим, жизнерадостным… Правда, надо отдать Маше должное, она терпеть не могла, когда ее жалели, и очень чутко улавливала, когда проскальзывал в его голосе малейший оттенок этого ненавистного ей чувства. Она огорчалась, что ничем не может сейчас быть ему полезна, что пришлось прекратить совместные тренировки.

А его беспокоило, что заканчиваются лекарства, привезенные из Японии, и его нынешнее положение исключает даже возможность обратиться к японскому консулу, чтобы попросить о помощи. Хорошо, хоть хозяйка, зная о болезни Маши, все-таки не отказывала им от квартиры – то ли жалела их, то ли самой деньги были очень нужны. Нет, скорее всего, жалела все-таки – время от времени прибегала с какими-то народными рецептами: то кому-то помог топленый барсучий жир со столетником, то у кого-то началось выздоровление с десятка яиц, растворенных со скорлупой в кагоре.

Порой и сам Василий жалел, что в свое время не вникал, какие травки с корешками и от каких хворей заготавливала Анна. Может, и знали они с покойной тещей какое-нибудь чудодейственное снадобье? А в голове все вертелся рассказ Коли о смерти матери, о крови, хлынувшей у нее горлом… Неужели и это еще предстоит пережить?

И еще все-таки он никак не мог отрешиться от острого чувства несправедливости всего того, что с ним сейчас происходило. Работу, в которую он только что с интересом втянулся, оборвали, что называется, на самом взлете. И эти чудовищные обвинения в обмане и присвоении денег…

Ему, наверное, было бы легче, если бы он мог предвидеть, что через полтора года новый начальник разведотдела штаба Сибирского военного округа – выпускник Восточного факультета Военной академии РККА Комаров, негативно оценивая работу своего предшественника, Заколодкина, напишет начальнику Разведупра Яну Карловичу Берзину: «Я хочу выразить глубокое возмущение по поводу снятия с работы Ощепкова, этот факт не лезет ни в какие ворота… Я глубоко убежден, что если бы в свое время было дано надлежащее руководство, он во сто крат окупил бы затраты на него. Это тип, которого нам едва ли придется иметь когда-либо… Я полагаю, что если бы вы дали нам Ощепкова сейчас, мы сделали бы из него работника такого, о котором, может быть, не позволяем себе и думать».

Но у Разведупра в это время уже были планы, связанные с Рамзаем-Зорге, с Максом Клаузеном, начинавшим работу в Нанкине, – готовыми опытными разведчиками, которых не надо было «делать». Кроме того, не было никакой гарантии, что все-таки спешный отъезд Ощепковых не заронил подозрения у японской контрразведки. Да и большой финансовый кризис 1927 года в Японии исключал возобновление работы Ощепкова под прежним прикрытием – кинобизнесом. Словом, Берзин оставил доклад Комарова без ответа, и я подозреваю, что Василий Сергеевич так никогда и не узнал о той высокой оценке, которую получили его личность и его работа.

Однако надо было держаться, и Василий бодро рассказывал Маше о том, как проходила нынче тренировка; рассказал и Колину историю, благоразумно опустив некоторые подробности.

Впрочем, и в этой истории была какая-то своя тайна – что-то еще пережил парнишка в последнее время кроме смерти отца Алексия. И связано было это «что-то» с его новой фамилией. Однако Василий по себе знал, что больных мест лучше не касаться, пока не подживут настолько, что терпимым станет чужое прикосновение. Сам Коля не торопился раскрываться: то ли не доверял сейчас всем на свете, то ли просто не пришла еще та пора, когда захочется рассказать кому-нибудь о пережитом.

Иногда вспоминался Василию непонятный Колин вопрос о Якове Перлове, и тогда он повнимательнее присматривался к этому одному из лучших своих курсантов. Но Яков как будто оставался все таким же: послушно позволял отрабатывать на нем показательные приемы, хорошо усваивал новое, правда, по-прежнему был жестковат с партнерами по схваткам, особенно с теми, кто был послабее. Несколько раз, однако, задерживался Яков после занятий под тем предлогом, что чего-то не понял, пытался пристроиться провожать – но это за ним и раньше водилось, а на ответы, что у Василия еще есть в спортзале дела, вроде не обижался.

Оставались еще ежедневные занятия на курсах, которым Василий, то ли по своему обыкновению все обдумывать и анализировать, то ли затем, чтобы заполнить образовавшийся вакуум в душе, отводил немало и своего свободного времени.

И во время этих раздумий, может быть, впервые пришла к нему мысль, что, в сущности, взятые в чистом виде борцовские приемы – это не больше чем разноцветные квадратики из детской мозаики, из которых, при известной фантазии, можно сложить любой узор. Так в свое время, в сущности, поступил и доктор Кано, отобрав наиболее эффективные приемы из различных борцовских школ и не изобретая, в этом смысле, ничего своего. И не в этом была его гениальность и даже не в том, что он увязал эту сложенную им «мозаику» с возможностями развития человеческих способностей и выявлением скрытых резервов человеческого тела.

Секрет состоял в том, что создатель дзюдо уловил универсальность принципов получившейся системы, которые, может быть, только в последнюю очередь предназначались им для спорта. И еще главное было в том, для чего предназначал доктор Кано «вылепленных» по его системе людей.

Конечно, из них получались первоклассные воины, но, вспоминая свой последний разговор в Кодокане, Василий все больше убеждался, что и такое применение дзюдо великий Кано считал односторонней профанацией. Да, он был и сыном, и ученым, и министром Страны восходящего солнца, но замахивался он, судя по всему, на большее: он считал, что подарил людям, всему человечеству универсальный принцип получения наибольшего эффекта при наименьшем применении силы. И, если бы люди это поняли, а точнее, если бы определенным кругам в разных странах было выгодно это понять, может быть, «мягкий путь» позволял бы решать многие проблемы человеческой цивилизации без войн.

