И. Дроздова. Смерть швейцара

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Швейцар Николай Павлович, служивший хранителем стеклянных дверей Благородного собрания — старого здания горкома, выкупленного нынче дворянами Первозванска, явился домой поздно вечером в чрезвычайно возбужденном состоянии. Его комнатка находилась на первом этаже коммунальной квартиры, располагавшейся в старинном деревянном двухэтажном доме, выстроенном в конце прошлого века купцом Евтихеевым. У комнаты Николая Павловича имелось одно преимущество: она имела два входа — один, как и положено, из коридора, а другой — со стороны двора. Прежде его комната была привратницкой, а потому жившему здесь в прошлом веке его предшественнику приходилось часто совершать пробежки по холодку, чтобы отпереть или запереть чугунные ворота. Ворот, правда, уже давно не было, зато осталась полукруглая арка, которая вела во двор с улицы. Всякий, кто желал пообщаться с Николаем Павловичем, входил в нее, а потом колотил кулаком в покосившуюся, обтянутую древним дерматином дверь. Комната швейцара, таким образом, имела все достоинства отдельной квартиры, хотя для того, чтобы воспользоваться кухней, ванной с газовой колонкой или туалетом, ему приходилось открывать вторую дверь и выходить в длинный, гулкий коридор. По мере того как Николай Павлович старел и все больше замыкался в себе, эту операцию он проделывал все реже — готовил у себя в комнате на керосинке, вместо ванной ходил в баню, а естественные нужды чаще справлял прямо во дворе, когда поздно вечером возвращался в свою каморку.

В какой должности он трудился до появления в Первозванске, для всех оставалось загадкой, но когда он здесь поселился — а это произошло примерно в шестидесятом году, — его облик был настолько внушительным, что его сразу же взяли швейцаром в лучшую гостиницу города — «Первомайскую». Потом он служил в той же должности в Областном драматическом театре, а еще позже — за стать, выучку и роскошные николаевские усы с подусниками — был взят в горком и достался по наследству Дворянскому клубу. Там гордились им не меньше, чем завезенными из столицы дверями с зеркальными стеклами, являвшимися точной копией дверей знаменитого Английского клуба XIX столетия.

Театралы, работники горкома и — значительно позже — «новые» дворяне звали его просто «Палыч», напрочь позабыв, что у швейцара имелась фамилия, весьма подходившая его экзотической внешности, — Ауэрштадт. Бухгалтер, выплачивавший швейцару зарплату, находя ее в ведомости, всякий раз качал головой, но этим дело и ограничивалось. Конечно, время от времени возникал вопрос, откуда у швейцара такая фамилия, и Палыч нехотя отвечал, что он сам из крестьян Древлянской губернии, а причудливую фамилию его предкам дал барин, помещик Листвянников — большой поклонник Наполеона Бонапарта. Нашлись пытливые умы — не поленились залезть в Большую советскую энциклопедию, где и обнаружили, что да, верно — в 1806 году французские войска под командованием Бонапарта разгромили прусскую армию под городом с названием Ауэрштадт. Обнаружили — и поведали эту новость всем, кому это было интересно. Однако фамилия, как все трудное, была быстро забыта, а Николай Павлович так и остался «Палычем».

Соседи определили, что Палыч вернулся, по приглушенному хлопку наружной двери. Хотя стояла ночь, и большинство обитателей коммуналки уже видели третий сон, однако страдающие бессонницей отметили про себя этот факт. Состояние же души старого швейцара определить было несложно. Те, кто бывали в комнате, знали, что у него есть старинный граммофон и куча таких же старых пластинок. Из нескольких десятков этих пошарпанных дисков Палыч выбрал два и крутил их не переставая. Большей частью — «Из-за острова на стрежень» — когда у него было хорошее настроение, и арию из оперы «Демон» Рубинштейна, когда дурное. Обе пластинки были записаны с голоса Шаляпина и поначалу сильно тревожили жильцов квартиры, но потом к ним привыкли и перестали замечать. Тем более что со временем пластинки основательно поистерлись и лишились былой звучности. Так вот, этой ночью Палыч завел «Демона». Бас Шаляпина, как страдающее живое существо, стлался по коридору и волновал души бессонных, которым, по счастью, все-таки значительно чаще приходилось слушать историю о разудалом народном герое, нежели исповедь низринутого ангела. Пенсионер Савельев дважды успел пройти по коридору, направляясь в туалет и обратно, а бас Шаляпина все еще приглушенно рокотал.

— Видать, неприятности у Палыча-то, — покачал головой сосед, — ишь, как его разбирает — в третий раз одну и ту же пластинку крутит, будь она неладна.

Когда Савельев вернулся к себе в комнату и, кряхтя, лег на постель, музыка неожиданно прекратилась, и в доме стало тихо. Но Савельеву сделалось жутко.

— Может, он руки на себя наложил, или еще что, — громко сказал пенсионер, чтобы звуком собственного голоса отпугнуть это неприятное чувство. — Сходить, что ли, посмотреть, как он там?

В тишине послышался приглушенный стук в дверь со двора. К Палычу определенно кто-то пришел.

— Ну, вот и хорошо, вот и ладно. Теперь, по крайней мере, не один будет. А если что — гость и «скорую» вызовет, — пробормотал старик Савельев. Ему, признаться, до чертиков не хотелось вылезать из скрипучей железной кровати. Вяло зевнув и перекрестив рот — чтобы ненароком не залетел черт, Савельев снова прислушался. Из комнаты швейцара доносились голоса. Палыч с кем-то разговаривал. Окончательно успокоившись, Савельев улегся на правый бок, подоткнул со всех сторон одеяло и заснул — минут на двадцать быстрее, чем это у него обычно получалось ночью.

Дознаватель райотдела милиции старший лейтенант Кругляк приехал в Заболотный переулок почти одновременно с машиной «Скорой помощи». Когда ему позвонили и сообщили, что умер какой-то девяностолетний старец, он крикнул в трубку, что довольно будет и врача, чтобы произвести освидетельствование, и что ему там делать нечего. Потом последовал еще один звонок, но не ему, а начальнику отделения, причем из весьма высоких сфер, так что одеваться и выходить на холод ему все-таки пришлось. Усевшись в старинный райотдельский «газик» рядом с водителем, сержантом Смыком, и сказав тому, куда ехать, он поднял воротник кожаной куртки и насупился. Он молчал всю дорогу, лишь покуривал и смотрел в окно, временами зябко поеживаясь на холодном сиденье.

Шофер, заметив состояние старшего лейтенанта, усмехнулся: «Опять какой-нибудь старинушка перекинулся», — и замолчал, насвистывая нечто неопределенное — у Смыка не было слуха.

Свернув в арку, сержант почти сразу же остановился: мешал «рафик» с красным крестом, загораживавший дорогу. Дворик был настолько тесен, что заехавшие в него две машины создавали впечатление очереди у бензоколонки.

— Задние мигалки включи, — посоветовал сержанту старлей, вылезая из «козлика», — а то, не дай Бог, тебя кто-нибудь в задницу поцелует — будет тогда в отделении крику! Ну, пока, — прибавил он, — пойду деду к глазам медные пятаки прикладывать.

— Да, та еще работенка, — подхватил сержант, — медалей за нее не дадут. Никак в толк не возьму, отчего так из-за какого-то пенсионера переполошились? Следователя, вишь, им подавай!

Когда Смык назвал Кругляка следователем, он немного ему польстил — звание «дознавателя» предполагало расследование дел районного масштаба, высшей точкой которых могло стать, скажем, ограбление квартиры, но Владимир Кругляк сильно сомневался, что у деда, последние тридцать шесть лет прожившего в коммуналке, было что брать.

— Он не пенсионер, Шура, а швейцар Дворянского клуба, оттуда и звонили, — наставительно произнес старлей и отправился составлять протокол по поводу смерти гражданина Ауэрштадта, Николая Павловича, 1909 года рождения, русского, происхождением из крестьян.

Кругляка неприятно поразило, что в тесную, шестнадцатиметровую комнату покойного людей набилось, как кроликов в садок. Кроме врача и медсестры, которые колдовали над телом усопшего, что лежал на продавленном диване с открытым ртом, в самом дальнем от трупа конце комнаты сидела на старом венском стуле какая-то красивая девица с пепельными волосами, продолговатыми зеленовато-голубыми глазами и бледным лицом. Вокруг нее крутились два одетых в распахнутые дорогие пальто человека, пытаясь всунуть ей в руку стакан с водой. Девица методично отталкивала его.

«Родственники усопшего, что ли?» — подумал дознаватель, но сразу же отверг эту мысль, поскольку убожество обстановки никак не вязалось с дорогими одеждами мужчин. Следовало брать дело в свои руки, и Кругляк, чуть оттеснив врача, прошел к круглому обеденному столу, где возвышался четырехугольной коробкой старинный граммофон, и отрекомендовался громким голосом. Потом, отодвинув стоявший впритирку к столу еще один не менее древний венский стул, торжественно водрузил себя на его потрескавшееся сиденье и поставил на незанятую часть стола портфель с бумагами. Пристально взглянув на девушку и суетившихся около нее мужчин, старший лейтенант осведомился:

— А вы кто такие будете? Родственники покойного? Понятые? Понятых я вроде бы еще не вызывал...

Один из мужчин — тот, что постарше и посолиднее, — медленно повернулся к вошедшему.

— Это я звонил вашему начальству. Извольте взглянуть. — Он извлек из кармана и показал Кругляку книжечку вишневой кожи, похожую на довоенное удостоверение работника НКВД, только вместо советского герба на нем золотом был оттиснут двуглавый орел Российской империи. — Моя фамилия Меняйленко, Александр Тимофеевич.

— Очень приятно, — сказал Кругляк, — меня-то зачем вызывали?

Старлей чуть покачался на стуле, пробуя его на прочность, после чего достал из портфеля бланк протокола. Вынув из кармана дешевую шариковую ручку и осмотрев ее кончик, он положил ее на бланк, после чего ткнул пальцем в сторону девушки и другого мужчины, одетого в бежевое, верблюжьей шерсти, пальто.

— Как записать остальных? — спросил он, решив заполнять бланк с графы «понятые».

Меняйленко с готовностью сообщил:

— Аристарх Викентьевич Собилло, главный герольдмейстер Северного столичного дворянского общества, находится у нас по приглашению клуба, и журналистка раздела светской хроники московской газеты «События недели» Ольга Туманцева.

Обернувшись к женщине и мужчине, Меняйленко попросил:

— Будьте любезны, покажите ваши документы...

Холеный мужчина с черной шевелюрой сразу же вынул из кармана паспорт, а молодая особа беспомощно подняла руку к груди, но потом возвела очи на своего красивого спутника и сказала:

— Ой, а я все в номере оставила.

— Она — корреспондентка, поверьте, — подтвердил Меняйленко, — проживает в санатории Усольцево. Приехала писать репортаж о выставке «Шедевры живописи из спасенных дворянских усадеб», ну а мы — как радушные хозяева — вывезли ее покататься по городу.

— Ничего себе катания, — проворчал Кругляк. — Привезли прямо к покойнику.

— Так кто же знал? Для нас это шок почище вашего. Сегодня швейцар должен был двери отворять и быть при полном параде — в шинели с галунами и в фуражке. Пять лет не опаздывал — и вдруг пропал. Поехали за ним — и нате вам, пожалуйста, — сказал полнолицый.

— Это, знаете ли, бывает, — ответил дознаватель, склонившись над протоколом. — все-таки девяносто лет дедуле. Надоело ему ваши двери отворять, вот он взял — да и помер. Следы насильственной смерти присутствуют? — обратился Кругляк к молодому очкастому доктору, который закончил уже к тому времени осматривать труп.

— Никаких, — покачал головой врач, — все естественно. По-видимому, сердечная недостаточность. Но, как говорится, вскрытие покажет. Глафира, — сказал он, повернувшись к сестре, — позови водителя, будем выносить. Носилки-то взять не забыли?

Молодая и некрасивая Глафира, как видно влюбленная без взаимности в доктора, отрапортовала:

— Не забыли. Сейчас Викторов принесет. Пойду скажу ему.

Без пальто она вышла в коридор, откуда вернулась через несколько минут в сопровождении невысокого плотного мужчины в черной куртке с капюшоном — водителя «скорой помощи» Викторова.

«Мрачный тип, — подумал Кругляк, глядя на то, как доктор в компании с шофером сноровисто подняли с дивана тяжеленное тело швейцара и уложили его на брезентовые, с алюминиевыми ручками, носилки. — На инквизитора похож или на подручного палача. Впрочем, и работенка у него невеселая».

Когда бригада «Скорой помощи» удалилась, дознаватель в прямом смысле почувствовал себя свободнее. Места в комнате и в самом деле прибавилось. К тому же оставшиеся в комнате люди ничем не походили на задумчивых деклассированных субъектов, с которыми Кругляку приходилось иметь дело почти каждый день, и он подумал, что побеседовать с ними будет даже любопытно. Продолжая заносить в протокол результаты осмотра, старший лейтенант во всеуслышание проговаривал каждую фразу, прежде чем ее записать, — ему хотелось, чтобы журналистка и господа из Дворянского клуба знали, что расследование ведется правильно, тем более что случай, на его взгляд, был из разряда типичных.

— Следов борьбы в комнате не обнаружено, мебель находится на своих местах, то есть там, где и стояла...

— Это откуда же следует, офицер? — обратилась вдруг к нему на американский манер журналистка. С того момента, как труп был вынесен из комнаты, она заметно оживилась. Лицо ее обрело вполне здоровый и осмысленный вид.

Кругляк усмехнулся — непривычное обращение «офицер» звучало для уха чуждо, хотя, казалось бы, чему тут удивляться. Ведь он и в самом деле был старшим лейтенантом. Все лучше, чем «мент поганый» или «ментяра», подумал он и, подняв на девушку глаза, сказал:

— А это из того следует, уважаемая столичная пресса, что комната убиралась редко, и если бы, к примеру, стол, стулья или диван двигали, то на замусоренном полу остались бы вполне осязаемые следы.

— Можно подумать, что здесь следов нет, — парировала журналистка, усаживаясь поудобнее и укладывая ногу на ногу. — Вон как у двери натоптано. И около дивана.

— Ну, надо же было старику как-то передвигаться. Через эту дверь, что ведет во двор, он и входил, и выходил, а на диване спал и вообще — проводил время. Музыку вот слушал, — Кругляк снисходительно посмотрел на Туманцеву и ткнул пальцем в старинный граммофон. — Все эти вытоптанные в пыли дорожки — привычные маршруты, по которым дедушка следовал в своей частной жизни. Кстати, хочу у вас поинтересоваться: эти древние пластинки в коробке могут представлять какую-нибудь ценность? Вы в этом разбираетесь?

Красавец протянул руку и взял наугад несколько пластинок. Перелистав их точно так же, как стал бы перелистывать страницы книги, он произнес:

— Ценность всего этого невелика. Пластинки с бору по сосенке. Есть, конечно, и старые, но очень запиленные — вряд ли их можно выгодно продать. Граммофон же, — тут он пристально взглянул на полированный деревянный ящик с раструбом, — дореволюционного производства и стоит довольно дорого, но он, как вы видите, на месте.

— Что и требовалось доказать, — сказал дознаватель. — Так, стало быть, и запишем: все ценные предметы остались в комнате. А это значит, что об ограблении не может быть и речи. Впрочем, это можно еще уточнить — с помощью соседей.

Упомянув про соседей, старший лейтенант, однако, не сделал ни малейшей попытки подняться и выйти в коридор, чтобы пригласить кого-нибудь из них. Картина случившегося была ему ясна как день, и нечего было вносить в дело надуманные сложности. Тем не менее, он посчитал нужным свою позицию разъяснить.

— Соседи здесь все как на подбор пенсионеры. Они такого наговорят, чего и на свете не было. Чтобы, значит, побыть несколько минут в центре внимания. Врач же считает, что смерть наступила в третьем часу ночи, когда все эти старички благополучно видели свои сны о молодости.

Сидевшая в углу на венском стуле журналистка шевельнулась и широким, театральным жестом указала на два стакана, притулившихся на столе рядом с граммофоном.

— А это как прикажете толковать? Как мираж, что ли? Видно же, что перед смертью покойный с кем-то выпивал. Может, с убийцей!

Старший лейтенант Кругляк поморщился и пожелал про себя провалиться в тартарары всем журналистам мира. «Заметила, стервочка», — мысленно обругал он девицу, которая, признаться, сильно затронула его мужское начало, но исключительно своими телесными достоинствами. Иронического склада ее ума и наблюдательности он не одобрял. Женишься на такой — горя не оберешься. Будет она тебя каждый день подковыривать и мытарить — сбежишь к черту. А уж если захочешь на сторону сходить или, там, выпить с друзьями — сразу поймет. А так, конечно, девочка аппетитная, ничего не скажешь.

— Как толковать, как толковать? — устало переспросил старлей, отодвигая в сторону граммофон и делая вид, что стаканы он только что заметил. — Так и толковать, что перед смертью старик с кем-то выпил, может быть, вспомнил старое время, разволновался — ну и... Что ж тут невероятного? Сказано же, что следов насильственной смерти не обнаружено. А эти стаканчики, — дознаватель кончиком ручки стукнул по краю одного из них, — лишь свидетельствуют в пользу моей версии: как говорится, пить надо меньше, особенно в таком преклонном возрасте.

— А может быть, его отравили? — округлила глаза девица. — Вы просто обязаны отвезти эти стаканы на экспертизу.

— Обязан, да, — сказал Кругляк, — в случае, если налицо признаки убийства. Если же я стану после смерти всякого пенсионера или алкоголика отдавать на экспертизу стаканы и тарелки, которыми они перед смертью пользовались, то отдел экспертизы до конца света со всем этим барахлом не разберется. У нас, знаете ли, и серьезных преступлений навалом — настоящих, между прочим, убийств.

— Так что же мне сказать Нехорошеву, председателю клуба? — вступил в разговор Меняйленко. — Ведь для клуба это ЧП!

— Это для вашего клуба ЧП, что швейцар помер и двери открывать будет некому, — осторожно откинулся на скрипучую спинку стула дознаватель, — а для нас такая смерть — будничное происшествие. Чтобы ее констатировать, и врача было достаточно. Это только из уважения к вашему Нехорошеву начальство меня сюда прислало. Так, стало быть, Нехорошеву и сообщите: старик умер от сердечной недостаточности. — Тут дознаватель ухмыльнулся и снова щелкнул своей пластмассовой ручкой по краю захватанного стакана. — Перед тем как заснуть вечным сном, принял грамм двести водочки — для того, так сказать, чтобы упростить себе переход в лучший мир. Так что придется правлению вашего клуба подыскивать теперь себе нового швейцара.

Кругляк поднялся и предложил мужчинам подписать протокол. Пока они доставали свои дорогие ручки и склонялись над документом, дознаватель обратился к въедливой девице, которая смотрела на него с некоторым пренебрежением. Сколько он, старший лейтенант, успел уже на своем веку ощутить на себе таких взглядов — уму непостижимо. Преодолевая неприязнь, он сказал:

— Вам ничего подписывать не даю, поскольку у вас документов нет. Вы, как говорится, в данный момент не существуете. Что же касается жмурика,— дознаватель через плечо большим пальцем указал в сторону дивана, на котором лежал покойник, — то желаю всем нам дожить до его лет и спокойно перекинуться, предварительно немного приняв внутрь. Исходя из того, с чем мне приходится каждый день сталкиваться на службе, могу вас уверить, что по нынешним временам это далеко не худшая смерть.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Никуда я больше не поеду, — раздраженно говорила Ольга Туманцева, — и не уговаривайте. Вам нужно в клуб — вот и езжайте.

Администратор предлагал поучаствовать в открытии выставки. Аристарх большую часть времени молчал, вел себя сдержанно и не обмолвился ни единым словом — отвечал только, если его спрашивали. Смерть человека, даже и незнакомого, всегда вызывала у него уважение и состояние глубокой задумчивости. Он считал, что ей должны сопутствовать молчание и торжественность — пускай и в убогой комнатушке коммунальной квартиры.

— А вам, ваша светлость, — сказал Меняйленко, — ехать придется. Вас вчера слушали и видели, вы понравились, и многие члены нашего клуба очень хотят снова вас сегодня лицезреть.

— В качестве «свадебного генерала»? — с иронией осведомился Собилло, хотя понимал, что Меняйленко прав и побывать на открытии выставки ему все-таки придется.

«Это в твоих интересах, дурень», — напомнил он себе и, покачав одобрительно головой, полез в машину.

— Вы, князюшка, обладаете повышенной самооценкой, — бросил ему администратор, похлопывая рукой в черной перчатке по лакированному крылу «Мерседеса». — «Свадебных генералов» там будет довольно и без вас. Сами знаете, что и вашему столичному клубу — да и вам лично — лишняя реклама не помешает. Поверьте, я все это говорю из-за большого чувства уважения к вам. — Меняйленко усмехнулся и повернулся к другой своей жертве — Ольге. Она стояла рядом с машиной и упорно отказывалась лезть в салон.

— Ну а вы, девушка, чего петушитесь? Вы-то чего нос воротите от такого зрелища? Нарядные господа, дамы, картины в тяжелых рамах, журналисты...

— Именно что журналисты, Александр Тимофеевич, — упрямо кусая нижнюю губку, сообщила девушка. — Они уж так распишут открытие, что только держись! Куда мне, бедной, начинающей. В лучшем случае, вставлю свою информашку, которую никто не заметит. Нет уж, дорогой мой, не мешайте мне идти своим путем.

— Девушка большую поживу почуяла, — высунул голову из окна лимузина Аристарх. — В ней проснулся инстинкт преследователя.

— Да какая тут, к черту, пожива? — развел руками администратор. — Ну, умер швейцар клуба. Заметьте, от старости умер! И что с того? В лучшем случае, это три строчки в разделе текущих новостей, причем первозванской газеты. Какое дело столичным читателям до смерти какого-то местного швейцара!

— Неужели вы ничего не заметили? Расследование велось формально, этот самый Кругляк — так, кажется, его фамилия? — делал все, чтобы дело закрыть!

Меняйленко и Аристарх дружно расхохотались.

— Да нет никакого дела, Оленька, как вы не понимаете! — воскликнул администратор, поднимая руки к уже почерневшему ночному небу. — И Кругляку это было ясно с самого начала. Вот почему он не проявил никакого энтузиазма. Расследовать-то нечего.

— Не скажите, не скажите, — Ольга уже закусила удила, и сбить ее с пути было трудно, или даже невозможно. Притопнув каблуком сапожка, она сказала: — А два стакана? Кто-то же у старика был? А Кругляк даже не взял их на экспертизу. И соседей по дому не опросил. Как прикажете это понимать?

— Все, — резюмировал Меняйленко, положив руку на ручку двери «Мерседеса», — у девушки навязчивая идея, а избыть ее можно, как считают психоаналитики, только предложив пациенту пройти весь путь до конца.

— Но как же мы оставим ее в незнакомом городе в полном одиночестве? — озабоченно поинтересовался Аристарх, чья голова по-прежнему торчала из окна машины, как из ящика фокусника. — Становится темно, а у нее — ни документов, ни, как я понимаю, денег. все-таки, это как-то не по-рыцарски — бросать ее одну в ночи на произвол судьбы.

— В ночи? — переспросила Ольга. — Да сейчас и семи часов еще нет. Я хочу побродить по городу и кое-что обдумать. Вам, джентльмены, возможно, покажется странным, но у меня есть кое-какие мысли. Они, кстати, касаются не только смерти старика. Глубоко, знаете ли, личные. И мне бы хотелось немного порассуждать. Про себя. Я хочу побыть одна. Похожу по древним улочкам Первозванска, а потом вернусь в Усольцево. Вот и все мои желания. — Ольга никак не могла понять, почему столь простые требования вызывали у ее знакомых такое острое чувство неприятия. Секундой позже она, правда, сообразила: Аристарх и Меняйленко за нее боялись. Отвечая на эту мысль, она рассмеялась и примиряющим жестом положила руку на рукав черного пальто администратора.

— Так вы и вправду за меня боитесь? Ваши слова, стало быть, не только дань вежливости? Уверяю вас, что ничего страшного со мной не случится. Я привыкла далеко за полночь возвращаться домой в Москве, а там преступность, наверное, не чета здешней. Кроме того, — тут она полезла в сумочку и вынула баллончик со слезоточивым газом, — у меня есть, чем попотчевать приставалу. Я же журналистка, как вы не понимаете! — чуть ли не со слезами в голосе обратилась она к собеседникам.

— Считайте, что вы нас убедили, — сказал со вздохом Меняйленко и полез в карман. — Вот, держите— это моя визитная карточка. Покажете, если что — и вас никто не тронет, обещаю. Ну а это — деньги, возьмите.

Меняйленко нагнулся и нырнул в автомобиль, словно давая тем самым понять, что заботу об Ольге он оставляет целиком на волю судьбы. В ту самую минуту, как администратор забрался в машину, он выбросил девушку из головы — его ждали важные дела, а все, что он мог сделать для нее при сложившихся обстоятельствах, он уже сделал.

— Только не задерживайтесь долго, — сказал Аристарх, просовывая из окошка автомобиля руку и вкладывая что-то Ольге в ладонь. Одновременно он со значением сжал ее пальцы. — Если вы не вернетесь в Усольцево до полуночи, я поеду вас разыскивать. Помните об этом и не надрывайте мне сердца.

Последние слова прозвучали бы несколько напыщенно, если бы нелегкая ирония, которой Аристарх их сдобрил. Заворковал, обретая жизнь, мотор, и «Мерседес» умчался, оставив Ольгу на застроенной двухэтажными покосившимися домиками улице незнакомого ей Первозванска.

Ольга подошла к фонарю и стала исследовать пожалованные ей Собилло и Меняйленко деньги — две пачки купюр. Интересно, кто из этих двух господ щедрее, ухмыльнувшись подумала она и пересчитала кассу. Два и два — или, вернее, две тысячи и две тысячи — Ольга все еще не отделалась от привычки считать деньги «лимонами».

Одинаковая, до копейки, щедрость — подивилась она, укладывая пачки в сумочку. Может, именно такую сумму принято ассигновать девицам, которые оказываются под покровительством господ из дворянских клубов? Вздохнув, она отметила про себя, что четыре тысячи — это ее примерно полугодовой заработок. Первозванск — город контрастов. Следовало, однако, приступать к делу, которое она замыслила. Прежде всего, ей хотелось перекинуться словом с соседями швейцара — то есть добросовестно выполнить работу Кругляка. Вернувшись во двор через арку, она поднялась по скрипучим ступеням и три раза позвонила у подъезда гражданину Савельеву Ф.Г.

Через час с четвертью, когда темнота окончательно накрыла город, журналистка вышла из подъезда, осторожно прикрыв за собой дверь.

В сущности, разговор с соседями мало что дал. Представившись корреспонденткой из московской газеты, Ольга попросила их коротко рассказать о Николае Павловиче Ауэрштадте и о том, что, по их мнению, произошло ночью. Кругляк оказался прав, обитатели квартиры № 1, за исключением старика Савельева, исправно дрыхли. Но и тот не сообщил ей ничего сенсационного: о том, что в гости к швейцару кто-то приходил, было известно с самого начала — да и дознаватель этого не отрицал, просто не придал этому особенного значения.

Ольга пошла по двору, в задумчивости подкидывая носком сапожка рыхлый февральский снег. Одна вещь не давала ей покоя — слова Савельева о том, что гость швейцара слишком уж припозднился. Пришел среди ночи, что для пенсионера, каким, скорее всего, должен был оказаться собутыльник Ауэрштадта — было не самым привычным для прогулок временем. О том, что старики имеют обыкновение вставать ни свет, ни заря, она имела представление, но знала и то, что ночью они предпочитают оставаться дома. Пенсионеры, по ее наблюдениям, чрезвычайно заботились о продлении своего существования — вот почему по темным улицам ходили крайне редко и просиживали бесконечные часы, чтобы попасть на прием к врачу в районной поликлинике.

Выбравшись на сравнительно цивилизованную улицу, откуда уже было рукой подать до центра, Ольга вдруг остановилась, как вкопанная — до того ее поразила мысль, только что пришедшая в голову.

Время смерти! Если верить Савельеву, которого мучила бессонница, гость явился к швейцару уже за полночь. Когда Савельев завалился спать, часы показывали половину первого. Была у пенсионера такая привычка — не только мысленно фиксировать время, когда он отходил ко сну, но и записывать его. Потом старик, пользуясь этими записями, отмечал на вычерченной на миллиметровке оси час и минуту этого знаменательного события и строил кривую своей засыпаемости в течение недели, которую и относил потом в районную поликлинику, где совершенно не имели представления, что с этими удивительными графиками делать.

По словам же врача «скорой помощи» выходило, что швейцар умер в третьем часу ночи, то есть примерно через полтора-два часа после визита. Даже если врач ошибался, время смерти все равно до странности близко соседствовало со временем прихода неизвестного гостя.

Если это и совпадение, решила Ольга, то чрезвычайно подозрительное. К тому же, ни Савельев, ни другие соседи не отмечали у Ауэрштадта склонности к сердечным заболеваниям. Наоборот, «здоров, как бык» — отзывались они о старце. Никто из них не мог припомнить случая, чтобы гигант Палыч хотя бы раз страдал от какого-нибудь недомогания.

Еще одно очко в мою пользу, подумала девушка. Вот брошу журналистику и открою частное детективное агентство — будете знать! Последние слова она произнесла вслух, бросив их, что называется, «на ветер», хотя кто и что должен был о ней знать, в данный момент для нее самой являлось загадкой. Скорее всего, эти слова, как и все те, что она произносила мысленно или вслух, предназначались ее неверному возлюбленному, Павлу Каменеву, который два месяца назад вскружил ей голову, а два дня назад исчез в неизвестном направлении с таганской квартиры, где они жили с ним душа в душу.

За два с лишним месяца их совместного житья Паша иногда задерживался по причине важных дел, требовавших его неотступного внимания, но не более чем на несколько часов. Конечно, принимать во внимание всякого рода случайности тоже приходилось, но Ольга не верила, что исчезновение друга — результат обыкновенного дорожного происшествия.

В таком случае оставалось одно: подозревать, что на жизнь и здоровье Паши покусились некие негодяи, что — само собой — вело к размышлениям о деле, которым он занимался. Врагов у Паши вроде не было — Ольга, по крайней мере, ничего о таковых не знала. Паша ей об этом не рассказывал, да и по телефону рассерженных голосов, требовавших его подозвать, Ольге ни разу не приходилось слышать. С другой стороны — что, собственно она знала о его друзьях и недругах? Да ровным счетом ничего. Тут Ольга начинала ненавидеть благословенную сдержанность своего сожителя. За два с лишним месяца ей так и не удалось узнать, чем Паша занимался. По этому поводу он хранил абсолютное молчание, отделываясь от нее дурацкими поговорками вроде «меньше знаешь — крепче спишь», или «один глупец способен задать больше вопросов, чем дюжина мудрецов способна разрешить».

Эти присказки чрезвычайно нервировали Ольгу, и она не раз принималась подозревать Пашу в деятельности, несовместимой со статусом законопослушного гражданина, а однажды так и вовсе огорошила его вопросом в лоб: «Ты, часом, не на мафию работаешь, миленький?»

В ответ на это Паша смерил ее ироническим взглядом, шутливо поднял вверх руку и поклялся, что «женщину с таким именем он знать не знает». Ольга на время успокоилась, но червячок сомнения грыз ее по-прежнему.

Если бы она имела представление, как управляться с Пашиным «ноут-буком», она попыталась бы вызвать к жизни его экран и посмотреть, каким файлам отдавалось предпочтение. Но — увы! — в компьютерном деле она была хуже любого третьеклассника. Попытки подглядеть через плечо также ни к чему не привели. Паша каким-то шестым чувством ощущал ее присутствие у себя за спиной и сразу же выключал монитор.

Впрочем, один раз Паша неосмотрительно направился на кухню, позабыв выключить компьютер, и Ольга с трепетом уставилась на монитор, решив, что уж сейчас-то она выведет любовника на чистую воду. Однако она обнаружила только состоявшую сплошь из цифр и загадочных букв таблицу. Созерцание ее не приблизило девушку к разгадке тайны. Она лишь поняла, что буквы — это, скорее всего, какие-то сокращения, а вот как совместить с ними колонки цифр, она и понятия не имела, хотя около каждой пятизначной или шестизначной цифры стояло слово «соотв.».

Что такое «соотв.» Ольга догадалась сразу. Это было «соответственный» или «соответственно», но чему это самое «соотв.» соответствовало, оставалось только гадать. Более того, она даже не могла представить себе, из какой сферы человеческой деятельности были взяты эти буквы и цифры — не говоря уж об остальном. Так что впредь попыток выяснить подноготную Паши она не предпринимала и, как и большинство женщин, оказавшихся в ее положении, тешила себя мыслью: «Захочет — сам скажет».

Перебирая в памяти поступки друга, Ольга пыталась обнаружить нить, которая могла бы привести ее к осознанию причины случившегося. Так ни до чего и не додумавшись, она пришла к выводу, что остается одно — ждать. Даже в милиции человека начинали разыскивать не раньше, чем через трое суток с момента его исчезновения.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ольга тряхнула головой, отгоняя прилипчивые и гнетущие мысли, и ускорила шаг. Лучше было думать о красавце Аристархе — Главном герольдмейстере Северного дворянского общества. Кажется, он был к ней неравнодушен, и она в любой момент могла заполучить в его лице отличного любовника — богатого и щедрого, о каком миллионы женщин могли только мечтать.

И она бы мечтала, если бы прежде не познакомилась с Пашей, Пашенькой, Пашунчиком. Он не был таким холеным и светским, как Аристарх, но с ним было приятно ходить, держась за руки, не думая при этом ни о чем. Иногда это так здорово — ни о чем не думать, а только смотреть на строгие, бесконечно прекрасные черты своего любимого. Разумеется, прекрасные для тебя одной — большинство ее знакомых женщин и девушек Пашу особенно привлекательным не считали. И еще — он был надежен, как только может быть надежен мужчина. До поры до времени, конечно...

Впрочем, и от Аристарха тоже веяло спокойствием и надежностью, но эти качества — в его интерпретации — больше напоминали холодноватую сдержанность Исторического музея. Ольга вспомнила, какое торжественное чувство отрешенности от всего земного она испытала, когда в детстве в первый раз ступила под его своды. Наверное, жить с Аристархом — все равно что существовать с несколькими веками европейской истории, нашпигованной литературными персонажами: убийцами, монахами-инквизиторами и королевами-отравительницами.

Ольга уныло хмыкнула и оглянулась — как раз вовремя. Выяснилось, что она переходила оживленную улицу, заполненную визжаще-шуршащим автомобильным стадом.

— Ну, коза! — орал таксист, проезжая мимо и намеренно сбрасывая скорость. — Что же ты под машину-то лезешь? Она же не трахает, а давит!

«Как это верно, — сказала себе Ольга, перебегая через улицу, как солдат под огнем — зигзагами. — Рассуждаешь о любовниках, а безжалостная машина судьбы готова тебя сокрушить в самый неподходящий момент».

Оказавшись на противоположной стороне, Ольга поняла, что ноги сами собой принесли ее к вокзалу. Ничего удивительного — железная дорога в провинциальном городе — начало всех начал, и все пути здесь ведут к вокзалу. Девушка взглянула на часы: ого! Половина девятого. Когда занят, мыслями, время летит, как сумасшедшее. Теперь, наверное, дамы и господа в Дворянском клубе оживленно обсуждают открытие вернисажа, потягивают в фойе шампанское и болтают о пустяках. А кое-кто из журналистской братии готовится пройти по просторным залам с диктофонами, задавая гостям не очень умные вопросы и получая на них столь же бессмысленные ответы.

«Как хорошо, что я отказалась туда поехать, — сказала себе Ольга. — Мало я, что ли, таких вернисажей видела в Москве? Везде одно и то же — все норовят выставить себя на показ. Прямо вселенский эксгибиционизм какой-то!»

Выражение понравилось.

— Мы живем во времена всеобщего эксгибиционизма, — сказала она вслух и, заметив сделавшихся непременной принадлежностью вокзалов нищих и калек, добавила: — И они тоже эксгибиционисты, только выставляют напоказ не славу и безупречную красоту, а свои язвы! Главное, чтобы видели, и не просто видели, а платили за увиденное.

Ольга пошла на перрон. Ей всегда нравилось стоять там и наблюдать за суетой, которая предшествовала отходу поезда. Вот и теперь, прислонившись спиной к колонне, поддерживавшей ажурные своды вокзала, она занялась наблюдением. Отходил московский — и не местный, задрипанный, а «Московский скорый», делавший в Первозванске остановку на десять минут и следовавший до Москвы откуда-то с юга, из теплого ближнего зарубежья.

Проводницы в черных форменных пальто, стоявшие каждая у лесенки своего вагона, поглядывали на часы и торопили пассажиров, выскочивших из купе, чтобы перехватить пива или купить газет. На платформе торговал светившийся наподобие китайского фонарика прозрачный киоск. Послышались свистки, раздался металлический лязг, вагоны содрогнулись, и женщины в черном торопливо полезли на подножки. Еще минута, и железная зеленая гусеница состава сдвинулась с места.

Ольга пожелала про себя всем путешественникам доброго пути и хотела было даже помахать поезду рукой, но посчитала этот жест излишне сентиментальным.

— Не пройдет и семи часов, как все они будут в Москве, — прошептала она и собралась уже идти прочь, как ее взгляд напоролся на нечто до удивления, до холодной дрожи знакомое — куртку ее разлюбезного Пашеньки. Мимо нее освещенными изнутри аквариумами проплывали запыленные окна купе. И в одном из них — там, где был виден свет из коридора, в дверях стоял человек, одетый в куртку, которую она бы узнала из тысячи ей подобных. Лица человека она разглядеть не успела — мешала опущенная верхняя полка, загроможденная свернутым в трубу матрасом, да и кроме того, все произошло слишком быстро — поезд двигался, набирая скорость, и облюбованное ею купе пронеслось мимо в секунду. Следовало бы броситься вслед за вагоном по платформе и все точно выяснить, но у Ольги словно ноги примерзли к перрону. Да что ноги — она в прямом смысле лишилась всех присущих человеку способностей: не могла ни говорить, ни идти, а в ушах ощущала только однообразный неумолчный гул.

В поезде, уходившем из Первозванска в Москву, уезжал Павел Александрович Каменев, ее неверный любовник. С ним она до сих пор разговаривала, будто с реальным человеком. Сейчас он был болью всей ее двадцатипятилетней жизни. В том, что в купе мимо нее проехал он, Ольга ни на мгновение не усомнилась, хотя объяснить его появление в вагоне пока что не могла.

— Эй, ты, у тебя хата далеко? — прозвучал над ее ухом грубый мужской голос. — Хорошо бы еще и выпить взять, но это мы сейчас организуем. Ты сколько за час берешь? За стол, квартиру, ну и за это самое, конечно? Больше стольника не дам, даже не проси. Стольник — и по рукам. Годится?

Ольга в ужасе уставилась в плоское, испоганенное кривой ухмылкой и маленькими бегающими глазками лицо незнакомца. Она не могла поверить, что вопрос относился к ней.

— Ну, чего глазищами хлопаешь — немая что ли? — Мужчина сыто хохотнул и схватил ее крепкими, будто железными, пальцами за локоть. — Если даже и немая — мне один хрен. Только двадцатку придется скинуть — это уж ты как хочешь. Что за интерес с немой за столом сидеть? Ни тебе посмеяться, ни поговорить по душам. Правильно я говорю, Нюра?

Все так же молча, Ольга принялась отчаянно отдирать от своего пальто цепкие пальцы вокзального приставалы. Но тот держал ее крепко, постепенно увлекая в сторону подземного перехода, выводившего на привокзальную площадь. Когда плосколицый потащил ее по ступенькам, девушка наконец пришла в себя и ее сопротивление сделалось более действенным. Бросив взгляд на ноги человека, она заметила, что он был обут в тонкие, не по сезону, ботинки, и с силой вонзила длинный, похожий на стилет каблук, ему в ногу.

Плосколицый взвыл от боли, моментально выпустил свою жертву и инстинктивно склонился к ноге. Ольга же, что было духу, припустила по переходу и мгновенно смешалась с толпой. Уже поднимаясь по ступеням к выходу, она услышала страшные проклятия, которыми наградил ее напоследок этот мерзкий тип.

Вот тебе и первозванские прогулочки, сказала про себя Ольга, когда выбралась на поверхность и до определенной степени успокоилась. Шагая по улице Ленина и заставляя себя не оглядываться, она рассуждала: «Правы были Аристарх и Меняйленко, когда не хотели отпускать меня в «одиночное плаванье». А я, дура, их не послушалась. Не встретилась бы с этим ублюдком, а главное — не увидела бы в окне поезда Пашу и не разбередила бы в душе совсем свежую рану».

Постепенно Ольга обретала способность думать, и призрачное видение в купе вагона несколько расплылось и потеряло былую разящую остроту. Зато ее внимание сосредоточилось на том факте, что время близится к десяти, а она с утра не держала во рту ни маковой росинки. Кроме того, мороз начал покусывать Ольгу за пальцы на ногах и за колени, прикрытые одними только тонкими колготками, а после того, что приключилось с ней на вокзале, ее затрясло еще сильнее. Необходимо было сделать привал, съесть что-нибудь горячее и привести в порядок мысли. Улица Ленина изобиловала всевозможными закусочными и дешевыми кафе, но Ольга, памятуя о только что случившемся, решила выбрать заведение поприличнее. Заметив иллюминированный цветными лампочками и неоновыми трубками вход в ресторан, она поверила вывеске, утверждавшей, что «в Первозванском трактире» можно быстро и недорого пообедать, вкусив блюда «старинной русской кухни», и отважно толкнула стеклянную створку двери.

Обстановка в фойе и в самом деле напоминала убранство старинного трактира, то есть была точно такой, как ее изображают в фильмах или постановках, где действуют купцы в поддевках и купчихи, выпивающие по ведерному самовару чая за один присест. Имелось даже облезлое чучело медведя. Он держал на вытянутых передних лапах мельхиоровый поднос, где, впрочем, не лежало ни одной, даже самой завалящей визитной карточки.

Ольга направилась к стилизованному гардеробу. Там царила обширная дама в кокошнике с фальшивой косой из крашеного конского волоса. Принимая у девушки пальто, гардеробщица внимательно ее оглядела, а когда Ольга прошла в зал, блеснув голыми декольтированными лопатками, не преминула прошипеть ей вдогонку: «Скоро голые начнут ходить — ни стыда у людей, ни совести».

Похоже, меня опять приняли за жрицу любви, подумала Ольга и, облюбовав себе симпатичный столик рядом с раскидистой пальмой, дерзко отодвинула стул и уселась, положив рядом с собой на скатерть в петухах сумочку. По счастью, оставив в номере документы, она не забыла прихватить сигареты, и ей было чем себя занять ближайшие несколько минут.

Хотя в стране — по заявлениям политиков — давно уже правил бал капитализм, первое время на Ольгу никто не обращал внимания. Мимо сновали половые в алых косоворотках с подносами в руках и полотенцами через плечо, но к ней никто не подходил — даже для того, чтобы предложить меню. Ольга высыпала на скатерть из коробка спички и принялась строить из них геометрические фигуры — треугольники, квадраты, восьмиугольники — так ей легче думалось. Четырехугольник в ее воображении мигом превратился в вагонное окно, в котором она видела Пашу, — при условии, конечно, что это на самом деле был он.

Надо для начала ответить на вопрос: сел ли Паша в поезд здесь, в Первозванске, или ехал в Москву еще откуда-то, из того же Махнополя, к примеру, или Петлюровска? С другой стороны, какая ей теперь разница, откуда он ехал? Перед собой, однако, лукавить не следовало — разница была. Ведь она могла его встретить здесь, в Первозванске, схватить за грудки, расплакаться и потребовать объяснений, куда он все-таки от нее делся.

— Что кушать будем? — официант вывел Ольгу из задумчивого состояния.

— Как что? — удивилась Ольга, поднимая глаза на юношу в кумачовой рубахе и поддевке. — Блюда старинной русской кухни. Стерлядку паровую кольчиком, огневые щи, пирожки с вязигой, расстегаев, шустовского коньячку, паюсной икры, разумеется, и мелко рубленных рыжиков на закусочку.

Длительное молчание официанта подтвердило худшие опасения клиентки: косоворотки половых никак не соответствовали духу заведения. Оно, незаконно присвоив славное имя «Первозванского трактира», продолжало быть кафе «Лира», каковым являлось еще лет пять или шесть назад.

— Что же мы молчим? — продолжала буравить взглядом Ольга угреватого парня с тореадорским пучком на затылке. — Где же все эти яства, о которых так настойчиво информирует голодного клиента ваша вывеска? Я специально приехала в ваш город, чтобы отведать блюда русской кухни, а вы — вместо того чтобы заливаться соловьем, расписывая их достоинства, — молчите, как мумия.

— А ничего этого нету, — последовал хладнокровный ответ официанта. Он равнодушно покачивался на каблуках у ее столика, чтобы представить наконец посетительнице свою привычную программу.

— Что же вы в таком случае мне предложите? Салат «Оливье»? Мясное или рыбное ассорти? Лангет?

Парень с тоской смотрел куда-то в глубину зала, где за сдвинутыми в ряд столами гуляли люди с раскрасневшимися лицами. Они не предъявляли высоких требований к трактирной кухне и исправно платили хорошие чаевые.

— Ну почему, — выдавил наконец из себя страж местных общепитовских устоев, — есть еще салат из свежих помидоров, пельмени со сметаной или с маслом, кетовая икра, люля-кебаб... Много чего есть, — задумчиво завершил он фразу и снова умолк — теперь, как показалось Ольге, уже окончательно.

Интересно, подумала Ольга, что произойдет, если я предъявлю визитную карточку Меняйленко, только не этому олуху, нет, а его начальнику или метрдотелю, если у них, конечно, умеют выговаривать это слово.

— Позовите администратора, — строго поджав губы, сказала она и уперлась в лицо парня колючим взглядом. — И побыстрее.

Парень испарился, а вместо него перед Ольгой предстал господин, одетый в безупречный белый смокинг. Неслышно ступая по ковру, он приблизился к столику Ольги и остановился от него в двух шагах. Его холеное лицо мало напоминало разбитную физиономию полового, а взгляд холодных серых глаз дотошно, но и без излишней фамильярности принялся исследовать посетительницу.

— Чем могу? — произнес он в диапазоне от «уходите отсюда, девушка, а то я милицию вызову» — до «чего изволите, светлая госпожа?». Ольга, разумеется, предпочла бы второй вариант, но убедиться в весомости визитной карточки Меняйленко возможности ей пока не представлялось.

— Я приехала в ваш город в гости, — начала она, — проголодалась и зашла в ваш ресторан, чтобы выяснить, так ли хороша здешняя кухня, как рассказывают о ней в Москве. Ваш человек, однако, не смог мне предложить ничего, кроме стандартного набора из лангетов и салатов, какой есть в любой забегаловке.

— Напрасно вы так отзываетесь о нашем ресторане, — ровным голосом сказал человек в смокинге. — Тот, кто голоден по-настоящему, — он выделил ударением слово «по-настоящему», — всегда может у нас с аппетитом пообедать. Но если уж вы такая лакомка, — тут белогрудый позволил себе снисходительно улыбнуться, — обратитесь к человеку, который пригласил вас в гости. Уверен, что с его помощью вы найдете то, что вам нужно.

— Стало быть, если он имеет в вашем городе вес, я смогу вкусно покушать, а если он простой человек, то мне придется ограничиться салатом «оливье»? И это при том условии, что у меня есть деньги?

— Стало быть.

— Так вот, я найду место, где меня обслужат, как положено! — воскликнула в сердцах Ольга, раздраженная снисходительной улыбочкой метра. В этой улыбочке откровенно проглядывала издевка. — Жаль, что приятель мой сейчас на открытии вернисажа в Благородном собрании...

Метр склонил голову набок.

— Вот как? И позволительно ли мне будет узнать, как его фамилия? — теперь в голосе белогрудого чувствовалась скрытая тревога. Казалось, он опасался, что хватил через край, совершил ошибку, и возможно, серьезную.

— Какая вам разница, как его зовут, — раздался вкрадчивый голос у Ольги за спиной. — Главное, что он есть. Возьмите хоть меня, например. Я приехал в Первозванск из Москвы, был на открытии вернисажа и вот теперь — как и эта молодая дама, кстати, — желаю утолить голод. И зарубите себе на носу: не посредством лангета или салата из помидоров. Между прочим, вот вам моя визитная карточка.

Ольга покосилась на своего невесть откуда взявшегося покровителя. Его голос и манера разговаривать были ей знакомы — несомненно. И стоило ей только увидеть его лицо, как она сразу вспомнила, где и при каких обстоятельствах они познакомились. Перед ней стоял Алексей Витальевич Заславский, владелец антикварного магазина «Аэлита», добрый знакомый ее любовника Паши Каменева.

Ольга покраснела так, что стало жарко щекам, и некоторое время безмолвно разглядывала антиквара, разом позабыв и о визитной карточке Меняйленко, и о своем коварном замысле поставить на место наглого метра. Ей было ясно одно — от прошлого нельзя укрыться даже в Первозванске. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно было на несколько часов вырваться из-под опеки милейшего Александра Тимофеевича и отправиться на прогулку по городу.

— Может быть, вы предложите мне сесть, Оленька? — приятно улыбаясь, обратился к ней Заславский — высокий импозантный мужчина с седеющей шевелюрой и проницательным взглядом темных глаз. — Да, перед вами не привидение, а приятель вашего возлюбленного, как я понимаю. Или я, может быть, основываюсь на устаревшей информации, и вы с ним давно уже разбежались?

Ольга неопределенно кивнула и указала Заславскому на свободный стул, но по-прежнему молчала. Она не знала, о чем говорить с антикваром. Их знакомство было шапочным, и видела она его всего только раз, когда дожидалась Пашу у памятника Пушкину, а Заславский шел вместе с ним ей навстречу и что-то взволнованно рассказывал. Когда любовники встретились и поцеловались, он вежливо откланялся. Правда, когда Паша исчез из ее жизни, она ему звонила. Заславский тогда позволил себе над ней посмеяться, поэтому Ольга затаила на него некоторую обиду. Вернее было бы сказать, что она его недолюбливала — хотя и это было бы неправильно. Просто она больше о нем не вспоминала. И вот сегодня — будто нарочно — сначала видение Паши в вагоне, а потом встреча с Заславским. Что это — совпадение? Или что-то за этим все-таки кроется? Возможно, Пашу и Заславского связывала куда более тесная дружба, чем ей прежде казалось?

«Вот еще! — она с отвращением поморщилась. —Уж не пытаешься ли ты, девушка, внушить себе, что Паша имел гомосексуальные наклонности или был бисексуалом? — Ольге приходилось писать и о таких людях, но она никак не могла предположить, что все это могло иметь к ней самой хотя бы малейшее отношение. — Поздравляю, ты опять начинаешь сходить с ума, — на всякий случай поставила она себя в известность. — Этот Первозванск провоцирует у тебя приступы помешательства. Может быть, тебе следует поскорее убраться отсюда в необъятную Москву, где нежелательные встречи все-таки более редки?» Впрочем, мысль о возможности гомосексуальной связи между Пашей и Заславским — какой бы чудовищной она ни казалась — слегка позабавила Ольгу и придала определенную пикантность ее сидению за столом с Алексеем Витальевичем. Тем не менее, чтобы обратиться к своему визави, ей потребовалось сделать над собой известное усилие.

— Какими судьбами? — спросила она, поднимая на Заславского глаза. Потом, чтобы подправить неуклюжее начало, добавила: — Я хотела спросить, как вы здесь оказались?

— Ого! — хохотнул Заславский, откидывая ладонью со лба роскошную седую прядь. — Она еще и удивляется! «Как вы здесь оказались?» — передразнил он Ольгу, сразу принимая панибратский тон, отчего та слегка покривилась. —Я-то приехал на открытие выставки. Вы, может быть, помните, что я антиквар, и мне безумно интересны всякие картинки. Кстати, не лишено вероятности, что кое-какие работы мне удастся здесь приобрести. Ведь это собственность членов клуба, а не Государственного музея изящных искусств.

Ольгу так и подмывало спросить, не знаком ли он случайно с Меняйленко или с Аристархом Собилло, но потом она решила, что мудрее будет промолчать. Кто знает, какие могли быть отношения у Заславского с ее новыми приятелями? Ей, признаться, давно уже расхотелось пить и есть, и она мечтала, отделавшись от общества антиквара, сбежать из не особенно уютного «Первозванского трактира», взять такси и уехать побыстрее в санаторий, который теперь представлялся ей оплотом душевного спокойствия. Между тем Алексей Витальевич не спешил выпускать ее из своих когтей и проявил любопытство, на взгляд Ольги, неуместное. Особенно его, по-видимому, интересовали их с Пашей отношения. По крайней мере, вопросы, которые он задавал, сделали бы честь любому следователю. При этом, правда, антиквар подсластил пилюлю, и отужинать Ольге все-таки пришлось, причем, весьма роскошно.

— Значит вы, Оленька, так-таки больше с Пашей не виделись? — говорил Заславский, наливая ей в бокал шампанское-брют и устанавливая рядом с ней крохотную кастрюльку с запеченными в сметане шампиньонами. Все эти яства так быстро появились на столе, что Ольга, погруженная в свои мысли, даже не заметила, откуда они взялись. — С тех самых пор, как мы разговаривали по телефону?

Антиквар грустно кивал головой, цокал языком, короче, всячески изображал скорбь по поводу разрыва своего приятеля с Ольгой.

Поскольку Ольге скрывать было нечего, да и ни к чему, она отвечала правдиво.

— И не помирились, Алексей Витальевич, и не виделись, к моему большому сожалению, — тут у Ольги предательски задрожал подбородок. — Более того, в тот же день я съехала с квартиры, которую мы с Пашей снимали, поскольку он не оставил мне денег, чтобы за нее заплатить.

— Алексей, — промолвил Заславский, пристально глядя ей в глаза. — К чему церемонии между старыми знакомыми, Оленька? Называйте меня просто Алексей. Мне будет приятно.

Он даже попытался положить ей на руку свою небольшую белую ладонь, но когда она убрала руку, особенной настойчивости проявлять не стал и попытку эту больше не повторял. Ольга не сомневалась, что как женщина она Заславского ничуть не интересует, а его ухаживания имеют одну лишь цель — выудить у нее максимум информации.

Но ничего особенно интересного она поведать ему не могла, даже если бы и захотела. Скрытность Паши считалась общеизвестной, о своих друзьях он с ней не говорил, о работе — тоже... Что же тогда могло вызвать столь пристальное любопытство Заславского?

— Вы меня удивляете, Алексей, — сказала она, лениво накалывая на вилку кусочек датской ветчины и отправляя его в рот. — Кому, как не вам, знать, где сейчас Паша. Вы же его друг — или, по крайней мере, приятель. К брошенным женщинам мужчины испытывают одно — раздражение, реже — слащавую сентиментальную грусть. Но в гости к ним не ходят. По пословице: не возвращайся туда, где тебе было хорошо.

— Неужели он вам так ни разу и не позвонил? — снова последовал вопрос антиквара. — Надеюсь, у него был ваш домашний телефон? Телефон ваших родителей, я хочу сказать...

— Если бы позвонил, меня бы вы здесь точно не встретили. Я и приехала сюда, чтобы немного успокоиться и побыстрее избавиться от всяких навязчивых воспоминаний.

У Ольги складывалось впечатление, что Заславский не слишком ей доверяет. Но почему? Казалось бы, она говорит вполне разумные, логичные вещи. «Ах да! — подумала она. — Ведь это женская логика, а у мужчин своя — совсем другая. Вот он и переиначивает все мои слова по-своему. А как — по-своему?

Стоп! — вдруг сказала она себе: в голове закопошилась еще не совсем оформившаяся новенькая идейка. —А что если Паша исчез не только с моего горизонта, но и с горизонта Заславского? Скажем, взял у него взаймы кругленькую сумму — и был таков? А у нас на Таганке решил больше не объявляться, чтобы, к примеру, меня не подставлять? И тогда никаких измен, никакого гомосексуализма — чистая экономика. Карман — деньги — карман».

При данных обстоятельствах, правда, приходилось, убрав старые, выдвигать два новых обвинения. Первое: ее разлюбезный Паша — вор. И второе: Паша променял ее на деньги. Тут, правда, оставалась надежда, что вор Паша, дождавшись, когда все успокоится, снова объявится на ее горизонте и предложит ей руку и сердце вместе с мешком украденных денег. Что и говорить, предложение заманчивое.

— Большое спасибо, конечно, но мне что-то не хочется, — проговорила она вслух, отвечая на собственные мысли, чем сильно удивила Заславского. Он в тот момент как раз готовил свой очередной вопрос.

— Так как же вы все-таки оказались в Первозванске? И кто ваш неизвестный приятель, что отправился на открытие вернисажа, бросив вас в этом вертепчике?

Ольге надоело чувствовать себя, как на допросе. В самом деле, ну что он пристал к ней, как банный лист? «Скажите это, скажите то...» Лучше я его сама спрошу напрямик, что он имеет против Паши? Она вперила в Заславского взгляд многоопытной, все понимающей женщины, но это, признаться, ей не слишком-то удалось.

— Скажите, Алексей, он вам много должен? Вы что, на счетчик его поставили — так, кажется, у вас говорят? Но ко мне-то вы зачем пристаете — я же сказала, что не имею представления, где он сейчас...

Заславский явно не ожидал такого решительного наступления и смутился. До сих пор Ольга была паинькой и послушно пила и ела все, что он наливал ей и накладывал на тарелку, — да и на вопросы отвечала вполне исправно.

— Вы меня не так поняли, — взволнованно заговорил он, прижимая к груди белую аккуратную ладошку. — Ничего мне Паша не должен, уверяю вас. И о каком таком счетчике вы говорите? Это слово не из моего лексикона. Так, знаете ли, бандиты между собой разговаривают, а я — антиквар, я имею дело с искусством. — Заславский преданно посмотрел на Ольгу и машинально пригладил свою падающую на глаза прядь.

— Знаете, — сказала Ольга, с силой втыкая каблуки в пол и отъезжая вместе со стулом от Заславского, который все время норовил пододвинуться к ней поближе, — я, пожалуй, пойду. Я устала и хочу спать.

— Боже мой, Оленька, ну конечно! Как только я об этом не подумал, — произнес Алексей Витальевич, поднимаясь вместе с ней. — У меня машина. Я отвезу вас, куда хотите. Такой красивой девушке не следует бродить в темноте по незнакомому городу без спутника.

«И этот туда же! — с раздражением подумала Ольга. — Все прямо сдвинулись на этом незнакомом городе и его темных улицах. Можно подумать, что я в Москве после десяти часов носа на улицу не высовываю. Как бы не так! Полночь — мое любимое время суток. Как у всякого, кто таскается по разным сборищам, чтобы потом о них написать. Людей на улицах мало, идешь себе и думаешь о своем».

— Спасибо, Алексей Витальевич, но не могу воспользоваться вашим предложением. Как говорят в таких случаях в народе: «Я сама сегодня проводюся», — решительно отмела Ольга попытки Заславского последовать за ней в гардероб. — Возьму такси и преспокойненько доеду, куда мне надо. А у вас, — она кивком головы указала на длинное блюдо с заливным поросенком, — свинка осталась — совсем еще не тронутая. Так что приятного аппетита. — И, чтобы подвести окончательную черту под разговором, добавила: — Я не знаю, где Паша. А если бы даже и знала, все равно ничего бы вам не сказала. Ваши настойчивые попытки его отыскать меня почему-то пугают. Хоть он меня и бросил, зла я ему не желаю.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Где же тачка, где же тачка, — приговаривала Ольга, кутаясь в свое довольно тощее пальтишко и притопывая каблуками, чтобы согреться. В Первозванске — не в пример Москве — такси были довольно редки и проносились мимо с таким занятым видом, что голосовать и предлагать им остановиться казалось кощунством. Зеленого же волчьего глазка свободного таксомотора она отыскать не могла. Машин поздним вечером на улице вообще было мало, как и пешеходов, хотя Ольга шла по центральной улице города, освещенной многочисленными витринами магазинов. Не раз и не два Ольга пожалела, что не воспользовалась предложением Заславского отвезти ее: пусть она и не питала к нему особого расположения, впечатления злодея он, во всяком случае, не производил.

— Села бы к Заславскому в машину, и была бы уже в Усольцеве, — сказала Ольга, привычно затевая разговор с собой. Ей требовалось высказывать мысли вслух. Так легче было представить аргументы незримого оппонента — своего второго «я», с которым Ольга частенько вела споры.

— Ну и села бы — а он узнал бы, где ты живешь, — ответил внутренний голос, представлявший в ее характере рациональное.

— Подумаешь, военная тайна, — ответила Ольга, обшаривая взглядом пустынную улицу и прислушиваясь — не гудит ли рядом мотор машины, пусть даже и грузовой — теперь она была согласна на любое транспортное средство, даже на телегу — лишь бы она доставила ее до санатория. — Я-то Заславскому не нужна. Ему Паша нужен.

Этот своеобразный диалог зачах, как только впереди замаячило странное, кубической формы здание из стекла и бетона. По сторонам его горели четыре фонаря, тоже в виде стеклянных кубов. Ольга обернулась. За ее спиной виднелись массивные очертания «Золотых ворот» — главной приманки для туристов. Ворота являлись границей старой части города и свидетельствовали о том, что она, проделав немалый путь, вышла в район новой застройки или, как его здесь называли, «Новый центр».

Что же это за чудовище такое, подумала путница, приближаясь к зданию. Рядом с бетонным кубом призывно горели желтые окошки киосков и происходило какое-то движение, а главное — на крохотной площади перед каменным монстром стояли автомобили с зажженными фарами. Некоторые из них отъезжали, но подъезжали новые, так что место это — по сравнению с могильным спокойствием прилегавших к нему улиц — выглядело почти празднично.

Ольга все поняла, как только подошла поближе. Это был праздник продажной любви. Туманцевой случалось бывать на «Пешков-стрит», то есть на Тверской, после одиннадцати, и она знала, как выглядят подобные биржи в столице. Там торговые ряды аналогичного свойства тянулись пунктиром от гостиницы «Националь» до Белорусского вокзала. Здесь, в Первозванске, все было сосредоточено в одной точке. Так было удобнее всем — и проституткам, и клиентам, и ментам.

Ну уж здесь-то я наверняка найду машину, обрадовалась журналистка.

Подобно прогуливавшимся женщинам, она прошлась по площади. Ее внимание больше всего привлекали стоявшие чуть на отшибе автомобили. Рядом с ними, картинно поигрывая ключами, дефилировали их владельцы — самцы человеческой породы самого причудливого и разнообразного обличья. Физиономии большинства из них не предвещали ничего хорошего, и Ольга стала потихоньку дрейфовать в направлении милицейской патрульной машины.

К сожалению, как только она подплыла к ближнему ларьку, милиционеры неожиданно завели свой «жигуленок» и уехали, оставив Ольгу на произвол судьбы. Впрочем, относительное многолюдье и освещенность места не дали ей совсем упасть духом. Зато мороз пробирал ее до самых костей, и она решила, что в ожидании подходящей машины было бы неплохо чем-нибудь согреться изнутри, а заодно и успокоить нервную систему — случай с вокзальным приставалой был еще свеж в памяти.

— «Колдстрим» есть? — справилась Ольга у ларечника.

— Вам что же — целую бутылку? — ровным голосом осведомился тот, мужчина лет сорока с приятным округлым лицом. Ольга с удовлетворением отметила про себя, что был он трезв, вид имел вполне приличный и отвечал по существу, а не пялился на нее почем зря и не подмигивал.

— Зачем же целую, — удивилась Ольга. — Мне так... совсем немного. Чтобы согреться. И тоника, если можно.

— «Колдстрим» здесь раритет. В разлив не продаем. Хотя... — Мужчина улыбнулся и бросил взгляд под прилавок. — Есть у нас любители. Для них и держу. Только стоить будет чуть дороже. Деньги-то у вас есть?

Ольга с готовностью вытащила из сумочки несколько пятидесятирублевок. Потратиться в «Первозванском трактире» ей не удалось, так отчего же не покутить в ларьке? Кроме того, следовало воспользоваться доброжелательным настроением продавца и постараться выяснить у него, есть ли вероятность отыскать на стоянке водителя, к которому можно без опасений сесть в машину.

Ларечник выбрал из кучки одну купюру и вернул Ольге остальные.

— Нам лишнего не надо, — сказал он и, совершив под прилавком известные манипуляции, выставил перед Ольгой прозрачный пластмассовый стаканчик. — Разбавлено в меру — как раз по погоде. Останетесь довольны.

Ольга благодарно приняла стаканчик и отпила половину. Ей стало намного теплее, а усталость отступила. По этой причине ларечник показался ей еще симпатичнее.

— Ты, видно, неплохо сегодня намолотила, — сказал он, тоже, видимо, проникаясь к Ольге симпатией и оттого переходя на сближающее «ты». — Устала, наверное? Меня, кстати, здесь все Сенечкой зовут, но вот тебя я что-то не припомню. Новенькая, что ли? Тогда ничего удивительного: вас много, а я один. На деревенскую ты вроде не похожа, — продолжал рассуждать Сенечка, поглядывая на Ольгу и одновременно придвигая ей пакет с чипсами. — За счет заведения, как говорят в американских фильмах. — Потом он на мгновение задумался и добавил: — А ты красивая. Откуда приехала-то? Из Древлянска?

— Из Москвы, — ответила с набитым ртом Ольга. Как ни странно, чипсы пришлись ей по вкусу, хотя за час до того она ела шампиньоны в сметане. Впрочем, не то чтобы ела, так, поковыряла вилкой — и все. Недоверчивые взгляды Заславского отбили у нее всякий аппетит.

— Да брось ты, — удивленно бросил Сенечка, но затем, поняв по выражению глаз собеседницы, что та не врет, изумился еще больше. — Вот до чего жизнь довела! Такая красотка уезжает из матушки-столицы, чтобы поступить на панель. И где? Не в Лондоне, не в Париже, а в сермяжном Первозванске. Как говорится, дожили! Приплыли!

— Вы не так меня поняли, — сказала Ольга, обращаясь к Сенечке, чье широкое лицо, в котором было что-то бабье, сморщилось от сочувствия. — Я сюда вовсе не за этим приехала. То есть не для того, чтобы — как вы выразились — «поступить на панель». Я здесь отдыхаю — в санатории Усольцево. Выбралась утром в город — и немного задержалась. Теперь вот хочу уехать назад — и не могу. Ни одного такси за целый час не попалось. Может быть, вы мне поможете?

Сенечка пожевал губами. Было видно, что он, поудивлявшись, принял заявление Ольги как данность.

— Вы и в самом деле здесь задержались. О том, чтобы добраться до Усольцева, вам надо было думать тремя часами раньше. — Он снова стал называть ее на «вы».

— Знакомый хотел меня туда подбросить, но я отказалась. Вот и осталась на улице.

— Противный, да? Это я о знакомом, — с сочувствием в голосе произнес Сенечка. — Здешним девчонкам хуже: противный, не противный, а идти надо. Работа такая. Но речь сейчас не о том. Надо подумать, как вас в Усольцево доставить. Хорошо, что вы никого из этих не подрядили, — Сенечка ткнул большим пальцем в сторону стоянки. — Дрянь народец. Никому доверять нельзя. И деньги отнимут, и изнасилуют — у них это запросто. Да и что с них взять — ведь с проститутками только и якшаются. Забыли, наверное, что на свете остались еще и вполне приличные дамы. Знаете, как мы с вами решим? — Сенечка стал одеваться. — Я оставлю торговлю на вас, а сам схожу к водилам. Попытаюсь выяснить, как у них и что.

Открыв дверцу, он запустил Ольгу внутрь, после чего подошел к окошечку и добавил:

— Закройтесь и никого не впускайте. Если спросят, отвечайте, вы — моя племянница. Деньги бросайте в железный ящик с дыркой, что стоит внизу. И не волнуйтесь — я скоро буду.

Ольга от нечего делать принялась поглядывать сквозь узкую амбразуру окошка на засыпанную снегом маленькую площадь, где прогуливались первозванские жрицы любви.

«А я даже не спросила у него, что это за бетонный куб, вокруг которого местные бляди водят свои хороводы, — подумала она. — Наверняка это какое-нибудь НИИ. Отличный символ — тотальная продажность наряду с новейшими научными разработками, что таят в себе смертельную угрозу для человечества. И все это мы заберем с собой в двадцать первый век. Ольга вздохнула. За последние сто лет люди, как оказалось, чище не стали. Зато убивать друг друга научились куда изощреннее, чем раньше. Куда катится мир?»

Этот многотрудный философский вопрос так и не получил своего разрешения, поскольку мыслительный процесс молодой женщины был прерван стуком в дощатую дверь, вслед за чем последовала громкая тирада, произнесенная Сенечкой.

— Все, барышня, вылезайте из будки. Нашел я вам шофера — и не какого-нибудь мерзавца-частника, а вполне добропорядочного таксиста.

Пока Ольга вскакивала и отворяла дверь, голос ларечника продолжал информировать ее о достоинствах найденного им шофера.

— Совсем молодой еще. Ездил забирать машину из ремонта. Потом ему надо в таксопарк. Но готов перед этим отвезти вас в Усольцево. Просит сотню. Дадите?

Ольга до того намерзлась и устала, что согласна была дать и двести. Все что угодно — только бы поскорее улечься в кроватку в своем одноместном номере. Когда она в сопровождении Сенечки вышла из ларька и завернула за угол, то увидела — на том самом месте, где прежде стоял милицейский «жигуленок» — окрашенную в канареечный цвет заветную «волгу». Рядом с ней переминался с ноги на ногу худощавый парнишка.

Ольга всмотрелась — симпатичное молодое лицо, слегка осунувшееся от усталости. Сенечка не соврал — водитель внушал доверие.

— Довезешь девушку до санатория и проводишь до самой двери, — наставлял между тем таксиста ларечник. — Лишних денег не бери, с ухаживаниями не приставай и нигде не останавливайся, пока не доберешься до Усольцева — сам знаешь, почему. На обратном пути заедешь ко мне и расскажешь, как все прошло. Держи, — Сенечка извлек из-под полы своей куртки блок сигарет «Кент». — Это тебе от меня. Когда вернешься, получишь еще один такой. Тебе все равно по этой дороге возвращаться.

Ольга поразилась душевной чуткости Сенечки. Судя по всему, к женским чарам он относился довольно равнодушно. Чем тогда, спрашивается, она его взяла? Откровенностью? Своей незащищенностью? Умением говорить с самыми разными людьми? Господи, сколько же за этот день у нее возникло вопросов, оставшихся без ответов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Время, однако, уже приближалось к двенадцати ночи, и Ольга, с чувством пожав Сенечке руку, полезла в машину. Хлопнули двери, завелся мотор, и «Волга» двинулась с места. Махнув на прощание щедрому ларечнику, Ольга устремила взгляд сквозь лобовое стекло. Смотреть на темные силуэты бетонных коробок первозванского «нового центра» ей уже не хотелось. Этот город доставил ей впечатлений куда больше, чем требовалось для одного дня.

Водитель молча крутил баранку и — в соответствии с наставлениями Сенечки — к пассажирке не приставал.

Но молчать слишком долго было не в привычке пассажирки и она, наконец, не выдержала.

— Вас как зовут, молодой человек? Меня — Оля. Я студентка вечернего отделения журналистики. Учусь и работаю. А к вам приехала немного отдохнуть. Что же вы молчите-то? А? Это невежливо, в конце концов.

Парень хмыкнул, крутанул руль, выжал сцепление, и они, набрав скорость, полетели по прямому, как стрела, пустынному шоссе. Машина монотонно вибрировала корпусом, подпрыгивая и лязгая сочленениями на неровностях дороги.

— Вы не против, если я закурю? — спросил вдруг водитель, не ответив пассажирке напрямую, но так или иначе вступая в разговор. Ольга закивала и тоже полезла в сумочку за своими «майлд севн». Совместное курение растопило лед отчужденности.

— Вова меня зовут, если вам так уж важно это знать, — пробормотал шофер скороговоркой и укрылся за облаком выпущенного им дыма.

— А скажите, Вова, что вы делали в столь поздний час в таком злачном месте? — поинтересовалась Ольга. — Вы ведь человек положительный, по всему видно: ведете себя сдержанно, не сквернословите — прямо тимуровец.

Вова отважился наконец поднять глаза на красивую пассажирку. Через минуту стало ясно, что увиденное ему понравилось, поскольку парень неожиданно вдохновился и застрочил без остановки, как пулемет. Ольге оставалось лишь наводящими вопросами направлять этот поток красноречия в нужное русло.

— Что, что? Профурсеток обслуживал. На жизнь зарабатывал. Есть там и гомики. Геи, как сейчас говорят. Или голубые. Не пойму только, почему их голубыми зовут? Что у них общего с этим цветом? Не знаете? Но гомики к театру выходят редко. Они в другом месте собираются — у филармонии. Говорят, среди них много музыкантов. С чего бы это?

— Так этот ужасный бетонный куб — театр? — Ольга поняла, что ошиблась, и выстроенный ею образ грядущего теперь придется менять. Что ж, сочетание тотальной продажности и притворства не хуже. Вернее, не лучше. Картина двадцать первого века в новой трактовке ничего не потеряла в гнусности, зато обрела дополнительные мрачные оттенки.

— Точно. Первозванский областной драматический театр. Мы с Танькой два раза туда ходили. «Бесприданницу» смотрели и «Гамлета». Это Танька билеты покупала. Танька — это девчонка моя. Мы жениться собираемся. Куплю вот тачку и патент на частное такси — и поженимся. Чего тянуть—-то, верно? А вы красивая. Прямо кинозвезда. Как эта, как ее... Ким Новак, во!

Ольге сделалось спокойно и комфортно. Люди, которые способны говорить в воздух, даже не особенно вникая, слушают их или нет, временами бывают чрезвычайно ценны, особенно в компании. Их не надо развлекать — они сами развлекут и заговорят кого угодно. Ну и потом — когда ты устала и нет сил разговаривать, они весьма уютно заполняют паузу, распространяясь о всяких милых пустяках.

— А ваша Таня не против, что вы ездите к театру? Ведь тут бродит масса прелестниц. Неужели она не ревнует?

— К шлюхам, что ли? Она не дура — по крайней мере, не до такой степени. Я же таксист. Она понимает, что таксист не выбирает, куда и с кем ему ехать. Хотя, конечно, бывает всякое. Но я знаю, как ее утихомирить.

— И часто вам, Вова, приходится возить жриц любви?

— Приходится, чего уж душой кривить. У нас, знаете ли, обычные граждане на такси не ездят. В Первозванске до любого места рукой подать, так что пешочком можно добраться, в крайнем случае, на автобусе или троллейбусе. Нет, денег с нашим народом не заработаешь. Летом с туристов можно слупить, а зимой, большей частью, мы обслуживаем торговцев с рынка. Так сказать, лиц кавказской национальности. Ну а они, известное дело, большие охотники до дам. Особенно до блондинок. Вы не заметили, почти все девчонки у театра блондинки? Во-во. Именно поэтому.

— Получается, что клиентов у вас немного, а такси не поймать. Как такое возможно? — Ольга закурила вторую сигарету. Разговор стал приобретать чисто практический интерес, и она навострила ушки.

— Что ж тут непонятного? Кризис, фондов нет, новых машин — тоже. Перебиваемся кое-как чиненными. Есть частные водилы — вы, наверное, видели около театра. Но такси можно вызвать по телефону — в этом и есть наше преимущество. Как говорится, зря не катаемся.

Ольгу посетила в ту минуту другая мысль, тоже имевшая отношение к такси — но не только.

— Скажите, Вова, а вам приходилось возить проституток в здание Дворянского клуба?

— Это туда, где прежде располагался горком? А как же! Господа новые русские дворяне устраивают иногда вечеринки, а с женами им скучно. Вот мы и возим им веселых девочек — для поддержания настроения. Но вы не подумайте чего... — Водитель расплылся в улыбке и даже подмигнул Ольге. — Там все пристойно. За барышнями ухаживают, как за порядочными. Поят шампанским, кормят икрой. С ними разговаривают и даже танцуют. А вот что происходит после, это уж я не знаю. У них и своих машин достаточно. Для них главное, чтобы все было шито-крыто, поэтому профурсеткам платят бешеные деньги — главным образом, за молчание. Проговорится какая, в следующий раз ее не пригласят да еще и припугнут, как следует.

— По-моему, за нами едет какая-то машина, — перебила водителя Ольга, вглядываясь в зеркало заднего вида. — Шоссе свободное, а она даже не сделала попытки нас обогнать.

— Почему же именно за нами? — спросил Вова, тоже бросая в зеркальце взгляд. — Едет себе — и все.

— А потому, что она строго держится у нас за кормой, не наседает, но и не отстает. А чтобы не привлекать нашего внимания, даже фары выключены, идет с одними подфарниками — и это в такой кромешной тьме. За рулем, наверное, настоящий ас.

Ольга излагала свою точку зрения довольно спокойным голосом, но постепенно тон ее менялся, и под конец приобрел характер взволнованного репортажа с места чрезвычайного происшествия. Вова, казалось, тоже принял к сведению слова пассажирки и теперь посматривал в зеркало куда чаще.

— Ас, говорите, у них за рулем? — переспросил он, закусывая губу и, как гонщик, пригибаясь ниже к рулю. — Но мы тоже не лыком шиты. Сейчас мы им дадим шороху...

Вова еще больше втянул голову в плечи, ткнул пальцем в ремень безопасности, давая Ольге понять, чтобы она как следует пристегнулась, и до отказа вдавил педаль акселератора. Мотор взвыл, «Волга» на мгновение осела на заднюю ось, как хищник перед прыжком, после чего рванулась, как бешеная, вперед. Указатель на спидометре в секунду переместился с цифры «семьдесят» на отметку «сто десять». Тряска и вибрация корпуса машины усилились, и теперь в салоне стояли неумолчный гул и дребезжание.

Ольга подалась ближе к бардачку, насколько ей позволял ремень безопасности, и впилась взглядом в зеркало, где был отчетливо виден темный силуэт автомашины, следовавшей за ними. Когда Вова прибавил газу, она стала отставать, но потом быстро наверстала потерянные метры и снова будто приклеилась. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что «Волга» тащит неизвестную машину на буксире метров, эдак, в пятнадцать длиной. Расстояние между ними не сокращалось, но и не увеличивалось, как Вова ни давил на педаль газа.

— Плохо дело, — бросил он, не отрывая глаз от летевшей им навстречу на бешеной скорости черной дороги, которую окаймляли бесконечные белые поля с темной стеной начинавшегося вдалеке леса. — Не разберу, на кой черт он прилепился к нам, но мотор у него против нашего вдвое. Играет с нами, как кошка с мышкой, сука. Извините...

— Ничего страшного. Я понимаю. И кому взбрело в голову нас преследовать?

— Есть тут кому. Как говорится, группа товарищей. Грабят дальнобойщиков и автобусы с челноками, но не брезгают и легковушками. Это когда совсем приработка нет. Вот как сейчас — в мертвый сезон.

— Это на их счет вас предупреждал Сенечка? — Ольга испугалась так, что похолодела и вся покрылась мурашками, хотя изо всех сил старалась этого не показывать.

— А то как же! Но мы не остановимся, можете быть спокойны. — Вова как-то по-волчьи оскалился, подняв верхнюю губу, и Ольге вдруг показалось, что рядом с ней над рулем склонился оборотень. Она тряхнула головой, чтобы отогнать видение. Ей было так страшно, что впору кричать «мама!»

— Далеко еще до Усольцева? — У Ольги зуб на зуб не попадал от страха, поэтому изо рта вырвался не возглас, а какой-то сиплый рык. Чтобы как-то унять тряску в руках, она вцепилась пальцами в обтянутые тонкими колготками колени. При этом ногти вонзились в кожу, но она не почувствовала боли.

— Верст двадцать! — отозвался Вова, резко выворачивая руль, чтобы свернуть на шоссе, рассекавшее надвое встречную деревню. Через минуту мимо них стремительным калейдоскопом понеслись черные окна тихих, словно вымерших, домиков. «Волга» отчаянно скрипела тормозами, выкладываясь на повороте не хуже гоночного болида первой формулы. Ольга только сейчас по-настоящему оценила мастерство своего товарища по несчастью. Будь рядом с ней водитель с менее выверенной реакцией, они воткнулись бы в угол первого же дома и расшиблись всмятку. Завывая, будто злой дух, такси бурей промчалось по деревне и вылетело на финишную прямую. Перед ними лежал обсаженный по сторонам корявыми липами путь до родового гнезда князей Усольцевых. Ольга с трепетом всматривалась в зеркало заднего вида, но ничего, кроме темной пелены, в нем не обнаружила — на фоне оставшихся у них за спиной деревенских домиков автомобиль преследователей был неразличим.

— Может, оторвались? — с надеждой спросила она шофера.

— Как же, надейся, — зло отозвался он, снова поддавая газу. — Сейчас-то все как раз только и начнется. Мы ведь с главной дороги съехали.

Почти одновременно с его словами в салоне послышался треск и заднее стекло машины разлетелось вдребезги. И сразу же в кабину ворвался холодный ветер, бивший тугой струей. Он взметнул вверх Ольгины волосы. Во мраке зимней ночи они обрели синий, как у русалки, цвет. Машину вдруг занесло, развернуло и со страшной быстротой потащило к кучке деревьев на обочине. Этот удивительный маневр сопровождался резким металлическим лязгом и сильным толчком. От него у Ольги со стуком соприкоснулись зубы.

— Баллон пробили! — гаркнул Вова. — Вот теперь держись по-настоящему. За все, что придется, — хоть за собственную жопу. Сейчас долбанемся! А-а-а...

Ольга не успела сообразить, что произошло и о каком баллоне упомянул Вова, но инстинктивно отреагировала на его призыв и что было силы уперлась руками в крышку бардачка. И сразу же черной массой в лобовом стекле на них надвинулось дерево, а затем последовал удар такой мощи, что у Ольги просто не хватило духа его выдержать.

Она долго и мучительно приходила в себя, находясь в объятиях какого-то бесконечного, кошмарного сна. Кончаться он не хотел. Сначала ей мнилось падение в глубокий черный колодец с осклизлыми, ледяными на ощупь стенами, откуда ее долго вытаскивали незнакомые люди с черными провалами вместо лиц. Потом ее куда-то несли, грубо прихватив руками за бедра и плечи. Это была почти осязаемая боль, и Ольге в тот момент особенно хотелось проснуться, но она так и не смогла, поскольку ее с размаху швырнули на что-то твердое и холодное, оставив, наконец, в покое. Сон — или обморок — она вряд ли смогла бы подобрать точное название тому состоянию, в котором пребывала. Она никак не могла разлепить веки. Но когда ее глаза открылись, Ольга разом окунулась в странный призрачный свет, а вернее, в тусклое марево, окружавшее ее со всех сторон.

Может быть, я уже умерла, подумала она, и нахожусь в том самом пространстве, называемом зоной перехода, где нет ни жизни, ни смерти и все наполнено неопределенностью, длящейся тысячелетия или несколько минут — время там не имеет ни значения, ни исчисления.

Что-то в этой зоне, однако, холодновато, пришла она к выводу, поскольку все ее существо сотрясал сильнейший озноб, а астральные тела не должны испытывать никаких свойственных человеку ощущений. Заныла рука, и Ольга поняла, что у нее есть руки. Собравшись с силами, она сделала попытку пошевелить пальцами, согнуть в локте и поднести конечность к лицу — хотя бы для того, чтобы определить, как выглядит у астральных тел приспособление для хватания.