А пока, как ни парадоксально, именно военные ухватились за единоборство, увидев в нем эффективный путь достижения побед над противниками. И он, Василий, тоже учит именно этому своих военных инструкторов, которые будут дальше учить этому солдат и офицеров.

И еще об одном догадывался, видимо, доктор Кано: каким бы ни был эффективным японский принцип дзюдо, он не может стать универсальным для всего мира, не обрастая плотью национальных особенностей. И особенностей не только видов борьбы, но и тонкостей национального характера, национальных верований, национальных традиций, национальной культуры. Но над этим сам доктор Кано был уже не властен. Тут все зависело от его последователей в других странах – от того, насколько глубоко они понимали, что попало им в руки и для чего они собирались это применять.

Пока, судя по всему, даже любимый французский ученик доктора – Фельданкрэ – занимался именно распространением единоборства как такового. И не более того. А Россия, скорее всего ввиду исторических сложностей ее взаимоотношений со Страной восходящего солнца (а в последнее время и со всем миром), оставалась вне пределов внимания сэнсэя, или, еще того хуже, мыслилась как традиционный потенциальный враг. Так что отдельный «русский медведь» со всеми его успехами никак не мог восприниматься доктором Кано как преемник его глубоких философских обобщений.

Да, собственно, и сами эти обобщения в чистом виде могли быть полезны этому самому «русскому медведю» скорее как повод для размышления. А вот те выводы, на которые они наталкивали, следовало бы поглубже обмозговать. Эх, если бы не ежедневная борьба за кусок хлеба, не болезнь Маши, не отсутствие равных по знаниям и опыту собеседников!

В январе 1927 года на курсах состоялся первый выпуск. Расставались не без сожаления. Сфотографировались на память. Через много лет Василий не без интереса брал в руки этот снимок, вглядывался в лица: Шедеркин, Задков, Кудрин, Азначевский, Кузовлев… И он сам – уже тогда по военной моде тех лет обритый наголо, чуть располневший. Наверное, из-за этого выглядит немного старше своих лет. А может быть, заботы наложили свою печать. На фотографию попали не все, кто занимался на курсах. Среди тех, кто отсутствует, Яков Перлов: в последнюю минуту отговорился срочными штабными делами. Как-то сложилась судьба этих курсантов? Многие ли действительно стали инструкторами дзюдо? О ком-то он знал, другие, видимо, навсегда исчезли из вида.

* * *

До самой осени, до октября, будущее оставалось туманным, да и настоящее было не легче. Болезнь Маши, отступившая было с наступлением зимы, плавно перешла в обычное весеннее обострение. Было так худо, что хозяйка, сдававшая им комнату, уже потихоньку запричитала: «Ой, гляди, Сергеич, – уйдет наша голубушка с весенней водой!» Однако обошлось.

Жить, прямо говоря, было не на что: приходилось перебиваться частными уроками дзюдо. На все рапорты в штаб ответ был один: велено было ждать нового назначения. Единственное, что сделали для него в эти месяцы, – положили Машу на время ухудшения в военный госпиталь, под постоянное врачебное наблюдение.

Да еще отдушиной были тренировки с Колей Мурашовым. Парень успешно осваивал броски из положения в стойке, и уже можно было ему показывать другие приемы в партере. А подножкам его уже и без Василия научили. Нравилось, что был Коля терпелив к боли, настойчив и, в хорошем смысле, самолюбив. Продолжались их прогулки по владивостокским улицам. Не раз находили они один другого возле могилки отца Алексия, где уже лежал букетик свежих цветов. Постепенно узнал Василий от Коли о докторе Мурашове, об усыновлении, о переезде в Харбин… Сиротская судьба, чем-то похожая на его собственную, брала Василия за сердце, но он продолжал относиться к младшему по-мужски: сдержанно, без излишних сантиментов, а на тренировках и вовсе не жалел – готовил к дальнейшим возможным превратностям судьбы и житейским боям.

* * *

Только к октябрю 1927 года пришло наконец это новое назначение: перевод в Новосибирск все в том же качестве военного переводчика при штабе Сибирского военного округа. Разузнал Василий, что командовал округом Николай Николаевич Петин – из перешедших в Гражданскую войну на сторону Советской власти штабистов царской армии – опытный военный специалист и образованный, интеллигентный человек.

Собирались Ощепковы недолго: при их постоянно бродячей жизни и безденежье особым имуществом не обзавелись.

Странное чувство охватило Василия, когда он с женой ожидал поезда на владивостокском вокзале. Это был тот же вокзал, с которого он уезжал уже однажды после исчезновения Анны. Снова жизнь делала кольцо (а может быть, петлю?), замыкая один жизненный виток и начиная другой. Будущая дорога снова лежала до Харбина и дальше – через незнакомые Читу, Иркутск, в глубь Сибири.

Он взглянул на жену: она тоже была задумчива – видимо, представляла себе будущую встречу с сестрой. Они успели послать в Харбин телеграмму Даше.

* * *

Поезд отошел, и все пошло повторяться, как во сне: замелькала за окном приморская тайга, а потом – маньчжурские сопки, ломкие стебли гаоляна на осеннем ветру, предупреждения поездной бригады не зажигать свет в купе, не занавесив плотно окна. На КВЖД участились провокации.

На харбинском перроне, увидев бегущую к вагону сестру, Маша расплакалась, и Василий уже был готов предложить ей остаться, погостить у Даши и приехать к нему, когда он хоть немного обживется на новом месте. Но вспомнил, как постреливали по составу на перегонах; подумал о том, каково будет им с Дашей вдвоем, без мужской поддержки в случае каких-либо серьезных событий – и впору стало звать Дашу переехать к ним. Но куда звать, когда еще неизвестно, где придется самим приклонить голову? А сестры все обнимались и плакали до самого прощального паровозного гудка – словно и не надеялись уже увидеться больше…

* * *

После Харбина пошли незнакомые, не виданные прежде места, и Василий всю дорогу не отрывался от вагонного окна: впервые ехал так далеко на восток, в глубь России. Хотя и говорили бывалые попутчики, что настоящая Россия начинается, только когда перевалишь Урал. А Новосибирск стоит на Оби – одной из великих сибирских рек, и это еще не европейская Россия и даже не Урал – это Сибирь-матушка – вольная и каторжная, таежная и индустриальная, глухая и университетская, языческая и крещенная великими миссионерами-просветителями.

Василию подумалось, что, может быть, этими же местами проезжал когда-то и владыка Николай, навещая Петербург во время своего миссионерства в Японии. Любовался ли он этой кедровой рощицей на взгорке? Была ли уже при нем выстроена эта белая церковка, что поднялась над озерной гладью и повторилась в ней?

Маша, видно, понимала, как всегда без слов, что творится в его душе, и все больше помалкивала, только брала иногда его большую сильную руку в свои горячие ладошки и поглаживала, словно успокаивая.

Новосибирск начала тридцатых годов сразу выдавал свое происхождение: город вырос стремительно из небольшого железнодорожного полустанка, ибо угораздило приютиться этому полустанку в аккурат на пересечении большой реки с не менее большой железнодорожной магистралью. Еще два года назад назывался он Новониколаевском, а при своем основании и вообще Новой Деревней.

Деревня – не деревня, а пристанционный поселок здесь еще очень чувствовался, и самыми значительными строениями оставались склады на набережной да солидные купеческие лабазы и дома: верх деревянный, низ каменный. Впрочем, радели сибирские купцы и о душе: строили церкви и, сложившись, даже разорились на здание для театра, в котором не гнушались гастролировать и труппы из крупных городов.

Это потом будут в Новосибирске и большие промышленные предприятия, и Сибирское отделение Академии наук, и другие вузы, а в те времена, когда приехали в этот город Ощепковы, главным было для Новосибирска вот это его перевалочно-транспортное да еще военно-стратегическое назначение.

* * *

Не успели устроиться, сразу началась служба: все та же переводческая работа в разведотделе. Только востребован был не один японский язык, а и китайский, и английский. Что-то еще скребло на душе, когда появлялась на столе рисовая бумага с вертикальными рядами иероглифов, но Ощепков заставлял себя помнить о том, что эта дорога теперь для него накрепко перекрыта пограничным шлагбаумом, и навсегда остались позади острые крыши пагод, реликтовые криптомерии и картавая японская речь. Он и не тосковал об этом, просто не любил оставлять за собою незавершенные дела и неиспользованные возможности.

* * *

Судя по времени, могли через разведотдел штаба СибВО, среди прочего секретного материала, уже идти из Нанкина в Центр донесения Макса Клаузена, а из Шанхая – первые весточки от обосновавшегося там в ту пору Рихарда Зорге.

* * *

Однако переводы переводами, а почти сразу заинтересовала новосибирцев и тренерская работа Ощепкова: его попросили сделать доклад на собрании ячейки ОСОАВИАХИМа при штабе СибВО. В протоколе собрания отмечалось, что «докладчик успешно продемонстрировал ряд приемов дзюу-дзюцу и на заданные ему вопросы дал исчерпывающие ответы. Из показанных приемов можно было заключить, что дзюу-дзюцу – действительно глубоко продуманная и хорошо разработанная система самозащиты».

Надо было всячески использовать и развивать этот возникший интерес, и Василий предлагает даже устроить показательные выступления в местном цирке, где берется успешно отразить попытки пяти-шести нападающих одновременно.

* * *

Снова, как в 1914 году, по возвращении Василия в Россию из Японии, из Кодокана, востребованными из всего комплекса дзюдо становятся прежде всего приемы защиты, контрприемы. И это наводило на определенные размышления: может быть, в самом характере русского народа нет агрессивности, потребности нападать?

Не тогда ли все с большей определенностью начали формироваться у Ощепкова мысли о создании именно оборонительной чисто русской национальной системы единоборства?

Доклад Ощепкова был обсужден особой комиссией ячейки, и было решено досконально изучить, чем полезна будет новая борьба для укрепления Красной Армии, а пока прежде всего создать группу по изучению этого единоборства из сотрудников штаба.

Вскоре были организованы также женские группы по изучению приемов самозащиты при штабе и группы при школе милиции, при Новосибирском отделении общества «Динамо».

Словом, работы было по горло: впору было вызывать к себе в помощь инструкторов из того, владивостокского, выпуска.

А пока очень кстати вынырнул откуда-то Яша Перлов и с охотой взялся вести занятия в группе, созданной при ОГПУ.

Василию нравилась эта кипучая деятельность: это тебе не бумажки в штабе перебирать. Оставалось только по-прежнему больной точкой здоровье Маши. Правда, врачи обнадеживали, что, несмотря на окружающие город сырые низины и болотины, на высоком песчаном берегу Оби есть вековые целебные сосновые боры, и воздух там летом «чистый скипидар». Но до лета надо было еще дотянуть, а Маша таяла на глазах, и уже страшно было уходить утром на работу, оставляя ее одну. А в больницу она не хотела – уверяла, что дома и стены лечат.

Было и еще одно дело, которое хорошо было бы решить уже в первые недели по приезде. Несколько раньше Ощепковых, еще в самом начале осени, сюда же, в Новосибирск, уехал Коля Мурашов, прикомандированный к Яше Перлову, который, как сейчас выяснилось, оказался и не пехотинцем вовсе, и не из младшего комсостава – из ОГПУ. Может быть, это и имел в виду Коля, задавая тот давешний свой вопрос о Перлове?