Странно — рука как рука. Правда, немного синяя, но все-таки способная что-то делать. Может, у меня, в таком случае, и ноги есть?

Нашлись и ноги, да и все остальное. Теперь оставалось только основательно поднатужиться и попытаться скоординировать движения всего тела как единого целого, получающего команды от мозга и их выполняющего. Для начала она перекатилась на бок и тут обнаружила, что лежит на снежном насте у бровки. И сразу же в памяти всплыли эпизоды того, что с ней приключилось — гонка в ночной тьме, сосредоточенное лицо шофера, негромкий хлопок и звон разбитого стекла за спиной, потерявшая управление «Волга», несущаяся на могучие стволы столетних лип, — и долгая-предолгая тишина с картинами полусна-полубреда.

Ольга утвердилась на четвереньках. После этого она устроила себе основательную проверку: так после серьезного боя на корабле проверяют работоспособность его основных систем и выявляют повреждения. Выяснилось, что кроме слабости в руках и ногах, легкого головокружения и саднящей боли под левым глазом, никаких серьезных травм у нее нет и можно приступать к следующей стадии перерождения из астрального тела в человека.

Шаг, другой, поворот головы сначала в одну сторону, потом в другую и, наконец, успокоительная мысль — она жива, здорова и даже обладает способностью передвигаться.

Увидев на снегу невдалеке свою сумочку и ничуть не удивившись этому, она нагнулась, подобрала ее и повесила на плечо. Потом, как ни в чем не бывало, потуже затянула пояс пальто и размеренным шагом пехотинца пошла вдоль бровки пустынного шоссе куда глаза глядят. Ни обсаженной липами дороги, ни деревни, мимо которой они с Вовой промчались, как метеоры, ни самого Вовы, ни даже его машины — ничего не было. Вокруг нее лежал бескрайний белый простор со щеточкой дальнего леса на горизонте, прорезанной пустынным, черным во мгле шоссе, устремлявшимся в никуда.

Она не удивилась и даже не испугалась, услышав за спиной ровный гул мотора приближавшегося автомобиля. Когда машина остановилась, она даже не повернула головы и продолжала идти вдоль дороги поступью легионера, которому заветами Цезаря было вменено в обязанность преодолевать трудности и не волноваться по пустякам, предоставив будущее воле богов.

Даже когда у нее за спиной прозвучал бархатный голос Аристарха, окликнувший ее по имени, Ольга не дрогнула и не замедлила шага. Тогда Собилло догнал ее и сжал в объятьях. Она замерла, в изнеможении опустила голову ему на грудь и, чувствуя, что силы окончательно ее оставляют, прошептала:

— Увезите меня отсюда, Аристарх. Пожалуйста, поскорее увезите меня отсюда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Это моя вина, — взволнованно проговорил Александр Тимофеевич Меняйленко, меряя шагами просторный номер-люкс его светлости Собилло. — Я забыл, что значит быть простым человеком.

Приблизившись к дивану, на котором полулежала, подогнув ноги, закутанная в плед Ольга, Меняйленко всунул ей в пальцы чашку с крепким черным кофе и быстро за тем ретировался к безупречно сервированному столу. Аристарх удивленно выгнул дугой бровь, ожидая от администратора разъяснений его весьма туманного утверждения.

— Не понимаете, да? — взмахнул рукой Меняйленко, продолжая горячиться. — Это потому, что вы давно уже смотрите на мир исключительно из окна архива своего Геральдического отдела. Или, в крайнем случае, сквозь тонированные стекла «Мерседеса». Мы с вами оторвались от жизни, вот что я вам скажу.

— Вы еще мне скажите про трудовые мозоли на руках, — добродушно улыбаясь заметил Собилло, заботливо подтыкая алый в синюю клетку плед вокруг бедер спасенной девушки. Та с благодарностью на него посмотрела, подняв покрасневшие воспаленные веки. Подремав на плече у Аристарха в машине и переместившись потом на диван теплого и уютного номера, Ольга окончательно пришла в себя и рассказала администратору и Аристарху о событиях последнего вечера: о встрече с Заславским и о знакомстве с Сенечкой на ярмарке продажной любви. Она умолчала лишь об одном — о Паше в окне вагона. Хотя бы потому, что не была уверена, что там ехал именно он. Закончив повествование, она замолчала и теперь только слушала, переводя глаза с одного собеседника на другого.

— А при чем тут мозоли? — Меняйленко уселся в кресло и отхлебнул кофе из белой, с золотым ободком фарфоровой чашки. — Можно зарабатывать на жизнь физическим трудом и сохранять при этом ясность мысли. Я же упустил из виду элементарную вещь: вечером попасть в Усольцево трудно. А почему? — Он вопрошающим жестом воздел к потолку пухлый палец с небольшим перстнем—печаткой и сам же себе ответил: — Да потому только, что я уже несколько лет езжу в санаторий на служебных машинах и не имею представления, как добираются туда простые смертные.

— Ну, мне здешние транспортные проблемы не знакомы — так же, как и Олечке. Окажись я на ее месте, меня, возможно, постигла бы та же самая участь, — заметил Аристарх.

— Вот поэтому-то я виноват вдвойне, — заявил Александр Тимофеевич. — В особенности перед нашей прекрасной дамой. Если у меня и есть оправдание, то только одно. В клубе вчера произошло очень неприятное событие: пропала картина, одолженная нами у местного краеведческого музея.

Меняйленко поморщился, взял с серебряного блюда банан, очистил его и стал есть. В комнате установилась тишина. Москвичи пытались дать оценку этому факту, но без комментариев администратора сделать это было непросто.

— Дорогая картина? Ценная? — осторожно поинтересовалась Ольга, не желая бередить ран Александра Тимофеевича. В журналистке снова проснулись задатки детектива, и она, стряхнув с себя усталость, принялась строить схемы, одну причудливее другой. В частности, ей пришло в голову, что пропажа картины и смерть старика-швейцара могли иметь между собой некую связь.

Меняйленко пристально посмотрел на Ольгу и вдруг весело блеснул выпуклым вишневым глазом.

— А девушка-то совсем ожила. Узнаю прежний боевой пыл. Ее и грабили, и убить пытались, а ей хоть бы что. Должен вас, однако, разочаровать, Оленька. Дрянь картина. Я видел ее мельком, когда мы вынимали полотна из ящиков и сверяли со списком. Неизвестный художник начала двадцатого века. Русский авангард. Нечто в духе Малевича или Родченко. Какие-то геометрические фигуры, линии. Видно влияние супрематизма. Но все очень грубо, уверяю вас.

— А я не знала, что в живописи вы тоже разбираетесь, Александр Тимофеевич, — сказала Ольга, отставляя свою чашку на подлокотник дивана. — Судите вы, во всяком случае, с уверенностью эксперта. Но при этом сами себе противоречите. Если эта картина так уж дурна, зачем вы затребовали ее для вернисажа?

— Гляньте, князюшка, какие с девушкой происходят метаморфозы. Она уже не жертва, она следователь! — Меняйленко картинно развел короткими руками, намекая, что стойкость и упорство Ольги заслуживают восхищения.

— А ведь Ольга права, Александр Тимофеевич, — задумчиво произнес Аристарх, извлекая из портсигара свою греческую сигарету «Алексей Комнин». — В самом деле, зачем?

— Потому что она из имения князей Усольцевых. Когда большевики заграбастали поместье, все картины отправили в Первозванск. Самые ценные оттуда перевезли в Эрмитаж или продали за границу, чтобы купить паровозы. Те же, что особой ценности не представляли, — как этот этюд № 312, — оставили в краеведческом музее. Поскольку тема выставки — «Шедевры живописи из спасенных дворянских усадеб», мы, для представительности, договорились с музеем о передаче нам и этого, с позволения сказать, шедевра.

— Есть все-таки в ваших рассуждениях какой-то изъян, — сказала Ольга. Она спустила ноги с дивана и, опершись локтями о край стола, вперила в администратора взгляд продолговатых глаз. — Вы совсем упустили из виду швейцара. Пропажа картины и его смерть произошли почти одновременно — так?

— Допустим, — был вынужден согласиться Меняйленко.

— Значит, по-вашему, это совпадение? Предположим. Тогда вернемся к обстоятельствам смерти старика. Помните два стакана у него на столе? К нему перед смертью заходили, это ясно.

— Это, Оленька, даже дознаватель признал. Но не стал поднимать из-за этого шум — и вы помните, почему. — Меняйленко уже не шутил, он говорил взвешенно и серьезно, желая, очевидно, раз и навсегда покончить с этим делом.

— Но дознаватель поленился опросить соседей. А я нет. Когда вы уехали на свой вернисаж, я прошлась по их комнатам и выяснила, что старик Савельев имеет обыкновение записывать время своего отхода ко сну. Он и в ту ночь записал: половина первого. А в полночь, по его словам, к швейцару пришел гость. Умер же Ауэрштадт в начале третьего. Таким образом, эти три события отстоят друг от друга на полчаса и на час-полтора соответственно. Двенадцать, двенадцать тридцать и, скажем, два часа двадцать минут ночи. Довольно тесная получается цепочка, вы не находите? Тоже скажете, что это совпадение?

— Все эти совпадения я мог бы объяснить, не вдаваясь в детективные сюжеты. Мог бы, но не буду. Давайте, черт возьми, примем вашу точку зрения: как-никак, вы рисковали жизнью, чтобы подкрепить ее фактами — если, конечно, то, что вы сообщили нам и в самом деле факты, а не мудрствования пенсионера. Прежде всего, однако, мне надо позвонить в клуб. Вдруг картина уже нашлась? Представляю, какое сожаление вы испытаете...

— Я тоже не склонен к авантюрам, — вступил в разговор Аристарх. Он поднялся с дивана, подошел к окну и, отодвинув тяжелую кремовую штору, бросил взгляд во двор. — Но мне никак не дает покоя фамилия вашего швейцара. Ауэрштадт? На мой взгляд, такой фамилии у простого смертного просто не может быть. Это родовое имя князей Австрийской империи, имевших, правда, родственную, младшую ветвь в Германии. В саксонском курфюршестве, если мне не изменяет память. Само же имя восходит ко времени правления Оттона Первого, то есть к девятому, приблизительно, веку, когда Австрия еще входила в Священную римскую империю.

— Я, разумеется, всех этих тонкостей знать не могу. Недостаток образования. И об Оттонах Первых, а также Вторых, Третьих и Четвертых представления почти не имею. Помню только из какой-то исторической книги, что это были жестокие и злые императоры, правившие Германией в стародавние времена. Но еще лучше я помню личное дело швейцара Ауэрштадта, поскольку моя святая обязанность знать о своих сотрудниках все. Так вот там черным по белому было написано, что Николай Павлович Ауэрштадт происходил родом из крестьян Древлянской губернии и до переезда в Первозванск проживал в деревне Листвянка.

Аристарх подумал, что Александр Тимофеевич образован значительно лучше, чем хочет показать. О том, что в Германии существовало четыре императора с именем Оттон — не больше и не меньше, — мог знать только весьма начитанный и эрудированный человек. Так в каком же учебном заведении Меняйленко изучал Оттонов? — задался он вопросом, но спрашивать об этом администратора не стал. Вместо этого он сухо улыбнулся и, усевшись верхом на круглый стул с винтом, сказал:

— Вы отлично знаете, что написать можно все. Мой дедушка, кстати, тоже писал, что он крестьянин из-под Вильно. Такое было время. Если человек не претендовал на работу в госаппарате или в секретном учреждении, его особенно и не проверяли. Истина, разумеется, временами становилась достоянием общественности, но только, повторяю, временами. Кому же нужно было проверять листок по учету кадров какого-то Швейцара? Даже в тридцать седьмом году НКВД не в силах был выяснить подноготную каждого, ну а после смерти Сталина подозрительности все-таки поубавилось.

— Вы, ваша светлость, навели меня на отличную мысль, — произнес администратор, не подавая виду, что заметил раздражение князя. — Именно там, в архивах НКВД или КГБ может находиться интересующая нас информация на покойного теперь гражданина Ауэрштадта. Непременно этим займусь. Лично. Но прежде все-таки выясню — не нашлась ли картина.

— А как же я? — тоскливо пропела Ольга, которая только в эту минуту до конца осознала, что темой разговора сделалась в основном пропавшая картина и краткий экскурс в историю фамилии Ауэрштадт. О ночном же происшествии, едва не стоившем ей жизни, ее новые друзья почему-то не обмолвились. И дело было не только в ней одной. Ольге не терпелось разузнать, что случилось с шофером Вовой. Ведь он приложил столько отваги и сноровки, чтобы спасти ее от беды. Кроме того, журналистка никак не могла понять, почему она очнулась совсем не в том месте, где они с Вовой налетели на дерево, и почему ее не убили, не ограбили и даже не изнасиловали. Чем дольше она об этом думала, тем больше у нее накапливалось вопросов.

По-видимому, ее расстроенное лицо и жалобный голос подействовали на Меняйленко. Он поднялся с кресла и с весьма официальным видом приблизился к дивану, где она сидела, все еще кутаясь в плед с цветами шотландского клана Мак-Тейвиш.

— Я ничего не забыл, и ваше приключение надежно зафиксировано у меня в памяти. Это мой грех, и мне за него расплачиваться. Мы, — тут администратор отвесил Аристарху короткий поклон, — старались не упоминать об этом случае намеренно, чтобы не тревожить вашу память. Как только вас обнаружили на шоссе, его светлость сразу же связался со мной по телефону. После этого я перезвонил в Городское управление внутренних дел и затребовал у них отчет о происшествиях за сутки. Тогда они не смогли мне сказать ничего определенного, но теперь, благодаря тому, что вы нам сообщили, уверен, дело у них пойдет веселее. Я отправляюсь в ближайшее время в город, чтобы обо всем разузнать поподробнее. Что же касается Сенечки, то он вовсе не такой безобидный ларечник, как вы тут нам его расписали. Я имел возможность общаться с этим фруктом и знаю, что половина тех барышень, что разгуливают перед театром, отдают львиную долю своего заработка ему. Тот факт, что он проявил по отношению к вам такую удивительную чуткость, заставляет предположить, что вы совершенно сразили его своей красотой, что, впрочем, вряд ли. — Тут Меняйленко выразительно посмотрел на Ольгу и добавил: — Ну-ну, не грустите. Вы очаровательны. Просто Сенечка — гомосексуалист, поэтому женские чары на него не действуют. Занимаясь вами, он, скорее всего, преследовал какие-то собственные цели, о которых нам ничего не известно. Ваш шофер Вова, — Меняйленко почему-то хмыкнул, выговаривая его имя, — судя по всему, ни при чем. Если даже Сенечка и лелеял какие-то коварные планы на ваш счет, вряд ли он бы стал сажать вас в машину к преступнику. Случись что, органы дознания мгновенно бы на него вышли, а этот Сенечка негодяй, конечно, но далеко не дурак.

Меняйленко прошелся по комнате и, налив себе минеральной воды «Твиши», выпил. Потом он вынул из кармана белоснежный платок и промокнул свои усики.

— Теперь о Заславском. Ничего о нем сказать не могу. Ни плохого, ни хорошего. Знаком с ним, но знакомство так, шапочное. Приезжал к нам как-то раз на аукцион, покупал картины местных художников. У нас, знаете ли, есть своя собственная школа живописи, так называемая Первозванская. Думаю, о его особе лучше осведомлены в Москве, если уж он такой известный антиквар, как вы, Оленька, утверждаете.

—Да ничего я такого не утверждаю, — воскликнула Ольга, выпутываясь, наконец, из пледа и с ужасом замечая огромные дыры у себя на колготках. — Я сама едва его знаю. Он приятель моего знакомого, вернее, бывшего уже знакомого... — Она смутилась и замолчала, не закончив фразы, и это смущение не укрылось от внимательных глаз Меняйленко.

Ольгу поторопился выручить Аристарх. Он прошел к столу, чтобы тоже налить себе «Твиши», и с помощью этого нехитрого маневра заслонил ее на несколько секунд от пристального взгляда администратора.

— Я попробую узнать, что возможно, о Заславском у нашего секретаря по культуре и по связям с прессой. Есть у нас такая дама — княжна Базильчикова. Весьма осведомленная особа. У нее имеются свои источники информации — и не только официальные, — сказал Аристарх.

— Да что вы все о Заславском да о Заславском? — сказала Ольга, снова обматываясь пледом. — Я же говорю, что совсем его не знаю. Видела один раз в Москве — и все. На выставке наверняка были и другие антиквары.

— Но другие с вами в беседу не вступали и ужином в «Первозванском трактире» не угощали, — заметил Меняйленко. — Мы же договорились встать на вашу точку зрения, то есть видеть во всем некий умысел. Стало быть, любые случайности, касающиеся вас, мы будем теперь рассматривать как имеющие отношение к этому делу.

— Как хотите, — произнесла Ольга и закинула свободный конец пледа через плечо. Теперь ей не хватало только волынки и берета с пером.

— А о чем вы с ним разговаривали, о картинах? — поинтересовался Аристарх. — Или он просто пытался за вами ухаживать?

— Что вы имеете в виду? — спросила Ольга, порозовев от смущения и досады.

— Это просто вопрос, — поспешил вступить в разговор Меняйленко. — Мы рассуждаем вслух, проверяем, так сказать, весомость всех аргументов. Так вот, ваша внешность — аргумент весьма и весьма полновесный.

— В таком случае, в ваши рассуждения вкралось противоречие, — Ольга продефилировала по комнате, поискала глазами зеркало, но, не обнаружив, вернулась на диван. — Если его так уж привлекла моя внешность и он решил за мной приударить, то между встречей в «Трактире» и дальнейшими событиями нет абсолютно никакой связи.

— А вот об этом нам скажете вы, — Меняйленко говорил серьезно, и его навыкате глаза смотрели пристально — как глаза врача, озабоченного здоровьем пациента. — Вы же с ним беседовали. Как вы сами думаете, он за вами ухаживал или его интересовало что-то другое?

Ольга обреченно вздохнула. Ей не хотелось касаться наболевшей темы, но делать было нечего.

— Что-то другое. Вернее, кто-то другой. Мой... хм... приятель. Я о нем уже говорила — ну тот, что нас познакомил. По словам Заславского, он исчез и Заславский думал, что я знаю, где он, а я, как раз, наоборот, ничего не знаю, и думала, что он знает...

Фраза получилась неуклюжей — как цитата из глупой комедии или водевиля, но ни Аристарх, ни Меняйленко не позволили себе улыбнуться.

— А он... Этот... ваш знакомый — чем он занимался? — взгляд Меняйленко сделался колючим, как спина дикобраза. — Помнится, вы говорили о человеке, с которым расстались незадолго до отъезда в Усольцево. Это он?

Ольга поникла головой.

— Угу. Только я так и не выяснила точно, кем он работал. по-моему, программистом — вечно сидел за своим компьютером...

— Послушайте, — сказал Аристарх, поднимая руку, чтобы привлечь к себе внимание, — все это какое-то нагромождение фактов, бесформенный клубок — ничего больше. Если уж за всем этим что- то кроется, то не одно дело, а минимум, два или три.

— Ну и отлично. Разве мы собрались здесь не для того, чтобы все прояснить? — Меняйленко позволил себе улыбнуться. — Ведь картину, как хотите, а надо искать. Это для меня дело чести, а потому я не стану сбрасывать со счетов любые версии, какими бредовыми они бы поначалу ни казались. Правда, я до сих пор еще не позвонил в клуб. Поскольку самые простые соображения часто оказываются единственно верными, существует доля вероятности, что рабочие куда-нибудь засунули эту картину, а потом про нее и забыли. Ничего, вспомнят, — добавил он, и его вечно меняющиеся глаза приобрели жесткое выражение.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вернувшись к себе в номер и приняв душ, Ольга открыла встроенный стенной шкафчик с зеркалом и тщательно осмотрела лицо.

«Так и есть, — подумала она, — синяк. Не то чтобы очень большой, но и не маленький. Сомнительно, чтобы меня кто-нибудь бил: сейчас если уж бьют — синяками не отделаешься. Это следствие удара машины о липу. Господь меня хранил. Дай-то Бог, чтобы и шоферу Вове повезло».

Ольга с благодарностью вспомнила своего лихого водителя, который потребовал, чтобы она пристегнула ремень безопасности. Что стало бы с ней, если бы она, как это прежде бывало, не послушалась и пренебрегла этим элементарным средством безопасности? Точно хорошего ничего бы не было, как пить дать.

— Лежала бы сейчас под липой с переломанной шеей и с расквашенной до неузнаваемости рожей, а родителям в Москву ушла бы телеграмма — мол, так и так, ваша дочь Ольга Туманцева приказала долго жить, — сообщила она своему отражению в зеркале и подмигнула левым глазам — тем самым, с расплывшимся синяком.

Чтобы не думать о плохом, Ольга самым тщательным образом занялась макияжем — синяк необходимо было любой ценой скрыть.

Через четверть часа кровоподтек благополучно исчез под слоем крем-пудры. При этом, правда, внешность Ольги приобрела некоторую вульгарность — пришлось в соответствии с общим тоном чуть больше, чем следовало, добавить краски на веки, румян на щеки и расписать рот темно-алой вечерней помадой.

— Вот сейчас физиономия у меня что надо. Как говорится, в самый девке раз, — удовлетворенно хмыкнула она, нанося на лицо завершающие штрихи с пылом индейца, готовящегося выйти на тропу войны. — Можно и к Сенечке на площадь перед театром выйти — никто не скажет, что моя боевая раскраска не соответствует принятому там стилю.

С отвращением бросив в помойное ведро драные колготки, Ольга натянула теплые, цвета топленого молока твидовые брюки и коричневый шерстяной свитер. Теперь она снова была почти в форме. Может быть, придется провести в Первозванске еще день. Ситуация, в которую она попала, изобиловала таким количеством загадок, что разобраться в них стало для нее делом журналистской чести. Точно так же, как для Меняйленко стало делом чести отыскать пропавшую картину. Ольга порадовалась, что их интересы совпали. Без его содействия предпринимать расследование в незнакомом городе было бы бессмысленно.

Неплохо бы еще дозвониться до Арманда Грантыча и рассказать завязку истории, — рассудила она, выглядывая в окно, чтобы убедиться, что «Мерседес» Меняйленко находится на прежнем месте. Потом, однако, она решила, что торопиться со звонками в редакцию не стоит, прежде всего следует выяснить судьбу картины. Если она нашлась, то о детективном сюжете можно позабыть.

Перед тем как выйти из номера, Ольга еще раз тщательно проверила сумочку. Удивительное дело, деньги, которые ей выдали Аристарх и Александр Тимофеевич, по-прежнему лежали в портмоне — за исключением той малости, что она потратила в ларьке, расплачиваясь с Сенечкой за порцию «Колдстрима». На месте оказались и ключи от номера с биркой. Ольга вытряхнула на покрывало кровати содержимое сумочки. Так ей было проще проводить инвентаризацию, и еще раз просмотрела все, вплоть до мелочей. Ничего не пропало.

«Странные разбойники догоняли нас с Вовой. Мчались по подмерзшему, скользкому шоссе, каждую минуту не меньше нашего рискуя налететь на столб и сломать себе шею, — и ничего не взяли, — подумала девушка. — Может быть, они за Вовой гнались, или вообще обознались, а когда увидели наши, так сказать, «хладные тела», пришли к выводу, что мы — совсем не то, что им нужно? Тогда какого же черта они везли меня от места аварии несколько километров, а потом оставили на обочине? Не в больницу же хотели сдать? Воистину, «темна вода во облацех» — сказала Ольга себе напоследок и принялась укладывать вещи в сумочку, не забыв на сей раз паспорт и удостоверение журналиста.

— А вот и я! — сказала Ольга, подходя к диванчику в фойе, где сидели Аристарх с Меняйленко. Прошло полтора часа с тех пор, как она покинула номер Аристарха, и за это время обличье ее друзей претерпело некоторые изменения. Прежде всего, Меняйленко и Собилло надели добротные дорожные костюмы: Александр Тимофеевич синий, а Аристарх — темно-серый, в узенькую полоску. Черные бабочки тоже, по-видимому, легли на дно чемоданов, поскольку на администраторе красовался деловой галстук темно-вишневого цвета, а на его светлости — темно-синий. Но не это было главное — на лицах обоих мужчин запечатлелось выражение, представлявшее собой странную комбинацию уныния и непреклонной решимости.

У Ольги екнуло сердце.

— Не нашли? — выпалила она, не зная хорошенько, какое чувство в этот момент преобладает в ее душе — тревога или торжество охотника, которому сообщили, что зверь обложен и можно выезжать на травлю.

— Нет, — мрачно сказал администратор, не делая ни малейшей попытки подняться с дивана, чтобы уступить женщине место. Неожиданно Ольга увидела то, чего в силу эгоизма молодости не замечала — или не хотела замечать — раньше: Меняйленко был бесконечно утомлен бессонной ночью и обрушившимися на него заботами. Аристарх держался молодцом, но в этом не было его особой заслуги, он был просто моложе Александра Тимофеевича примерно лет на двадцать.

— Картину найти не удалось, — расшифровал односложное замечание администратора Аристарх, будто чувствуя, что Меняйленко не особенно хочется распространяться на эту тему. — Более того, — поднял Собилло на нее свои сапфировые глаза. Их взгляд действовал на Ольгу завораживающе, словно взгляд кобры. — Ваш приятель Вова в бессознательном состоянии доставлен в больницу Первозванска, и теперь находится в палате интенсивной терапии. Сильный ушиб головы и переломы обеих рук. — Заметив, как мгновенно побелело лицо девушки, он столь же быстро добавил: — Не волнуйтесь, угрозы для жизни нет. Оклемается, причем довольно быстро. Просто пока парень не в состоянии говорить.

— Но и это бы еще полбеды, — внес свою лепту в разговор Меняйленко. Он снова приободрился и теперь выглядел орлом — как всегда. Ольга поняла, что застала Александра Тимофеевича в минуту слабости, что, судя по всему, был редчайший случай. — Открылись новые обстоятельства.

Ольга присела на краешек дивана.

— Что же еще могло приключиться? — спросила она.

— Милиции, хочешь — не хочешь, пришлось открывать уголовное дело. Оказывается, по вашей с Вовой «Волге» стреляли. Причем дважды.

Ольга вдруг вспомнила, как Вова заорал — «баллон пробили», после чего предложил ей «держаться за собственную жопу» — и некстати хихикнула.

— Это нервное, — сказал Меняйленко, меряя ее любопытным взглядом. — Не обращайте внимания, Аристарх Викентьевич.

— А я и не обращаю, — последовал ответ. — Я искренне удивляюсь. Ведь несмотря на то что произошло ночью, наша прекрасная героиня сохранила способность смеяться.

— Браво, — закончил Меняйленко и стал подниматься с дивана. — Теперь, когда мы выяснили, что с Оленькой не пропадешь, можно ехать. Надеюсь, вы захватили с собой документы, деточка?

Ольга с готовностью похлопала себя по сумочке, хотя обращение администратора ей не понравилось.

Она снова хихикнула.

— А может, все-таки оставим ее здесь, Аристарх Викентьевич? — задал провокационный вопрос Меняйленко. — Представляете, что будет, если она начнет хихикать, когда ей придется давать показания в Управлении внутренних дел? Они там, чего доброго, решат, что девушка не в себе... — Глаза Александра Тимофеевича снова обрели былой блеск и смеялись.

— Дорогие товарищи, то есть, простите, какие вы к черту товарищи, — Ольга притворно смутилась, но в глазах у нее заплясали бесенята. — Господа, даю честное журналистское слово, что в Управлении внутренних дел я смеяться не буду.

— Неважное обеспечение — журналистское слово, вы не находите? — продолжал доставать Ольгу своими намеками Меняйленко. — Девушка ведь соврет — недорого возьмет. Так сейчас вся журналистская братия поступает. Чем она лучше? А? Аристарх Викентьевич?

Собилло снова стал грудью на защиту Ольги.

— Нет, нет, Александр Тимофеевич, надо брать, — твердо сказал он. — Эта девушка смела, умна, вынослива, обладает аналитическим складом ума и чувством юмора. Не говоря уж о том, что она просто красавица. Ну и, разумеется, она отличается от прочих собратьев по своему цеху тем, что находится рядом с нами, людьми из Благородного собрания. Было бы просто несправедливо, если бы мы не оказали на нее облагораживающего влияния — иначе на что, черт возьми, нужны все эти наши Благородные собрания?

Ольга спустилась по ступеням Управления внутренних дел и направилась к дожидавшемуся ее «Мерседесу» Меняйленко. В Управлении она старалась вести себя сдержанно и отвечать на вопросы коротко и ясно. Правда, по просьбе администратора, она и словом не обмолвилась о знакомстве с Сенечкой и разговоре с Заславским в «Первозванском трактире».

— С этими двумя мы сами разберемся, — проворчал Меняйленко, когда они мчались в его лимузине по направлению к городу. — Нечего возводить напраслину на людей, если они ни при чем. Но если виноваты... — Администратор не договорил, но по жесткому выражению, которое появилось у него на лице, Ольга поняла, что в этом случае им придется несладко.

В милиции она сказала лишь, что взяла такси у театра, поскольку это было единственное оживленное место в городе после одиннадцати часов вечера. В ответ следователь полюбовался на ее яркий макияж, подмигнул своему сотруднику, находившемуся вместе с ним в кабинете, и радостно заулыбался. Тогда Ольга подсунула ему под нос свое журналистское удостоверение и сообщила, что приехала в Первозванск не столько отдыхать, сколько писать о жизни города. Радостная улыбка с лица детектива быстро улетучилась.

Ольга со всеми подробностями доложила о ночной гонке по шоссе и об аварии, не забыв упомянуть о банде, действовавшей в округе и грабившей дальнобойщиков и странствующих коммерсантов.

— О банде-то вы откуда знаете? — с грустью в голосе осведомился следователь. — Вы ведь не местная.

— Вова сказал, — коротко отрапортовала Ольга, а когда следователь в недоумении возвел на нее глаза, добавила: — Это таксист. Тот самый, что меня вез.

— А вы, гражданка Туманцева, что думаете о случившемся? Подозреваете кого-нибудь? Может быть, у вас имелись враги? — задал очередной вопрос следователь. Как Ольга поняла — для очистки совести.

— В Первозванске я нахожусь чуть больше суток. Раньше в этом городе никогда не бывала. С моей стороны требовалось совершить нечто из ряда вон выходящее за то короткое время, что я пробыла у вас, чтобы вызвать у кого-то острое желание гоняться за мной. Да еще и стрелять. Странно это все.

— Странно, как минимум, — согласился с ней следователь в штатском, о майорском звании которого молчаливо свидетельствовал висевший у него за спиной китель с погонами. — В этом деле вообще много непонятного. В частности, меня удивляет, что шофер лежит в больнице и врачи борются за его молодую жизнь. А вы вот ходите, и очень даже неплохо, — неожиданно добавил он, будто упрекая Ольгу за то, что она тоже не лежит на больничной койке.

Ольга возмутилась.

— Вы что же, ставите мне в вину, что я не получила при аварии пары хорошеньких переломов? — спросила она, устремляя на следователя взгляд зелено-голубых глаз, вобравших в себя, казалось, вечный холод Арктики.

— Да бросьте вы. Ничего я вам в вину не ставлю, — отрезал следователь. — Я во всем этом разобраться пытаюсь. Хочу вот, в частности, выяснить, почему водителя налетчики оставили в машине, а вас, как вы утверждаете, увезли с места происшествия, прокатили несколько километров, а потом бросили на обочине. И при этом, заметьте, не изнасиловали и даже не ограбили — опять-таки по вашему заявлению.

— Понимаете, офицер, о чем вы меня спрашиваете? — поинтересовалась Ольга у детектива, который явно пытался строить ей козни. — Вы хотите, чтобы я, пострадавшая, сама ответила на главный вопрос следствия: почему все случилось именно так, как случилось. Тогда отчего бы вам сразу не спросить меня — кто конкретно на нас напал? Такой способ ведения дела наверняка облегчил бы вам жизнь, но ничуть не приблизил бы к разрешению проблемы. Потому что, повторяю, я не имею представления, что на самом деле произошло. Я даже не поняла, что по машине стреляли. После удара я потеряла сознание, а когда очнулась, то обнаружила, что лежу на снегу рядом с дорогой, а чуть позже увидела неподалеку свою сумку.

— Кстати, Дмитрий Сергеевич, — обратился к детективу сотрудник, сидевший за столом напротив, — машина врезалась в дерево тем боком, где находился водитель. Ствол липы сильно искорежил дверь. Вот, обратите внимание. — И сотрудник перекинул следователю несколько фотографий.

— Надеюсь, майор, вы не станете утверждать, что это я крутанула руль машины в момент заноса, чтобы подставить под удар таксиста? — сказала Ольга, воспользовавшись этой неожиданной поддержкой. Майор этот начал ее не на шутку раздражать, и она едва сдерживалась, чтобы не выпалить ему все, что она о нем думала.

Он будто уловил направление ее мыслей, поскольку устало вздохнул, посмотрел и снисходительно ответил:

— Нет, гражданка Туманцева, не стану. Для этого вам пришлось бы очень точно рассчитать угол соприкосновения дерева с машиной и, одновременно, определить вектор движения транспортного средства, а это, принимая во внимание занос, сделать практически невозможно. Давайте вашу повестку — я подпишу..Идите, но если обнаружите что-то новое по делу, не забудьте поставить меня в известность. Моя фамилия Неверов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Он смотрел на меня, как на преступницу, — заявила Ольга, усаживаясь в «Мерседес» и торопливо захлопывая за собой дверцу, чтобы не выпустить из салона благодатное тепло. Ее слова были адресованы Аристарху, поскольку Меняйленко убежал по своим делам и велел его не дожидаться.

— Нет, вы только подумайте, — сердито говорила она, принимая из рук Собилло прикуренную сигарету, — этот следователь Неверов удивлялся, что я ничего себе не сломала, и чуть ли не ставил мне это в вину. Каково?

— Не надо так волноваться, — молвил Аристарх, откручивая крышку термоса из полированной стали и наливая Ольге кофе. — Это он от бессилия и неумения объяснить ситуацию. Мы ведь с Меняйленко, анализируя это дело, тоже зашли в тупик.

— В таком случае пообещайте, что не откажете мне в просьбе, пусть даже она вам на первый взгляд покажется вздорной, — попросила Ольга.

Аристарх осторожно сжал ладошку девушки.

— Честного журналистского дать не могу — профессия не та, но честное благородное слово произнести готов. Ну, что еще выдумала ваша хорошенькая, но взбалмошная головка?

— Отвезите меня в местный краеведческий музей. Хочу познакомиться с его хранителем и проверить кое-какие соображения из тех, что, как вы говорите, пришли в мою взбалмошную головенку.

— Подумать только, как неверно могут иногда женщины истолковать твои слова, — сказал Аристарх, отхлебывая кофе из чашки-крышечки, намеренно касаясь губами того ее края, к которому прежде прикасалась Ольга. — Я-то прежде всего имел в виду не ваши мыслительные способности, а совершенство сосуда, в коем эти мысли варятся.

— Разумеется, как всякий шовинист вы отказываете женщине в сколь-нибудь разумном взгляде на вещи, хотя, признаю, комплименты вы произносить мастак.

Аристарх засмеялся и, коснувшись пальцами плеча водителя, произнес:

— Отвезите-ка нас, Петрик, в кладовые вашей первозванской самобытности. Прекрасная дама желает полюбоваться на заношенные сарафаны, продавленные кресла и поломанные ломберные столики. Ну и, разумеется, окинуть взглядом ценителя знаменитое полотно «Взятие татарами стольного града Первозванска».

— Ну вот, Оленька, мы до нее и добрались. — Аристарх чуть повернул девушку за плечи к огромному холсту в золоченой раме, занимавшему чуть ли не всю стену далеко не просторного музейного зала. — Она самая и есть, единственная и прекрасная.

Ольга с ужасом смотрела на картину, на злобных дядек в бухарских халатах, резавших кривыми ножами беременных женщин с выпученными глазами и благообразных белобородых старцев.

— Боже мой, что это такое?

— Ну как же — обещанное мной удовольствие, — Аристарх подвел Ольгу чуть ближе и замер, прикипев к ее талии ладонью. — Эпическое полотно кистей местных художников — «Поганые татарове берут штурмом город Первозванск в XIII веке». — Постояв в торжественной тишине с минуту, он принялся с глубокомысленным видом рассуждать о достоинствах произведения первозванских живописцев. — Да, вещь уникальная по своей неповторимости. Нечто похожее, но с несколько измененным названием, я видел, пожалуй, только в Древлянске. В Усть-Волжске своей школы живописи нет, поэтому их полотно по сравнению со здешним или с древлянским — тьфу! Маленькое, жалкое — не впечатляет. И татары там нестрашные — просто чукчи какие-то, а не воины Бату-хана.

— Аристарх, вы меня привели не туда, — Ольга чувствовала жар его ладони даже сквозь свитер, но не сделала ни малейшей попытки уклониться от этого бесхитростного объятия. — Нам же нужно в зал дореволюционного изобразительного искусства.

Аристарх, сверившись со схемой расположения залов, послушно двинулся по переходам музея, куда ему было сказано, не убирая, однако, руки с нагретого на Ольгиной талии места. Признаться, молодой женщине это было приятно. Кроме того, не приходилось опасаться, что эта, в общем-то невинная, ласка будет замечена и осуждена местными обывателями. В музее — в буквальном смысле слова — не было ни одного человека.

Когда они вошли в зал русского искусства, Ольга остановилась как вкопанная, жадно озирая взглядом стены. Остановился и Аристарх — теперь у него появился отличный шанс пристроить у девушки на пояснице и вторую ладонь. Местная живопись его совершенно не интересовала. Он сосредоточил все свое внимание на сокровищах другого порядка. Сцепив руки у Ольги на животе и притиснув таким образом к себе ее спину, он, повинуясь малейшему ее движению, поворачивался вместе с ней, овевая горячим дыханием ее розовое маленькое ухо. По причине такого несвободного состояния Аристарх был вынужден сделаться невольным созерцателем пестрой и дурно подобранной коллекции полотен, развешанной на стенах в темноватом помещении с низким сводчатым потолком. При этом его спутница вовсе не испытывала недовольства, разглядывая третьесортные работы, главным достоинством которых была их относительная древность. Более внимательной ценительницы, чем Ольга, эти картины не знали уже давно. Высмотрев наконец нечто чрезвычайно для себя значимое, Ольга со всем пылом устремилась к тому месту, позабыв в момент об Аристархе. От неожиданности он потерял равновесие и, чтобы не упасть, расцепил столь уютно сплетенные на пупке у девушки пальцы.

При этом их возгласы: приглушенное «Ах, черт возьми!» Аристарха, и, «Вот, где она висела!» Ольги, прозвучали почти одновременно.

Девушка едва не уперлась носом в прямоугольник более темного, чем остальная часть стены, оттенка. Она с таким тщанием его разглядывала, что со стороны можно было подумать, будто она его обнюхивает. Наконец сзади подоспел Аристарх. Он уже пришел в себя после мини-потрясения, вызванного рывком Ольги, и даже обрел присущее ему чувство юмора.

— Не вздумайте это есть! — с отчаянием в голосе воскликнул он. — В этом месте стена выглядит очень неаппетитно.

— Аристарх, как вы не понимаете! — не поворачивая к нему головы ответила охваченная исследовательским жаром молодая женщина. — Этот чертов этюд висел именно здесь!

Аристарх положил Ольге на плечи руки и, вновь ощутив молочное тепло ее тела, неожиданно для себя подумал, что эта женщина в состоянии вовлечь его в любую авантюру и даже безумство, склонности к которым он прежде в себе не замечал. Тем не менее, он сделал попытку урезонить Ольгу, задав ей вопрос, оказавший на нее — при всей своей простоте — воздействие хорошей дозы успокаивающего.

— Меняйленко говорил о нескольких картинах, взятых из музея на выставку. Почему вы решили, что пресловутый этюд в стиле Родченко висел именно здесь?

Ольга замерла. Она была настолько одержима своей идеей, что эта мысль отчего-то не приходила ей в голову.

— Правда, — прошептала она, поворачиваясь к Аристарху и глядя на него испуганными глазами. — Но что же нам теперь делать?

— Прежде всего успокоиться, — сказал он, довольный, что его вопрос отрезвил спутницу. — Успокоиться и отправиться на розыски директора музея, служителя на худой конец, но уж никак не прямоугольных пятен от картин на стенах. Представляю, сколько их здесь можно отыскать — картины наверняка не раз меняли местами!

Реализовать предложение Аристарха, однако, оказалось совсем не просто. Они довольно долго шли, минуя коридоры и залы, но так никого и не встретили. По счастью, музей был не особенно велик. Замкнув круг, они вернулись туда, откуда начали свой обход, то есть в гардероб.

— Директор у себя? — спросил Аристарх у старушки-гардеробщицы, чья крохотная голова, замотанная платком, едва возвышалась над деревянным заборчиком, за которым сиротливо висели на вешалке два пальто — мужское и женское.

— Кто ж его знаеть, — прошамкала бабушка. — Можеть, и у себя. Он у нас теперича за все в ответе — и бухлетер, и завхоз, и ученый. С тех пор, стало быть, как у нас всех сократили. Нонче при музее кормится всего трое: я, потом, значить, кассирша Наташка — она же и уборщица, вы ее видели, она вам билеты выдавала, ну и директор наш — Константин Сергеич. Хороший мужчина, положительный — не пьеть, не курить, все какие-то семечки и ростки кушаеть. И докушался, — словоохотливо сообщила старушка, радуясь представившейся редкой возможности перемолвиться словом с ближним. — Жена от него ушла, вот как. Но не из-за ростков, нет. Прежде они с ним вместе оздоровлением занимались, значить. Травку ели. — Тут старушка беззлобно хихикнула. — Но потом зарплата стала такая, что и на травку перестало хватать. Я-то еще держусь, потому что мне пензию платять, а вот Наташка...