Сейчас Яков на вопросы о Коле Мурашове отвечал как-то уклончиво: да, мол, ехали вместе, а теперь Николай где-то на гражданке, по слухам, работает…

– Давно его не видал! – признавался Яков, глядя открытыми честными глазами. – Слыхал, что будто его и в органы со временем собирались брать…

Николая не следовало снова терять из виду. Василию почему-то не нравилось, что этих двоих однажды может свести служба: очень уж они разные, да и опыт жизненный у них, похоже, различный – ну какой из Коли чекист?

* * *

Впрочем, зря, наверное, опасался наш герой за своего младшего друга – жизнь показала, что не так-то просто было определить, кто был кем в этой паре Перлов – Мурашов. Во всяком случае, последний на роль младшенького не очень-то подходил, имея в виду пройденную им школу беспризорничества. Да и дальнейшая жизнь давала ему немало довольно жестоких уроков распознавания людей. Что касается физической подготовки, то, может быть, из Перлова и вышел неплохой инструктор дзюдо, но не было за ним ни уличных боев без правил, ни мудрой школы тайцзицюань под наставничеством Чанга, который готовил из Коли все-таки «сына воина».

Честно говоря, при всей относительной устроенности моего владивостокского житья, я почему-то все время ощущал его временность: в самом деле, не мог же я навсегда остаться при штабе ординарцем, рассыльным или связным – как ни называй мою должность. И в то же время я не видел для себя никакой перспективы, не представлял, что мне делать с собою дальше.

Обременять заботами о своем будущем Василия Сергеевича я не мог и не хотел, а кроме него, казалось мне, до меня и дела никому не было. Разве что Чангу – но тот был далеко. Я пытался написать ему, но мои послания самому мне казались такими путаными и расплывчатыми, что я не решился отправить ни одно из них.

Но, оказывается, был-таки человек, которого я почему-то интересовал и который решил взять на себя устройство моего будущего.

Как-то однажды, все на той же штабной лестнице, меня снова остановил Яков Перлов.

– Потолковать надо, – значительно сказал он и вывел меня в ближайший скверик.

– Вот ты меня избегаешь, – с мягким укором сказал он, когда мы уселись на облупленную садовую скамейку, – а я, браток, о тебе таки все разузнал: и про твое сиротство, и про доктора, и про Харбин. Ша! – остановил он меня, когда я вскочил и уже хотел было спросить его, какое ему до всего этого дело. – Ша, мальчик. Сядь, тебе говорю. Ну?! Советская власть ни одному человеку не даст пропадать даром. А ты посмотри-таки на себя: ведь ты же буквально пропадаешь без пользы: ну что такое – бегать с бумажками и по разным там поручениям да ломаться в спортивном зале? Ноги и ну там мышцы разные у тебя, может, и при деле. А голова? Чем набита твоя голова, я спрашиваю? В твоем возрасте я уже давно был вместе с комсой, мы такие боевые дела проворачивали! Вот что: я тут написал тебе рекомендацию в комсомол. Вторую даст политрук. Поедешь со мной в Новосибирск – меня туда переводят, – устроим тебя на работу, позанимаешься пока в ОСОАВИАХИМе, в стрелковом кружке. Подрастешь еще чуток, подержишь в руках винтовку, оботрешься среди ребят – и к нам, в Чека. Ты начитанный, физически крепкий, языки, говорят, знаешь и еще подучишь. Нам такие хлопцы нужны.

* * *

Не то что мне понравилась перспектива, нарисованная Яковом Перловым, но он, что называется, взял меня за горло своей безапелляционностью: я тут мучился вопросом, как мне жить дальше, а вот нашелся человек, который все решил за меня. Быстро, легко и просто. И, главное, все это обещало наконец перемены и проясняло мое будущее, по крайней мере, на ближайшие несколько лет.

Я и оглянуться не успел, как осталось позади шумное собрание, где мне задали вопрос про речь Ленина на III съезде комсомола. Недолгие сборы – и я, с новеньким комсомольским билетом в нагрудном кармане, уже очутился вместе с Яковом в тесном общем вагоне, набитом солдатами, какими-то бородатыми стариками, пропахшими махоркой, и плачущими детьми. Поезд дальнего следования Владивосток – Москва довез нас, как выразился Яков, в тесноте, да не в обиде, до станции Новосибирск.

Там, не давая мне времени опомниться, Перлов быстро провернул мое устройство на товарную станцию учетчиком грузов, помог оформить мое членство в ОСОАВИАХИМе и исчез, пообещав все время держать меня в виду. Меня мигом включили в редколлегию стенгазеты, в какую-то летучую агитбригаду, выбрали физоргом. Я поселился в рабочем общежитии, и жизнь понеслась настолько стремительная, что даже к ночи, опуская голову на жесткую слежавшуюся подушку, я не успевал о чем-либо задуматься: сон моментально смаривал меня.

А наверное, следовало бы задуматься хотя бы над тем, к лучшему ли произошли перемены в моей жизни и как отнеслись бы к моему нынешнему положению обе мои мамы – настоящая и приемная, Чанг, доктор и, наконец, отец Алексий. Я не сомневаюсь, что их спорящие голоса, зазвучав в моей душе, помогли бы мне быстрее разобраться, где истина. Но я был даже рад, что суета сует каждого дня не позволяла возникнуть воспоминаниям.

Однако я был молод, непоседлив, и понадобилась всего пара месяцев, чтобы мне приелись и накладные в конторе товарной станции, и занятия в стрелковом кружке ОСОАВИАХИМа, где руководитель – покалеченный герой Гражданской войны – не торопился допускать нас к стрельбе по мишеням, а все больше учил разбирать, чистить и собирать на скорость вслепую видавшие виды трехлинейки. Надоели и бестолковые шумные наши спевки и диспуты в железнодорожном клубе. Я устал вечно быть на людях, я мечтал о тихом уголке, где можно было бы уединиться с книгой или просто поразмышлять о чем-нибудь своем.

Смущала меня и бесшабашная, агрессивная антирелигиозность окружавшей меня молодежи. Надо сказать, что за свою не такую уж долгую жизнь я не раз сталкивался с разными людьми, для которых было безразлично то, что связывалось с верой в Бога. Не утруждали себя молитвами мои чумазые друзья-беспризорники во Владивостоке, больше надеясь на собственную ловкость и удачливость, чем на Божью помощь. Настороженно-иронически относился ко всему церковному доктор Мурашов. Яростно оспаривал исключительное Божье право на справедливый суд поручик Полетаев. Но никто из них не пытался навязывать другим собственное неверие, а доктор так же, как и Полетаев, с большим уважением относился к отцу Алексию, никогда при нем не подчеркивая своего атеизма.

Мои же нынешние товарищи по комсомольской ячейке считали необходимым всячески высмеивать «поповские выдумки», убежденно повторяли, что «религия – опиум для народа», и с удовольствием во все горло орали песню: «Мы на небо залезем, разгоним всех богов!»

Открыто начать оспаривать все это было бы так же нелепо, как пытаться в одиночку голыми руками остановить взлетающий аэроплан. Но мое уклончивое молчание во время антицерковных выходок моих товарищей в глубине души мучило меня как предательство. И в то же время я чувствовал, что совершенно не готов выступить в роли мученика, пострадавшего за веру.

Я только молился про себя за дорогих мне умерших людей и просил их и Господа простить меня. И мне оставалось надеяться, что мои молитвы услышаны.

* * *

Я перечитал эти записи Николая Васильевича и подумал, что в те времена, о которых он вспоминает – в пору, когда атеизм был таким непримиримо воинствующим, – по крайней мере у молодых людей, принявших в детстве таинство крещения и проведших раннее детство в православных семьях, хотя бы в глубине души была борьба между новой идеологией, которая так агрессивно себя утверждала, и вечными духовными ценностями. И, в сущности, еще оставалась хотя бы внутренняя свобода выбора между тем, что заповедовалось дедами и прадедами, и тем, что утверждалось в бойких атеистических частушках комсомольских агитбригад двадцатых годов «Синяя блуза».

По-моему, гораздо тяжелее пришлось более поздним поколениям, когда за приверженность вере, в сущности, не преследовали никого, кроме сектантов, но вопросы о Творце всего сущего, о бессмертии души, о Божьих Заповедях вообще не вставали у большинства молодых людей. Они казались раз и навсегда подмененными теориями о происхождении видов, о высшей нервной деятельности и условных рефлексах, о моральном кодексе строителей коммунизма. Как-то само собой разумелось, что любовь к ближнему вполне заменима на братство всех народов и борьбу за мир во всем мире… Эти поколения уже во многом были лишены свободы выбора, ибо нельзя выбирать между тем, чего не знаешь, и тем, что считается общепринятым.

Потери от этой внутренней несвободы оказались тем более ощутимыми, что она многими и не воспринималась как несвобода. А с другой стороны, и те, если не духовные, то хотя бы моральные ценности, которые насаждались, тоже воспринимались поверхностно, ибо повседневная жизнь на каждом шагу предъявляла совершенно другие, совсем не высокие, бытовые примеры житейской морали и нравственности…

Сейчас мы пожинаем плоды того, что происходило, поэтому надо ли удивляться нравам нынешнего общества, духовной опустошенности многих молодых людей, беспределу совершаемых преступлений. И в то же время, по-моему, многие люди сейчас, пусть неумело, а подчас и поверхностно, но все-таки начинают задавать себе вечные вопросы, тянуться к вере своих дедов и прадедов, задумываться над тем, какая же могучая сила спасала Россию во времена самых тяжких испытаний.

Но вернемся к повествованию Николая Васильевича.

* * *

Так дожил я до весны 1928 года. Перлов, вопреки своим обещаниям, не давал о себе знать, и я уже начал было подумывать, не сбежать ли в Харбин к Чангу, или, по крайней мере, не вернуться ли во Владивосток, где я оставил Василия Сергеевича и где все-таки все мне было знакомым с детства.

Может быть, я так и поступил бы, если бы однажды воскресным днем, болтаясь по городу, не увидал на заборе афишу, приглашавшую в спортивное общество «Динамо» всех желающих заниматься восточным единоборством дзюу-до. Афиша подчеркивала, что занятия будет вести мастер высокого класса, выпускник знаменитого японского института Кодокан В. С. Ощепков.

Я чуть не запрыгал от радости тут же возле афиши: Василий Сергеевич – вот кто был мне сейчас позарез нужен. И как здорово, что он тоже оказался здесь, в Новосибирске!

Я внимательно несколько раз прочитал написанный на афише мелким шрифтом адрес спортзала «Динамо» и рванул пешком, не теряя времени на расспросы об идущих туда трамваях.

Мне почему-то казалось, что я непременно застану Василия Сергеевича в спортзале, но его там не было.

– Занятий не будет до вторника, – сурово сказал мне усатый дядька в синей милицейской форме, – у Василия Сергеевича жена умерла. Три дня ему положено на похороны. Так что бывай пока, а во вторник не опаздывай: он этого не любит.

* * *

Я поплелся прочь, совершенно ошарашенный свалившейся на меня новостью, и даже забыл спросить, в какое время начинаются занятия.