— Скажите, а как нам пройти к директору? — одарив старуху многозначительным взглядом, поинтересовался Аристарх. Он извлек из портмоне новенькую пятидесятирублевую купюру, сложил пополам и призывно постучал ее бритвенно-острым краем о деревянную стойку.

Гардеробщица алчно схватила деньги и уже молча указала кивком головы куда-то в глубину коридора. Ольга и Аристарх проследовали в указанном направлении и оказались перед дверью, обитой традиционным коричневым дерматином.

Собилло толкнул дверную створку и вошел в кабинет, втащив за собой упиравшуюся Ольгу. Ее в самый последний момент вдруг обуяла нерешительность. Оказавшись в просторной комнате, до потолка заставленной книжными стеллажами и завешенной по стенам какими-то вымпелами и почетными грамотами, они поначалу никого в ней не обнаружили. В этом не было ничего удивительного, поскольку кабинет директора напоминал зал небольшой библиотеки, где было легко затеряться, укрывшись за книжными полками. Аристарх громко кашлянул.

— Константин Сергеевич, вы дома? — довольно нахально осведомился он, подмигивая Ольге, дескать, не тушуйся, милая, директора человечиной не питаются.

В дальнем углу, скрытом стеллажами, послышалось какое-то шуршанье, потом оттуда донесся вздох и тихий, похожий на шелест, голос с вопросительной и несколько испуганной интонацией спросил:

— Кто там?

— Главный герольдмейстер Северного столичного дворянского общества его светлость князь Аристарх Викентьевич Собилло со спутницей, — не ударил лицом в грязь приятель Ольги, представившись, как говорили раньше, «полным титлом».

Из-за полки появилась вытянутая — дынькой — лысая голова со взлохмаченными мягкими детскими волосиками за ушами и длинным лицом, декорированным огромными, в роговой оправе очками. Остальная часть лица директора была скрыта дикой, неокультуренной бородой, придававшей Константину Сергеевичу сходство с Львом Толстым. Оглядевшись, обладатель бороды и очков чуть окреп голосом и одарил гостей новым вопросом, не менее глубокомысленным, чем предыдущий.

— А спутница кто?

Не моргнув глазом, Аристарх Собилло вывел Ольгу на середину комнаты — ближе к массивному столу — и, прищелкнув каблуками, сообщил:

— Корреспондентка отдела светской хроники столичной газеты «События недели» Ольга Петровна Туманцева.

Окончательно воспрянув духом, Константин Сергеевич выбрался на простор кабинета и явил Аристарху и Ольге хрупкое маленькое тельце, задрапированное в мешковатый, в клеточку, пиджак. Проследовав к столу, он с некоторым усилием взобрался в высокое кресло с подлокотниками в виде мужицких топоров — изделие столяра-славянофила — и рассматривал посетителей сквозь стекла очков. Толщиной они могли поспорить с линзами морского дальномера.

— Прошу садиться, — прошелестел он и указал маленькой, почти детской рукой на старые, но еще прочные стулья с кожаной обивкой, расставленные вдоль стены. Когда молодые люди сели, Константин Сергеевич, звучно чмокнув невидимыми под усами и бородой губами, сказал:

— Зря вы пришли ко мне, господа. Все, что я обещал предоставить Дворянскому обществу, уже запаковано и отправлено в клуб. Если бы вы походили по залам, то смогли бы убедиться в этом сами.

— А как же эпическое полотно «Татары берут приступом стольный град Первозванск»? — не удержавшись, осведомился Аристарх, не дрогнув ни единым мускулом. — По силе воздействия на зрителей оно не уступает знаменитой картине «Битва русских с кабардинцами», которую мне довелось видеть на Кавказе.

— Вы шутите? — высоким птичьим голосом произнес директор и рассмеялся чирикающим смехом. — Это картина советской эпохи. Мазня членов нашего союза художников. Какое она может иметь отношение к вашей выставке? — Слова Аристарха настолько его развеселили, что он еще некоторое время махал крохотными, в чернильных пятнах ладошками.

Аристарху удалось разглядеть на письменном столе директора старинную бронзовую чернильницу в виде русской избы с откидывающейся крышей, и он пришел к выводу, что хранитель первозванских древностей все еще пользуется для записей чернилами и деревянной ручкой-вставочкой.

— Вы вот, Константин Сергеевич, ругаете советский период и смеетесь над первозванской школой живописи, но между тем мы не обнаружили в залах сколько-нибудь стоящих работ дореволюционного периода.

— Ха-ха-ха, — вновь залился смехом директор. — Она смеет об этом говорить! А между тем кто, как не вы — первозванские дворяне — лишили меня лучшей части коллекции! Все самое ценное, что у меня было, перекочевало в здание Дворянского собрания. Слава Богу, на время.

— Да мы вовсе не первозванские дворяне, — начал было Аристарх, но Ольга сделала ему знак и он замолчал.

— Не могли бы вы нам напомнить, что именно попало в Дворянский клуб на вернисаж, — старательно гнула свою линию Ольга. — На открытии выставки было так много народу, что к картинам было не подойти.

Порывшись среди папок у себя на столе, Константин Сергеевич извлек одну весьма важную на вид бумагу, украшенную печатями и подписями, и зачитал список из шестнадцати работ, среди которых значились картины известных русских художников Боровиковского и Рокотова.

— Вы только вдумайтесь в эти имена, — вновь по-павлиньи вскричал директор, с такой силой припечатывая список пресс-папье, что деревянные ручки и карандаши у него на столе подскочили в стаканчике, а Ольга вздрогнула. — Ни в Третьяковке, ни в Русском музее таких картин нет, а у нас — есть!

— А может ли быть такое, чтобы работа, представляющая хотя бы какую-то ценность, прошла мимо вашего внимания? — спросила Ольга, с опаской поглядывая на пресс-папье.

— Не может, — выкрикнул Константин Сергеевич. — Каждую картину этого периода я самолично облизал и обнюхал — до сантиметра!

При этих словах Аристарх, вспомнив энтузиазм, проявленный Ольгой, с насмешкой на нее посмотрел. Девушка, однако, не обратила на это ни малейшего внимания и продолжала наседать на директора.

— А что вы можете сказать о русском авангарде? Вот, к примеру, чем знаменит «Этюд № 312», выполненный в духе модного тогда супрематизма? Он ведь тоже есть в вашем списке? — Ольга закинула ногу на ногу, придала себе индифферентный вид и приготовилась слушать.

Бурное волнение в душе директора мигом улеглось и обратилось в свою противоположность, то есть в штиль. Он благонравно сложил перед собой ручки и равнодушно произнес:

— Ничем не знаменит. Работа плохая, я бы сказал, любительская. Автора не знаю — да и, признаться, знать не хочу. Не пойму, зачем ваш Меняйленко ее затребовал? Мода, что ли? Сейчас русское «арт нуво» начала века снова в большом фаворе.

— А вы не заблуждаетесь? Не сказалось ли ваше неприязненное отношение к авангарду на оценке картины? — вступил в разговор Аристарх, желая оказать посильную помощь Ольге.

— У меня нет неприязненного отношения к русскому авангарду. Малевича, Кандинского, Сутина или вот Филонова я очень уважаю. Я не уважаю одного — халтуры и полной беспомощности в том, что касается цвета и формы. Впрочем, — заметил директор, поднимая на гостей глаза, снаряженные линзами дальномера, — на этот счет существуют и более авторитетные мнения, если вам недостаточно моего. Вот, почитайте. Пять лет назад у нас была последняя опись, причем для этого к нам приезжал эксперт из Москвы. — Константин Сергеевич к ужасу Ольги снова взялся за пресс-папье и пристукнул им по столу, словно в подтверждение своих слов, после чего вынул из папки и протянул гостям несколько листков, предварительно отчеркнув в них карандашом несколько строк. Ольга и Аристарх склонились над бумагами.

— М-да, — разочарованно хмыкнула Ольга. — Здесь сказано — «художественной и исторической ценности не представляет». — Но ведь ценность картины далеко не всегда определяется официальной реляцией. Существует еще и такое понятие, как спрос. Какова, по-вашему, рыночная цена картины?

Константин Сергеевич задумчиво почесал острием карандаша свою голову-дыньку.

— Как вам сказать... Оценку такого рода никто, разумеется, не производил, но у нас, знаете ли, бывают и иностранцы. Бродят по залам, смотрят, расспрашивают. Поскольку экскурсовода в музее давно уже нет, я сам выхожу в залы и представляю экспозицию. Бывает, что и разговоришься с иным, если переводчик приличный и никуда не торопится. Попадаются истинные ценители — знатоки, коллекционеры. Так вот — никто, повторяю, никто не проявил к этому этюду ни малейшего внимания! Но вот что любопытно: несколько раз около этой картины я заставал одного человека — из местных, насколько я могу судить. Он смотрел на нее с таким молитвенным восторгом, будто это была Мадонна кисти Рафаэля.

«Горячо! Горячо!» — с восторгом воскликнула про себя Ольга.

— Забавно, — произнесла она, прикрыв веками загоревшиеся азартом глаза. — Кто бы это мог быть, как вы думаете?

— Откуда же мне знать, — ответил директор, продолжая свои манипуляции с карандашом. — Но личность примечательная. Увидел бы еще раз, сразу бы узнал. Рост — под два метра, стать, как у кавалергарда, несмотря на возраст — ему ведь, по меньшей мере, лет восемьдесят пять было. Лицо — точеное, хотя, конечно, в морщинах. И еще одна замечательная черта — роскошные, снежно-белые бакенбарды и усы с подусниками. Уверен, что это кто-то из бывших. Настоящий, а не самодельный, не новый, не из тех, что являются членами вашего клуба!

Теперь уже и Аристарх, который принялся было позевывать, оживился и с волнением посмотрел на Ольгу. Та сделала умоляющее лицо, дескать, не мешайте, ваша светлость, потом обсудим, и произнесла, обращаясь к директору:

— Странные вы вещи говорите, Константин Сергеевич. Если этот человек, по-вашему, принадлежал в прошлом к привилегированному сословию, стало быть, он был неплохо образован и, вероятно, обладал если не знаниями, то хотя бы вкусом к живописи. С чего бы ему тогда молиться на эту, как вы утверждаете, дрянь?

В комнате послышался возбужденный павлиний вопль самого высокого накала.

— Загадка! Тайна, которыми изобилует история нашего Отечества! Ума не приложу! — раз за разом выкрикивал директор. — Впрочем, — тут он заговорил потише и поспокойнее, — могу высказать одно предположение, если вам так уж интересно, что я по этому поводу думаю. Эта картина могла иметь для него ценность совсем другого плана. Она могла быть связана с каким-то его воспоминанием, скорее всего, молодости — картина-то, при всем ее несовершенстве, написана давно, примерно году в пятнадцатом-шестнадцатом. Теперь прикиньте возраст дедушки и, как говорится, делайте выводы!

О, да! Выводы! Ольга успела сделать их уже превеликое множество, хотя кое-какие детали, на ее взгляд, нуждались в уточнении. Теперь она уже не хотела оставаться в кабинете и продолжать этот разговор. Ее тянуло на простор, в закоулки зимнего Первозванска, и каждая минута пребывания в музее была для нее пыткой.

Неожиданно заговорил Собилло.

— А скажите, Константин Сергеевич, ваш музей легко ограбить? Вы только что упомянули имена Боровиковского и Рокотова. Их работы на международных аукционах исчисляются десятками тысяч долларов. И это только потому, что русская живопись прошлого века не так ценится на Западе, как русский авангард. Богатый коллекционер здесь, в России, мог бы дать за них значительно больше, скажем, тысяч двести или триста. Вы не боитесь, что эти полотна могут похитить? И еще одно — вы так и не ответили на вопрос, какова может быть рыночная цена авангардного «Этюда № 312»? Меня тоже занимает эта проблема. Итак, какова может быть его цена, хотя бы приблизительно?

Аристарх был серьезен, и Константин Сергеевич счел нужным изложить свои соображения шелестящим, будто шорох бумаги на ветру, казенным голосом.

— Что ж, приблизительно его цена будет равняться полутора-двум тысячам долларов. То есть за «Этюд» в духе супрематизма при случае заплатят столько же, сколько за картину члена союза первозванских художников, работающего в манере местной школы. Как это ни удивительно, но обильно сдобренная лазурью красно-золотисто-желтая цветовая гамма, являющаяся отличительным признаком первозванского живописного канона, имеет поклонников не только у нас, но и за границей. Как видите, сумма не столь велика, но и не так мала, чтобы злоумышленник равнодушно прошел мимо этого полотна, если бы у него появилась возможность заполучить его без особого риска. Но, — тут директор нацелил указательный палец в грудь Аристарху, — как раз такой возможности ему и не представится. Картины Боровиковского, Рокотова, Левицкого, как и этюд, о котором мы говорим, защищены весьма надежно. Они находятся под охраной не одной только сигнализации, но и подразделения ОМОН. Так что, как видите, при всем том, что средства на содержание музея отпускаются ничтожные, ограбления мы можем не опасаться. Московская Третьяковка — и та ограждена от неожиданностей куда хуже.

Пока Аристарх прощался с директором, Ольга уже поднялась с места и с нетерпением переступала с ноги на ногу — до того ей хотелось поскорее удрать. Собилло тоже поднялся, но отчего-то замешкался. Видно было, что ему требовалось узнать у директора еще что-то.

— А у князя Усольцева коллекция живописи была богатая? — спросил он, делая шаг к двери, потом неожиданно обернулся, меряя взглядом фигурку директора, восседавшего в своем славянофильском кресле.

— Весьма солидная, — каркнул Константин Сергеевич. — У него там значились итальянцы и немцы XVIII века, было несколько англичан, в том числе и великий Гейнсборо, украшающий нынче стену в Эрмитаже. Наших у князя тоже в достатке имелось — Аргунов, Кипренский, Брюллов, тот же Рокотов, этюды Иванова. Они теперь в Русском музее. Ну да все это, впрочем, дела давно минувших дней. Первозванску товарищи большевики из всего собрания оставили только пять полотен — самых завалящих, в том числе и этот «Этюд № 312». Тогда, кстати, работали эксперты не чета нынешним. Они бы ценную картину не проглядели. Полная опись собрания хранится в городском архиве, — добавил Константин Сергеевич, — если, конечно, не сгорела во время пожара. Немцы, знаете ли, сильно бомбили город.

Ольга стояла уже у выхода, но, услышав вопрос князя, снова вернулась в комнату.

«С какой стати Аристарх решил предпринять экскурс в историю собрания князя Усольцева? — подумала она. — Ясно же, что от той коллекции остались рожки да ножки — да и те хранятся в музеях Москвы или Питера. Или он считает, что с помощью архивного списка можно установить имя автора этюда? А что? Неплохая мысль! Надо обязательно наведаться и в архив».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Обычно за час до начала спектакля площадь перед театром выглядела пустынно. Зрителей еще не было — лишь изредка по снегу скрипели торопливые шаги актеров и актрис, спешивших в гримерную, чтобы переодеться перед началом представления. Они ныряли в служебный подъезд, дверь хлопала и маленькая площадь снова обретала покойный вид. Театр находился в новом районе и стоял на отшибе, поэтому суета конца рабочего дня его почти не затрагивала. Даже торговавшие спиртным ларьки у автомобильной стоянки обретали клиентуру получасом позже, когда к бетонному кубу начинали подтягиваться первые, самые нетерпеливые поклонники Мельпомены, желавшие взбодрить себя горячительным, чтобы избавиться от стрессов, полученных на работе, и настроиться на восприятие высокого искусства. Здесь же паслись пришедшие на свидание кавалеры с чахлыми букетиками зимних цветов. Кто-то потягивал пиво, кто-то — кофе из пластмассовых стаканчиков, коротая время до заветного свидания. Ошивались здесь и спекулянты, предлагавшие из-под полы дефицитные билеты, когда в город наезжали с гастролями известные столичные театры или — что бывало значительно чаще — престарелые эстрадные звезды обоего пола, желавшие окунуться вновь в жаркие волны безоговорочного успеха, ласкавшего их в молодые годы.

Словом, жизнь на пятачке перед театром-кубом начиналась примерно в шесть вечера и продолжалась до четырех-пяти утра, когда с площади разъезжались по домам продрогшие проститутки, так и не сумевшие заполучить себе клиентов на ночь. Таким образом, временной ритм, в котором функционировал этот странный оплот культуры и порока, ничем не отличался от ритма какого-нибудь дорогого ночного клуба, зато развлечения здесь стоили намного дешевле.

Меняйленко подъехал к театру ровно в семь — к началу спектакля, когда театральная публика уже находилась в зале, а публика иного рода еще только готовилась прибыть на площадь. В этот час ночной клуб перед бетонным кубом переживал период затишья, хотя главные исполнители были уже наготове и лишь дожидались своего зрителя, чтобы поднять занавес как раз в тот момент, когда занавес драматического театра должен был закрыться.

Александр Тимофеевич сидел в темном салоне «БМВ», взятого из гаража Дворянского клуба, и поглядывал на ярко освещенный пятачок перед входом в дом областной Мельпомены, где уже прохаживались несколько подозрительных субъектов. В них можно было безошибочно узнать сутенеров. Меняйленко редко забирался в эти края, но местные нравы и расписание жизни здешних обитателей знал превосходно, а потому испытывал странное чувство, что на площади все происходит не совсем так, как заведено.

Он вышел из машины и сделал несколько кругов по площади, ни с кем не заговаривая, ни к кому не приближаясь, но пытаясь понять суть происходящего. Ему пришло на ум, что сутенеры и прочие персонажи обмениваются важной информацией, хотя со стороны могло показаться, что они лишь здороваются или справляются о самочувствии родственников. До слуха Александра Тимофеевича донеслось слово, которое люди чаще всего произносили вполголоса, когда, повинуясь закону движения бильярдного шара, сталкивались друг с другом в результате сложных, но тщательно выверенных перемещений. Это слово — «замочили». Оно не понравилось администратору и заставило его насторожиться. Прошло еще несколько минут, когда Меняйленко наконец понял, в чем была причина всеобщего беспокойства.

Александр Тимофеевич подошел к ларьку, где восседал Сенечка, и заглянул в окошко. Его глазам предстала фантастическая сцена, которую можно было увидеть разве что в фильме режиссера «новой волны», поставившего себе задачу поразить воображение зрителя. Пол, стены и даже потолок ларька были покрыты ковром из ярко— алых, совсем еще недавно срезанных роз. Цветы были прикреплены к доскам булавками. Александр Тимофеевич на мгновение представил себе, сколько для этого понадобилось трудов, и покачал головой — работа была проделана невероятная. Помимо цветов, ларек был декорирован пятью или шестью подсвечниками. В них горели толстые, алого воска свечи, перевитые черными ленточками. На стене, как раз напротив того места, где стоял Меняйленко, красовалось распятие — не то позолоченное, не то золотое. Оно утопало в розах и поражало размерами — казалось, его принесли из кафедрального собора.

В центре всего этого мрачного великолепия сидел на табурете очень красивый молодой человек с роскошной льняной гривой и ревел в три ручья, промакивая время от времени слезы огромным платком в красную клетку. Приступы слезоотделения у него чередовались с нырками под прилавок, откуда он в такие мгновения затишья доставал высокий стакан с прозрачной жидкостью, и несколькими глотками подкреплял убывающие силы.

«Колдстрим» пьет, — грустно заметил администратор, уловив резкий еловый запах, — и к тому же неразбавленный. Скверный признак!»

Просунув сквозь узкое окошко руку, Меняйленко дернул рыдающего молодца за роскошную льняную прядь и спросил:

— Чего ревешь-то?

Тот поднял на него заплаканное лицо и произнес распухшими губами: — Сенечку, Сенечку замочили, — после чего снова залился слезами.

Администратор отпустил волосы, высвободил руку и в задумчивости оперся ею о прилавок.

«Хорошенькое дело, — сказал он себе. — Это что же получается? Свидетелей стали убирать, что ли? Только свидетелей чего — вот штука-то...»

Он вторично заглянул в ларек и, загипнотизировав рыдающего парня взглядом, осведомился:

— А кто замочил-то? Или ты, конечно же, не имеешь об этом представления?

Парень отчаянно замотал головой, рассыпая вокруг мельчайшие блестки слез.

— Утром его стрельнули. На рассвете. Он уже домой собирался, а тут подкатила тачка, вылез какой-то тип и подошел к ларьку — ну, как будто ему что-то купить надо. Просунул руку сквозь окно — ну прямо, как вы, — парень взглянул на Меняйленко подкрашенными глазами и вытер рукавом черного свитера нос, — и, бац! — прямо в лоб. Из пистолета с глушаком. Никто и не понял ничего. После только очухались, когда тачка уже укатила. — Парень попытался снова вернуться к прерванной миссии плакальщика, но администратор ему не позволил.

— Да погоди ты реветь. Успеешь еще. Ты-то откуда все это знаешь?

— Как откуда? Так ведь на рассвете, говорю, дело было. Уже первые ван—клайберны к ларькам потянулись. У них там, на Мещанке, ларьки еще не открылись, а здесь, пожалуйста, и водка есть, и пиво, и коктейли в баночках. У нас на любой вкус все имеется! Они-то, ван-клайберны, все и видели.

— Ван-Клайберны? — с удивлением приподнял черную бровь Александр Тимофеевич. — Это кто такие?

— Да «музыканты» же. Те, у кого с утра руки трясутся — к инструменту, стакану то есть, тянутся. Глаза у них, конечно, есть, но вот с реакцией — просто беда. Пока сообразили, что к чему, машины уже и след простыл.

Парень настолько был удивлен неосведомленностью администратора в элементарных вещах, что даже прекратил точить слезу и вместо этого занялся дегустацией джина.

— Тебе не крепко будет? Не развезет? — справился на всякий случай Меняйленко, которому хотелось еще кое-что выяснить.

— Как же можно поминать друга разбавленным джином? Нехорошо это, — плаксиво скривив лицо, пробормотал юноша, а потом, минутой позже, сделал Александру Тимофеевичу щедрое предложение: — Вы обязательно на похороны Сенечки приходите, народу будет пропасть. Вот тогда, после похорон, настоящие поминки и устроим. Он ведь такой добрый был, наш Сенечка, — всхлипнул парень, — и меня очень любил. А теперь лежит в морге, бедненький. Холодный, бледный и с дыркой во лбу. Вот горе-то!

— Слушай, а твои алкоголики не запомнили, часом, какая машина была? Марка, цвет, номер? — продолжал допрашивать парня администратор, опасаясь, что тот опьянеет или снова ударится в слезы.

— Да они, «музыканты» эти, разве что путное запомнят? У них одно только на уме — опохмелиться и остаться живу. Да и не я с ними разговаривал, а ларечник из соседней будки, Мамонов фамилия. Я-то о смерти Сенечки позже всех узнал. Приехал его менять, а его уж увезли. Мамонов из соседнего ларька сказал, что на иномарке к ларьку подкатили. На какой не сказал, потому что не видел. А «музыканты» видели, но не поняли. Они «мерса» от «фольксвагена» не отличат, а уж «тойота» или «ниссан» для них все одно.

— Но хоть цвет они запомнили? Цвет-то какой у иномарки был? — воскликнул в сердцах Александр Тимофеевич, засовывая два пальца себе под воротничок рубашки, чтобы чуточку ослабить врезавшийся в шею галстук. — Может, они и алкоголики, но не дальтоники же — все разом? И вообще — где их можно найти?

— Где, где? В милиции, конечно. Приехал «воронок» и всех их увез. В отделение, показания давать. — Тут юноша оживился и даже блеснул в улыбке безукоризненными зубами. — Вот ведь бедняги. Не успели реанимироваться. Это ведь процесс тонкий, деликатный. Ну да ничего. Их в отделении реанимируют. Методом от противного, то есть с помощью абсолютного воздержания. Не все, может, еще и выдержат. Да вы вот о цвете спрашивали, — спохватился он. — А еще Мамонов говорил, что слышал, будто машина синяя была. Неброская такая. — Юноша с накрашенными припухшими глазами задумался. — С чего бы ей бросаться в глаза, если она синяя, верно? Зимний рассвет синий, машина — синяя. Неброская.

Меняйленко настолько углубился в беседу с молодым человеком, что не заметил, как к нему со спины подошли трое.

— Эй, мужик, — сказал один из них, положив на округлое плечо администратора мощную длань. — Мы за тобой уже давно сечем. Ты чего, в натуре, роешь под Васеньку? Не видишь что ли — человек в горе?

— Вижу, — спокойно ответил Меняйленко, поворачиваясь к троице лицом и брезгливым жестом сбрасывая с лацкана своего английского пальто вцепившиеся в него грубые пальцы. — Я утешать его приехал. Лично. Вижу, скорбит милый, я же не мог пройти мимо. Я вообще утешитель по натуре. Профессиональный. И вас могу утешить, если вы станете слишком предаваться чувствам.

— Так-так, — протянул крупный мужчина, одетый, не по годам, в модную куртку «пилот», поворачиваясь прямоугольным лицом к своим приятелям, одетым в точно такие же куртки — но по возрасту. — Мужик изображает из себя крутого. К Васеньке пристает, а у него еще постелька не простыла — после Сенечки-то. Ты откуда, мужик? Из конторы «ритуальных услуг» — или тоже из этих? Из педро? Рано ухаживать начал. Дай мальчику сперва Сеню похоронить, а потом ухаживай.

Меняйленко полез в карман пальто и протянул высокому карточку с золотым обрезом.

— Я вот откуда. Комментарии, надеюсь, излишни? А вот откуда вы, мы попытаемся выяснить. Вы, случайно, не гвардия Адмони? Иллариона Вахтанговича? Помнится, он приглашал меня в свой клуб. Провести вечерок. Передайте ему, что я обязательно буду — хотя бы для того, чтобы обсудить с ним манеры его ландскнехтов.

Прямоугольное лицо высокого пошло пятнами. Молодые люди, находившиеся у него на флангах, сразу же подтянулись и, насколько им позволяли уже обозначившиеся под одеждой животики, изобразили подобие выправки кремлевских курсантов.

— Извиняемся, — сказал высокий, преданно выпучивая глаза на администратора. — Мы все извиняемся, Александр Тимофеевич.

— Хамить не надо, — сказал Меняйленко, натягивая перчатки. — Ваша служба предполагает доброе отношение к каждому прохожему, доброе и вежливое — иначе вы распугаете покупателей вашего живого товара. У вас доходы упадут, как вы не понимаете? На вас, впрочем, мне наплевать, а вот что скажет Адмони? Как вы с ним будете объясняться?

Джентльмены в куртках замялись.

— Сегодня никаких доходов не предвидится, господин Меняйленко. Девушки решили не выходить на работу. Все до единой. Объявили траур по трагически ушедшему из жизни нашему Сенечке.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Распрощавшись с Константином Сергеевичем, Аристарх и Ольга прошли по коридору к загородке гардероба и натянули пальто, чтобы выйти из здания краеведческого музея.

— Куда желает отправиться прекрасная дама теперь? — прозвучал над ухом у Ольги бархатный голос Собилло. Он держал на вытянутых руках ее болотного цвета пальтишко, помогая ей одеться.

«В самом деле, куда теперь? — подумала Ольга, заматывая вокруг горла шарф. — В архив уже не успеть, а ехать в Усольцево не хочется — рано. Можно, конечно, зайти на телеграф, позвонить Арманду Грантовичу и продиктовать первую часть репортажа — строк, примерно, сто-сто двадцать, но тоже не хочется. Сначала надо расставить точки там, где пока красуются многоточия».

Собилло заметил колебания девушки.

— Обет, который я вам дал, все еще в силе, — сказал он. — Я готов сопровождать вас, куда угодно — хоть в пасть к дьяволу.

Ольга лукаво на него посмотрела, так как в голове у нее мелькнула рискованная затея. Законопослушного гражданина наверняка бы пробрал озноб.

— Скажите, Аристарх, вы смогли бы открыть дверь без ключа, скажем, с помощью перочинного ножа?

Вопрос озадачил Собилло, некоторое время он молчал, поскольку слыл педантом и никогда не говорил «да», если не был уверен в своих возможностях.

— Так что же — да или нет? Заранее предупреждаю, что предприятие, которое я задумала, связано с известным риском и в случае неудачи сулит крупные неприятности.

— Насколько крупные? — хладнокровно осведомился Аристарх, предпочитавший иметь дело с конкретным и взвешенным риском.

— Судите сами: проникновение на чужую жилплощадь без разрешения хозяев? — смело, глядя ему в глаза, сказала девушка и обворожительно улыбнулась. — Вы же знаете, я не какая-нибудь мелкая уголовница. Я бы с удовольствием спросила разрешение у хозяина и, уверена, получила бы его, но дело в том, что он умер. Его фамилия Ауэрштадт.

Аристарху казалось, что он никогда не устанет изумляться прихотливому течению мыслей в голове этой обольстительницы.

— Там-то вы что забыли?

— Я вам потом скажу — в машине, — воскликнула Ольга. — Если согласны — давайте двигаться. Ну, а если нет... — На лбу у девушки залегла глубокая складка раздумья и сомнения. — Если нет, то я сама к нему в комнату залезу — хоть через окно. А вы меня в машине подождете, хорошо?

Аристарх был поставлен в щекотливое положение. С одной стороны, он не мог бросить спутницу на произвол судьбы, поскольку отлично понимал, что она от своего замысла не откажется. С другой — идти на явное нарушение закона ему тоже было не с руки. Его общественное положение, полученное воспитание, да и сам образ мыслей, который Собилло всю сознательную жизнь в себе культивировал, не позволяли ему согласиться на предложенную Ольгой авантюру.

Он посмотрел в ее глаза, таившие в своих морских глубинах усмешку, на хрупкие плечи, на которые она собиралась взвалить слишком тяжелую для них беззаконную ношу, на высокую грудь, едва заметно содрогавшуюся в такт с ударами ее отважного сердца — и согласился.

— Наверное, я сошел с ума, но я готов следовать за вами.

Ольга восхищенно взвизгнула и повисла у Аристарха на шее. Ощутив на губах подаренный крепкий поцелуй, он почувствовал, как последние сомнения оставили его, и решил, что пойдет за этой женщиной до конца, а там будь что будет.

Радостная и оживленная, словно торопящаяся на свидание школьница, Ольга положила руку на сгиб локтя Аристарха и повлекла его к машине, где их уже без малого два часа дожидался шофер Меняйленко Петрик.

— Заболотный, 8, — скомандовал Собилло, когда они забрались в машину. В салоне было тепло и уютно, а из динамиков лилась пронизанная русским духом и удалью песня «Глухари на токовище» в исполнении Розенбаума — любимого певца и композитора Петрика.

— Это что же, уж не в гости ли вы к покойнику собрались? — поинтересовался тот, заводя мотор. Он успел и пообедать, и поспать, а потому был готов ехать куда угодно — лишь бы заниматься делом, а не скучать в салоне.

— Хуже, Петрик, — подала голос Ольга, устраиваясь поудобнее и прижимаясь плечом к верблюжьему плечу Аристарха. — Мы едем грабить покойника. Поэтому вы в переулок не заезжайте, а ждите нас на выезде. В случае чего, вы ни при чем.

— Ясно дело, ни при чем, — ответил шофер. — Мне и Александр Тимофеевич так всегда говорит — в случае чего, ты ни при чем. Сиди и жди. Ну я и жду.

— А у вас, случаем, перочинного ножа не найдется? — обратился Аристарх к Петрику, вспомнив, что придется вскрывать замок. Признаться, он до сих пор не имел представления, удастся ли ему это сделать, но попробовать намеревался.

Шофер хмыкнул.

— Час от часу не легче. Девушка говорит, что вы покойника едете грабить, а вы нож просите. Так «каво рэзат будэм?» — осведомился он, имитируя, как ему казалось, грузинский акцент.

— Не кого, а что, — сказал Аристарх. — Вот Ольга Петровна считает, что замки легче всего вскрывать с помощью перочинного ножа.

«Мерседес» Меняйленко свернул с улицы Ленина и, минуя Лаврентьевский спуск, покатил по хитросплетению улочек и переулков старой, «мещанской» части города.

Ужасное время — зима, думала Ольга, глядя в окно на тускло освещенные редкими фонарями ряды двух и трехэтажных домов, что тянулись по обеим сторонам улицы. Темное, холодное и неприютное. Главное — темное.

Который уже раз она путешествовала по Первозванску — и пешком, и в машине — и все в темноте.

«С другой стороны, — размышляла она, — только темнота и будет нам в помощь, когда мы с Аристархом полезем в комнату старика Ауэрштадта. Ведь у нас с ним опыта по этой части никакого. — Тут она вздохнула. — И чего только я его с собой потащила? Посадят его, бедного, в тюрьму, что я тогда стану делать?

Впрочем, — сказала она себе, — что-то я уж слишком о нем пекусь. Его как раз никто никуда не посадит. У него связи, знакомства, деньги, наконец. Выпутается. Это мне сидеть придется, дурочке, если нас схватят на месте преступления. А может, и не придется, — стала успокаивать она себя. — Мы же не станем грабить комнату. Там и грабить-то нечего — нищета одна. Поищем кое-что — и назад. Ну, замок сломаем, ну залезем — и все. Припаяют нам, в худшем случае, статью за мелкое хулиганство — так мы штрафом отделаемся: сейчас за такие дела чаще всего штрафуют...»

— Что это вы там шепчете? — спросил Аристарх, осторожно обнимая Ольгу за плечо. — Молитесь, что ли? Не поможет. Господь такое дело бы не одобрил.

— Да не молится она, а переживает, — пояснил шофер и улыбнулся. — Да и вы, Аристарх Викентьевич, тоже малость приуныли. Что, нелегко впервой на такое дело идти? Коленки трясутся? Ничего, привыкнете. Это только поначалу так. — Вдруг шофер сделался серьезнее и уже совсем другим, деловым тоном, произнес: — Никакого перочинного ножа вам не нужно. Топорик нужен и фонарь. Чтобы электричества в комнате не зажигать. А то соседи увидят свет под дверью, перетрухают и вызовут ментов. Хотя, — он снова заулыбался и даже повернулся лицом к пассажирам, словно забыв, что машина шла под семьдесят, — может, и не вызовут. Телефона-то у них нет. Так что если услышите, что соседи всполошились, сразу бегите к машине.

— А вам, Петрик, не интересно знать, почему мы хотим залезть в комнату покойного? — спросила Ольга.

— В самом деле, просветите нас на этот счет, — с иронией заметил Аристарх и нервно прикурил свою греческую сигарету. — Я в этом смысле осведомлен не больше нашего уважаемого водителя.

— Не надо меня просвещать, — резко бросил Петрик. — Раз лезете, значит, вам надо. Александр Тимофеевич учил меня не слушать, о чем говорят пассажиры на заднем сиденье, и я его науку чту. Топорик и фонарь я вам дам и на улице в машине подожду. Но очень вас прошу, оставьте свои секреты при себе.

Ольга и Аристарх были несколько обескуражены отповедью водителя и всю остальную часть пути хранили молчание, хотя и понимали, что Петрик абсолютно прав.

«Мерседес» сбросил скорость в самом начале Заболотного переулка и, едва урча мотором, двинулся к предназначенному для сноса двухэтажному дому. Заехав на тротуар сбоку от дома так, чтобы оказаться в густой тени, которую давала его бревенчатая стена, Петрик остановил «Мерседес» и погасил фары. Черная машина растворилась в темноте, и ее было почти невозможно разглядеть с проезжей части улицы. На Петрика мог напороться разве что случайный пешеход. Но людей вокруг не было. Чтобы убедиться в этом, а заодно и понаблюдать за темным провалом арки, укрывавшей дом, где жил Ауэрштадт, Ольга и Аристарх некоторое время просидели в салоне, изучая открывавшийся перед ними вид. За те несколько минут, что они провели в машине, ни одна живая душа не прошла мимо, ни один человек не вошел в арку, располагавшуюся через улицу наискось от того места, где стоял «Мерседес».

— М-да, «дом, улица, фонарь, аптека», — пробормотал Аристарх и вылез из машины, сделав знак Петрику следовать за ним. Мужчины старались двигаться тихо и не хлопать дверьми и крышкой багажника. В багажнике хранились топорик и фонарь. Аристарх обошел «Мерседес» сзади, открыл дверцу и помог выйти Ольге. Петрик сел обратно в салон и приготовился ждать, а Ольга и Аристарх двинулись через улицу к черному провалу арки. Они не успели сделать и трех шагов, как услышали тихий посвист Петрика и, как по команде, повернулись к нему лицом.

— Надеюсь, вы помните, что после смерти одинокого жильца его квартиру опечатывают? — негромко произнес тот и, не сказав больше ни слова, поднял стекло.

Молодые люди чинной поступью пересекли улицу и нырнули в полукружье арки. Со стороны они походили на семейную пару, возвращавшуюся из гостей. Ольга держала Аристарха под ручку, а он, в свою очередь, другой рукой незаметно поддерживал топорик. Собилло засунул его за брючный ремень. Фонарь же лежал в кармане пальто и при каждом шаге похлопывал Собилло по бедру.

— Что это Петрик сказал про опечатывание? — прошептала Ольга. Судя по всему, слова водителя сулили дополнительные осложнения, и она хотела знать, как это могло отразиться на задуманном ею плане. Под ногами у них скрипел снег, и звук шагов гулко отдавался в пустынном дворике, окруженном со всех сторон кирпичной стеной забора.

— Он лишь намекнул нам, что если мы сорвем с двери печать, то это будет уже не мелкое хулиганство, а уголовное дело.

Ольга зябко поежилась, но упрямо продолжала идти туда, где тускло горели занавешенные окна дома. Трудно было поверить, что всего четверть часа назад минуло восемь вечера — до того пустынно выглядела вся округа.

— Знаете, — сказала она, сворачивая в сторону от тропинки, что вела к главному подъезду, — все это фигня — я говорю про печати и о нарушении уголовного кодекса. Главное — это нравственное чувство, которое вы носите у себя в груди. Вот вы, скажем, чувствуете себя преступником? Нет? И я не чувствую. И нечего нам пугаться. Мы не грабить или убивать кого-то идем, а всего лишь... Ищем...

— Вот-вот, — перебил ее Аристарх, когда они подошли к дому со стороны двери Ауэрштадта, — только мне бы очень хотелось знать, что именно мы ищем? Уж не похищенную ли картину? Не этот ли пресловутый «Этюд № 312»?

— Я бы очень хотела вам ответить «да», но не имею такой возможности, — прошипела Ольга.

Окна второго этажа были темны, но это ничего не означало. Если за этими окнами кто-то спал, это было бы еще полбеды. Ольга и Аристарх передвигались скрытно и вряд ли разбудили бы спящего. Но если за этими окнами маялись от бессонницы, тогда их появление у дома не осталось бы незамеченным. Негромкий скрип снега у них под ногами измученному, больному неврастенией человеку в вечерней тишине мог показаться громким и подозрительным.

Аристарх вынул из кармана фонарь и зажег его, направив блеклую полоску желтого света на замок. Ничего. Ни веревки, ни печати с двуглавым орлом. Аристарх слышал, как рядом с ним восторженно и сосредоточенно сопела носом Ольга. Простудилась, наверное, бедняга, решил он. Следующим движением Собилло распахнул пальто и извлек из-под пиджака маленький топор. Теперь оставалось только просунуть его в щель между дверью и дверной рамой и несильно нажать. Но Ольга с округлившимися то ли от ужаса, то ли от удивления глазами первой нажала на ручку, и без малейшего усилия дверь распахнулась. Аристарх опешил. Он попытался было найти этому мало-мальски вразумительное объяснение, но не успел

— Перед ним снова замаячило голубое в ночи лицо Ольги и ее округлившиеся глаза, после чего его взору предстала рука.. Она поднесла что-то к его носу. Аристарх осветил голубоватую ладошку фонариком и увидел сорванную печать с гербом Российской Федерации.

Некоторое время они стояли у полуоткрытой двери, не зная, как быть дальше, но потом Ольга бесшабашно махнула рукой — дескать, вино откупорено, значит, надо пить — и, взяв у Аристарха фонарь, вошла в комнату швейцара. Фонарь светил неярко и его блеклый луч поначалу перескакивал с предмета на предмет, отбрасывая на стены и потолок огромные уродливые тени. У Ольги от возбуждения тряслись руки. Но уже через минуту она успокоилась, луч обрел в темном пространстве комнаты некоторую стабильность и взорам молодых людей предстал чудовищный беспорядок. Он мог быть вызван только одним — обыском, торопливым, но тщательным и, пожалуй, профессиональным, поскольку те, кто искал, заглядывали даже под оторванные обои, а в нескольких местах, как заметила Ольга, даже разобрали половицы. Вся комната была усыпана легким, невесомым снежком-пухом из разрезанной в нескольких местах перины, валявшейся на полу и напоминавшей в темноте проколотую автомобильную камеру.

Аристарх понятия не имел, зачем неизвестные злоумышленники учинили в комнате погром, но сразу догадался, что его спутница отлично знала, что именно хочет найти она. Без колебания она рухнула на колени и принялась с помощью фонаря метр за метром обшаривать пол. Ольга не выстукивала половицы, не сдвигала в сторону мебель — она и без того была сдвинута с места. Девушка просто ползала по полу, как младенец, которого выпустили из манежа. Подсвечивая себе блеклым лучом фонаря, она без конца перебирала какие-то попадавшиеся ей под руку бумажки, нитки, шнурки и веревочки. Если бы Аристарх не беседовал с ней всего десять минут назад и не слышал от нее вполне разумных суждений, он бы подумал, что она лишилась рассудка. Теперь же, поскольку сомнений в душевном здоровье подруги у него не было, ему оставалось одно: стоять и ждать, когда она найдет то, ради чего замыслила свое рискованное предприятие, или, наоборот, придет к выводу, что поиски напрасны, и прекратит ползать по полу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Кругляк, к тебе дедусик пришел, — приоткрыв дверь в кабинет дознавателя, крикнула сержант Лена Тарабрина, после чего перед старшим лейтенантом предстал пенсионер Савельев. Видно было, что он собирался впопыхах и всю дорогу до отделения бежал, — шапка у него едва держалась на затылке, шарфа не было, а китайский пуховик был надет прямо на пижаму. Плюхнувшись на стул, он некоторое время молчал, с хрипом втягивая в себя воздух и испуганно тараща глаза на милиционера.

Не успевшая еще очерстветь сердцем на не располагавшей к человеколюбию службе, Лена Тарабрина принесла старику пластмассовый стаканчик с водой. Тот благодарно кивнул и принялся пить, а Лена, пристроившись рядом и раскачиваясь на своих высоченных каблуках-стилетах, не сводила с пенсионера глаз. Так, наверное, в прошлом веке смотрел врач на негра-зулуса, которому только что ввели противочумную вакцину. Лена вообще была примечательной личностью, отвергавшей, в частности, обязательное ношение формы на службе, что вызывало у начальника отделения майора Кильватера по прозвищу «Киль» сильнейшее неприятие и желание проучить дерзкую девицу-сержанта. Однажды он был застигнут в раздевалке спортивного зала, где сотрудники отдела внутренних дел постигали основы восточных единоборств и самбо. Отчаянно ругаясь, Кильватер пытался отпилить лобзиком высоченные каблуки, украшавшие неуставную обувку сержанта. Майор, несомненно, преуспел бы в этом занятии, если бы пилка лобзика не наткнулась на стальной стержень внутри каблука. Соприкоснувшись с металлом, лобзик жалобно тренькнул и приказал долго жить, и майор был вынужден временно оставить свои замыслы.

Пенсионер Савельев напился, отдышался и заговорил, отчаянно размахивая руками перед носом Кругляка. Первая фраза, вырвавшаяся с сипом из его горла, поразила старлея и настроила на мистическое восприятие действительности.

— Палыч вернулся! — кричал старик. — Ой, и грозен же! Воет, ругается, цепями гремит! Вся квартира в панике — у нас прежде привидений отродясь не бывало!

— Вы, Савельев, не по адресу обратились, — мрачно сообщил Кругляк. — Мы привидениями не занимаемся. Вам бы к экстрасенсу сходить или к заклинателю злых духов — их сейчас много развелось. Призраки, привидения, нечистая сила — это по их части.

— Какой же экстрасенс к нам пойдет, когда такие ужасы в квартире творятся! — в отчаянии вскричал Савельев. — Вы бы слышали, какой грохот из комнаты покойника доносится. Грозен наш Палыч, сердится на что-то — вот и вернулся, чтобы нам, соседям, неудовольствие свое выразить. Матом ругается, говорю, и цепями грохочет!

— Бог мой, — с обреченным видом произнес Кругляк и поднял глаза на Лену, как бы призывая ее в свидетели этой нештатной ситуации, — цепи-то здесь при чем? Он что, Палыч, сосед ваш, в заключении, что ли, скончался? Помер своей смертью у себя на диване — тихо-мирно. Откуда там цепям быть, спрашивается, даже если его дух и вернулся?

— Полтергейст, — авторитетно прокомментировала ситуацию девушка-сержант. — Это бывает. Привидения поступают не по-людски, это понятно. Цепи еще не самое страшное. Скажите, дедушка, а у вас в квартире холоднее не стало — ну, когда все это началось? Влажность не увеличилась? Креозотом не пахнет? Стекла не сотрясаются при полном отсутствии ветра?

— Ну, Ленок, ты такая же чокнутая, как этот дед, — отбросив всякую дипломатию, заявил Кругляк. — Вам вместе надо в психушку. И как я только все это терплю — уму непостижимо! Подумать только, «креозотом»! — с возмущением передразнил он Лену. — Вот скажу Килю про креозот и цепи, от тебя не только креозотом, но и паленым запахнет...

Лена презрительно хмыкнула и передернула плечиком.

— Необразованный ты мужчина, Кругляк. Прямо неандерталец какой-то. Да сейчас каждый ребенок знает, что появление призрака связано с мгновенным похолоданием в окружающей атмосфере и сопровождается дребезжанием стекол, временным увеличением влажности и резким запахом креозота. При этом и цепи могут грохотать. Цепи, понимаешь ли, это символ незавершенного дела, которое удерживает душу покойника на земле и не позволяет ей воспарить.

— Ах ты, Господи, страсть-то какая, — пуще прежнего расстроился Савельев, получив косвенное подтверждение своим догадкам. — Это что же получается, швейцар опять у нас будет жить? Только теперь в виде призрака, что ли? Да еще и креозотом будет вонять и цепями греметь? Мы, старики, этого не выдержим: перемрем от такого соседства. — Савельев сокрушенно покачал головой и замер, устремив взгляд на висевшее на стене изображение графа Лорис-Меликова — армянина, состоявшего министром внутренних дел при Александре II. Портрет этот для смеху был принесен и водворен в кабинете Кругляком.

— Это что же — ваш новый начальник будет? — поинтересовался пенсионер, неожиданно меняя тему. — Сердитый какой! Как сказано в Писании, «ликом черен и прекрасен».

— Не совсем, — ответил Кругляк, обрадовавшись, что разговор снова коснулся земных дел. — Вы мне вот что скажите, Савельев, почему вы сами не заглянули в комнату Ауэрштадта и не выяснили, что там происходит?

— Как же, «заглянули», — сказал Савельев, сосредоточенно рассматривая флигель-адьютантские аксельбанты и эполеты на портрете Лорис-Меликова. — Туда заглянешь, а он тебе цепью по башке хрясь! И будет у вас на участке еще один мертвяк. Ну и еще — вы, видно, забыли, что сами же двери швейцара опечатали? Как говорится — во избежание... Разве это можно — пломбу с двери— то срывать? Оттого-то меня бабки-соседки сюда и снарядили, чтобы вы приехали и лично призвали привидение к порядку. Мы промеж себя решили, что Палыч — будь он хоть дух, хоть кто — милиции убоится и хулиганить все же перестанет.

«Вот черт, незадача какая, — подумал Кругляк, разглядывая сидевшего перед ним пенсионера, — придется ехать. Никуда не денешься. Иначе старик этот всю ночь будет здесь сидеть. А со временем и соседки его подойдут, и такое здесь веселье может начаться, что только держись. Одно только утешение — близко живет. Как говорится, одна нога здесь — другая там».

— Вы вот что, Савельев — выйдите на минуту, посидите за дверью, — приказал он. — Нам с сержантом ваше заявление обсудить надо.

Проследив, как Савельев, шаркая валенками, в которые были заправлены пижамные брюки, вышел в коридор и закрыл за собой дверь, Кругляк обратился к Лене Тарабриной.

— Он не отстанет, это ясно. Так что тебе, Леночка, придется меня сопровождать. Может, узнаешь что-нибудь новое из жизни привидений, — с иронией добавил Кругляк, хотя, как выяснилось, сержанта Тарабрину уговаривать было не надо.

Она всей душой стремилась попасть в квартиру, где было «нечисто», поскольку о призраках имела до сих пор лишь теоретические сведения.

Кругляк навесил на себя кобуру, надел пиджак и кожаную куртку, с которой был неразлучен. Подхватив под руку Лену, он вышел в коридор и сделал знак пенсионеру Савельеву следовать за ними. Троица прошла к выходу, где в застекленном аквариуме маялся дежурный — лейтенант Крутиков.

— Здорово, Крутой, машина какая-нибудь есть? Надо тут съездить по соседству, отреагировать, так сказать, на сигнал трудящихся.

— Здорово, Круглый. Давно, что ли, не виделись? Ходишь мимо — не замечаешь. Машин вот только у меня нет: все в разгоне, — сказал дежурный, с вожделением поглядывая на красу родимого отделения Лену Тарабрину.

— А что есть? — поинтересовался Кругляк. — Хоть какие-нибудь колеса? Не заставишь же ты нас идти по холоду? Я-то ладно, но вот Леночка простудиться может. И этот достойный пенсионер тоже. — Кругляк широким жестом указал на своих спутников и, обернувшись к сержанту, добавил: — Сходи, Ленок, надень пальто — да не шинель, а новое свое, с мехом. Кильватера сегодня нет, так что можно и пофорсить.

Лена благодарно улыбнулась дознавателю и умчалась в помещение для личного состава, где хранился предмет ее гордости — замшевое, с ламой пальто. Несмотря на объявленную ей Кильватером войну, она упорно приходила на службу в штатском и переодевалась в форму в отделении.

Между тем лейтенант Крутиков взял висевшие на гвоздике ключи и протянул Кругляку.

— Только для тебя, Круглый. Гаишники закатили к нам во двор «девятку» с временными номерами. На ней была табличка «перегон», а когда чуть копнули, выяснилось, что у перегонщика документы на тачку липовые, а номер на двигателе перебит. Бери, пользуйся, но не забудь вернуть.

Надев пальто, к аквариуму подошла Лена. У Кругляка запершило в горле — до того она показалась ему нарядной и красивой. Кокетливо поигрывая концами стягивавшего талию пояса, она сказала:

— Ну что, Игорек, поедем на привидения смотреть? Я готова.

Получалось так, что поездка в Заболотный переулок, о чем Кругляку поначалу даже и думать было противно, неожиданно оборачивалась автомобильной прогулкой по вечернему городу в компании с красивой девушкой.

«Зря я на Леночку раньше мало внимания обращал. Надо будет заняться ею всерьез, — решил старший лейтенант. — Причем, не откладывая. Можно было бы и сегодня начать, но этот старый хрен помешает».

Кругляк вздохнул и недовольно посмотрел на пенсионера. Он, немного успокоившись, с чувством исполненного долга ожидал, когда же его повезут домой.

— Пойдемте, Савельев, — произнес старлей, указывая головой на дверь. — Надо же выяснить, кто там у вас грохочет да матом ругается.

«Девятка» была припаркована во дворе — там, где обычно стояли милицейские машины. Кругляк открыл дверцу, вытащил прикрепленную к лобовому стеклу табличку со словом «Перегон» и с отвращением швырнул ее в снег, после чего включил зажигание, оставил мотор прогреваться, а сам помог усесться на переднее сиденье нарядной Лене и открыл заднюю дверцу старику Савельеву. Протерев тряпкой ветровое стекло, Кругляк утвердился на водительском месте, захлопнул дверь и закурил. Хотя печка выла, набирая обороты, и гнала в салон теплый воздух, первые несколько минут пассажиры испытывали сильный озноб, поскольку холод здесь — после жарко натопленного кабинета — ощущался особенно сильно.

Когда мотор прогрелся, Кругляк дал газ и медленно выехал со двора, попутно проверяя, все ли в порядке с арестованной машиной. Убедившись, что тормоза действуют, а двигатель работает ровно и без стука, старший лейтенант вырулил на темную безлюдную улицу и помчался к Лаврентьевскому спуску. Не прошло и пары минут, как юркие «жигули» уже пробирались по закоулкам «мещанки».

— Игорь, а ты не боишься? — поинтересовалась Лена Тарабрина. В темноте салона она основательно присмирела, хотя в отделении была весела.

— Это кого, привидений, что ли? — хмыкнул Кругляк, мельком взглянув на красивое лицо сержанта. — Ты что, дурочка? Или в школе плохо училась? Не знаешь разве, что привидений не бывает?

— Да хватит тебе, — обиделась Лена. — Как с маленькой разговариваешь. «Дурочка», «не бывает» — это я уже сто раз слышала. А если серьезно? — Лена покрутилась на сиденье, устремляя на старшего лейтенанта взгляд темных глаз, в которых не было и намека на шутку. — Что ты станешь делать, если увидишь настоящий призрак? Неужели будешь, как обычно, кричать: «Стой, стрелять буду»? Ты, Игорек, учти: пули пролетают сквозь них, не причиняя ни малейшего вреда. Они, эти самые привидения, сделаны совсем из другой субстанции, нежели человеческое тело.

— Тебе бы, Ленка, на радио работать — у тебя хорошо получается страшные сказки рассказывать, — произнес с усмешкой Кругляк, не желавший говорить всерьез о всякой ерунде. — Не знаю, что буду делать, может, в контейнер их посажу. Помнишь, как в фильме «Охотники за привидениями»? У парней там специальный контейнер был.

— Крестом против них надо, крестом, — подал голос с заднего сиденья Савельев. Его эта тема очень интересовала. — Перекрестил нечисть — и порядок. Говорят, хорошо еще святой водой окропить. Но это бабушка надвое сказала — неизвестно, попадешь ли? Призраки — они, говорят, прозрачные.

— Как же, испугается он вашего креста, дедуля. Ждите, — отреагировала Лена. — Вы что — святой? Или хотя бы священник? Он в ответ такую энергетику напустит, что вас с места сдует.

Савельев замолчал, по-видимому, пытался представить себе, каково это, когда тебя сдувает с места призрак. Зато Кругляк огласил салон раскатистым хохотом.

— Что ж ты его пугаешь, Ленок? Он и так, когда к нам пришел, от ужаса едва мог языком шевелить. Только успокоился чуток, а ты опять на него насела со всей этой чертовщиной. Он ведь описается, помяни мое слово. У старичков мочевой пузырь слабый. Как, Савельев, описаетесь? Или ничего, выдержите?

— Ты бы лучше на дорогу смотрел, Кругляк. Подъезжаем уже, — сварливо сказала Лена, не одобрявшая насмешливого отношения старшего лейтенанта к происходящему.

Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее ее сердце холодной рукой сжимал страх. Самое интересное заключалось в том, что людей Лена не боялась, и на ее счету числилось несколько задержанных преступников. Но все, что касалось темных, неизведанных сторон бытия, и в особенности существ нематериальных, мистических — вызывало пристальный ее интерес. Страх же являлся компонентом ее увлечения чуждыми сущностями. Стоило Лене представить себе одиночество и беспомощность человека перед грозными силами непознанного, как у нее по спине пробегали мурашки. В такие минуты она старалась переключить внимание на другие, более реальные объекты, которые имели к ней непосредственное отношение. Вот и теперь она рассматривала пролетавшие мимо двухэтажные домики и комментировала увиденное.

— Смотри, Игорь, еще один магазин закрылся. Скоро старикам придется тащиться за покупками в центр. А дом на «Первых пионеров» совсем покосился — вот-вот рухнет. Вот еще один дом под снос — на череп похож — окна, как пустые глазницы. И фонарь не горит. У стены машина с погашенными фарами — иномарка. Интересно, что она здесь делает?

— Все, Ленок, приехали. Теперь держи ушки на макушке. На всякий случай. — Кругляк зарулил в арку и медленно поехал к проваленным ступеням крыльца. Перед этим он намеренно полоснул фарами по стене там, где тень лежала особенно густо. Там находилась дверь. Она вела в комнатушку Ауэрштадта со двора. Ничего подозрительного. Дверь закрыта, как и должно быть. Кругляк поехал дальше. Остановив машину у подъезда, он выключил фары и зажигание и, повернувшись к сержанту, ласковым голосом, каким увещевают ребенка, произнес:

— Ленк, ты только на меня не обижайся, ладно? В квартиру я пойду один. На всякий случай. — Заметив, как горестно полыхнули в темноте глаза девушки, он заговорил еще нежнее и мягче: — Понимаешь, Ленок, нет никаких привидений. Нет — и все. А если в комнате Ауэрштадта кто-то все же воет, то это — люди. Так что посиди пока с Савельевым здесь. Ну-ка, подавайте ключи от подъезда, — обратился он к пенсионеру. — Вы мне в квартире тоже не нужны. Останетесь в машине с сержантом.

Несчастные глаза Лены Тарабриной взывали к жалости и состраданию.

Кругляк отчаянно зашептал ей на ухо:

— Умоляю тебя, Ленок, не злись. Клянусь, если там привидения или полтергейст какой, я за тобой мухой прилечу. Веришь, нет? То есть не мухой — пулей! Чтобы ты все могла своими глазами увидеть и лично на барабашек и прочую чертовщину полюбоваться. Я ведь не из вредности говорю, а для пользы дела. Нужно же и за двором понаблюдать — мало ли что.

Лена грустно кивнула и, отвернувшись от Кругляка, стала варежкой протирать запотевшее стекло. Если Игорь прав и в комнате швейцара люди, то... Дверь «Жигулей» хлопнула и Кругляк, чуть пригнувшись, зарысил к дому.

Лена придала лицу решительное выражение и грозно посмотрела на Савельева:

— Слышали, что сказал старший лейтенант? Всякое может случиться. Если что — из машины ни ногой. Я сама разберусь, ясно?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Нашла, — раздался едва слышный, похожий на дуновение ветра шепот Ольги. Она забралась под стол и туда же утащила фонарь, поэтому в комнате снова установилась почти непроглядная темень — лишь ножки стола подсвечивались снизу призрачным, белесым светом.

Вот и хорошо, подумал Аристарх. Это его «хорошо» относилось ко всему сразу — к тому, что в комнате темно и не видно безобразия поруганного жилья, и к тому, что уже можно возвращаться к машине, ну и, разумеется, к тому, что Ольга нашла наконец то, что искала. Он был доволен, и напряжение, снедавшее его душу в течение последнего часа, стало отступать. Аристарх приблизился к столу и помог Ольге встать на ноги. Коснувшись ее плеча рукой, он ощутил исходивший от нее трепет и понял, до какой степени спутница взволнована. Приблизив к ее лицу губы, он еле слышно прошептал, не заметив, как неожиданно для себя самого перешел на «ты»:

— Нашла — и слава Богу. Надо отсюда убираться, и побыстрее.

Взяв девушку за руку, Аристарх потянул ее к двери, выходившей во двор. Приблизив ухо к дверной створке, он замер и стал вслушиваться, как гидроакустик на подводной лодке вслушивается в безмерное пространство океана, пытаясь определить на слух, не затаилась ли где опасность.

Хорошо, что мама учила меня в детстве музыке и мне перешел по наследству ее тонкий музыкальный слух, успел подумать Аристарх, прежде чем уловил тихий, едва различимый звук работавшего на низких оборотах мотора. В арку въехал автомобиль! Судя по тому, что он двигался медленно, можно было предположить, что его пассажирам тоже не хотелось, чтобы их обнаружили раньше времени.

Аристарх перевел взгляд на Ольгу. Она выключила фонарь, и он не мог видеть в темноте ее глаз, но чувствовал, что она смотрит на него таким же напряженным, как у него, взглядом. Чтобы девушка не поддалась панике и не наделала глупостей, он с силой сжал ее ледяные пальцы. Она ему ответила легким, но вполне ощутимым пожатием. Ольгу не так легко было выбить из колеи, и Собилло в очередной раз подивился ее отваге и собранности в критической ситуации.

— Надо затаиться и выяснить, где остановится машина, — прошептала Ольга так тихо, что если бы Аристарх отдалился хоть на шаг, он бы ее не услышал. — Если у подъезда, то удирать будем через эту дверь, а если здесь, тогда нам придется сначала высадить дверь в коридор и сматываться через главный выход.

Аристарх кивнул. Она не увидела его кивка, но ощутила его. Их с Аристархом головы почти соприкасались. Молодые люди застыли в кромешной тьме, как изваяния, при этом Собилло положил руку на дверную ручку, готовясь распахнуть дверь в любой удобный момент. Они оба подобрались и приготовились к молниеносному броску через двор к спасительной арке и дальше, к машине Меняйленко.

Неизвестный автомобиль, тихо поскрипывая по снегу шинами, проехал к парадному и остановился. Это была удача.

— Считаем до ста, а потом бежим, — предложила Ольга, дергая спутника за рукав. — Начали.

Шепотом она принялась отсчитывать секунды, остававшиеся им до старта — «...двенадцать, тринадцать, четырнадцать...»

Почему она остановилась на цифре «сто», Ольга вряд ли смогла бы сказать. За нее все решила интуиция. Она же знала одно — из комнаты нельзя выскочить ни слишком рано, когда в салоне машины будут еще находиться люди, ни слишком поздно, когда эти люди ворвутся в жилище Ауэрштадта через дверь, из коридора. Интуиция Ольгу не обманула. Когда она досчитала до девяноста пяти, со двора до них долетел негромкий хлопок автомобильной дверцы, после чего по снегу торопливо проскрипели шаги.

— Вперед! — со сдерживаемым волнением произнесла Ольга и, ударом ноги распахнув дверь, припустила через двор — мимо стоявшей у подъезда с погашенными фарами машины к черному пятну арки.

Аристарх не отставал от нее ни на шаг. Возможно, он даже сдерживал свою прыть, поскольку понимал, что Ольге на высоких каблуках бежать труднее, чем ему — в ботинках на рифленой подошве.

Пересечь двор было для них делом минутным. Лишь когда они влетели в арку, у них за спиной послышался громкий женский голос: «Стой, стрелять буду!», после чего грохнул выстрел ПМ. Через несколько секунд к женскому голосу присоединился мужской, раздались ругательства, самым приличным из которых было «суки драные!», и второй выстрел расколол тишину первозванского дворика.

Как только Петрик увидел силуэты мчавшихся через дорогу мужчины и женщины, он немедленно повернул в замке ключ зажигания и коротко мигнул фарами. Он давно уже был готов действовать — с тех самых пор, как мимо него по улице проехали «жигули».

Ольга и Аристарх ураганом ворвались в салон и, не успели еще за собой захлопнуть дверцу, как Петрик уже вдавил педаль газа, и машина, развернувшись на пятачке, рванулась вперед, набирая скорость.

Из арки в кирпичном заборе, полыхнув фарами, вылетела «девятка» и устремилась вслед за «Мерседесом», но тот уже основательно оторвался и с каждой секундой увеличивал расстояние...

— Суки, суки, суки, — застрочил скороговоркой Кругляк, увидев, как огни иномарки, издевательски мигнув, скрылись за поворотом.

— Хватит тебе, Игорь... — бросила сержант Лена Тарабрина. —Давай жми! Может, догоним. Уж больно неожиданно они выскочили. Я и охнуть не успела!

«Жигули», отчаянно взвизгнув тормозами, свернули за угол, и корма иномарки снова явила взглядам милиционеров свои обтекаемые формы. Дорога была скользкой, повороты — крутыми, и «Мерседес» не мог пользоваться преимуществами мощного мотора. Прямые отрезки пути попадались крайне редко, и в гонках по лабиринтам старинных улочек Кругляку всякий раз удавалось отвоевывать потерянные метры заново и держать беглецов в пределах видимости.

— Сейчас бы влупить им по баллонам, — сказал со злобой Кругляк, попеременно то надавливая на педаль тормоза, то чуть ее отпуская, — они бы сразу мордой в забор ткнулись. Да нельзя — жилой массив, люди ходят. С другой стороны, если они вырулят на шоссе, только мы их и видели. По-моему, они как раз туда и рвутся.

— Хоть номер бы записать, — пробормотала Лена, вполне разделявшая опасения своего напарника. — Никак не могу разобрать цифры.

— Грязью залепили. Не случайно. Ну почему я не обратил внимания на этот «мерс»? — простонал старлей, сокрушенно покачав головой. — Ты же его заметила!

— Надо все-таки попытаться их остановить, — настаивала сержант.

— Как? Насыпать на дорогу канцелярских кнопок? — Старлей, досадуя, хлопнул ладонью по черной пластмассовой дуге руля.

— Я не о кнопках говорю, — протянула Лена и вытащила из подмышечной кобуры тускло блеснувший ПМ. — На кой черт нам стволы, если мы не можем ими воспользоваться? Стреляли же мы во дворе — и ничего. Никого, кажется, не задели?

— Вот именно что ничего, — буркнул Игорь, которому эта мысль тоже не давала покоя. — Там двор был, а здесь улица. Да и время еще не позднее. Вдруг кто случайно подвернется под пулю?

Иномарка въехала в царство одноэтажных домиков. В прошлом веке они были самой глухой окраиной Первозванска. Машина еще сбросила скорость. Здесь асфальт в последний раз укладывали лет десять назад, и дорога местами напоминала проселочную. Колея была разбита до такой степени, что «Жигули» несколько раз царапали днищем острую горбушку замерзшей грязи. Бледно-желтые снопы света от фар переваливавшихся с боку на бок автомобилей то втыкались в дощатые ворота с почтовым ящиком, то высвечивали припорошенный снегом сортир, похожий на пенал, то брали в вилку унылые группки тощих берез, напоминавших компанию воспитанников приюта, посланных начальством к дороге нищенствовать. Теперь обе машины от силы делали двадцать километров в час, и лучшей возможности остановить беглецов блюстителям закона могло не представиться.

Лена взвела курок и, опустив стекло до отказа, высунула наружу пистолет. Кругляк, сжав зубы, изо всех сил пытался вести машину ровно, чтобы сержанту было легче целиться. В темноте салона полыхнуло, по ушам ударил звук выстрела, а в воздухе поселился осязаемый сладкий запах пороховой гари.

— Не сметь стрелять! — вдруг раздался с заднего сиденья истошный голос старика Савельева, про которого с начала погони милиционеры забыли. — Это мафия. Вы в них из пистолета, а они в вас из автомата или бомбой шарахнут! А я жить хочу! Не сметь больше стрелять!

Грохот «Макарова» вывел пенсионера из состояния ступора. Савельев перегнулся через спинку сиденья и, отчаянно заверещав, попытался перехватить у Кругляка руль, чтобы не позволить тому довести до конца сопряженную со смертельным риском игру в догонялки.

Езда на большой скорости по узкой, с крутыми подъемами и спусками обледеневшей дороге уже сама по себе являлась для старика тяжким испытанием. Выстрел же сержанта окончательно его доконал.

Все события дня, свидетелем которых ему довелось стать, начиная с явления в комнате покойного Ауэрштадта, грохотавшего цепями и ругавшегося грубым голосом призрака, и кончая погоней и стрельбой, перемешались у старика в голове. Они сформировали в его сознании отрицательно заряженный энергетический сгусток и лишили его способности здраво оценивать ситуацию.

— Прекратить стрельбу, остановить машину! — кричал на высокой ноте Савельев, цепляясь крючковатыми, как птичьи когти, пальцами за плечи, шею и руки старлея.

Сержант Лена Тарабрина не сумела быстро нейтрализовать источник опасности, обрушившейся на них с тыла. Руль уже не находился в безраздельной собственности Кругляка. Старший лейтенант нажал до упора педаль тормоза и последним усилием развернул «Жигули» мотором к обочине. «Девятка» дернулась, выскочила из колеи и застыла как вкопанная перед покосившимся деревянным забором, осветив фарами его почерневшие от времени и непогоды косо прибитые доски. Мотор сразу же заглох, и установилась непривычная тишина, поскольку Савельев, как только машина замерла на месте, мгновенно впал в апатию, сходную с состоянием летаргии или каталепсии. Можно было подумать, что и не он вовсе завывал здесь минуту назад, а какая-то иная, потусторонняя сила. Сквозь боковое стекло машины видно было, как в отдалении беспорядочно шарят по сторонам дороги лучи фар «Мерседеса», практически вырвавшегося из заповедной зоны Первозванска.

— Ну что, Ленок, не довелось тебе увидеть нынче привидений? — усталым голосом спросил Кругляк, доставая дрожащей рукой сигарету и чиркая колесиком зажигалки. — Не горюй. Ты назад посмотри. Чем тебе Савельев не нравится? Уж как он тут выл, как царапался, как за горло хватал — нечистая сила, да и только.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Мерседес» Меняйленко, счастливо избежав захвата неизвестными злоумышленниками, мчался по шоссе в сторону санатория «Усольцево».

— В жизни с вами больше не поеду, — ворчал Петрик, управляя машиной на широком шоссе одной рукой. Он так и норовил повернуть голову, чтобы узнать, как обстоят дела у напуганной до полусмерти Ольги. До самого последнего момента она держалась отлично, но когда преследователи неожиданно отстали, выпустив по лимузину пару пуль, разрыдалась, давая выход накопившемуся напряжению. Аристарх гладил ее, как маленькую девочку, по голове и прочувствованным голосом успокаивал:

— Все уже позади. Больше никто стрелять не будет. У злых дядек сломалась машина.

Подняв на Собилло полные слез глаза, Ольга сказала:

— Хватит тебе, Аристарх, обращаться со мной, как... как с маленькой.

Он продолжал поглаживать Ольгу по мягким светлым волосам, бережно касаясь пальцами их легких, почти невесомых прядок.

— Как ты думаешь, Оленька, не те ли это люди, что гнались за тобой вчера?

— Я уже ничего не понимаю, — отозвалась она, прижимаясь виском к шерстяному плечу Аристарха. — А кто тогда разгромил комнату Ауэрштадта? Кто, спрашивается, пил с ним позавчера водку? Кто?

Пассажиры молчали, обдумывая случившееся и пытаясь увязать недавнее происшествие с известными уже фактами. Петрик гнал машину по шоссе, будто желая оставить между своим автомобилем и «Жигулями» как можно больше покрытого асфальтом пространства.

— Как вы думаете, они поняли, кому принадлежит машина? — поинтересовалась вдруг Ольга, просовывая руку в глубокий карман пальто Аристарха, чтобы погреть заледеневшие пальцы. — Не хотелось бы, чтобы у Александра Тимофеевича из- за нас были неприятности.

— Ничего они не поняли, — довольным голосом заверил Петрик. — Уж я-то своему шефу засветиться не дам, будьте уверены. Я, на всякий пожарный, номер грязью замазал.

— Но машина-то, машина, — продолжала допытываться Ольга. — Уж очень она у вас заметная. Сомневаюсь я, чтобы в Первозванске было много шестисотых «Мерседесов».

— Да штук двадцать наберется, — сказал Петрик, прикуривая вонючую палочку «Пегаса». — Чай, не деревня здесь все-таки, а город. И между прочим, областной.

— А скажите мне вот что, Петрик, — спросил Аристарх, — если бы те люди, что гнались за нами, не отстали, как бы вы поступили?

Вопрос, что называется, был задан непростой, и Собилло отлично это осознавал.

— Я, Аристарх Викентьевич, человек маленький. А потому всегда поступаю в соответствии с данными мне инструкциями. На этот раз я получил инструкции вас охранять

— Это понятно, — согласился Собилло. — Александр Тимофеевич — милейший человек, и не забывает о своих гостях. Меня интересует, как вы собирались это делать?

Петрик выдержал паузу, что-то высматривая впереди на повороте. Потом, будто бы без всякой связи с предыдущим разговором, ткнул пальцем в сторону обочины и спросил:

— Видите дерево со скворечником? То самое, что у поворота? Уродливое такое, рогулькой?

— Ну, вижу, — ответил Аристарх, не понимая, к чему клонит шофер.

— Тогда смотрите. Внимательно смотрите. — Аристарх обнаружил в голосе Петрика вызов. — Смотрите?

— Ну, смотрю, — ответил Аристарх.

Дерево было в какой-нибудь сотне метров от лимузина. Петрик, продолжая вести машину левой рукой, нажал правой какую-то кнопку на панели под приборной доской. Панель неожиданно отъехала в сторону, открыв доступ в довольно вместительный тайник, где стоял новенький, сверкавший смазкой АКАЭМСУ — модернизированный автомат Калашникова, складной и укороченный. Петрик, по-прежнему действуя одной рукой, опустил стекло машины, взвел механизм оружия, выхватил автомат из тайника и, держа его на весу в одной руке, выпустил короткую очередь в дерево. Укрепленный на ветке скворечник разлетелся на куски, как тыква, по которой с силой врезали тяжелой дубинкой.

Петрик сунул автомат в тайник и задвинул панель.

«Мерседес» проехал мимо уродливого дерева рогулькой.

Ольга, прикорнувшая было на плече у Аристарха, услышав стаккато автоматной очереди, испуганно вскинула голову, и в тревоге устремила на соседа взгляд египетских глаз.

— Что это было?

— Ничего особенного. Наш бравый возница хотел показать нам, как он умеет стрелять.

Если бы кому-нибудь пришла в голову блажь подсчитать, сколько времени спала Ольга за истекшие трое суток, набралось бы немного — каких-нибудь пять часов. А если бы этот кто-то приплюсовал к вынужденной бессоннице напряжение последних дней, то он догадался бы, что она с ног валилась от усталости и мечтала только об одном — поскорее добраться до узкой, «девичьей» кроватки в Усольцеве и уснуть сном праведника, по возможности, без сновидений.

Отказавшись от ужина и рассеянно пожелав «спокойной ночи» Аристарху, Ольга, слегка покачиваясь на каблуках и цепляясь рукой за перила, побрела к себе в номер на второй этаж, чтобы, постояв несколько минут под горячим душем, юркнуть под одеяло и смежить, наконец, покрасневшие и чуть припухшие веки.

Повернув в замке ключ, она открыла дверь и несколько секунд постояла в дверном проеме, отчего-то не решаясь войти в комнату — из освещенного коридора она казалась черным пятном, провалом в пространстве. При наличии воображения его можно было принять за вход в иное измерение, другой, параллельный мир, населенный бесплотными сущностями.

Наконец Ольга вошла и включила свет. В следующую же секунду ноги отказались ее держать.

Она привалилась спиной к стене и медленно съехала по ней на пол: в небольшом помещении царил тот же кромешный хаос, что и в комнате Ауэрштадта. Казенные стулья и тумбочка валялись на боку, стол был сдвинут с места. Ольгины белье и одежда, столь тщательно разложенные прежде по полочкам встроенного шкафа, были безжалостно выброшены наружу. На полу около кровати белели сорванные с матраса и подушек простыни и наволочки. Оказавшаяся под столом печатная машинка «Юнис» — любимая игрушка Ольги — также являла собой печальное зрелище. Футляр и крышка с нее были сбиты, и машинка, тускло отблескивая металлическими внутренностями, напоминала скелетик небольшого зверька. Даже обои во многих местах были сорваны.

Все выглядело в точности так, как и в комнате покойного швейцара — с той лишь разницей, что пол и валявшиеся на нем вещи не были покрыты слоем перьев и пуха: в отличие от тюфяка Ауэрштадта выданные Ольге во временное пользование подушки и матрас были изготовлены из поролона. Впрочем, и их тоже весьма основательно покромсали.

Ольга ощутила безмерное утомление. Тайны начали ее тяготить. Ей не было жаль разбросанных вещей, порушенного казенного уюта, планов отоспаться, которым, по-видимому, не суждено осуществиться. Она жалела о том, что вообще влезла в это дело и положила на него ровно столько сил, сколько понадобилось бы ей, чтобы восстановить утраченное душевное равновесие. Ведь именно за этим — и ни за чем другим — она приехала в Усольцево. Но прошло совсем немного времени, и ей захотелось перемен. И вот тогда-то судьба ненавязчиво дала ей понять, что события этой быстротекущей жизни суть тлен и суета сует и заботиться следует, прежде всего, о душевном покое.

Она расплакалась. Сидя на полу в разгромленной комнате, она сотрясалась от рыданий, пытаясь вместе со слезами освободиться от нахлынувшего на нее чувства потери и душевной пустоты. Для того чтобы опять наполнить смыслом свое существование, ей требовалось участие другого человека — доброго, сильного и любящего, способного оградить ее от мерзости жизни, сжать в крепких надежных объятиях. И Ольга такого человека знала.

Поднявшись на ноги, она прошла в ванную комнату — единственное место в номере, оставшееся нетронутым. Там, сбросив на кафельный пол одежду, она встала под душ и с наслаждением отдалась ласке горячих упругих струй. Насухо вытерлась, тщательно почистила зубы и расчесала волосы. Вернувшись в разгромленную комнату, Ольга подняла с пола джинсы и бледно-сиреневую футболку, натянула их на себя. Потом облачилась в туфли из мягкой кожи на низком каблуке, бросила напоследок взгляд на свое отражение в зеркале и, переступив через груду валявшихся вещей, вышла из номера, прикрыв за собой дверь.

Аристарх сидел у себя в номере-люкс, пил кофе и рассеянно посматривал на экран телевизора. Временами его посещали любопытные мысли по «делу Ауэрштадта», но обсудить их было не с кем — Ольга ушла спать, а об администраторе Меняйленко не было ни слуху, ни духу. Тем не менее, он сознательно заставлял работать свой мозг, создавая длинные цепочки умозаключений, а потом, будто играя, рассыпал их на составляющие элементы, чтобы через минуту снова взяться за изобретение очередной головоломки. Без этой своеобразной гимнастики ума Аристарх заскучал бы еще больше — не так, совсем не так, по его мнению, должен был закончиться этот вечер.

И вдруг он вспомнил об Ольге. Сегодня они перешли на «ты», и от этого его охватила легкая элегическая грусть — начало романа настоятельно взывало к продолжению. Признаться, Аристарх с детства терпеть не мог детективов и ничего в этом жанре кроме Артура Конан-Дойла не читал и, если бы не Ольга, давно бы уже оставил сюжеты с похищением картины и загадочной смертью Ауэрштатда на попечение Меняйленко и укатил бы после открытия вернисажа домой в Москву.

— Ну, и что же мне помешало? — вслух произнес Собилло. Поднявшись с кресла, он прошелся по комнате, чтобы задернуть шторы и налить себе из пузатой бутылки рюмку любимого коньяку «Фунтадор». — Неужели влюбился? Ха-ха-ха, ваша светлость, вы делаете успехи, — обратился он к себе в третьем лице. — Влюбляетесь в первую же попавшуюся хорошенькую девушку. Как-то это легкомысленно, вы не находите? Тем более, для Главного герольдмейстера. — Аристарх плюхнулся на диван и бездумно уставился на кремовую штору.

В его душе совершалась трудная работа. Привычный мир — такой комфортный и устроенный во многом в соответствии с его желаниями, — неожиданно подвергся атаке извне, причем с той стороны, откуда нападение не ожидалось. Пережитая в юности трагедия, когда из-за одного неосторожно сказанного им слова выбросилась из окна его однокурсница, стала для Аристарха своего рода прививкой от влюбленности. Прививка эта действовала на протяжении вот уже почти пятнадцати лет и надежно оберегала покой Собилло от покушений со стороны тех женщин, которые в него влюблялись.

Ольга, правда, о любви с ним не заговаривала. Казалось, она сама вполне сознательно сторонилась подобных тем и предпочитала рассуждать не о нежных чувствах, а о ходе расследования. Но это-то как раз больше всего и задевало его.

Подобный феномен требовал объяснения, и Аристарх, взявший себе за правило всегда смотреть в лицо правде, какой бы горькой она ни была, вынужден был признать, что «прививка от влюбленности» не оказала своего привычного действия и он испытывает к Ольге далеко не дружеские чувства. Или, скажем так, не только дружеские. После долгого разглядывания шторы Аристарх окончательно укрепился в этом выводе, о чем во всеуслышание заявил:

— А ведь верно, я в нее влюбился. Остается только узнать, насколько серьезна эта болезнь и долго ли она протянется?

Поставить себе окончательный диагноз ему так и не удалось, потому что в дверь постучали. «Уж не Меняйленко ли?» — с удивлением подумал Аристарх и, запахнувшись поосновательнее в шелковый стеганый халат со шнурами, пошел открывать.

Он удивился еще больше, когда обнаружил за дверью предмет своих вечерних грез, легкомысленно облаченный в джинсы и просторную футболку, под которой не угадывались признаки белья.

— С кем это вы говорили? — с порога спросила Ольга. — Я слышала в вашей комнате голоса. Я не помешала?

— Ты не можешь мне помешать, Оля, — сказал он, намеренно делая ударение на обращении «ты» и пропуская гостью в номер. При этом он обратил внимание на непривычную бледность ее лица и встревожился, хотя и не подал виду. — Тем более, я пребывал в полнейшем одиночестве. У меня, знаешь ли, есть глупая привычка рассуждать вслух.

— Правда? — с отсутствующим видом переспросила Ольга, усаживаясь на диван. — И у меня тоже такая привычка есть, только я не считаю ее глупой. — Она помолчала, жалобно посмотрела на Аристарха и выпалила: — У меня был обыск. Разгром учинили почище, чем у Ауэрштадта. Я только что оттуда.

Аристарх от изумления разинул рот. Должно быть, выражение лица в тот момент у него было чрезвычайно глупое, поскольку Ольга улыбнулась, хотя и через силу.

— Я закрыла комнату на ключ. До приезда Меняйленко ничего не хочу трогать. Пусть полюбуется. И на разгром, и на то, что я нашла в комнате швейцара.

Аристарх не знал, что и сказать. Потом ему пришло на ум, что Ольгу следует подбодрить, и он налил ей и себе «Фунтадора». Она вцепилась пальцами в пузатую рюмку, но пить не стала.

— Что все это значит, Аристарх?

— Это значит, что все что-то ищут. Мы вломились в комнату швейцара, кто-то вломился к тебе. Ничего особенного. Главное выяснить, что ищут. Что искали у тебя, не знаю, что ты искала у Ауэрштадта — тоже. Но вот что искали у Ауэрштадта те люди, которые побывали у него до нас, — догадываюсь.

— Больше ни слова об этом, Аристарх. Если ты еще раз вернешься к этой теме, я закричу. Я пришла совсем по другому поводу. Переночевать.

Лицо Собилло снова обрело глупое выражение. И Ольга снова заулыбалась, но уже без прежнего напряжения.

— Только не истолковывай мой поступок превратно. Надо же мне где-то ночевать, верно?

— А я и не истолковываю. Превратно, — ответил Аристарх и чуть ли не залпом проглотил пахнувший дорогим шоколадом «Фунтадор». — Я как надо это истолковываю. Ты пришла, чтобы у меня переночевать. Что тут особенного?

— Сегодня тебе, видно, море по колено. Все тебе «ничего особенного». А что тогда «особенное»?

Аристарх пересел к Ольге на диван, положил руку ей на плечо и, воткнувшись в нее сапфировым взглядом, сказал:

— Особенное ты, например, и твое появление здесь. Если бы я знал, что для этого надо разгромить твою комнату, то давно бы уже это сделал.

Ольга фыркнула.

— Это все светские комплименты, сударь. Скажи лучше, ты не станешь меня презирать из-за того, что я к тебе пришла? Что думает по этому поводу живущий в тебе Главный герольдмейстер? Только серьезно?

Присутствие Ольги и ее легкий наряд пьянили Аристарха. Он чувствовал запах ее тела, аромат чистых, промытых волос и в первое мгновение не смог ничего ей ответить — у него перехватило горло. Когда же его голос наконец зазвучал, в нем отзывалась легкая хрипотца.