Так сложилось, что я не был знаком с женой Василия Сергеевича, и неизвестно, хотел ли бы он видеть меня на ее похоронах. К тому же я не знал, где жили Ощепковы в Новосибирске, когда и во сколько будет гражданская панихида, или это будет отпевание. Словом, у меня было достаточно доводов, чтобы оправдаться перед собой, и все-таки я чувствовал себя виноватым. И, наверное, поэтому во вторник решил не ходить в спортзал «Динамо», а дать всему происшедшему немного улечься. Хотя мне ли было не знать, сколько потребуется времени, чтобы горе в самом деле хоть немного улеглось.

Я тянул сколько было возможно, но знать, что Василий Сергеевич здесь, в этом городе, и не встретиться с ним – становилось все труднее. И, какой сложной ни представлялась мне эта встреча, однажды я собрался с духом и явился-таки в динамовский спортзал.

И снова, как это было во Владивостоке, я сразу заметил в зале Василия Сергеевича: крупный, бритоголовый, он двигался среди борцов с какой-то неожиданной мягкой грацией, чем-то напоминая сильную мускулистую пантеру.

Он заметил меня, махнул рукой, приглашая подождать, и вскоре подошел.

– На ловца и зверь бежит, – сказал он без тени улыбки, и меня поразила жесткая линия его плотно сжатых губ. Он чуть приподнял руку, пресекая тот неуверенный лепет, которым я попытался выразить ему свое сочувствие, и я понял, что для наших дальнейших разговоров эта тема является прочно закрытой.

Я, как это было принято у нас прежде, дождался, когда Василий Сергеевич закончит тренировку, и мы вышли из спортивного зала вместе.

– Расскажите-ка мне с самого начала, чем вы тут занимаетесь, – попросил он.

Мы медленно шли вдоль реки, которая трудолюбиво тащила по себе плоты, тяжелогруженые баржи с низкой осадкой, добросовестно шлепавшие колесами по воде старые пароходы. И вскоре я обнаружил, что незаметно для себя начал жаловаться этому спокойному невеселому человеку на свою нескладную, как-то не по-моему бегущую жизнь.

– Сами виноваты, – безжалостно заметил он. – Своей судьбой должен распоряжаться сам человек. – Он помолчал и добавил, словно соглашаясь с кем-то: – Ну, в крайнем случае – обстоятельства. А вы позволили повести себя на веревочке, да еще человеку, которого плохо знаете и, мне кажется, недолюбливаете. Разве вы забыли, что Господь дал каждому человеку свободу выбора своего пути?

– Что же теперь делать? – растерянно спросил я.

– Ну, Коля, вы неисправимы, – наконец улыбнулся он. – Теперь вы собрались следовать всему, что предложу вам я. А я, знаете, как-то не готовился к роли вершителя судеб. Могу вам только сказать, что сделал бы я на вашем месте. Но это не совет и тем более не план вашего будущего. Прежде всего, я поступил бы учиться. Туда, где бы мог получить настоящую профессию. Конечно, сначала бы обдумал хорошенько, чем я хочу и чем смогу заниматься. Как решите вы – я не знаю. Может быть, вас все-таки привлекает то будущее, которое спланировал для вас Яша Перлов. Тогда наберитесь терпения: растите, учитесь стрелять… Может быть, этого и хватит для того, чтобы стать чекистом.

Я молчал: мне почему-то казалось теперь, что вся моя предыдущая жизнь была как бы подготовкой к чему-то большему. И соглашаясь на планы Якова Перлова, я будто отрезаю для себя это большее. И мне было больно отказываться от каких-то неизведанных возможностей, от каких-то жизненных вариантов… И, в конце концов, я просто не желал становиться Яковом Перловым, а мне казалось, что он-то хотел меня увидеть именно своим двойником.

Не знаю, как понял Василий Сергеевич мое молчание, но он обнял меня за плечи и сказал:

– Знаете что, Коля: идемте-ка ко мне чай пить. Что-то очень мне не хочется сидеть у самовара в одиночку. Купим по дороге баранок…

* * *

Так я впервые оказался в квартире Василия Сергеевича. Женская рука еще чувствовалась здесь – в занавесках на окнах, горшках с цветами, изящной чайной посуде. Только женщина могла выбрать на стол не клеенку, а синюю с белым клетчатую скатерть, бросить на диван пеструю, в цвет обивке, подушку…

Хозяин обозначил свое присутствие в квартире гантелями, брошенным на спинку стула спортивным костюмом.

Книжные полки, видимо, были общими: их основным содержимым были толстые разноязыкие словари. В соседстве с ними находились тома русской классики – Тургенев, Чехов, Толстой. Большой том, повернутый корешком к стене, по формату походил на Библию.

Мы сидели за шумящим самоваром, не спеша жевали разогретые на его конфорке баранки, прихлебывали красноватый китайский чай вприкуску с колотым сахаром. Вспоминали Владивосток, курсы.

Василий Сергеевич спросил меня, тренировался ли я все это время, попенял за перерыв, предложил продолжить занятия.

Вроде бы пора было наконец откланяться, а я все тянул время: так не хотелось мне возвращаться в общежитие с его вечно включенными радио и светом, постоянно входящими и выходящими из комнаты людьми, которые, как правило, разговаривали, не считая нужным понижать голос…

Не знаю, понял ли это Василий Сергеевич, но, помолчав, он вдруг предложил:

– Вот что, Коля, не переселиться ли вам ко мне: двух комнат мне сейчас, право же, многовато. Комнаты, как вы видите, раздельные – выходят обе в коридор. Так что мешать друг другу мы не будем. Ну как? Идет?