— Здесь нет Главного герольдмейстера. Есть только мужчина, к которому пришла женщина. И женщина эта ему очень нравится. Разве мужчина может осуждать милую его сердцу даму за то, что она его навестила?

Аристарх обхватил Ольгу за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал в губы. И — о радость! — почувствовал, что ее губы ему ответили. Но этого ему уже было мало: завоеванные позиции требовалось укреплять. А для этого нужно было преодолеть сильное внутреннее сопротивление, которое он ощутил в ней с первого дня их знакомства. Барьер, преграждавший доступ к ее душе, был крепким и высоким.

У нее был любимый человек, догадался Собилло. Вполне возможно, она любит его до сих пор. Наверняка это тот самый компьютерщик, о котором она с такой неохотой рассказывала...

Это открытие болезненно поразило Аристарха, но сделало желание преодолеть барьер в душе девушки еще более стойким. А для этого надо было атаковать, не оставляя ей времени на рефлексии. Совесть Аристарха в данную минуту молчала — князь знал: если бы он казался девушке совсем уж неприятным субъектом, вряд ли бы она к нему пришла. Его рука перекочевала с плеча на грудь Ольги, и он почувствовал, как под его прикосновением она содрогнулась всем телом. В глубине души Аристарх ожидал, что его остановят, и потому был настойчив.

Ольга ощущала нетерпение князя и понимала, что теперь слово за ней.

«А ведь он, пожалуй, решил, что я непробиваемая и железобетонная, — подумала она. — И торопится, как десятиклассник, которому впервые представилась возможность свободно потрогать девочку. Бедняга. Вовсе я не такая — просто мы познакомились с ним в неудачное время. Я все еще несвободна... Несвободна? А так ли уж я несвободна?» — Эта мысль ее заинтересовала до такой степени, что когда Аристарх снова прикипел к ее шее поцелуем, она отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

Собилло, однако, истолковал это по-своему. Ему показалось, что его продвижению к прелестям Ольги поставлена преграда, и он, сделав обиженное лицо, от нее отстранился.

«Я же говорю — десятиклассник, — сказала себе Ольга. — Да нет, какое там, он совсем еще маленький. Зрелые мужчины подчас напоминают маленьких детей, у которых отобрали шоколадку. На самом деле я знаю, что мне мешает и отчего я противлюсь судьбе. И дело здесь не в Паше. Просто я до ужаса устала; так устала, что мне сейчас не до ласк и не до радостей плоти. С другой стороны, и мальчика обижать не хочется».

— А знаешь, Стасик, — довольно развязно произнесла она, закидывая ногу за ногу и придавая лицу выражение девушки с прошлым, — мы вот с тобой называем друг друга на «ты», но на брудершафт еще не пили. У тебя шампанское имеется, в этом твоем вертепчике?

Собилло сглотнул. Его не столько поразила эта трансформация — перерождение из робкого, испуганного существа, прибежавшего к нему за помощью и сочувствием, в великосветскую кокотку, сколько обращение «Стасик». Так, помнится, его не называла даже мать. У нее имелось секретное ласковое имя, которым она временами именовала сына, но это было именно тайное, секретное прозвище. О нем не знал, кроме сына, никто. С другой стороны, и непривычное обращение, и предложение выпить на брудершафт сулили приятное продолжение вечера, и Аристарху оставалось одно — принять его. Во всяком случае, можно было сказать, что он воспрянул духом и кривая его настроения устремилась вверх.

— Как же не быть шампанскому, — несколько игриво сказал мужчина. — Конечно, есть. Меняйленко снабжает меня отлично. Не знаю только, где он сейчас?

— Ничего, Александр Тимофеевич рано или поздно объявится. В этом можешь не сомневаться. Просто он ведет собственное расследование, причем, наверное, в тех сферах, куда ему по тем или иным причинам не хочется нас допускать. Ничего удивительного — нынче у всех имеются тайны и собственные источники информации. Это я тебе как журналистка говорю. Так где же шампанское?

Аристарх прошел к бару, где хранились значительные запасы экзотических спиртных и неспиртных напитков. Считалось, что их в любой момент мог потребовать капризный столичный гость.

— «Абрау-Дюрсо». Абсолютно сухое. Лучшее, что можно найти за деньги. Так, во всяком случае, мне говорил Меняйленко, — обратился он к девушке.

Шампанское дало высокую устойчивую пену, словно подтверждая тем самым свое качество. Ольга и Аристарх сплелись локтями и пригубили холодный, покалывающий язык напиток любви, после чего Ольга, поставив бокал на стол, обняла Собилло за шею и поцеловала в губы. Это был крепкий, едва ли не мужской поцелуй. Но ответный поцелуй Аристарха оказался еще более крепким и откровенным. Он был напитан чувственностью и ожег Ольге рот, вызвав у нее приступ озноба, который горячей волной прокатился по телу.

«А мальчик-то ожил, — подумала она. — Да еще как! Ощущается нерастраченный запас, что свидетельствует о весьма умеренном образе жизни. Но ведь это хорошо — в том смысле, если из нашего сближения выйдет что-нибудь путное». Сознание Ольги отстраненно и ехидно регистрировало происходящее. Но ее тело было мудрее и отзывалось на ласки герольдмейстера, подобно хорошо настроенному музыкальному инструменту. Тело Ольги, невзирая на трезвые оценки сознания, последовательно стало освобождаться от покровов. Неизвестно куда исчезла сиреневого цвета майка, обнажив красивые, похожие на полные чаши, груди. Чего скрывать, Аристарху приходилось и прежде видеть женские прелести — при самых разных обстоятельствах. Но если придерживаться истины, большей частью он созерцал их во время сеансов стриптиза в дорогих ночных клубах. Туда зазывали его приятели по дворянскому цеху или кандидаты в дворяне, которым Аристарх Викентьевич составлял шитые золотой канителью гербы и выдумывал девизы, типа «фон Боков не устрашит даже дракон, охраняющий чашу Грааля», и тому подобную чушь. Груди же, которые демонстрировались Аристарху прежде, пожалуй не были столь соблазнительными, как прелести Ольги. Как правило, они являлись собственностью дам не столь юного возраста, пожалуй более образованных и светских, нежели корреспондентка газеты «События недели».

Однако груди Ольги потрясли его воображение и требовали самого пристального внимания. Его нежные, сильные руки охватили эти чаши и принялись их ласкать...

Сознание Ольги продолжало каркающим голосом напоминать о последствиях этого сближения: «Он отбросит тебя как ненужную ветошь, — говорило оно, — даже с большей легкостью, чем это сделал Паша».

У Собилло, однако, появился защитник — тот самый внутренний голос, с которым Ольга имела обыкновение спорить. Он твердил ей, причем весьма настырно: «Дурында, не упускай своего счастья». В результате этой внутренней дискуссии с Ольгиных бедер неизвестно куда улетучились джинсы «Вескотт».

Удивительное дело, сознание Ольги, при всей его трезвости, отметило исчезновение джинсов куда позже, чем пропажу футболки, и теперь, отойдя в сторону, наблюдало за ее телом, которое было защищено одними только крохотными сиреневыми трусиками из серии «что они есть, что их нет». Но те исчезли совсем уж незаметно.

Ольга выгибалась под ласками герольдмейстера, чувствуя, как между ним и ею совсем не остается препятствий. В следующую минуту она ощутила, как он решительно проникает в нее. И что примечательно, ее организм, независимо от того, что она там себе думала и говорила, отозвался на эту атаку полнейшей заинтересованностью и согласием.

Когда Аристарх вошел в нее, она выкрикнула что-то вроде обыкновенного деревенского — ох! Так, наверное, кричала ее прапрабабка, когда мужик проникал в ее влажное нутро. Потом, правда, выложилась модель поведения, обретенная женщинами в процессе борьбы за свои права и удовольствия. Недаром, ох недаром поколения суфражисток и феминисток выходили на демонстрации в светлый праздник 8 марта! Чувственные хриплые стоны «Хорошо! Глубже! Сильнее! Еще!» позволили Аристарху адаптироваться в этом урагане страсти. Последнее «Еще!» и Ольга дугой выгнулась в его объятьях. Аристарху показалось, что его орудие объято огнем, и в ту же секунду из него выплеснулась ответная лавина жара — струя испепеляющего напалма.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Листик, мне было очень хорошо, — произнесла Ольга и замерла, поскольку ощутила, как напряглось тело Аристарха.

«Бог ты мой, неужели я сказала какую-нибудь глупость?» — подумала она, глядя на красивый затылок мужчины. Он — увы! — ничего не выражал, сколько бы там ни писали в романах о том, что это весьма выразительная часть облика возлюбленного.

Ольга ошибалась. У Собилло перехватило дыхание, когда он услышал, как чужая в общем-то женщина назвала его тем самым именем, которым называли его в детстве. Это было подобно молнии. Ведь до сих пор единственные женские уста, звавшие его именем «Листик», принадлежали его матери — женщине, горячо им любимой и уважаемой. Для него графиня Чардынцева являлась идеалом «прекрасной дамы», и он сильно сомневался, что когда-либо найдет себе подругу ей под стать. И вот, кажется, теперь... Нет, во всем этом необходимо было удостовериться, и он снова занялся телом девушки, но теперь прозвище срывалось с губ Ольги значительно чаще. Видимо, она интуитивно осознала, что попала в яблочко, и без конца повторяла понравившееся ей слово: «Листик! Листик! Листик!»

Потом они заснули, а вернее — вырубились. Но спустя некоторое время девушку разбудил голос — громкий и решительный. Кому он принадлежал, она так и не могла поначалу взять в толк, поскольку он доносился сквозь толстую дубовую дверь, которую перед этим предусмотрительно запер Аристарх.

— Ваша светлость, Аристарх Викентьевич, вы что там — в спячку впали? Открывайте! Открывайте скорее!

До конца не пробудившись, Ольга осознала наконец, что это голос Меняйленко, но так и не поняла, откуда он доносится, и при чем тут «ваша светлость».

Открыв глаза, она обнаружила, что находится в одной постели с Аристархом. Она даже припомнила, что, кажется, сама пришла ночевать к нему и, должно быть, задержалась...

Мрачный, не выспавшийся Собилло тоже не отдавал себе отчета в том, что происходит и почему какой-то наглый тип настойчиво колотит в его дверь. Прикрыв свое достоинство халатом, он совершил пробежку к двери, повернул ключ в замке, после чего уселся на кровати рядом с Ольгой.

Время было раннее. Пожалуй, не более семи утра. Но Меняйленко, ворвавшийся в номер, был свеж, элегантен, ироничен — как всегда, когда администратор ощущал прилив энергии и уверенность в собственных силах.

— Мило, очень мило, — произнес он звучным голосом, сразу же пробегая к окну и отдергивая тяжелые шторы. — Вставайте, дамы и господа, вас ждут великие дела.

Нельзя сказать, чтобы Ольга была готова приступить к свершению великих дел. Все ее тело ныло, правда, было в этой боли приятное томление. Его светлость тоже выглядел не лучшим образом. Он сидел, свесив свои белые ноги с края дивана, и пытался сообразить, насколько он в состоянии чем-либо заниматься.

Постепенно сознание Ольги прояснилось, и ее охватили самые противоречивые чувства. Самым жгучим из них был стыд. Она укрылась одеялом с головой, оставив, правда, узенькую щелочку, чтобы иметь возможность дышать и наблюдать за происходящим.

Меняйленко не выразил ни малейшего удивления, застав Ольгу в постели Собилло. Да и что было удивительного в том, что двух молодых, красивых людей потянуло друг к другу, особенно принимая в расчет события последних дней.

— Да-с, Аристарх Викентьевич, наслышан о ваших вчерашних подвигах, — сообщил с пафосом администратор, плюхаясь в кресло рядом с диваном и устремляя взгляд на початую бутылку «Абрау-Дюрсо». — Ну и о ваших, разумеется, Оленька, — добавил он, повышая голос, чтобы его слова проникли под одеяло. — Не понимаю только, отчего вас потянуло на мелкую уголовщину. Лезть в комнату к покойнику, да еще и опечатанную — это извините, дурной тон. Впрочем, последствия этой авантюры были таковы, что я не удивляюсь вашему желанию как следует расслабиться.

Аристарх промолчал, поскольку до сих пор пребывал в неведении, что, собственно, искала Ольга в комнате у Ауэрштадта. Зато Ольга выскочила из своего убежища, словно чертик из коробочки, и, едва прикрыв простыней трепещущую грудь, воскликнула:

— Это еще не все, о чем вы не имеете представления, Александр Тимофеевич. Знаете ли вы, что вчера вечером в мою комнату здесь вломились и устроили обыск почище того, что был у швейцара?

Это известие настолько изумило администратора, что он, ни слова не говоря, поднялся и направился к полированной панели бара за стаканом «Колдстрима» с тоником. Прежде чем вновь усесться в кресло, он сделал значительный глоток и спросил, обращаясь скорее к Аристарху, нежели к Ольге:

— Это правда?

— Сам я результатов обыска не видел, но склонен верить, — ответил Собилло и погладил бедро Ольги. Оно очень соблазнительно обрисовывалось сквозь стеганое шелковое одеяло.

В следующий момент Ольга лишила его этого удовольствия. Закутавшись в простыню, она пробежала по комнате в ванную, попутно прихватив с кресла свои джинсы, сиреневую майку и трусики-невидимки.

— Значит, был еще один обыск? — осторожно осведомился Меняйленко, глядя на Аристарха выпуклыми глазами-вишенками, приобретавшими постепенно твердость агата. — Петрик мне ничего об этом не говорил. Только поди, докажи это в случае чего, — задумчиво добавил он. И зачем вас потянуло в квартиру швейцара? Говорят, только преступников тянет на место преступления.

Аристарх промолчал и занялся исследованием своих розовых миндалевидных ногтей, а Меняйленко вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

— Черт возьми, как я сразу не догадался, откуда ветер дует? Наверняка это была инициатива нашей корреспондентки. Ну а вы, конечно, как благородный рыцарь и дворянин не могли ей отказать?

Собилло хотел что-то сказать, но в этот момент открылась дверь ванной и оттуда высунулось очаровательное мокрое личико Ольги. Она воркующим голоском попросила:

— Листик, солнышко, ты не мог бы бросить мне полотенце?

Меняйленко в недоумении посмотрел на герольдмейстера, когда тот довольно спокойно отреагировал на подобное обращение и, поднявшись с дивана, извлек из стенного шкафа широкое банное полотенце со своей монограммой и протянул его Ольге. Из ванной показалась мокрая рука. Она схватила полотенце, и дверь снова притворилась.

Меняйленко ухмыльнулся, но, встретившись с колючим взглядом Собилло, предпочел не обострять ситуацию, а вернуться к прерванному разговору о деле.

— Итак, Аристарх Викентьевич, вы, стало быть, утверждаете, что до вашего прихода в комнате швейцара уже кто-то побывал?

Собилло театрально развел руки, словно бы в подтверждение этой мысли, но заговорить ему не удалось. Из ванной выскочила вся вне себя от нетерпения Ольга, на ходу надевая сиреневую футболку. Тело у нее все еще было влажное, футболка поддавалась с трудом, и администратору представилась возможность краем глаза оценить совершенство Ольгиных грудей.

— Еще как побывал, Александр Тимофеевич. Можно сказать, разнес всю комнату к чертовой матери. Даже половицы поднимал! — волновалась журналистка, расправляясь с непослушной майкой. — Но вы не думайте, что этим все ограничилось. Этот проклятый кто-то точно таким же макаром разнес и мою девичью келейку!

Не обнаружив на столе ничего, кроме коктейля Меняйленко, она схватила обеими руками стакан и сделала два хороших глотка. При этом Аристарх укоризненно и ревниво на нее посмотрел, а администратор только крякнул: все, что делала эта девушка, было настолько естественно, что не могло возбудить дурного чувства даже у более строгого ревнителя морали, чем он.

— А вы уверены, что эти два деяния совершены одними и теми же людьми? — спросил Меняйленко.

Ольга напустила на себя вид старого и опытного агента сыскной службы.

— Абсолютно. Почерк тот же. Ищут профессионально и попутно все громят. Даже печатную машинку мою разбили. Крышку сорвали. А она, между прочим, не совсем моя. Идемте, сами увидите.

— Да Бог с ней, с машинкой, — сказал Меняйленко, поднимаясь с места. — Я вам, Оленька, новую куплю, лучше прежней. Вы какую хотите? «Хьюлетт»? «Оливетти»? «Вестингауз»? С маленьким дисплеем и встроенным компьютером. Хотите, а? Только ответьте мне, зачем вы лазили в квартиру Ауэрштадта?

Остановившись у комнаты «215», Ольга открыла ключом дверь, после чего пропустила спутников внутрь. Надо сказать, разгром в маленькой комнате произвел на них немалое впечатление. Меняйленко сделал пару шагов в глубь помещения, глубокомысленно пожевал губами, произнес мрачное «м-да», потом отошел к двери и даже не стал ничего трогать — лишь поддел носком сияющего ботинка треснувший футляр от портативной машинки. Собилло не отходил от двери с самого начала. Как человек куда более впечатлительный, чем Меняйленко, он сразу же представил себе, что могло произойти с Ольгой, случись ей оказаться в номере во время этого обыска, и ему сделалось жутко. Характер представших его взгляду разрушений свидетельствовал о том, что здесь потрудились люди умелые и профессионально-жестокие. Для них разрушить в той же манере человеческую жизнь не составило бы труда.

Спокойнее всех к увиденному отнеслась Ольга. То ли она уже свыклась с видом подобных разрушений, то ли женщины вообще быстрее адаптируются к реальности — отчего, кстати, по заверениям статистики, в среднем живут лет на пятнадцать дольше мужчин. Ольга спокойно шагнула в самую гущу погрома и прошла в ванную, где вечером оставила на полу бежевые брюки, коричневый свитер и даже болотного цвета пальто. Все эти вещи были влажными на ощупь, но не это заботило девушку. Вынув из кармана пальто какой-то сверток, она подошла к мужчинам и, подхватив Аристарха за локоток, вышла из номера, даже не закрыв за собой дверь на ключ. За ними последовал взволнованный администратор.

— Видишь, Листик, — сказала в коридоре девушка Аристарху, — весь мой быт порушен. Зато я спасла главное. То, во что должен уверовать Меняйленко — пусть он и Фома Неверующий, каким иногда выглядит.

— Вы ошибаетесь, Оленька, — взволнованно произнес, слегка запыхавшись на ходу, Меняйленко. — Я сейчас уверовал в одно: более доблестной и красивой женщины мне не приходилось до сих пор видеть!

— Ах, оставьте, Александр Тимофеевич, комплименты до лучших времен, — бросила Ольга, — подумаешь, Жанну Д’Арк нашли! У меня есть кое-что, что окончательно пробудит вас к жизни и заставит наконец действовать активно.

Если бы они не находились чуть дальше от номера Собилло, Александр Тимофеевич, наверное, обиделся бы, но поскольку дверь была рядом, администратор сделал вид, что не расслышал последних слов и вошел вслед за Аристархом и Ольгой. Но в номере, как только они присели на диван, администратор взял бразды правления в свои руки и сказал:

— Ну, хватит наводить тень на плетень. Отвечайте мне, зачем вы лазили в квартиру Ауэрштадта?

— Вот, Александр Тимофеевич, возьмите, — произнесла она, протягивая сверток, перетянутый грубой бечевкой. — Ведь вы — единственный человек, который понимает смысл моей находки, правда? Но если вы — при всем вашем тонком уме — не разберетесь, что это такое, мне придется обратиться к интеллекту Кругляка или, того хуже, следователя Неверова.

Меняйленко ловко поймал сверток. Он неторопливо распутал бечевку, развернул упаковку.

— Где, где вы это взяли? — нетерпеливо спрашивал администратор. Собилло тоже взирал на Ольгу с удивлением и озабоченностью. Видно было, что ее сувенир основательно потряс представителей дворянства.

— Не догадываетесь, Александр Тимофеевич? — с иронией поинтересовалась Ольга. — А я, помнится, вчера еще вам об этом все утро говорила. Естественно, в квартире у Ауэрштадта. Вы же не верили, что швейцар спер вашу картину, но теперь даже Аристарх убедился в этом.

— Здравствуйте вам, — как-то совсем по-плебейски сказал Аристарх. — Это с какой же стати? Я много об этом думал, но как?

— Ауэрштадт украл полотно, когда картину перенесли из музея в Дворянское собрание, как ты не понимаешь? — завопила Ольга. В это мгновение она наверняка шокировала бы своим криком мать Аристарха. — Другого случая ему бы не представилось. И он об этом, конечно же, знал, являясь старожилом Первозванска! Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Собилло. — Но скажи мне тогда, как этот старый хрен Ауэрштадт вынес картину из собрания, когда там было полно народу? И охранников, между прочим, тоже, — урезонил он Ольгу, взглянув на Меняйленко.

— А вот этого я не знаю, — виновато потупилась Ольга и провела пальцами по щеке Аристарха. — Может быть, он кого-то подкупил! Дал охраннику денег — тот и не устоял!

— Это невозможно, — произнес Меняйленко. — Наши охранники — проверенные люди и знают, что в подобных случаях могут расстаться не только со службой, но и...

— С жизнью, — закончила за него Ольга. — Но между тем картина-то все-таки была вынесена. — Она лихорадочно шарила рукой по поверхности стола, и Меняйленко не нашел ничего лучше, как пододвинуть ей свой наполовину пустой длинный стакан с сильно разбавленным джином. — Жизнь дороже денег. Но как вы, Александр Тимофеевич, объясните кражу картины?

— Да, вы показали мне, что это в принципе возможно, — согласился администратор. — Но при нашей системе охраны это все-таки невероятно.

— А я до сих пор не могу понять, как клочок бумаги привел вас к столь далеко идущим выводам, — вставил Собилло. — Или, может, это была не бумага, а бечевка?

Все замолчали, в том числе и Меняйленко. Его в тот момент интересовали соображения совсем иного рода. Тем не менее, он посчитал нужным раз

веять недоумение Аристарха. Передав ему в руки оберточную бумагу и бечевку, он произнес:

— Это как раз доказательство того, что картину вынес именно Ауэрштадт. Как человек старой закалки, он не стал выбрасывать упаковку, а сложил ее и спрятал — как говорится, до лучших времен. Или, наоборот, собирался использовать бумагу и бечевку снова, причем в самое ближайшее время — кто теперь скажет? Другими словами, это — та самая бумага, в которую были упакованы картины, доставленные к нам из краеведческого музея. Как он вынес полотно и зачем оно ему понадобилась — это уже совсем другой вопрос. Но я разберусь в этом.

— Вы, Александр Тимофеевич, разобрались бы лучше в том, зачем неизвестные люди последовательно распотрошили сначала комнату швейцара, а затем Олину? — иронически бросил князь. Вся эта суета с упаковкой и грошовой картиной начинала его раздражать. Он запахнулся в свой шелковый халат с бранденбурами и закурил греческую сигарету с запахом меда.

— Затрудняюсь сказать вам что-либо определенное, Аристарх Викентьевич, — сообщил свое мнение администратор. — Но, если принять точку зрения Ольги Петровны за основу, в квартире Ауэрштадта и в ее номере что-то искали, причем одни и те же люди.

— Почему что-то? — вскинулась Ольга. — У Ауэрштадта искали картину. Более того, из-за нее его отправили на тот свет.

Меняйленко поморщился. Он явно был недоволен тем, как складывались обстоятельства. Его заботы — и так немалые — грозили, в свете всего случившегося, возрасти десятикратно.

— Положим, швейцара «отправили на тот свет» — как вы, Оленька, изволили выразиться — еще до того, как в его комнате состоялся обыск. Кроме того, помнится, что и у вас что-то искали. Уж не ту ли самую картину, часом? Но вы-то какое имеете к ней отношение? — Меняйленко поднялся с кресла и сделал несколько кругов по комнате, заложив за спину короткие руки. Смерив Ольгу хитроватым взглядом, он добавил: — Впрочем, если вы на этом настаиваете, то я вынужден буду предположить, что именно вы отравили старика-швейцара, стащили у него картину и перевезли ее в безопасное место, а злоумышленники, не зная этого, перерыли вашу комнату, полагая, что она у вас. Так-то!

Ольга вспылила.

— У меня есть алиби! В ночь убийства я находилась здесь, в Усольцеве. Сидела на вашем дурацком банкете, а потом гуляла с Аристархом по парку.

Та чудесная ночь была незабываема, и вновь ее образ нежданно всплыл у Ольги в памяти. Закутанный в снежные сугробы парк спускался белыми волнами к застывшей реке. Она делала вокруг Усольцева прихотливый изгиб и в свете луны и редких фонарей, расставленных вдоль крохотной набережной, походила на кривую турецкую саблю. Ольга вложила свою миниатюрную ладошку в сгиб локтя Аристарха и, вдохновенно глядя перед собой и — временами — на сумрачный купол испещренного звездами неба, всем своим существом отдалась прогулке. Поначалу они молчали и лишь втягивали в себя морозный ночной воздух. Под ногами скрипел снег, а попадавшиеся им на пути огромные деревья казались великанами, которых обездвижила воля волшебника.

— То-то же, — молвил Александр Тимофеевич, неожиданно одарив Ольгу добродушной улыбкой. Снова утвердившись в кресле, он снял трубку телефона и попросил, чтобы в номер-люкс принесли завтрак на троих.

— И кофе, побольше кофе, — требовательно произнес он в трубку, после чего, положив ее на рычажки, как ни в чем не бывало снова обратился к Ольге.

— Теперь вы, надеюсь, понимаете всю абсурдность вашего предположения? Пусть даже Ауэрштадт и «спер» этот несчастный «Этюд 312» по какой-то там ведомой только ему причине, но как об этом, спрашивается, могли прознать неизвестные налетчики?

— Ну, это, Александр Тимофеевич, не так уж и трудно, — подал голос Собилло. Сейчас было самое время пустить в ход логические построения, созданные им вчера вечером в отсутствие Ольги. — Стоит только предположить, что их почему— то интересовала именно эта картина, как многое становится ясно. К примеру, на открытии вернисажа присутствовала масса самого разнообразного народа, и злоумышленнику не составило бы большого труда обнаружить, что «Этюд 312» — единственное из всех полотен, взятых из краеведческого музея, не был вывешен. Каково? — Аристарх упер руку в талию и глянул гоголем.

— А уж от этого события протянуть ниточку к Ауэрштадту ничего не стоит, — воскликнула Ольга, положив руку на плечо Собилло. — Ведь и его в тот вечер не было у дверей Собрания!

Меняйленко ухмыльнулся. Сидевшая перед ним красивая пара смотрелась на удивление гармонично. Администратор на мгновение представил себе Ольгу в кринолине, а ее друга — в Павлоградском гусарском мундире, и ему сделалось весело.

— Отлично, ваша светлость. Отлично, девушка. Фантазия у вас на уровне госстандартов. Все продумано, объяснено, просто любо-дорого посмотреть. Но при одном только допущении что «Этюд 312» — шедевр и стоит чертову прорву денег. А я в который уже раз повторяю, что картина ничего не стоит. Я, возможно, не такой большой знаток живописи, но уж знакомый вам Константин Сергеевич, директор музея, каждую работу из своего фонда чуть ли не на зуб попробовал. И он утверждает то же самое. Таким образом, — не без пафоса закончил свое выступление Меняйленко, — ваше красивое здание рушится, и вы оказываетесь под его обломками.

В дверь номера постучали. Вошла горничная с подносом, заставленным чашками, тарелками и тарелочками. Над ними башней возвышался огромный фарфоровый кофейник. Сборище в номере «люкс» возбуждало у нее чрезвычайное любопытство, но вид Меняйленко мгновенно заставил ее отказаться от всяких попыток выяснить, что происходит. Поставив поднос на стол и не без кокетства присев в некоем подобии книксена, она лебедью выплыла из дверей. Хотя толщина дверных створок и исключала всякую возможность подслушивания, по прошествии минуты после ухода горничной Меняйленко поднялся, аккуратно приоткрыл дверь и оглядел коридор.

— Вы, Александр Тимофеевич, прямо какой— то конспиратор... — насмешливо заметил Собилло, наливая Ольге и себе кофе.

— Будешь тут конспиратор, — буркнул администратор. — Комнаты, понимаете ли, стали в Усольцеве потрошить — теперь без этого не обойдешься...

— Александр Тимофеевич, — вдруг продолжила Ольга, разом оставляя в покое и рогалик, который она поначалу принялась прилежно макать в кофе, и красивое плечо Аристарха, на которое опиралась рукою. — А если картина не стоит ни гроша, то все, что со всеми нами произошло, выглядит как пьеса из театра абсурда. Это не жизнь, а прямо Ионеско какой-то! Нет, вы только представьте себе: швейцар ворует какую-то дрянь, но его из-за нее убивают. Более того, приезжают неизвестные люди, переворачивают вверх дном обиталище уже мертвого швейцара — и тоже, между прочим, что-то ищут. Уж не эту ли дрянную картину? Потом появляемся мы с Аристархом и тоже лезем в эту же самую комнату, чтобы найти доказательства, что картину украл именно Ауэрштадт. Но и это еще не все! В тот самый момент, когда мы с Листиком залезли к швейцару, приехала еще одна группа товарищей. Те тоже явно стремились навестить жилплощадь дедушки, и, по-видимому, с теми же намерениями — поискать дедушкин клад. Нет, Александр Тимофеевич, скажите — как вам все это нравится?

— Мне лично — очень не нравится, — ответил Меняйленко. Он настолько разволновался, что, казалось, за его волнением скрывалось нечто большее, чего ни Ольга, ни Листик не представляли. Вместо того чтобы пить кофе, администратор прошел к бару и плеснул себе в пузатую рюмку маслянистого, похожего на жидкий шоколад «Фунтадора». Даже этому очень здоровому человеку потребовалось подкрепление.

Отхлебнув из бокала и помолчав, чтобы его маленькая аудитория прониклась ощущением значимости того, что он собирался сообщить, администратор подошел к окну. На улице давно уже серебрилось февральское утро. Меняйленко веско, так, чтобы каждое его слово свинцовой тяжестью проникло в сознание слушающих, произнес:

— Хочу предложить вам еще один эпизод. Он, милая Оленька, основательно украсит вашу абсурдистскую пьесу в стиле Ионеско. Дело в том, что небезызвестного вам ларечника Сенечку застрелили!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Аристарх Собилло был удивительно щедр. Отмахнувшись от слабых возражений Ольги, как отмахиваются от лепета неразумного младенца, он повел ее в самый дорогой магазин Первозванска и провел по нему сквозь все залы до единого.

— Видишь, как удобно, — говорил он, заставляя ее примерять то один, то другой наряд. — При Совдепии понадобилось бы ехать в Москву, чтобы одеться, а сейчас — даже в таком медвежьем углу, как Первозванск, можно приобрести кое-что приличное.

Впервые в жизни Ольга надевала на себя костюмы от «Гренадин де Круа», обувь от итальянского торгового дома «Делла Ровере» и английские пальто «Леди Блэкуэлл».

Аристарх мотивировал свой аттракцион щедрости тем, что ее одежда пропала или была уничтожена при обыске. В каком-то смысле так оно и было, но потраченные на ее экипировку деньги — она-то знала — стократно превосходили понесенные ею потери. Казалось, Аристарху Викентьевичу доставляло удовольствие выбирать и предлагать подруге каждую мелочь, включая ажурные трусики в стиле «Иможин» и бюстгальтеры от «Мадлен Блаз».

Ольга все это благодарно принимала. То есть ей, конечно, хотелось в самом начале экскурсии выбежать из магазина с суровыми продавщицами, смотревшими на нее, как на удачливую шлюху, которую вдруг решил облагодетельствовать щедрый барин. Но она удержалась. Чуть позже она сама стала слегка покрикивать на этих продавщиц с сонными взглядами, которые, по сути, и являлись настоящими шлюхами, готовыми лечь с любым клиентом из магазина, купившим им трусики «Оулд фармер» за два доллара.

Как бы то ни было, из магазина «Одежда для всех» Ольга вышла в пальто, не уступавшем качеством верхней одежде Главного герольдмейстера. И февральский снежок она теперь попирала тонкой подошвой стильного сапожка «Эухения де ла Моска», а свою платиновую головку закрывала коричневым, с кожей, беретом английской фирмы «Лорд Кэдогэн».

Как всякий влюбленный эгоист, Аристарх Викентьевич хотел, чтобы его подруга занималась исключительно им и обсуждала только его проблемы. Кроме того, к раздражению Аристарха примешивалась еще и ревность. Ольга, разумеется, чувствовала, что он ревнует, и про себя тихонько потешалась над этим.

Ну как, спрашивается, такой умный и красивый мужчина, как Листик, может ревновать меня к администратору? Ведь Александр Тимофеевич мне вроде старшего родственника, он — как дядя, — думала она, неторопливым шагом следуя по главной авеню Первозванска. Признаться, ей давненько не приходилось прогуливаться по незнакомому городу без всякой спешки — да еще с таким роскошным кавалером, как Собилло. Хотя город, надо прямо сказать, ей не очень нравился, состояние, в котором она пребывала, можно было охарактеризовать одним только словом — счастье, и ей, конечно же, хотелось его продлить как можно дольше.

На них оглядывались, и часто. Счастливая и красивая пара, к тому же хорошо одетая и, на первый взгляд, не знающая трудностей — большая редкость в исконно русских землях. Не то чтобы их не было вовсе — таких счастливых пар. Просто с некоторых пор они стали укрываться от зависти толпы в дорогих автомобилях, еще больше подчеркивая разницу между теми, кто уныло, сгорбив спину, бредет по улице по своим ничтожным делам, и избранниками судьбы, которые проносятся мимо в «Ягуарах» и «БМВ». Они не желали, да и не умели делить копеечные заботы этих согбенных граждан, составлявших, тем не менее, подавляющее большинство страны.

Аристарх и Ольга шли открыто. И их счастье мог наблюдать всякий, кто бы удосужился поднять голову и окинуть прохожих взглядом. Они ели семечки в торговом ряду, взяв, как и все, газетные кулечки в руки, хохотали точно так же, как девчонки и ребята на ступенях не открывшейся еще кассы дискотеки, и точно так же, как жители Первозванска, вдыхали в себя прозрачный воздух этого города.

И постепенно к ним начали привыкать. В торговых рядах тетки в платках предлагали семечки, не гонясь за ценой, румяные молодки уговаривали их отведать капусты или соленых огурчиков, и даже мрачные джентльмены с кавказскими усами указывали на свой товар с заискивающим подмигиванием.

И дело было не в мелком подхалимаже перед богатыми и щедрыми клиентами: счастье привлекает к себе души, даже если это счастье избранных, а не тех, кто близок к тебе.

Но прогулка по центру Первозванска и по его торговым рядам являлась всего лишь прелюдией к делу. Аристарх с Ольгой направлялись в центральный архив, чтобы окончательно прояснить обстоятельства с пропавшей картиной. Ольге хотелось собственными глазами прочитать заключение экспертов, где бы черным по белому было написано, что «Этюд 312» ни гроша не стоит. Тогда можно было бы с чистой совестью утверждать, что усилия людей, перевернувших вверх дном комнату Ауэрштадта, были направлены на поиски какого-то другого предмета, скажем, спрятанных швейцаром драгоценностей. Из всех, кто занимался проблемой пропавшей картины, одна только Ольга продолжала упорно верить, что этюд представляет собой какую-то ценность.

Главный архив Первозванска располагался в постройке церкви «Всех святых» XVIII века. Большевики приспособили ее для своих нужд. В храме снесли купола, заново перекрыли крышу и поставили решетки на окна. Господь и все святые, таким образом, оказались словно бы в заточении.

Впечатление острога усиливалось еще больше, когда посетитель толкал скрипучую деревянную дверь и оказывался в крохотной прихожей. Стены там были окрашены в казенный, так называемый «заборный» цвет. Церковь изнутри была полностью перепланирована, чтобы лучше соответствовать своей нынешней цели — хранению многочисленных папок с документами, иные из которых датировались XVI—XVIII веками. За прихожей открывался вход в коридор, похожий на тоннель метрополитена, где по сторонам были врезаны желтые, покрытые тусклым, исцарапанным лаком двери. Ольга почувствовала себя неуютно и в надежде возвела глаза на Аристарха.

— Может, ты сам сходишь к этим архивным крысам? — жалобно попросила она, дергая его за рукав пальто. — Ты же в этих архивах, как рыба в воде. А меня библиотекари и архивариусы почему-то не любят, хотя я — ей-Богу! — ничего им дурного в жизни не сделала. Хотя бы просто потому, — тут она лукаво улыбнулась, — что всю свою сознательную жизнь старалась как можно реже ходить в такие учреждения.

— Ив библиотеки, стало быть, тоже? — добродушно осведомился Аристарх, не сводя с девушки влюбленного взгляда.

Собилло, несмотря на наличие в своих венах изрядного количества голубой литовской крови, относился к самому распространенному типу русских людей, которые долго запрягают, но быстро ездят. Ему стоило значительных усилий признаться себе в том, что он влюбился в Ольгу, но теперь, когда этот факт был подтвержден, его нежные чувства не знали границ, и он готов был сдувать с предмета своего воздыхания пылинки. Его с головой затопила нежность, придававшая ему восхитительное чувство легкости, так что, случись рядом подходящее облако, он без сомнения бы по нему прогулялся.

Прогуливаться, однако, предстояло по коридору архива, где пахло плесенью, кошачьей мочой и еще чем-то неуловимо мерзким, должно быть, потом архивариусов, — сказал себе Аристарх Викентьевич, разглядывая в невероятной, пугающей близи продолговатые глаза Ольги.

Она ласково улыбалась ему в ответ, и ее египетские глаза лучились светом радости и говорили:

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? Я же работаю и учусь. И работа, конечно же, забирает у меня большую часть времени. К тому же я учусь в платном заведении, а там смотрят только на бланк с печатью об уплате, а ходишь ты в библиотеку или куришь на лекции марихуану — дело твое.

— Очень мило, — ответил Аристарх, с нежностью прижимаясь губами к теплым губам девушки, благо, в коридоре никого, кроме них, не было. — В наше время все было по-другому.

— Понятное дело. В ваше время и трава была гуще, и клубника краснее. Не знаю только, что ты делал со своей голубой кровью в университете — наверное, сдавал ее в помощь тем, у кого она недостаточно голубая. Мне мама рассказывала, что тогда студенты в качестве общественной работы сдавали бесплатно кровь.

— Правда? — искренне изумился Собилло. — Меня не заставляли. Ты, кстати, представляешь, какая во мне адская смесь?

— Какой бы она ни была, я уверена, что всякий раз в ваши вены попадала кровь только самого высокого качества. Вы, помнится, упоминали германских Оттонов. — Ольга запечатала его уста поцелуем. — Довольно, Листик. Я в тебе уверена. Ты — ходячее хранилище голубой крови самых знатных фамилий всего мира. Но как нам все-таки быть с архивариусами?

— Ты права, — сказал Аристарх, с неохотой выпуская девушку из объятий. — Туда мне придется идти одному. Знаю я этих серых крыс. Любое женское лицо, в особенности такое красивое, как у тебя, выводит их из душевного равновесия. В такие моменты, должно быть, они понимают, что на свете есть и другая жизнь, и страшно звереют. А что ты собираешься делать, пока я буду воевать с этими мегерами? Меняйленко запретил нам разлучаться даже на минуту.

— Я сделаю самое простое: посижу в коридоре и подожду тебя. Ты подарил мне столько красивых вещей, и мне еще нужно с ними освоиться.

Аристарх похлопал девушку по плечу и прошел в дверь с надписью «Директор архива», а Ольга расположилась на деревянной скамейке и принялась созерцать носок своего красно-коричневого сапожка, изготовленного умельцами из Болоньи.

«Умеют же делать, — думала она, не отдавая себе отчета в том, что точно так же комментировала свою покупку ее мать лет двадцать пять назад, имея в виду, правда, не итальянское, а всего лишь югославское изделие. — Чем город Первозванск хуже, спрашивается, той же самой Болоньи? Да ничем, — отвечала она себе, — вспоминая, что по древности он не уступил бы, возможно, этому итальянскому местечку, а если бы и уступил — то, наверное, самую малость.

Или, вот говорят, татары, татаро-монгольское иго, — шуршала про себя незлобиво Ольга, поскольку влюбленные люди обычно добры ко всему миру. — Но татары, между прочим, сапоги шили — будьте любезны. И кожа у них была отличная, лучшая в мире кожа, и строчку они делали — залюбуешься!

Ольга вспомнила, как в каком-то музее — уже много лет назад, когда были в моде сапоги «казачок» — она видела изумительный татарский сапог, рядом с которым западная продукция даже «рядом не валялась». Сапог был произведен в XVII веке. Но что мешало татарам и впредь тачать обувь не хуже болонской? Неизвестно. Возможно, отсутствие материальных стимулов. А ведь материальные стимулы — великая вещь. из-за них и Ауэрштадта пришили. Но нет, тут все намного глубже — так глубоко, что я ничего не вижу, как ни вглядываюсь в этот проклятый омут. И не только я, но и Меняйленко».

Аристарх почему-то выпадал из ее модели расследования. Не то чтобы она считала его человеком недалеким; скорей всего относила к тому типу людей, которые были заняты «чистым искусством» и не имели ни времени, ни желания участвовать в мирской суете. Между тем это в нем ей и нравилось, особенно если учесть, что отрешенное от земных забот занятие Листика, как ни странно, приносило ему большие деньги.

Но дело не в них, не в деньгах. Ольга интуитивно чувствовала, что Аристарх был на удивление светлым человеком. И именно такого человека ей сейчас не хватало в жизни. Что бы она там себе ни думала, ее любимый Паша был личностью темноватой. Вернее, если бы его можно было окрасить соответствующим цветом спектра, он — в сознании Ольги — приобрел бы странный золотисто-коричневый оттенок. Его трудно было бы приписать мраку целиком, но, равным образом, и светлому началу. Он находился где-то посередине, между светом и тьмой. Ольга чувствовала это, но, тем не менее... все еще оставалась под властью его обаяния. Даже после появления Аристарха!

Удивительно. Ольга и сама не могла разобраться, отчего ее по-прежнему привлекал ее ветреный любовник? К примеру, если бы он появился сейчас в коридоре архива, Ольга, наверное, ушла бы с ним, погоревав, может быть, немного об Аристархе. Или это ей только казалось? Пока что она знала одно: ей не хотелось, чтобы в эту самую минуту судьба начала ставить над ней злые эксперименты, где пришлось бы выбирать между Пашей и Листиком. Она чувствовала себя счастливой, и этого уже было достаточно.

— Ну и как? — раздался вопрос у нее над ухом. — Хорошо греют? Или эта обувка не для России?

Ольга рывком подняла голову и увидела человека, напоминавшего видом самого обыкновенного просителя. Типы вроде него десятками протирали брюки в префектурах, чтобы выиграть грошовое дело. По сути же, как думала Ольга, их основным предназначением было проводить время на людях в публичных местах. Вид увлечения, не более того, считала девушка, а потому посмотрела на человека с некоторым предубеждением.

— Давайте подадим на них в суд, — радушно улыбнулась незнакомцу Ольга, устанавливая сапожок в строго вертикальное положение и расправляя пальто на коленях.

— Это на кого же? — не понял субъект в плаще на овчинной подкладке, вглядываясь водянистыми, выцветшими глазами в Ольгу.

— На всех, разумеется. Прежде всего на Россию — за то, что она не научилась делать нормальных сапог, ну а потом — на город Болонью, который, наоборот, эти сапоги делать научился.

— Странная вы какая-то дамочка, — протянул субъект. — И разговоры ведете странные. Одеты, как картинка, а сидите в дрянном архиве. И что только вам здесь надо?

— А вы зачем здесь сидите? — вопросом на вопрос ответила девушка. — Бумажки собираете, чтобы подкрепить свой иск против какой-нибудь гражданки по поводу отчуждения у нее трех квадратных метров огорода?

Человек присмотрелся к Ольге повнимательнее. Он даже не поленился встать и отойти на шаг в сторону, чтобы иметь возможность взглянуть на нее со стороны.

— Нехорошо говорите. по-вашему, если человек в архив пришел, он просто обязан хлопотать исключительно о своих мелких нуждишках? Извините, архив — да будет вам известно — учреждение общественное. Я, к примеру, — тут незнакомец подсел к Ольге, — уже какой год пытаюсь выяснить, когда и в какой части Богородицкого собора нашего города произошла позднейшая запись ранних фресок.

Мужчина доверительно приблизил к Ольге лицо, и она заметила, что он вовсе не так стар, как ей показалось сначала. Максимум лет пятьдесят — пятьдесят пять, да и глаза у него оказались не блеклыми и водянистыми, а просто светло-голубыми. Взяв девушку за рукав дорогого пальто, он продолжил свое повествование, с каждой минутой горячась все больше. Видно было, что тема эта его серьезно волновала.

— Князь здешний, Георгий, — сказал он, — это все еще до татар, кстати, было, когда Богородицкий собор строился, повелел своим богомазам — живописцам то есть, — изобразить себя в одном из приделов храма в виде Архангела Михаила.

— Зачем? — удивленно взметнула на незнакомца свои русалочьи глаза Ольга. Поступок князя показался ей чрезвычайно экстравагантным и даже кощунственным.

— Ну как вы не понимаете? — изумился он и даже всплеснул руками. — Архангел Михаил считается в соответствии с небесной иерархией начальником всего ангельского воинства, а князь Георгий в двенадцатом веке замыслил объявить себя великим князем и окончательно отложиться от Киева. Желал, чтобы его престол в Первозванске был не хуже киевского и ни в чем бы ему не уступал. Понимаете?

Постепенно Ольга стала понимать.

— Георгий этот, стало быть, решил, что его портрет в виде Архангела будет внушать прихожанам мысль, что он, а не Киевский князь, их главный защитник?

— Именно! — воскликнул собеседник. — Вы, что называется, в самую точку попали. Оттого-то много позже, при Иване Третьем, Московском, портрет Георгия записали. Чтобы ни у кого, значит, больше не оставалось сомнений, что главный на Руси князь и защитник — князь Московский. Меня, между прочим, Евлампием зовут, — неожиданно представился мужчина, по-видимому, давая тем самым понять, что в отношении девушки окончательно сменил гнев на милость.

— Откуда у вас такое странное имя?

— Почему же странное? — удивился знаток движений души князя Георгия. — Самое обычное. Православное. Раньше, знаете ли, не мудрствовали лукаво, называя ребятишек, а смотрели в Святцы — и все.

— Вот и ваши родители посмотрели в Святцы и нарекли вас Евлампием, — с лукавой усмешкой произнесла Ольга. — Ребята, извините, в школе вас не дразнили? Лампочкой Ильича, например? Или еще как-нибудь в этом роде?

Поскольку обладатель странного имени заторопился перевести разговор на другую тему, Ольга поняла, что угодила в яблочко, но решила не касаться больше этого болезненного для Евлампия предмета. Как раз в эту минуту она подумала, что это знакомство может оказаться ей полезным.

— Вот вы о фресках говорите замазанных — я, честно говоря, в этом ничего не смыслю. Но хочу задать вам совершенно конкретный вопрос: вы слышали что-нибудь о собрании картин князя Усольцева?

— Как же, — оживился новый знакомый Ольги, — богатейшее собрание было. Боровиковский, Брюллов, Айвазовский. Князь по этой части знатоком слыл. Только вы опоздали. Его уже не существует в природе, собрания-то. Часть его — в Петербурге...

— Знаю, знаю, — заторопилась Ольга. Она уже не в первый раз слышала о судьбе коллекции князя. — А часть — в Москве, в Третьяковке. А третья часть — самая плохонькая — осталась здесь, в вашем краеведческом.

— Как, однако, вы хорошо осведомлены, — с чувством изрек Евлампий и даже приподнялся с лавки. — Хотя вы сами явно не местные, а приехали, скорее всего, из Москвы, ваша заинтересованность в культурном наследии первозванского края делает вам честь.

— Вы мне лучше вот что скажите, — произнесла Ольга, мановением ладони отметая потуги Евлампия преподнести ей комплимент. — Был ли в коллекции князя шедевр, который бы он ценил превыше всего. Такой, который бы составил украшение любого крупнейшего музея в мире. Директор краеведческого музея упоминал о картине Гейнсборо, но я знаю, что она находится в Эрмитаже.

Евлампий потер морщинистые руки и с минуту помолчал.

— Была такая картина у князя, кисти великого Рогира ван дер Хоолта. «Портрет молодого человека с молитвенно сложенными руками». Голландия, XVI век. В наши дни существует несколько ее неважных копий, но оригинал утерян. В годы революции, разумеется. Тогда, знаете ли, не только картины теряли, но и головы.

— Ну и как, по-вашему, могла сложиться ее судьба? — спросила Ольга, чувствуя, как у нее по спине волной прокатилась дрожь.

— Как, как? Сгорела в печке у какого-нибудь Михрюты, — сообщил Евлампий, доставая из кармана большие, на цепочке, часы луковицей и справляясь по ним о времени. — Или увез кто-нибудь за границу, и украшает она теперь частное собрание в очень богатом доме. Этого Ван дер Хоолта можно теперь разве что в дорогом каталоге увидеть, где, кстати, рядом всегда пишут — «полотно утрачено».

— Скажите, Евлампий — извините, не знаю, как вас по батюшке, — загораясь новой идеей, обратилась к знатоку первозванских древностей Ольга, — Рогир ван дер Хоолт — это кто?

Евлампий по поводу своего отчества ответа давать не стал. Ольга догадывалась, что оно было, скорее всего, не менее причудливым, чем его имя. Зато о Рогире ван дер Хоолте он произнес маленькую прочувствованную речь. Из нее явствовало, что означенный мастер был не только предтечей Иеронима Босха, Рубенса, Рембрандта, ван Дейка, но являлся основоположником голландского Возрождения как такового..

— Ну это вы уж наверняка преувеличили, — сказала Ольга, оглядываясь, как школьница, и от волнения закуривая свои «Севн майлд». Православный человек Евлампий тоже попросил у нее сигарету и закурил. — по-вашему получается, что этот самый «молящийся юноша» стоит столько, что на него можно весь Первозванск купить?

— Не «Молящийся юноша», а «Юноша с молитвенно сложенными руками», — поправил ее Евлампий и опять сверился со своим будильником на цепи. — Да что, черт побери, он там делает, этот посетитель? — гаркнул он таким неожиданно зычным голосом, что Ольга поняла: любитель фресок когда-нибудь и в самом деле узнает, где и когда по распоряжению Ивана Третьего был замазан лик князя Георгия в виде Архангела Михаила.

— Полотна такого класса стоят несколько десятков миллионов долларов, но это, как вы понимаете, лишь самая приблизительная оценка, — сказал Евлампий, отвечая на вопрос собеседницы. Вспышка гнева, которая его посетила, прошла мгновенно. — Вы меня извините за вспыльчивость, но годы хождений по инстанциям окончательно расшатали мне нервы.

Ольга вспомнила Константина Сергеевича, бабку из раздевалки музея, всех тех чиновников, чьи кабинеты ей пришлось посетить в течение жизни, и пришла к выводу, что у Евлампия, принимая во внимание существование, которое он вел, выдержка все еще находится на должном уровне.

— Там, в кабинете директора, сидит мой друг, — пояснила она. — Так что вы не очень-то кричите. Я могу обидеться. Он, между прочим, тоже занимается делом. Пытается получить копию списка собрания картин князя Усольцева.

— С чем я вас и поздравляю, — едко бросил Евлампий, ударяя серой заячьей шапкой по коленке. — У этой мегеры фиг два что вытянешь. Да и где еще этот список? В последний раз коллекцию князя описывали большевики — году, примерно, в двадцатом. Поди ныне, сыщи его.

— Мой приятель по роду своей деятельности неоднократно имел дела с архивами и знает, как обращаться с архивариусами. Если этот список существует, клянусь, он его найдет! — с энтузиазмом сказала Ольга. — Мне прямо не терпится заглянуть в него хотя бы одним глазком и увидеть молодого человека, сложившего ручки.

— Если вашему приятелю повезет, описание картины вы, может, еще и получите, — сказал Евлампий. От желания попасть в заветный кабинет или от волнения другого рода он то комкал свою шапку в руках, то снова надевал ее на голову. — Но вот увидеть там ее репродукцию — хотя бы фотографию, вам не удастся. Утрачена ведь картина, сказано уже. — Тут знаток первозванских древностей важно развалился на лавке и со всего размаха хлопнул себя в грудь, да так гулко, что Ольга вздрогнула. — А у меня такая репродукция есть! Отличная, на старинной открыточке — любо-дорого посмотреть.

Хлопнула дверь, и из кабинета директора появился Аристарх с целой кипой бумажек в руках. Но на лице его Ольга особой радости не прочитала. Он подошел к лавке и плюхнулся рядом с Ольгой — с противоположной от Евлампия стороны. Последнему было настолько любопытно узнать, чем завершилась миссия друга Ольги, что он, забыв на время про собственные нужды и непременное желание попасть в кабинет директора архива, буквально прирос к скамье.

— Ну и как? — спросила Ольга, подпрыгивая на деревянной лавке от нетерпения. — Получил список?

Аристарх, краем глаза обозрев странного субъекта, сидевшего рядом с Ольгой, довольно робко произнес:

— Получил.

— Да, я забыла вас представить, — всколыхнулась вдруг подруга. Она поняла сомнения Аристарха Викентьевича и решила поскорее разрешить недоумение. — Это Евлампий, знаток местных ценностей. — Девушка указала на человека, которому Собилло вряд ли рискнул бы при обычных обстоятельствах пожать руку. — Он знает про коллекцию князя Усольцева как никто. Рассказал мне такие вещи, Листик, что закачаешься... Но ты-то чем недоволен, а?

— Я недоволен тем, что из списка украли страницу, — строго ответил Аристарх. — Ту самую, где говорилось о пропавших шедеврах из коллекции князя. Вернее, одного.

— О Рогире ван дер Хоолте, да, Листик? — вскричала с торжеством Ольга, откидываясь на спинку скамьи и складывая на животе ладони. Можно было подумать, что она выиграла в лотерею.

— А ты откуда знаешь? — недовольно пробурчал Аристарх, приберегавший эту новость как сенсацию. Про Рогира ван дер Хоолта ему в качестве особой любезности сообщила директриса архива, сраженная напрочь его мужскими достоинствами и светской манерой объясняться. — Я сам об этом только что узнал.

— А я на что? — влез в разговор Евлампий, срывая с головы свою шапку-ушанку и хлопая ею по полированной доске скамьи. — Я уж, слава Богу, не один десяток лет в этом городе живу и знаю, что здесь к чему. Эта страница более всего и имела цену. Все остальные бумажки вы, Листик, — тут он с издевкой посмотрел на Аристарха, так и не пожелавшего официально с ним познакомиться, — можете выбросить в отхожее место. — Евлампий с торжествующим видом потер руки.

— Меня зовут не Листик, а Аристарх, — сообщил наконец свое имя Собилло и коснулся длинными ухоженными пальцами шершавой ладони Евлампия. — Если вы знаете о Ван дер Хоолте — честь вам, конечно, и хвала, но и я, с вашего позволения, вышел из кабинета тоже не с пустыми руками. Ты что, ему обо всем рассказала? — между делом поинтересовался Аристарх, вскидывая на Ольгу свои красивые глаза.

— Ну и что такого? — обиделась Ольга, не без основания полагая, что Аристарх считает, будто она сделала глупость. — Евлампий знает про коллекцию князя Усольцева лучше нас с тобой. И при этом, — тут она надула губы, — не принимает такого важного вида, как ты!

Собилло неожиданно расхохотался, и инцидент с Евлампием был сам собою исчерпан. Последний не догадывался, какие бури проносились в эту минуту в сознании этих двух молодых людей, но, будучи человеком неглупым, понимал, что какие-то изменения в их душах произошли несомненно.

«Какой он все-таки душка, мой Листик, — подумала Ольга. — Я бы на его месте, наверное, вообще с обычными людьми не зналась. Разговаривала бы только с избранными, да и то — через день. Видно, ему непросто переломить себя и вылезти из своей ракушки. Для этого нужно иметь не только ум, но решительность и характер».

— Послушайте, господа, что же мы здесь сидим? Прошу покорно пожаловать ко мне домой. Это совсем рядом, на улице Героев Панфиловцев. Всего две трамвайных остановки. Я вам репродукции покажу — того самого Рогира ван дер Хоолта. Я уже вашей знакомой говорил, — обратился Евлампий к Собилло, — у меня есть изображение «Молодого человека, с молитвенно сложенными руками». Неплохая литография, надо вам сказать, но за определенное вознаграждение, может быть, или гонорар, как вам будет угодно.

— А как же ваша фреска с замазанным ликом князя Георгия? — спросила краеведа Ольга и недвусмысленно посмотрела на Аристарха. Они переглянулись. Новый знакомый интриговал и возбуждал живой интерес к картине.

— А вы? — с изумлением спросил Евлампий, разглядывая Собилло. — Уж не князь ли вы Усольцев? Потомок древнейшего рода, явившийся, так сказать, чтобы выяснить, как распорядились наследием его предков на родине?

— Не потомок, не волнуйтесь, — ответил Аристарх, надевая перчатку кордовской кожи и делая ему знак, что согласен на предложение. — Хотя, если разобраться, — тут Собилло привычно возвел глаза к потолку, — князья Усольцевы приходились нам двоюродными кузенами через графов

Тарпановых — это по женской линии, и были в чуть более дальнем родстве через принцев Цу Гротенау.

Евлампий с благоговением снял шапку и в очередной раз скомкал ее в руках. Казалось, ничего более удивительного ему не приходилось в жизни слышать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Первозванский краевед выложил перед гостями все, чем обладал. Казалось, если бы его попросили, он выскочил бы из собственной кожи. Во-первых, Евлампий отказался от гонорара, а во-вторых, как Аристарх ни отнекивался, тот именовал его исключительно «ваша светлость». В этом, признаться, не было ничего уничижительного для хозяина: складывалось ощущение, что краевед преклонялся не перед человеком, а перед тяжестью веков, осенявших фамилию Собилло. Разумеется, были найдены и продемонстрированы книги, где предки его светлости представали во всей, так сказать, исторической красе.

Открыв толстенный фолиант, Евлампий, захлебываясь от восторга, зачитывал из него отрывки Ольге, которая раскладывала по тарелкам бутерброды. Аристарх в этот момент с головой ушел в том, где в заглавии было сказано: «Рогир ван дер Хоолт и его время».

— Вы только подумайте, Оленька, как сказа— но-то? — торжественным голосом взывал к ней Евлампий, переворачивая страницы книги, пока Ольга на разделочной доске строгала семгу и намазывала маслом кусочки хлеба. — В лето 1657-е к Первозванску подошли войска польской короны во главе с коронным гетманом Собилло и встали вокруг него лагерем.« И бысть сеча ужасна и люта», — процитировал он отрывок.

Ольга, правда, сделала из прочитанного свои собственные, женские выводы.

— Это что же получается, что Листик у меня — поляк? — спросила она, нахмурившись. Менее всего, признаться, ее волновала национальность ее любовника. Поляк — так поляк, думала она. И Бог с ним. Другое дело — как ему при этом удалось заделаться герольдмейстером Столичного российского дворянского общества, вот что интересно.

— Оленька, ну это же так просто, — объяснил Евлампий. — Ведь в прошлом веке Польша входила в состав России, следовательно, польские дворяне стали русскими — вот и все.

— Нет, не все! — крикнул из комнаты Аристарх. При всей своей занятости, он отлично слышал, о чем говорилось на кухне. — Собилло — литовский, а не польский род. Сначала Литва входила в состав Польши, а уж потом — Российской империи. Теперь, впрочем, думать об этом нечего.

— Как это нечего? — возразила Ольга, закончив намазывать ломтики хлеба икрой. — В Литве у тебя, Листик, возможно, остались родовые владения, и их надо затребовать. Зачем добру пропадать?

— У них там своя, литовская линия проявилась, — отозвался из комнаты Аристарх, — а наша слишком уж перемешалась с русской аристократией... — И потом добавил совсем по-простому: — Оль, а Оль, готово уже? А то жрать очень хочется...

Ольга, повинуясь этому древнему, как мир, мужскому воплю, ответила столь же традиционно:

— Несу, милый, несу, имей же терпение, — и вплыла в комнату, полностью снаряженная огромным подносом с громоздившимися на нем тарелками.

Неизвестно, как Ольга, но уж Евлампий-то точно впервые поел по-человечески за много-много лет. Более того, из тех яств, что находились на подносе, хотя это всего-навсего были только бутерброды, он, должно быть, почти ничего не пробовал за всю свою полувековую жизнь краеведа.

Семга, омары, анчоусы — приправленные, как надо, и должным образом устроенные на тарелочках, ожидали его самого пристального внимания. Рядом, в хрустальном графинчике, бриллиантово сверкала «очищенная» — шофер Петрик выполнил задание Аристарха досконально и в срок.

— Ну-с, ваша светлость, — оживленно промолвил Евлампий, покручивая графинчиком с «очищенной» на ладони, — позвольте выпить за успехи ваших изысканий. Они, как я понимаю, имеют отношение к собранию живописи почившего в Бозе князя Усольцева.

— Все так, — меланхолически произнес Собилло, захлопывая томик с Рогиром ван дер Хоолтом и придвигаясь к столу — единственному, если не считать книжных стеллажей, монументальному сооружению в однокомнатной квартире краеведа. — Беда в том, что успехи эти зависят от воли Провидения, а оно к нам не слишком благосклонно.

— Не вали на Бога, Листик, — сказала Ольга, раскладывая по разнокалиберным тарелочкам Евлампия анчоусы и семгу. — Мы узнали многое — даже то, о чем не имеет представления Меняйленко.

— Опять Меняйленко, — недовольно протянул Аристарх, выпивая рюмку водки и закусывая ее канапе с омаром, долькой лимона и оливкой. — Мне, по-видимому, никуда не деться от этого имени, когда я беседую, Оля, с вами. — Собилло намеренно перешел на «вы», выражая тем свое неудовольствие и некоторую ревность.

— Вы знакомы с Меняйленко? — радостно воскликнул Евлампий, будто речь, как минимум, шла о его родном отце или брате. — Хороший человек. Помогал мне, когда все до единого чиновники послали меня куда подальше, с моим проектом расчистить фреску с изображением князя Георгия. Это еще до демократического переворота имело место — тогда Меняйленко, правда, в большой силе был.

Эта новость неожиданно заинтересовала даже Аристарха, которому мысли об Александре Тимофеевиче с недавних пор только портили настроение.

— Это при совковом режиме, что ли? — спросил Собилло, принимая строго вертикальное положение, хотя на диванчике, где он сидел, это было сделать трудно. — Он был завхозом вашего обкома партии, что ли? Или директором гостиницы «Советская»?

— Подождите, Евлампий, не говорите, — остановила Ольга, приподнимаясь со стула. Ей вдруг безумно захотелось узнать, кем был прежде Меняйленко. — Я сама попробую угадать! Председателем исполкома? Прокурором? Судьей?

Евлампий, заметив, до какой степени его слова заинтриговали гостей, не торопился обнародовать правду. Наоборот, он смаковал новость, которую готовился произнести. Прежде всего, он с чувством вытянул рюмочку очищенной, а уж потом посмотрел на молодых людей.

— Никогда не догадаетесь. Александр Тимофеевич Меняйленко был начальником местной охранки...

Поначалу никто не отреагировал на эту новость: слово «охранка» в их памяти было связано с давно ушедшим в прошлое самодержавием. Однако по прошествии минуты Ольга отважилась выдвинуть предположение.

— Это КГБ, что ли? — неуверенно спросила она, держа на весу вилку с кусочком осетрины горячего копчения. — Вы, часом, не шутите?

— Уж какие шутки, уважаемая, — радостно сообщил Евлампий и с удовольствием хлопнул еще рюмочку. — Вы, может, не имеете представления, но работа краеведа в прошлые времена весьма часто пересекалась с деятельностью этого заведения.

Оружие со времен войны найдешь, или еще что — сразу же к ним торопишься, на улицу Ленина. Там, между прочим, в отличие от других ведомств, нашего брата всегда принимали с распростертыми объятиями. Но и конечно, при этом ставили на учет. Уж не без этого.

Все помолчали, переваривая новость. Потом в разговор вступил Собилло. Лениво, цедя сквозь зубы слова, он негромко произнес:

— А вы сами, милейший Евлампий, кем будете? Я понимаю, что вы — краевед и занимаетесь изысканиями в сфере изобразительного искусства. Но у вас есть другая профессия? Сами знаете, специалистов по фрескам раз, два — и обчелся. Их и в Москве-то не сыскать, особенно стоящих.

Ольга сразу поняла, куда гнет ее друг. Однако его сомнения были развеяны насмешливыми словами Евлампия, который чем дольше сидел за одним столом с Собилло, тем все более раскованно себя чувствовал.

— Это вы к тому спрашиваете, чтобы узнать, не работал ли я сам в органах? Боже сохрани. Вы только посмотрите, как я живу... Уж, наверное, офицеру КГБ выделили бы квартирку и мебелишку получше.

— Не обязательно, — мрачно отозвался Аристарх. — В нашей стране всегда находилось множество добровольных агентов секретных служб. Трудились за «спасибо» по идейным соображениям. И из них-то, из бессребреников этих, самые злобные сыскные псы и получались. Таких примеров множество. Моя семья, в частности, более всего пострадала от усердия подобных «любителей».

— Да учитель я, учитель! — воскликнул обиженный таким подозрением Евлампий, откладывая в сторону вилку. — Учитель географии. Неужели не видно? В свободное время изучаю свой край. Что тут удивительного? Не водку же пить? Хотя, конечно, есть люди, которые совмещают. Да и я, грешный, не против иногда приложиться к бутылочке. Ваше здоровье! — Он поднял рюмку и, обозрев круглым голубым глазом гостей, лихо влил ее в себя.

— Ну конечно, как я сразу не догадался, — поморщившись, сказал Собилло, тоже наливая себе «очищенной». — Конечно же, учитель. Непременно учитель, причем учитель географии. Именно географии. Евлампий, — обратился он к хозяину и, переходя на «ты», — ты меня, пожалуйста, извини. Давай с тобой выпьем и забудем этот разговор.

— Нет, не забудем, — решительно блеснула глазами Ольга, воинственно размахивая столовым ножом. — Евлампий сотрудничал с «Конторой глубокого бурения» и лично — с Меняйленко. А это что-нибудь да значит!

— Ничего это не значит, Оленька, — пробурчал Аристарх. — Или значит, что твоему разлюбезному Александру Тимофеевичу чем-то приглянулся наш хозяин. А ведь он мог, между нами говоря, — криво ухмыльнулся Собилло, — испортить Евлампию жизнь или даже засадить его в психушку — хотя бы уже за то, что тот совал нос туда, куда не надо. Это неважно, куда он совал нос, пусть в древние фрески, главное — совал, а стало быть, мог найти что-нибудь вредное для власти. Захоронение какое-нибудь, к примеру, которое вовсе не следовало бы находить. Краеведы — народ въедливый, недаром ими в те времена занимался Комитет.

— Ну и какой ты из всего этого можешь сделать вывод? — спросила серьезно Ольга так, будто Евлампия и не было рядом с ними. — Что Меняйленко — отвратный тип? Или что наш хозяин — тайный агент?

— Глупости, — сказал Аристарх. — Наоборот, это говорит о том, что любезный твоему сердцу Александр Тимофеевич имеет немалые связи и в состоянии помочь нам с любым расследованием. Это прежде всего. Ну и второе: наш хозяин — человек сведущий, в противном случае такой педант, как Меняйленко, вряд ли стал бы им заниматься — даже из любопытства.

— А я что говорю? — обрадованно вскричал Евлампий, чокаясь с гостями. — Конечно, сведущий. И вы вполне можете на меня положиться. У меня всякая местная достопримечательность по полочкам и по папочкам разложена. — Зацепив на ходу вилкой кусочек ветчины и сноровисто его прожевав, Евлампий кинулся к громоздившемуся в комнате чуть не до потолка стеллажу и погрузился в поиски.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, извлекая с полки очередной фолиант и сдувая с него пыль, смешно надув щеки. — Здесь все, что когда-либо публиковалось по поводу собрания князя Усольцева. Смею заметить, — хитро прищурился Евлампий, — того, что имеется у меня, в архиве нет. Куда до меня архиву! У них что? Сухое описание коллекции, заключения экспертов — и все, а здесь — все репродукции подобраны, сказано, как та или иная картина попала в собственность князя. Критические заметки известных людей. Вас Рогир ван дер Хоолт интересует? Отлично, смотрим на «ха». Из вашего архивного списка как раз страничка с ван дер Хоолтом исчезла, а у меня, пожалуйста, и про него имеется. Хотя материала, конечно, тоже негусто.

Не закончив трапезу, собеседники втроем переместились на диван и погрузились в изучение архива Евлампия. Но о судьбе «Юноши с молитвенно сложенными руками» они узнали и в самом деле немного. В папке, на картонной крышке которой красовались вырезанные из газетной передовицы буквы «хонд — хоре» — «Как в энциклопедии», — подумала еще Ольга — документов набралось бы всего на тощенькую стопочку. Несколько искусствоведческих статей о творчестве художника, вырезанных из разных изданий, пять или шесть репродукций все с тем же молодым человеком в синем камзоле, включая старинную цветную литографию, сделанную с подлинника, и подборка местной первозванской периодики двадцатого года, повествовавшая о коллекции князя и о ее судьбе.

Аристарх хлопнул рукой по пожелтевшему листу печатного органа двадцатых годов под названием «Первозванская правда».

— Вот, изволите ли видеть, — помахал он газетой в воздухе. — Пишут: «...сокровища князя Усольцева будут переданы народу». Об Айвазовском, о Брюллове, даже о Гейнсборо упоминают, а о Рогире ван дер Хоолте ни слова — как будто его и не было.

— Так, может, большевички его того... — многозначительно сказала Ольга, закатив глаза. — Решили с самого начала заныкать. Чтобы потом, при случае, на паровозы поменять? За «Молящегося юношу» им бы шведы наверняка не один паровоз отсыпали.

— Черт его знает, — проворчал Собилло, стряхивая пепел в пепельницу в виде античного щита, на котором пристало возвращаться с поля брани ахейскому герою при неудачном стечении обстоятельств. — Может, и заныкали.

— Ах, девушка, девушка, — укоризненно заметил Евлампий. — Юноша у Рогира не «молящийся», а «с молитвенно сложенными руками». Это понимать надо! И потом — что значит «заныкали»? Не могли. Не имели такой возможности. В городе комиссия работала. И не из большевиков, а из лучших искусствоведов — их сюда на работу лично нарком товарищ Луначарский направил. Так что не могли, как вы выражаетесь, «заныкать».

— Ну, стало быть, по дороге кто-нибудь спер, — сообщил со скептическим видом Собилло, наливая себе в бокал минеральной воды. — Пока картины из Усольцева в Первозванск везли. Обоз, поди, не «каппелевцы» охраняли, а такие же мужики, что и в каждой деревне, только, как тогда писали, «революционно настроенные».

— Правда, Евлампий, — пришла на помощь своему кавалеру Ольга. В тепле она разнежилась и теперь ластилась к своему другу, как кошечка, что со стороны выглядело весьма соблазнительно, но успеху предприятия никак не способствовало. — Вы же сами говорили, что сгорела скорее всего картина в печке какого-нибудь Михрюты.

— Михрюта он тоже Михрюте рознь. Те Михрюты, что обоз в двадцатом охраняли, были из «железной латышской дивизии». Я о местном, усольцевском Михрюте речь вел. Сами посудите, — сказал Евлампий, — когда картины из Усольцева в Первозванск вывезли? Правильно, в двадцатом году. А когда революция и всякие беспорядки начались и князь с семейством на Юг драпанул, к Антон Иванычу Деникину? В семнадцатом — восемнадцатом, верно? Вот и считайте теперь, дорогие. Собрание князя бесхозным как минимум два года простояло, а за это время не то что картины, а и само имение могло сгореть — очень даже легко.

— В таком бы случае, Евлампий, как вы верно заметили, пропало бы не одно полотно, а большая часть коллекции. На портянки картины бы разодрали, — заметил со знанием дела Собилло.

Можно подумать, он хотя бы раз в жизни эти

самые портянки надевал. А может, и в самом деле надевал. Учился же он в университете и вместе со всеми наверняка на картошку ездил, подумала Ольга. Ей все больше и больше хотелось узнать подноготную жизни Аристарха. Откуда он такой взялся — лощеный, холеный, временами даже холодный, но в чем-то по-детски наивный? Евлампий, однако, прервал течение ее мыслей.

— Ага, докопались, — торжествующим голосом воскликнул он, ткнув пальцем в картонную папку. — А вот в архиве вам этого, небось, не сказали бы. Как говорится, сами, своим умом дошли. Ну и я вам помогу. Учительница там была. Натальей Вячеславной звали. В местной усольцевской школе работала. — Евлампий уселся в продавленное кресло и сплел на животе сухие, как прутья, пальцы. — Это еще князь в прежние времена школу в Усольцеве учредил, а Наталья коллекцию князя и спасла. Объявила с самого начала, что это народное достояние,— и ни один местный Михрютка против нее не пошел. Потому как, — тут Евлампий воздел к потолку палец, — дамочка эта бесконечный авторитет у местных крестьян имела. Но, конечно, стадо не без черной овцы. Попался, может, под руку кому-нибудь спьяну Ван дер Хоолт — и здрасьте вам пожалуйста — нет «молящегося юноши». У меня, кстати, об этой учительнице в папке заметка есть.

— Не «молящегося», а «юноши, с молитвенно сложенными руками», — строго поправила краеведа Ольга. Она вынула из папки заметку и, уютно устроившись на бедре у Аристарха, пробежала ее глазами.

— Гляди-ка ты, научил на свою голову, — добродушно проворчал Евлампий и выпил еще рюмочку «очищенной». Со стороны обстановка всей этой маленькой квартиры, уютно освещавшаяся оранжевым абажуром, выглядела настоящей идиллией: радушный хозяин принимал у себя молодую пару, находившуюся в периоде влюбленности и ухаживания. Но все было не так просто.

— Знаете, что самое любопытное, — сказал Собилло, поднимаясь с места и совершая короткий переход к стеллажам с книгами. — В старом списке коллекции князя — в том, что был сделан до революции, за год до Октябрьского переворота — нет даже упоминания о пропавшем с выставки «Этюде 312».

— Ну и что? — выкрикнула с дивана Ольга. — Нарисовал кто-нибудь. И подарил. Скорее всего, даже не князю, — зачем ему авангардное фуфло, а одной из княжон. Тогда эти линии и разноцветные треугольники только еще в моду входили. Вон, дед Матвеич, местный старожил, когда я с ним в санатории за столом сидела, говорил, что в Усольцеве кого только не было, все ездили. Знаешь, Листик, — добавила девушка, ласково поглядывая на него, — туда даже князь Феликс Юсупов приезжал. И Шаляпин там бывал, и Рубинштейн. Скажи, красавец Феликс тебе случайно родственником не приходится? Хотя бы самым дальним? по-моему, ты на него очень похож.

— Глупости, — промолвил Аристарх, но Ольга заметила, что он слегка порозовел от удовольствия. Князь Феликс Феликсович Юсупов считался красивейшим мужчиной своего времени, и сходство с ним Собилло льстило, как он ни старался это скрыть.. — Так вот, — пробормотал он, пытаясь вернуться к прерванному разговору, — я что хочу сказать?

— Да, Листик, что? — поинтересовалась Ольга. — Кем тебе этот Феликс приходится — двоюродным дядей или внучатым племянником?

Евлампий, услышав это, вдруг визгливо расхохотался. Эта красивая женщина вела себя очень раскованно, и это весьма импонировало хозяину, тем более что ее кавалер был сдержан, суховат и, на вкус Евлампия, ему самую малость не хватало душевности.

— Уж если тебе так интересно, дорогая, — произнес с улыбкой Аристарх, словно отвергая мнение Евлампия о сухости его характера, — то отвечу: мы находились с Юсуповыми в родстве через графов Сумароковых-Эльстонов, один из которых — вернее, из их предков, — был женат в XVIII веке на двоюродной кузине Собилло графине Дарницкой. Это я к тому, что смеяться тут особенно нечего, — последнее замечание предназначалось хозяину квартиры. Он, на взгляд Собилло, больно уж развеселился.

— Вы мне никак не даете развить мою мысль, — сказал между тем Аристарх, поворачиваясь к стеллажам спиной.

— Тогда говори скорей, — спела Ольга и оперлась спиной о подушку.

— Да вы слова сказать человеку не даете, — слегка обиделся Аристарх, но, тем не менее, решил продолжать.

— Дело в том, что в документах, описывающих собрание князя и связанных с картиной Рогира ван дер Хоолта, наблюдается определенная закономерность.

— Еще какая! — прокомментировала с места Ольга. — Документов-то почти никаких и нет! Даже несчастная страничка с описью картины — и та пропала. Стоило после этого в архив тащиться. Всеми материалами, какими мы только располагаем о «Портрете молодого человека с молитвенно сложенными руками», мы обязаны нашему уважаемому Евлампию.

И Ольга, не сходя с дивана, отвесила краеведу поклон. Тот заулыбался, как именинник.

— Как ни странно — в архив наведаться все-таки стоило, — сказал Аристарх и поискал взглядом пепельницу в виде античного щита, которая из всех предметов антиквариата, населявших квартиру Евлампия, более всего ему приглянулась. — Отрицательный результат — тоже результат.

— Умоляю, Листик, ближе к делу, — простонала Ольга. Она то усаживалась, опираясь на спинку диванчика, то подкладывала себе подушку под голову, то, наоборот, укладывалась на бок, подпирая щечку рукой. — Я понимаю, что разговоры с архивариусами женского пола для тебя — сплошное удовольствие, но имей же снисхождение к нам с Евлампием.

— Между тем ничего сенсационного в моем сообщении не предвидится. В списке коллекции 1916 года, составленном до революции, наш с тобой, Ольга, любимый «Этюд 312» отсутствует.

— Мы же, кажется, пришли к совместному выводу, что в этом нет ничего странного. Этюд — позднейшее приобретение собрания, и все тут, — недовольно бросила Ольга. — Дальше-то что?

— А вот дальше начинается удивительное. — Князь пристально посмотрел на подругу, которая в последнее время только и занималась тем, что над ним подтрунивала и ему противоречила. — В списке, что мне дали в архиве, тоже нет описания «Этюда 312», более того, в нем даже нет ни единого о нем упоминания. Такое впечатление, что этюда и вовсе на свете не существовало. Ну, что вы на это скажете?

Ольга нашла бы, что сказать, но не в ту минуту. Ее переполняли мысли одна причудливее другой. Вот поэтому она и промолчала поначалу — старалась привести мыслительный процесс в порядок и добыть из этого хаоса взаимоисключающих и разнонаправленных логических суждений наиболее, на ее взгляд, рациональные.

Ее, однако, опередил Евлампий.

— А по-моему, все тут ясно, как божий день. Вы же сами утверждали, что одна страница архива утрачена — та самая, где должно было упоминаться о портрете «Молодого человека с молитвенно сложенными руками» кисти Рогира ван дер Хоолта. Разве не могло такого случиться, чтобы описание «Этюда 312» шло в списке сразу за картиной Рогира. Не забывайте, что картины в Первозванске описывали далеко не в том порядке, как они значились у князя, а по мере того, как открывались ящики с полотнами, доставленными из Усольцева. Так, может, «Этюд» и Рогир уместились на одной странице. Логично?

— Логично, — буркнула Ольга. Ее такой ответ, надо сказать, совершенно не устроил, но другого объяснения этому факту она просто не могла предложить. — Остается только выяснить, почему пропала страница с описанием этих двух полотен?

— А ее Ауэрштадт украл, — со смешком бросил Аристарх, усаживаясь рядом с девушкой на диван и пытаясь вернуть ей ровное расположение духа. Он где-то слышал, что поглаживание по голове или неспешное расчесывание волос сказывается на душевном настрое. Как ни странно, это возымело действие, и уже через минуту Ольга лучилась, как начищенная медная кастрюлька.

— Точно, Ауэрштадт! — воскликнула она, вырываясь из объятий друга. — Недаром он на этом этюде вроде как помешался. Все ходил в музей на него смотреть. Помнишь, Листик, об этом еще Константин Сергеевич упоминал! — обратилась она к Аристарху.

Потом, обернувшись к Евлампию, спросила:

— Скажите-ка, только честно. Этот «Этюд 312», на ваш взгляд, какую-нибудь ценность представлял? Ведь любил же его за что-то швейцар Ауэрштадт из дворянского клуба? Не сомневаюсь, что вы и с этюдом этим, и со швейцаром знакомы? И картины, и людей местных в той или иной степени выдающихся знаете. А уж Ауэрштадт точно выдающимся был, хотя бы ростом из всех прочих выделялся.

— Конечно, знаю, — сказал Евлампий. — Я был знаком с Ауэрштадтом — не близко, нет, так, всего лишь имел возможность созерцать его со стороны. Он действительно был человеком выдающимся — и не только рост был тому причиной. В нем чувствовалась порода, и я не удивлюсь, что с этим «Этюдом 312», у которого он простаивал в музее и который — между нами — ничего из себя не представляет, была связана какая-нибудь романтическая история, насчитывавшая немногим меньше лет, чем исполнилось самому швейцару, когда он, что называется, отошел в лучший мир.

— Я поддерживаю вашу точку зрения и готова выпить вместе с вами за романтическое чувство длиною в жизнь! — воскликнула Ольга, придвигая свой бокал к рюмке краеведа. — Ну а ты, Листик, неужели не хочешь вместе с нами поднять тост за любовь? — обратилась она к другу.

Он со скептическим видом по-прежнему восседал на диване, хранившем еще Ольгино тепло.

— Я бы к вам с удовольствием присоединился, — заметил Собилло, — поскольку вовсе не такой сухарь, каким иногда кажусь, но дело в том, что вы упустили из виду одну мелочь: из-за якобы романтической привязанности Ауэрштадта к этюду подверглись разгрому уже две квартиры. Это не считая того, что за нами была погоня и в нас даже стреляли. В наше отнюдь не романтическое время вряд ли кто-то станет заниматься подобными вещами, если не чует запаха денег — больших денег!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Наконец-то у Ольги появилась возможность зайти на Главпочтамт, чтобы дозвониться до Арманда Грантовича и продиктовать ему свой репортаж. Он уже давно созрел у нее в голове и теперь оставалось только донести материал до адресата. Хотя далеко еще не все точки в этой истории были расставлены. Прежде всего, следовало написать об открытии вернисажа, а она на открытии как раз и не была. Здесь ей на помощь пришел Аристарх. В тот злополучный вечер, когда Ольга с таксистом Вовой уходила на «Волге» от погони, он блуждал в лакированных ботинках по просторным залам «Аглицкого» клуба и со слегка брезгливой усмешкой обозревал шедевры первозванского собрания, изредка отпуская едкие замечания по поводу увиденного. У Собилло, на счастье, оказалась цепкая память, и он подробно рассказал журналистке, кто побывал на открытии вернисажа, сообщил о представителях столичных печатных агентств, которые почтили открытие своим вниманием, и перечислил восемь-десять громких имен тех, кто посчитали нужным «засветиться» по такому случаю. Кроме того, он припомнил несколько реплик из заумных разговоров так называемых ценителей искусств. Короче говоря, лучшего корреспондента светской хроники, чем Аристарх Викентьевич, трудно было и пожелать.

Когда Ольга сказала ему об этом, он хмыкнул и пообещал перейти работать к ним в газету, если гербы и изысканное искусство геральдики снова упадут в цене.