Ну конечно, я с радостью согласился и вприпрыжку помчался в свое общежитие, чтобы к завтрашнему утру собрать весь свой нехитрый скарб. Я чувствовал, что в моей жизни опять открывается новая страница.

В коридоре общежития меня дожидался Яков Перлов. Но мне почему-то теперь это казалось неважным, словно встреча с Василием Сергеевичем и разговор с ним вывели меня из-под власти этого человека, закованного, как в броню, в черную кожанку.

Яков молча выслушал мое сообщение о том, что я перебираюсь из общежития, побарабанил пальцами по стене и, видимо, что-то решив, наконец сказал:

– А знаешь, это даже хорошо… Ну… в том смысле, конечно, что тебе там лучше будет. А начнешь снова тренироваться, будем чаще встречаться. Не дрейфь: не такой Яков Перлов человек, чтобы своих дружков бросать. Сергеичу привет передавай.

На следующий день я вселился в свою новую комнату. Не знаю, как удалось Василию Сергеевичу решить вопрос с моей пропиской, но через несколько дней в мой новенький, недавно полученный паспорт мне в милиции шлепнули штамп с новым адресом.

Я продолжал разбираться с накладными в своей грузовой конторе, но теперь вместо стрелкового кружка я спешил в спортзал «Динамо».

Домой мы возвращались вместе, дружно занимались домашними делами и размышляли за чаем о моей дальнейшей судьбе.

Василий Сергеевич стал для меня таким непререкаемым авторитетом, что мне и в голову не приходило, что этого большого, спокойного человека могут мучить те же вопросы, что и меня: не зря ли проходит жизнь? В чем, в конце концов, ее смысл и где в ней твое настоящее место?

– Прежде всего, – говорил Василий Сергеевич, – надо добиться того, чтобы у вас, Коля, был советский документ о среднем образовании. Иначе вам не стоит и пробовать куда-нибудь поступать. Предлагаю вам за лето освежить свои харбинские познания по всем предметам, а к осени поступайте-ка вы в десятый класс вечерней школы рабочей молодежи. Окончите – вот вам и свидетельство о среднем образовании.

Месяцы, которые потянулись вслед за этим разговором, сильно напоминали мне жизнь в Харбине под контролем Чанга: Василий Сергеевич скрупулезно следил за тем, как идет то, что он называл моей самоподготовкой, и, казалось, напрямую связывал мои успехи в ней с моими достижениями в спортивном зале. Во всяком случае, ни в том, ни в другом он не допускал ни малейших перерывов.

* * *

Так прошло лето, которого я, в сущности, и не видел, а в конце августа 1928 года меня после успешного собеседования зачислили в десятый класс школы рабочей молодежи. Я, как и предполагалось, окончил его и получил нужные мне документы о среднем образовании.

Весь этот год я продолжал тренировки у Василия Сергеевича. В сущности, я прошел с ним за это время программу первых двух лет Кодокана. И только много позже понял, что уже в то время мой тренер весьма творчески отнесся к тому, что было классическим дзюу-дзюцу: далеко не все приемы, которым он меня обучал, были, как я подозреваю, известны доктору Дзигоро Кано.

* * *

Иногда в спортивном зале «Динамо» появлялся Яков Перлов и договаривался о встречах борцов его группы с подопечными Василия Сергеевича. На меня он, казалось, почти не обращал внимания, ограничиваясь хлопком по плечу или вскидыванием кулака в боевом приветствии «Рот Фронт!».

Мне казалось, что Василий Сергеевич не очень любит эти импровизированные соревнования, главным образом потому, что в случае проигрыша Перлов явно злился на своих ребят и не скупился для них на презрительные клички. А проигрыши случались чаще, чем победы.

Летом 1929 года, во всяком случае, на первую его половину, Василий Сергеевич снисходительно отпустил меня на каникулы, благо и в моей грузовой конторе мне полагался отпуск. Да и сам мой тренер, при всем его железном здоровье, видимо, нуждался в отдыхе.

Нам дружно советовали перебраться на высокий берег Оби, подышать сосновым воздухом, но Василий Сергеевич с ходу отверг эту идею, и только позднее я узнал, что именно на эти боры, на их целебную силу, он надеялся, когда умирала его жена. Но она не дожила до лета – как многие больные чахоткой, как и моя мама, она «ушла с весенней водой». Так что теперь поход в эти сосновые леса без нее казался ему совершенно бессмысленным.

Василий Сергеевич договорился с какими-то знакомыми плотогонами, и мы решили спуститься на плотах вниз по течению Оби с тем, чтобы потом, опять же по договоренности, вернуться на барже, которую буксировали вверх с каким-то грузом.

Давно не жил я такой здоровой, спокойной растительной жизнью, как в эти дни на реке. Мы загорали, сидели над водой с удочками, а вечерами у маленького костерка на краю плота пили чай, пахнущий мятой и чабрецом, и, ложась на спины, до головокружения смотрели в бездонное звездное небо.

Даже дождливые дни, а их в то лето было немало, не портили настроения: дождь стучал в дощатые стены будки, сооруженной на плоту, а мы дремали или рассказывали друг другу разные байки. К тому же в дождь не так донимали комары и мошка. В другое время приходилось спасаться от этой напасти дымокуром или, по совету бывалых плотогонов, обмазывать открытые части тела дегтем. Хороши же мы были, размалеванные этим спасительным средством до неузнаваемости!

Однажды на лодке, причаленной к плоту, мы втроем отправились на берег пополнить припасы. На берегу раскинулось большое сибирское село. Наш спутник пошел разыскивать кооперативную лавку, а Василий Сергеевич направился к сельскому кладбищу: там за ним виднелся выкрашенный зеленой краской шпиль церковной колокольни.

Церковь была открыта. Не доходя до нее, Василий Сергеевич остановился и твердо сказал мне:

– Я должен помолиться о Маше, Коля. Я знаю, что вы теперь в комсомоле и что у вас это не одобряется. Не знаю, как вы в своей душе согласуете все это с памятью об отце Алексии, не мне вас судить. Но если вам могут грозить неприятности, я не прошу вас сопровождать меня.

Я вошел вслед за ним.

Службы в храме не было. Но перед некоторыми образами теплились зажженные лампады и свечи. Пахло ладаном и чуть привядшими полевыми цветами, которыми кто-то любовно убрал церковь. С потемневших икон старинного письма строго и задумчиво смотрели лики святых.

Недавнее прошлое охватило меня с непреодолимой силой – словно и не было всех моих потерь и скитаний, и любимые и любящие люди снова были рядом; и любовь к ним, и печаль о них были светлы. И о них я молился, как в детстве: искренно и самозабвенно, прося для них – Царствия Небесного, а для своей души – прощения и успокоения.

Не знаю, сколько времени мы пробыли в храме – я очнулся оттого, что Василий Сергеевич тронул меня за плечо, мы молча вышли в солнечное сияние летнего дня и повернули к реке.

Мы вернулись на плоты, и больше никогда я не видел, как Василий Сергеевич молится, и никогда мы не касались в наших разговорах вопросов веры. Долго после этого не бывал в храме и я, но мне казалось, что после молитвы в этой сельской церкви моя мама и отец Алексий простили меня.

* * *

Мы возвратились в город в начале августа. Василий Сергеевич занялся набором новых людей в группы для начинающих, а я снова пошел в свою грузовую контору. Обычно он утром выходил из дома раньше меня, потому что не признавал никакого транспорта и всегда добирался почти на другой конец города пешком.

Однажды, собираясь на работу, я зашел в его комнату, чтобы заточить карандаши. На письменном столе передо мной лежала раскрытая тетрадь, а из-под нее выглядывал исписанный лист бумаги.

Даже тогда, при всей своей молодости, я понимал, что поступаю нехорошо, но, бросив взгляд на тетрадные листы, я уже не мог от них оторваться. Это было что-то вроде дневниковых записей. Не берусь воспроизвести их дословно, тем более через столько лет, но вот что врезалось мне в память:

«…Зачем, за что, почему все это было: потеря Анны, нелепый исход моей работы в Японии, гибель Маши?! Словно какие-то двое стояли над моей судьбой: один начинал вести нитку или рисовать линию, а другой немедленно обрывал нитку или стирал продолжение линии, как бы безмолвно говоря: „Не то, не то!“ Где же то? Для чего предназначена моя жизнь, предназначена так жестко, что все ненужные варианты отсекаются с болью, со страданиями? В чем смысл моих дней? Господи, не дай мне стать тем рабом, который зарыл свои таланты в землю!»

* * *

Я стоял, не в силах отойти от стола, потрясенный этими словами. Так, значит, он, которого я считал таким сильным, таким определившимся, таким уверенным в себе, мучился тем же, что и я?!

Я потянул за кончик листа, лежавшего под тетрадью. Это было письмо, адресованное, судя по содержанию, кому-то из товарищей по службе, недавно переведенных в Москву. В нем Василий Сергеевич просил, заклинал неизвестного мне человека помочь ему выбраться из Сибири. «Мне 36 лет, – писал он, – и появляется ощущение, что я израсходовал без толку добрую половину своих молодых лет». Он просил помочь ему перебраться в Москву или в Ленинград, где он мог бы работать «военным переводчиком Разведупра или преподавателем дзюу-до в ленинградской школе физо».

* * *

Я вернул листок на прежнее место и вышел из дому в таком глубоком раздумье, что впервые за все время опоздал на работу.

Я вдруг не просто понял умом, но и почувствовал, что мне пора всерьез что-то решать с моим будущим – решать самому, как подскажет сердце, не рассчитывая даже на самую дружескую помощь. Я понял, как мало я готов к настоящей большой жизни, как смутно представляю себе свое место в ней; понял, что самая пора мне наконец определиться, что я такое и чем собираюсь стать.

Вечером я сказал Василию Сергеевичу, что попробую поступить в Москве в знаменитую Бауманку – известный технический вуз. Он одобрительно кивнул головой, и было видно, что он считает мои планы в определенной мере нахальством, но оно ему нравится.

Я отослал документы и в середине августа получил вызов на вступительные экзамены. Мы расстались без лишних слов и провожаний, по-мужски крепко пожав друг другу руки. У него в этот день начинались тренировки с новичками.

Уже из вагонного окна я увидал на перроне Якова Перлова и отступил в глубь купе: мне не хотелось попадаться ему на глаза.

* * *

Так заканчивалась очередная тетрадь записей Николая Васильевича Мурашова. Не скрою, я потянулся за следующей, но тут же остановил себя. Не впервые я оставлял своего героя на распутье, в неведении о его дальнейшей судьбе. Только теперь это был уже не юноша Василий, а действительно Василий Сергеевич – зрелый человек, прошедший путем нелегких исканий и потерь.

Думается, история этих нравственных исканий не может никого оставить равнодушным. Не только потому, что это духовные поиски человека незаурядного, но и оттого, что встававшие перед ним вопросы важны для каждого, кто проводит свою жизнь не только на бытовом уровне, но и пытается отыскать ее смысл и вечные законы, которым надлежит следовать, чтобы действительно быть человеком – Творением Божиим.

Каковы же были обретения Василия Сергеевича Ощепкова на этом пути, что еще должно было состояться в его судьбе?

Об этом – в следующей книге.

Примечания

1

Ныне Патриарх Московский и Всея Руси. (прим. ред.)

Content

Анатолий Петрович Хлопецкий
Возвращение самурая

Примечания