— А до тех пор, — сказал он, одаривая Ольгу лучезарной улыбкой в тридцать два белоснежных зуба, — я собираюсь возводить в дворянское достоинство всяких там Шпаков и Сукоедовых. Я вижу свое предназначение, в том, чтобы хоть на гран улучшить человеческую породу.

Ольга была поверхностно знакома с теорией Аристарха, что дворянское достоинство в состоянии исправить человека и сделать его лучше, а если не его, то хотя бы его потомство, — но, признаться, не совсем ее разделяла. В такие минуты ей приходили на ум представители высшего общества, у которых руки были, что называется, по локоть в крови. Ей вспомнились барон Жиль де Рец по прозвищу «Синяя борода», который был настолько ужасен, что сделался героем страшных сказок; Мария Медичи, отравившая собственного сына; ублюдочная Салтычиха, запоровшая насмерть не один десяток сенных девушек; и еще десятки других, не менее зловещих персонажей.

— Где же голос дворянской крови? — спрашивала она в таких случаях у Аристарха. — Где благородство, о котором ты прожужжал мне все уши?

— Да это же просто выродки, — мрачно отвечал тот. — А выродки существуют у любого племени, даже у ангелов. Кто такой, по-твоему, сатана, как не выродок? Господь приблизил его к себе, а он решил устроить против него бунт! Нет, главный девиз любого дворянина — преданность и верность.

Они с Ольгой сидели на Главпочтамте в том его отделе, что именовался казенными словами «Телефон и телеграф», и время от времени заходили в кабинки с аппаратами — каждый в свою. Ольга пыталась дозвониться до редакции, Аристарх же, вспомнив старое обещание, данное Меняйленко, хотел связаться с пресс-атташе Столичного северного дворянского общества княжной Базильчиковой.

— Скажи, Аристарх, а ты тоже преданный и верный?— поинтересовалась Ольга. Это было отнюдь не праздное любопытство. Всякая женщина на ее месте согласилась бы, что когда уходит мужчина — это, как минимум, больно и унизительно. А от Ольги только что ушел любимый человек, поэтому в сознании девушки постоянно совершалась работа: она все еще пыталась выяснить, кто из двух мужчин занимает в ее душе главенствующее место — Собилло или Паша Каменев.

Аристарх сильно походил на кинозвезду. Он был не просто красив, он был ослепителен, и Ольга, временами представляя его рядом с собой, думала, что жить с таким — все равно что жить на солнце. К солнцу тянулись все — и мужчины, и женщины, и даже дети.

Паша же больше походил на камень — шершавый, теплый и надежный. И такой же немногословный и сдержанный. Даже фамилия у него была подходящая. Именно из таких вот камней складывают пресловутую стену. За ней, как считается, женщине очень удобно и приятно находиться: чистить, к примеру, перышки, воспитывать детей и вести хозяйство.

При всем том события, в центре которых невольно оказалась Ольга, доказывали обратное. Надежный, как каменная стена, Паша оставил ее, а подобный голливудской звезде Собилло последние дни следовал за ней, как приклеенный, не отпуская от себя ни на шаг. Что это было с его стороны? Легкое увлечение? Прихоть? Или сама любовь? При этой мысли Ольга незаметно постучала по деревянному стулу, на котором сидела, чтобы не сглазить. Хотя к новому большому чувству она не была готова, но чувствовала, как ее существо уже раскрывается, и рука умелого садовника могла бы помочь этому цветку...

Ольга снова направилась в кабинку таксофона и — о чудо! — услышала, наконец, в трубке голос Арманда Грантовича.

— Ты где это пропадаешь? — сурово вопрошал ее начальник. — Мы с ума сходим — ждем не дождемся от тебя обещанных статеек. Хотя бы нескольких строк. Сразу надо было позвонить в редакцию — в первый же день после приезда.

— Да тут такое началось, что у меня ни минуточки свободного времени в запасе, — сказала, будто оправдываясь, Ольга. Потом, правда, она решила, что вины за ней нет, и перешла в наступление: — А вы тоже хороши. Забыли, что позвонить в Москву из другого города — это проблема. Слушайте теперь меня внимательно, я диктовать буду. И так уже рука отсохла монеты в приемник бросать.

И она, не отвлекаясь, застрочила как из автомата, рассказывая о первозванских событиях последних дней. В трубке слышно только было, как шуршали страницы блокнота, которые переворачивал редактор. Ольга диктовала четко и ясно, как по писаному, хотя перед ней никаких заметок, кроме начерно набросанного на клочке бумаги плана, не было.

Когда Ольга закончила свою не без волнения произнесенную речь — как никак, это был ее первый большой репортаж — ответом ей было молчание. Казалось, редактор раздумывал перед вынесением приговора: сразу ли завернуть материал или немного помучить автора перед тем, как его отвергнуть. Ольга ждала — как говорится, приговоренному не след торопить исполнение казни.

— Девочка моя, — произнес наконец редактор. — У тебя же получился грандиозный репортаж! Но что же за этим последует? — Уже другим, деловым голосом осведомился он. — Надо же дать понять читателю, какого черта этот старый хрен Ауэрштадт слямзил «Этюд»?

У Ольги сразу же полегчало на душе. Главный хвалил кого-либо редко, но всегда за дело.

— Значит, берете? — коротко осведомилась Ольга, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. — Или еще потребуется согласование?

— Считай, что материал в номере. Кстати, выбери себе псевдоним — яркий и хлесткий. Сейчас это в моде. Когда станешь знаменитой журналисткой или писательницей, оценишь смысл того, о чем я говорю. Только побыстрее давай — у меня времени нет. Хочу, чтобы твоя статья вышла завтра же!

«Псевдоним? — подумала Ольга. — Какого черта? Чем плохи мои собственные имя и фамилия? С другой стороны, почему бы и не пошутить? Не «постебаться»?» И она недрогнувшим голосом произнесла в трубку:

— Если вы настаиваете, Арманд Грантович, пусть моим псевдонимом будет «Ольга Собилло». Хлестко и звучно, как вы думаете?

— Прелестно, — пропел в трубке редактор. — Откуда ты только это имечко выкопала? Уж не из средневековой ли истории? Обладатель-то возражать не будет?

Ольга посмотрела сквозь зеленоватое стекло телефонной будки на сидевшего в зале Аристарха и тихонько хихикнула.

— Так ведь имечко из древней истории — вы же сами сказали. Кому же возражать-то?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Сержант Лена Тарабрина несла дежурство в центре, отбывала, так сказать, особую повинность, выпадавшую на долю каждого сотрудника, имевшего несчастье проживать и нести службу на окраине Первозванска. Каждый участок обязан был выделять людей для дежурства в центре города: центральные отделения, укомплектованные не лучше окраинных, со своей миссией не справлялись. Это была своеобразная дань. Лена про себя называла ее «татарской»: во-первых, потому, что уклониться от этой повинности было невозможно, а во-вторых — по той причине, что в эти дежурства всякий раз вовлекали ровно десятую часть всего личного состава отделения. В стародавние времена татары тоже брали у населения десятину — десятую часть от имущества, скота и, конечно же, людей, — чтобы служили великому хану Золотой Орды. Потом эти отатарившиеся русские били своих ничуть не хуже татар природных, или, по-научному, этнических.

Эти соображения, правда, Лену сейчас волновали мало, но ходить не на свой участок она — как и все ребята в отделении — считала за наказание.

Впрочем, наказывать Лену было за что. Начальник отделения майор Кильватер долго смотрел на них с Кругляком немигающим взглядом совиных глаз и, чтобы продлить их мучения, молчал, перекладывая с места на место какие-то бумаги у себя на столе.

— Значит, инициативу решили проявить? — справился он загробным голосом и оглядел подчиненных. Лене как персональной врагине майора предназначался взгляд особой холодности. — Кто вас просил в погоню пускаться, да еще при этом стрельбу открывать? Вас что — на задержание отправили? что-то не припомню.

— Так ведь, товарищ майор, они же из опечатанной квартиры вырвались, — оправдываясь, сказал тогда Кругляк. — И обыск, между прочим, там учинили — все вверх дном перевернули. Что же нам было делать?

— Что-что? Тихонечко констатировать случай вандализма и ехать спокойно домой — в отделение. Мать вашу за ногу! А там бы вышестоящие командиры решили, как быть дальше с этой комнаткой, — покрикивал на подчиненных Кильватер, оглаживая на груди новый китель. — Подумаешь, печать сорвали? В квартиру покойника зашли. Банк что ли, по-твоему, Кругляк, ограбили? Ты знаешь, сколько сейчас по городу психов бродит? То-то. Приехали бы мы на следующий день, чин-чинарем все осмотрели и снова бы эту чертову печать навесили. И не было бы дела на весь город. А теперь что получается? — Кильватер прошел к окну и посмотрел, как сержант Смык меняет на милицейском «козлике» колесо. — Погоня с перестрелкой, а в результате — нуль. Нуль. Осознаешь ты это, Кругляк, или нет? — обратился он к старлею, хотя Лена понимала, что в большей степени это восклицание относится к ней. У нее вообще складывалось ощущение, будто начальник полагает, что она подбила Кругляка на всю эту авантюрную затею. — Да еще и пенсионера зачем-то с собой прихватили! Зачем, Кругляк, вы повезли с собой старика Савельева? — с иронией поинтересовался Кильватер, искоса поглядев на себя в висевшее в кабинете зеркало и убедившись, что новый мундир сидит на нем, как влитой.

— Да мы просто не успели его высадить, товарищ майор, — сказала сержант, подоспев Кругляку на помощь. Старший лейтенант при всей его меланхоличности девушке нравился, и она считала, что в неудаче была виновата ничуть не меньше дознавателя. — Мы сразу рванули с места и совсем забыли про Савельева.

— И плохо, что забыли, очень плохо! — гаркнул Кильватер. — Кажется, не без его помощи ваша машина ткнулась в забор. Что я теперь должен говорить руководству? Что мои сотрудники гнались за неизвестным «Мерседесом» на угнанной машине, да еще и стреляли? Мать вашу за ногу! — Майор озверело дернул за плохо пришитый женой погон, поскольку этот недостаток в форме только что сделался объектом его внимания. — И добро бы преступник был пойман. Нет, из-за того что в салоне машины оказался какой-то пенсионер, неожиданно лишившийся ума, машина оперативников упустила «мерс». Это мне, что ли, прикажете докладывать начальству?

Сотрудники молчали. В самом деле, крыть им было нечем. Печать с двери Ауэрштадта была сорвана, «Мерседес» с неизвестными укатил прочь, а Савельева пришлось доставить в ближайшую психиатрическую клинику. Другими словами, афронт был полный. Теперь оставалось только дожидаться оплеух. И они не замедлили последовать. Вот почему Лена Тарабрина оказалась на дежурстве в центре Первозванска у Главпочтамта.

Восемь лишних часов! Лена подумала, сколько необходимых и удивительно приятных вещей она смогла бы сделать за это время, и загрустила. Проклятый Киль! Он специально сунул ее сюда, поскольку ничего скучнее патрульной работы на свете не бывает. Пятачок, очерченный ей начальником, включал собственно здание Главпочтамта, часть парка, запорошенного снегом, и кусок улицы, где изредка парковались машины. Машинами Лена называла только иномарки, поскольку у ее отца имелась «Таврия», и тот все свое свободное время проводил под ее колесами.

Когда же, в таком случае, думать о душе и о самом главном, вопрошала она себя, — если тратить все свое свободное время на ремонт? Лена считала, что основное предназначение человека — размышлять о сути бытия. Она с удовольствием посвятила бы этому жизнь, но для осуществления означенного проекта требовались средства, и Лена пошла работать в милицию. Ей хотелось хоть в самой малой степени одновременно с получением необходимых для жизни доходов сделать меньше гнет преступности, обрушившейся с недавних пор на жителей православного Первозванска. Она верила во многое необъяснимое и чудесное и совершенно справедливо полагала, что наука не в состоянии объяснить те или иные явления — или пока не в состоянии, но знала, что явления эти существуют. Она была странной девушкой — и странной не только для милиционеров, но и для всех своих близких.

Зато Лена умела подмечать необычное в жизни. Вот и теперь она не спускала взгляда с необычной — на ее взгляд — комбинации. К стоянке, где редко останавливались иномарки, разве только на короткое время, подкатил «Мерседес» с номерами Дворянского собрания.

Лена зафиксировала это про себя и прошла чуть дальше — мало ли по какой причине местные дворяне явились на почтамт? Может, они хотели разослать приглашения к очередному балу?

Краем глаза, однако, Лена заметила, как из машины вышли двое. Это, по всей вероятности, были настоящие дворяне: очень красивая девушка в стильном драповом пальто и не менее красивый мужчина, похожий на кинозвезду, в смокинге и накинутом поверх него пальто из верблюжьей шерсти. В их фигурах Лене привиделось что-то знакомое, но она отогнала от себя эту мысль: обыкновенный мираж, не более. Ясное дело, что с этими господами она не имела прежде ничего общего — разве что видела их на экране телевизора. Девушка и мужчина, оживленно переговариваясь, прошли в здание Главпочтамта, а водитель «Мерседеса» вышел из машины и внимательно осмотрелся.

Под мышкой у него что-то топорщилось, и Лена сразу поняла, что он вооружен.

«Телохранитель» — хладнокровно констатировала она и отправилась дальше — мерить шагами отпущенный ей майором Кильватером участок. После случая с пенсионером Савельевым проявлять инициативу ей как-то не улыбалось, тем более, она была уверена заранее, что разрешение на ношение оружия у телохранителя находится в полном порядке. Слишком красноречиво об этом свидетельствовали автомобильные номера Дворянского клуба.

Минут через десять-двенадцать после этого к стоянке Главпочтамта подкатила машина синего цвета марки «Сааб» — не самой последней модели и далеко не новая. Лена Тарабрина мысленно на всякий случай взяла на заметку и этот факт. Надо же было ей, черт возьми, брать на заметку хоть что- нибудь!

«Вот если бы сейчас было часов девять-десять вечера, — мечтательно подумала она, глядя, как подошвы ее форменных сапог отпечатывают на снегу две параллельные линии, — мне наверняка бы попалась кучка дебоширов, которых я бы с чистой совестью отправила в кутузку и считала бы после этого свою задачу выполненной».

На маленькой аккуратной площади у Главпочтамта располагались два самых респектабельных ресторана Первозванска, и первые посетители, решившие по той или иной причине свести между собой счеты, появлялись без верхней одежды из дверей примерно в это самое время. В помещении ресторанов подобного рода выяснение отношений было строжайше запрещено, и потому джентльменам приходилось выходить на холод, где они и становились легкой добычей дежурного патруля.

Не то чтобы Лене хотелось разнимать драчунов, она жаждала хоть какого-нибудь дела, которое смогло бы скрасить бесконечно тянувшиеся часы дежурства.

«Знал же Киль, куда меня упечь, — горевала она, меряя шагами маленькую площадь и поглядывая временами на то, что творилось вокруг. — Бездействие — вот что для меня самое страшное, и Кильватер отлично об этом знает. Для него ведь главное что? — спрашивала она себя, разглядывая тихий угол, где припарковались две иномарки. Во второй — синем «Саабе», стоявшем несколько поодаль от «Мерседеса», — она успела разглядеть двух пассажиров. Они, хоть и остановились у Главпочтамта уже довольно давно, никуда из машины не выходили. — Для него главное — показать, что перед ним ты ничто и права на собственные «закидоны» не имеешь, — думала Лена. — И не то что на «закидоны» — это бы еще ладно, но даже на сапоги, хотя бы чуточку изящнее уставных. Хорошо еще, что Кругляк промолчал про мой интерес к привидениям, а то было бы трепа на весь месяц, а то и на год».

Пока женская часть сознания сержанта Тарабриной обижалась на полковника Кильватера, другая, профессиональная, неожиданно стала подавать на центральный пульт — в красивую голову JIeны — тревожные сигналы.

Минутой позже пришло понимание, отчего в ее душе поселилась тревога. Она, как ни странно, была связана все с тем же синим «Саабом». Его экипаж упорно отказывался покидать автомобиль уже в течение получаса. Казалось бы, что здесь такого — стоит себе машина и стоит? Но нет, Лена стала подозревать, что сидевшие в ней люди не просто прячутся в салоне от непогоды, хотя погода, надо сказать, для февраля была на диво, — а ведут наблюдение за массивными дверьми Главпочтамта.

Лена подошла поближе к машине, чтобы видеть двери почтамта примерно под тем же углом, и отметила, что лучшего места для наблюдения не найти. Прежде всего, машина находилась от дверей на некотором удалении, на стоянке, так что всякий, кто вышел бы из здания и, не ожидая подвоха, смотрел бы только перед собой, не заметил бы ни «Сааба», ни сидевших в нем наблюдателей, в то время как те отлично видели всех выходящих.

«Уж не за той ли красивой парочкой, что вошла в здание почтамта, следят эти ребята из «Сааба»? — задалась вопросом Лена. Она находилась на площади уже примерно час, и другие люди, достойные, на ее взгляд, слежки, в двери Главпочтамта с тех пор, как она заступила на дежурство, не входили. Лена вспомнила о молодых людях еще и потому, что это, наверное, была самая красивая пара, которую ей только доводилось в жизни видеть. А красота нуждается в бережном отношении. Это она относила не только к молодым дворянам, но, отчасти, и к себе самой.

Затянув понадежнее пояс с кобурой на сером форменном пальто, Лена решительным шагом направилась к «Саабу». У нее возникла мысль проверить у тех двух молодцов, что сидели за тонированными стеклами, документы.

«Хуже от этого не будет, — рассуждала она, — а польза может быть большая. Вдруг это преступники какие-нибудь? Тогда Киль навесит на мою красивую грудь медаль и не посмеет больше делать замечаний насчет сапог». Форменные сапоги Лена не уважала и ничего не могла поделать с этой острой, как нож, антипатией к казенному изделию.

Лена, подходившая к «Саабу» с противоположной стороны от почтамта, оказалась у машины в тылу и поэтому отлично видела и вход в здание и все, что произошло на площади в следующую минуту.

Когда сержант уже мысленно отрабатывала основной вопрос: «Ваши документы?» — в ее голосе все еще недоставало государственной строгости и она с этим боролась — двери Главпочтамта в очередной раз распахнулись и выпустили ту самую молодую пару. И прекрасная дама, и ее великолепный кавалер были оживлены и о чем-то весело переговаривались. Разумеется, им никакого дела не было до синего «Сааба», припаркованного чуть позади, они сразу же направились к своей машине, откуда уже выскакивал водитель, чтобы открыть заднюю дверь и помочь устроиться в салоне.

То, что случилось потом, походило на кадры из западного боевика, только удивительно растянутые во времени — так, по крайней мере, показалось Лене. Пассажир «Сааба» распахнул дверцу, выскочил на улицу и наставил на молодую пару пистолет с глушителем. Момент был выбран удачный: шофер «Мерседеса» находился в это время к нападавшему спиной. В ту же секунду Лена принялась расстегивать кобуру со своим ПМ, одновременно падая на покрытый снегом асфальт площади, чтобы занять огневую позицию так, как ее учили в школе МВД.

Впрочем, за человеком из «Сааба» было преимущество внезапности. Он сразу же открыл огонь, целясь в девушку. Лена отчетливо увидела это, поскольку стекло в дверце «Мередеса», за которую красавица держалась затянутой в черную тонкую перчатку рукой, сразу же с хрустом треснуло. Красивый молодой человек отбросил свою подругу в сторону. Его рывок был настолько силен, что девушка упала на асфальт и, словно кегля, откатилась в сторону. Вслед за тем послышался еще один негромкий хлопок пистолета, и молодой человек, схватившись за грудь, стал клониться вперед. В эту минуту начала стрелять Лена. Четко, как на учениях, зафиксировав правую руку в запястье левой рукой, она стискивала рубчатую рукоятку пистолета Макарова и нажимала на спуск с промежутком в несколько секунд. Она целилась сначала в вооруженного человека, выскочившего из «Сааба», а потом в водителя иномарки. Отражатель отбрасывал в сторону стреляные гильзы, а ПМ при каждом выстреле подпрыгивал.

Шофер «Мерседеса» довольно быстро пришел в себя и тоже внес свою лепту в дело. Уложив на асфальт бледного, как смерть, молодого человека, на груди у которого начало расплываться темное пятно крови, он вырвал из-под переднего сиденья машины автомат Калашникова с откидным прикладом и принялся, широко расставив ноги, в упор расстреливать синий «Сааб». Он бил по его ветровому стеклу, по скрючившемуся за рулем силуэту водителя, по человеку с устремленной вперед вооруженной рукой.

Лена видела, как автоматные пули рвали человеческую плоть на кровавые ошметки, как падало в салон и крошилось тонированное ветровое стекло «Сааба», как пули дырявили надежное шведское железо. Нападавший уже лежал ничком на окрасившемся красным снегу. Его приятель за рулем ткнулся в руль головой и тоже затих, но автоматчик все продолжал стрелять. Он прекратил огонь в тот самый момент, когда в магазине кончились патроны. С брезгливой, как показалось Лене, гримасой, он вырвал пустой магазин из автомата, швырнул его на снег и лишь после этого нырнул в салон «Мерседеса», доставая телефон и торопливо набирая слегка дрожащими пальцами номер. Лена поднялась с земли и бросилась к распростертому на асфальте молодому человеку. Как ни стремителен был порыв сержанта, молодая женщина, которую отбросил в сторону джентльмен из дворянского клуба, — и тем, вероятнее всего, спас ей жизнь — ее опередила. Когда Лена нагнулась над телом молодого человека, его голова уже покоилась у неизвестной красавицы на коленях, и та дрожащей рукой пыталась белоснежным носовым платком остановить сочившуюся из раны в правой верхней стороне груди кровь. Бледные губы девушки безостановочно шевелились, но Лене не удалось ничего разобрать. Она поднялась на ноги и оглянулась: из переулка, надрывно завывая сиреной и мигая сигнальными фарами, на площадь въезжала машина подвижного патруля. Другая — точно такая же — въезжала на площадь со стороны улицы Ленина. Испуганные стрельбой прохожие, словно сквозь землю провалившиеся во время скоротечного боя, начали постепенно собираться в группки у расстрелянного «Сааба» и боязливо приближаться к раненому, чья голова по-прежнему лежала на коленях у красивой девушки. Она не сделала ни малейшей попытки подняться с земли, а кровь из раны ее кавалера, промочив в мгновение ока тонкий носовой платок, щедро орошала ее дорогое пальто.

Лена Тарабрина, окинув взглядом небольшую толпу напуганных граждан и сунув свой ПМ в кобуру, деловым голосом обратилась к собравшимся:

— Среди вас есть врач или хотя бы медсестра? Дело идет о жизни и смерти.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Аристарха поместили в военный окружной госпиталь Первозванска. По настоянию Меняйленко ему предоставили отдельную генеральскую палату и вызвали из отпуска главного хирурга госпиталя — полковника Шевардина.

Впрочем, занимавшиеся раненым военные хирурги из отделения торакальной хирургии в один голос уверяли, что опасности для жизни нет и подобные меры излишни. Меняйленко, однако, никакие меры излишними не считал.

— Вы отдаете себе, надеюсь, отчет в том, что укокошить хотели не Собилло, а вас, девушка? — первым делом осведомился он в коридоре госпиталя, когда Ольгу чуть ли не силой вывели из палаты Аристарха и они с администратором остались вдвоем.

Ольга прижимала платочек к глазам и, честно говоря, мало что в тот момент соображала. Она лишь утвердительно кивала в такт словам администратора. На самом же деле ей казалось чудовищным предположение, что вся эта кровавая драма развернулась из-за ее скромной персоны.

Администратор, надо отдать ему должное, не стал слишком надрывать сердце девушки вопросами, хотя и предупредил ее, что это — только начало и на следующий день ею займутся всерьез.

— И допрашивать вас, Оленька, буду не я, поверьте, — говорил он, сердито насупливая брови, — а тот самый господин с майорскими погонами из Управления внутренних дел. Неверов, по-моему, его фамилия? Насколько я помню, в прошлый раз вы с ним общего языка не нашли. Он считает вас чуть ли не причиной всех здешних бед и уверен, что сиди вы дома в Москве, ему бы жилось намного спокойней.

В одном, правда, я с ним согласен, — Меняйленко запустил палец за воротник, чтобы чуть ослабить узел галстука. — Вы перешли дорогу какому-то весьма могущественному и очень опасному типу. — Тут он воткнулся в нее жестким колючим взглядом: — Скажите, этот ваш любовник, кавалер, как угодно его назовите, точно программистом был? Вы ничего не напутали?

— Я уже ничего не знаю, — едва слышно отвечала Ольга, придавая углам рта сходство с уныло обвисшими шнурками. — Сколько я его помню, он всегда за компьютером сидел, при этом говорил еще, что закон нарушать — это не его стиль.

— А вы, стало быть, такая легковерная, что с каждым его утверждением готовы были безропотно согласиться! — едко бросил Меняйленко. — Сколько же у нас в стране еще легковерных? — Администратор воздел к серому от пыли потолку госпитального коридора короткие руки в патетическом жесте. — Оттого у нас и процветают всякие ЭМЭМЭМы и общества с ограниченной ответственностью. Потому что все желают по исконной русской привычке на грош да пятаков купить. И вы, поди, тоже желали, а?

Тут администратор понял, что несколько перегнул палку, поскольку Ольга разразилась слезами. Из этой слезной бури доносились, правда, какие-то нечленораздельные звуки, но понять их смысл Меняйленко было не под силу. Лишь когда шквал стал затихать, Александр Тимофеевич разобрал отдельные слова, которые извергала из себя, сотрясаясь от незаслуженной обиды, Ольга.

— Какие пятаки? Какие гроши? Да он мне вообще денег не давал. Платил за квартиру — и то ладно. Я любила его, понимаете вы или нет, черствый человек? Да и выглядел он не больно процветающим — так, один пиджачишко, курточка кожаная — я бы ее из тысяч других узнала. — Тут Ольга едва не ляпнула, что видела Пашу в вагоне поезда на вокзале, но вовремя удержалась. Не хватало еще впутывать в это дело своего бывшего любовника.

— М-да, — произнес Меняйленко, оценивая в прямом смысле плачевное состояние девушки. — От вас, Оленька, сейчас вреда больше, чем пользы. Давайте-ка я лучше отвезу вас в Усольцево. Вы поспите, успокоитесь немного, а там видно будет — может, какая дельная мысль в голову и придет.

— А как же он? — указала девушка на дверь палаты, где лежал бледный, забинтованный Аристарх. — Я от него никуда не уеду. Ведь он мне жизнь спас... Я буду у его палаты всю ночь сидеть — или весь месяц, если понадобится!

— Не понадобится, — жестко сказал Меняйленко и, отодвинув на рукаве манжет, посмотрел на часы. — Во-первых, вы ему сейчас ничем помочь не можете, во-вторых, как вы уже, наверное, слышали, его жизнь вне опасности, а в-третьих, и самых главных, — тут администратор со значением Ольге подмигнул, — через час—полтора здесь будет мать его светлости — княгиня Анастасия Анатольевна Собилло. Женщина эта — при всех ее несомненных достоинствах — известна своим крутым нравом и сумасшедшей, прямо—таки болезненной любовью к сыну. — Администратор взял девушку за руку и заглянул ей в глаза. — Догадываетесь, чем это вам грозит? Разве она потерпит у изголовья больного присутствие женщины, ставшей причиной ранения ее разлюбезного сынка? Неужели вам хочется пережить еще одну неприятную сцену? А в том, что так оно и будет, я не сомневаюсь. Неизвестно еще, хватит ли у вас для этого сил. Да вы на себя в зеркало посмотрите... Уж и не знаю, кто выглядит сейчас краше — раненый или вы, моя дорогая.

Меняйленко уговаривал Ольгу с такой настойчивостью и привел ей в пользу этого такое количество веских аргументов, что она под конец сдалась и дала вывести себя из госпиталя и усадить в машину.

В последнюю минуту, правда, она попыталась оказать Александру Тимофеевичу слабое сопротивление и, схватившись за косяк двери, стала уверять администратора, что ей негде ночевать, и поскольку номер ее в Усольцеве полностью разрушен, она найдет себе место здесь, в приемном покое. Но Меняйленко сильной рукой не грубо, но решительно разжал ее пальцы и повел к дожидавшемуся на госпитальной дорожке сверкающему «Мерседесу», приговаривая, будто обращаясь к душевнобольной:

— Как же негде ночевать, Оленька? А номер князя на что? Я уже его на вас переоформил и за три дня вперед заплатил — неизвестно ведь, как все сложится в Управлении внутренних дел и на сколько они вас здесь задержат. А если вы всяких нежелательных разговоров опасаетесь, я дал команду тамошнему персоналу держать рот на замке и в душу к вам не лезть.

Когда Ольга снова вошла в номер Аристарха, ею овладело странное чувство. Вот сейчас откроется дверь и из соседней комнаты выйдет он, ее Листик — так и только так теперь Ольга называла Собилло, о существовании которого еще несколько дней назад даже и не подозревала. Здесь все напоминало о нем, а шелковый, с монограммой «А.С.» халат, небрежно брошенный на ручку кресла, все еще хранил, казалось, очертания его фигуры. И еще запах его тела — неповторимый и сложный. В нем смешивались ароматы дорогого табака с пряным запахом, одеколона и еще чего— то неуловимого, но вполне осязаемого Ольгой — чего она бы не спутала ни с каким другим запахом. Если бы потребовалось, она нашла бы Аристарха в абсолютной темноте именно по этому сложному многокомпонентному аромату, потому что он не мог принадлежать больше ни одному человеку на свете.

Теперь, правда, от Аристарха Викентьевича Собилло пахло, большей частью, всевозможными медикаментами, и его рана не давала Ольге покоя: в самом ли деле его жизнь вне опасности или врачи говорили это только для того, чтобы ее успокоить? Несколько раз она подходила к двери, чтобы, распахнув ее, бежать по коридору Усолыдевского дворца к выходу, а потом каким-нибудь способом добраться до военного госпиталя и узнать, как там обстоят дела с ее Листиком. Чего-то подобного, по-видимому, ожидал и Меняйленко. Не прошло и часа после водворения девушки в номере Собилло, как он постучал в ее дверь.

— Извините, Оленька, это опять я, — произнес администратор, когда девушка ему открыла. — Кажется, в госпитале я предлагал вам приехать сюда и поспать, но сейчас прихожу к выводу, что с этим успеется. Да и какой, к черту, теперь сон? Вряд ли вы сомкнете сегодня глаза, не так ли?

Ольга обреченно кивнула, соглашаясь с Меняйленко. Она впустила гостя в комнату, даже не удивившись, что тот не отправился ночевать домой, в Первозванск, а остался в Усольцеве.

Тот, будто отвечая на ее невысказанный вопрос, сказал:

— Меня, знаете ли, тоже бессонница мучает. Кроме того, после сегодняшнего покушения было бы странно оставлять вас одну без охраны. Ну и еще одно: завтра вам предстоит беседа с майором Неверовым. Он, уж поверьте моему слову, постарается устроить из допроса настоящий спектакль. А потому, прежде чем ехать в Управление внутренних дел, будет неплохо, если мы с вами предварительно проговорим кое-что. Вы, надеюсь, понимаете, что Неверову вовсе не обязательно знать об этом деле абсолютно все?

Меняйленко сплел короткие руки за спиной и прошел к кабинетному роялю, стоявшему у окна. Вид его открытой клавиатуры неожиданно разбудил дремавшие в душе администратора таланты и он ни с того, ни с сего взгромоздился вдруг на круглый стул и простер над бело-черным частоколом клавиш пухлые, поросшие черными волосиками пальцы. Он удивительно напоминал крупного жука, наколотого на булавку, и Ольга была вынуждена сделать над собой известное усилие, чтобы не рассмеяться. Однако стоило зазвучать музыке, и Ольга сразу же простила Меняйленко его забавный вид. Александр Тимофеевич мастерски исполнял на кабинетном «Стейнвее» Лунную сонату Бетховена. Но продолжалось это недолго.

Осторожно прикрыв крышку, Меняйленко прекратил музицировать и, крутанувшись на стуле, повернулся к Ольге лицом.

— Отчего же все-таки вас хотели убить? — загадочно спросил он.

— Да не знаю я — говорю вам, как на духу, Александр Тимофеевич, — привычно покачала головой Ольга и уселась на диван, обхватив себя за колени руками. Вопрос этот с некоторых пор стал вызывать у нее раздражение. Во-первых, потому, что она действительно не знала на него ответа, а во-вторых, ей слишком часто его задавали в последнее время — самые разные люди.

— Плохо вы отвечаете, плохо. Не подумавши и с раздражением, — совершенно спокойно заметил Меняйленко, оставив, наконец, в покое вертящийся стул. — Вы отказываетесь думать, а вам нужно именно сейчас напрячь все мозговые извилины и посмотреть на случившееся с иной стороны, возможно, под новым, непривычным ракурсом. Так как вы все-таки думаете, имеет к этому отношение Заславский или нет?

— Вы же умный человек, Александр Тимофеевич, и даже, по свидетельству осведомленных людей, работали в КГБ, — сказала Ольга, не без ехидства втыкая эту булавку в пухлую плоть администратора. — Зачем, — тут она повысила голос и еще раз повторила, — зачем ему меня убивать? Я же ничегошеньки о его делах не знала и не знаю. Даже если предположить, что мой прежний возлюбленный по имени Паша обладал какими-то компрометирующими сведениями о Заславском, которыми со мной делился, то какого черта антиквару нужно было ждать, когда я поеду в ваш Первозванск? Чтобы меня здесь прикончить? Он бы преспокойненько кокнул меня в Москве, где, как вы понимаете, сунуть концы в воду куда легче. Там даже не надо устраивать стрельбу посреди бела дня — достаточно случайного наезда, и журналистка Туманцева прекратила бы свое существование. В столице, заметьте, у меня не было бы таких высоких покровителей. — Тут Ольга отвесила Меняйленко короткий поклон.

Администратор обошел вокруг стола и уселся на стул в непосредственной близости от Ольги. Некоторое время он задумчиво мял подбородок, а после произнес:

— Не стану выяснять, откуда вы узнали о моей работе в органах. Хотя догадываюсь. Замечу только, что и в совковые времена существовали нормальные люди, понимавшие, что держава идет не тем путем. Впрочем, мы отвлеклись. Послушайте, вы все-таки журналистка, а не тетеха какая-нибудь. Сами-то вы что думаете? Неужели у вас ни одной мысли, ни одной версии в голове? Ведь на вас, по большому счету, было два покушения. Два! — вскричал Меняйленко, размахивая перед носом у Ольги сложенными латинской буквой «V» толстыми пальцами. — Просто убийцы вас в первый раз почему-то не тронули, а просто швырнули на обочину, как хлам, и все. Зато,

— Меняйленко вскочил со стула и забегал по комнате подобно бильярдному шару, который запустили по столу без всякой цели, — они через несколько часов после этого ухлопали Сенечку Кантакузена, а Сенечка — да будет вам известно, — перед носом у Ольги снова возник палец администратора, — был не лох какой-нибудь. У него и прикрытие солидное имелось, и все такое прочее. Получается, что его ухлопали только за то, что он имел глупость разговаривать с вами у своего же ларька. Вам, Оленька, все это не кажется странным?

— Кажется, — сказала она, с безнадежным видом поглядывая на администратора.

Видно было, что тот самым серьезным образом собирался не давать ей спать всю ночь. Впрочем, он честно сказал об этом с самого начала. Поэтому Ольга приготовилась к долгому разговору — она подошла к полированной панели бара, открыла ее и спросила голосом стюардессы на зарубежных авиалиниях:

— Что пить будем?

Александр Тимофеевич, привыкший, как видно, к аналогичным вопросам официанток в буфете своего «Аглицкого» клуба, отреагировал на слова девушки автоматически:

— Как обычно. «Колдстрим» и тоник. Только не сильно разбавленные.

Потом, спохватившись, он снова произнес:

— Господи, что я такое несу... Извините за рассеянность — все служба на уме.

— Вот я и хотела сделать все так, как заведено на вашей службе. Ведь я, по большому счету, сейчас тоже состою на службе безопасности Дворянского клуба? Верно?

Меняйленко хотел ответить уклончиво, но передумал.

— Верно, на службе, девочка. На ней, расчудесной. Но для вашей же пользы — кто, в противном случае, будет вас охранять? — Эту реплику он намеренно произнес с ударением на последней фразе, и Ольга замерла, осознав, до какой степени все эти дни в Первозванске она была близка к темному провалу небытия. — Итак, что же вы обо всем этом думаете?

— Я думаю, я просто уверена, что все дело в «Молодом человеке с молитвенно сложенными руками» Рогира ван дер Хоолта, — тихо сказала Ольга. — Знаю, что вы мне не поверите, но суть проблемы в этом.

— Вот как? — слегка удивился Меняйленко. — Так просто? Мне кажется, что вы переоцениваете этого господина.

— Это которого же из них? — поинтересовалась Ольга, довольно сноровисто смешивая Меняйленко коктейль. — Рогира ван дер Хоолта или «Человека с молитвенно сложенными руками»? Мне трудно поверить, что вы, зная о коллекции живописи князя Усольцева, могли запамятовать о главном шедевре этого собрания.

— Кто ж не знает о шедевре, — задумчиво протянул администратор. — В этом городе о нем говорят на каждом перекрестке вот уже лет семьдесят. Легенда, правда, в течение века видоизменилась — и теперь уже мало кто помнит подлинное имя мастера и название полотна. И как их только не называют — и «Юношей в зеленом» Рональда фон Хольца, и «Мужчиной, осеняющим себя крестным знамением» кисти Роджеро Хоолтини. Заметьте, — сказал администратор, принимая из рук Ольги коктейль, — это еще самые достойные названия. Есть и такие, которые звучат просто непечатно. К примеру, «Девушка, держащая в руках...»

— Достаточно, — оборвала Меняйленко Ольга.— Я все поняла. Не надо расшифровывать. Так вот, товарищ полковник, — так, кажется, вас называли в прежние годы? — кроме полотна Рогира ван дер Хоолта, иной причины, чтобы убивать Ауэрштадта и гнаться за мной, а потом обыскивать комнаты и у швейцара, и у меня, не было. И уж тем более у злоумышленников не было причины убивать местного авторитета Сенечку.

— Кстати, не успел ли Аристарх Викентьевич выяснить, какого цвета и какой марки была машина у Заславского? Вы столько времени провели на Главпочтамте, что к своей пресс-атташе княжне Базильчиковой он просто обязан был дозвониться, — сказал администратор, единым духом допивая коктейль и со стуком устанавливая высокий стакан на полированной столешнице.

— Вы что же, Александр Михайлович, принимаете Заславского за идиота? — осведомилась Ольга. Неожиданно ей показалось, что она, Ольга Туманцева, ничуть не глупее бывшего полковника КГБ и вполне в состоянии держать расследование под контролем сама. Ореол могущества над головой Меняйленко несколько поколебался, однако дружеское расположение к нему никуда не делось. От этого ей стало приятно. Если бы только Аристарху в госпитале было бы так же хорошо, как и ей...

— Это в каком же смысле? — мрачно спросил администратор, хотя, конечно, догадывался, откуда ветер дует.

— Да в самом простом, так сказать, в народном. Даже если допустить, что это он — убийца, в чем я, правда, сомневаюсь, есть ли смысл интересоваться маркой и цветом его автомобиля? Вы бы стали на его месте подставлять свою машину, если бы вам нужно было убрать такую дурынду, как я? — весело спросила девушка. — Вы грешите, Александр Тимофеевич, на Заславского — в самом деле, кому же еще, как не ему, по-вашему, по-кэгэбэшному,было спереть картину — ведь он, как-никак антиквар? Полагаете, наверное, что он за этим сюда и приехал? В этом, конечно, есть известный резон, но при одном-единственном условии — что картина очень дорогая, а пресловутый «Этюд 312» гроша ломаного не стоит. Давайте поставим вопрос так — стоило ли из-за жалкого этюда убивать Сенечку, обыскивать комнату Ауэрштадта и дважды пытаться пристрелить меня? Неужели все это проделали только для того, чтобы получить сувенир ценой в пару тысяч долларов? Так, по крайней мере, оценил «Этюд 312» — большей частью, из-за его древности — Константин Сергеевич, директор краеведческого музея. по-моему, не стоило.

— Ну, Оленька, вы даете, — с растяжкой произнес Меняйленко — видимо для того, чтобы у него было время обдумать сказанное девушкой. — по-вашему получается, что «Этюд 312» и картина Рогира ван дер Хоолта «Молодой человек с молитвенно сложенными руками» — одно и то же?

— Именно! — вскричала Ольга. — Именно! Вы же сами сто раз упоминали о ничтожестве супрематистского этюда! То, за чем гоняются эти неизвестные злодеи, стоит в тысячу раз больше! Даже моя шкура — уж на что она недорога — мне кажется, стоит больше тех двух тысяч баксов, о которых каркал директор музея.

— Скажите, а такая простая вещь, как соображение о длине и ширине этих картин, вам в голову не приходило? — спросил Александр Тимофеевич. — У вас, девушка, черт побери, хотя бы есть сравнительные размеры этих полотен? А то одно полотно окажется два метра в высоту, а другое в метр, что тогда прикажете делать?

— Очень даже приходило, — заявила Ольга со своего дивана, — ведь это, как вы изволили заметить, самое простое соображение. Да и что тут думать — Евлампий же мне все сказал. Картина Рогира ван дер Хоолта была 48 сантиметров на 50, а какого размера был «Этюд 312», вам, Александр Тимофеевич, знать лучше!

Меняйленко с минуту помолчал, будто пытаясь мысленно представить себе размеры картины, после чего, тщательно артикулируя каждое слово, спросил:

— Что ж, пусть весь сыр-бор разгорелся из-за картины, как утверждаете вы, предположим даже, что это Ван дер Хоолт собственной персоной — ваша-то роль здесь какая? В вас-то зачем стрелять? Какое вы, Оленька, ко всему этому имеете отношение?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Колеса поезда выбивали на стыках рельсов дробь, подобно барабанам в джаз-оркестре. Ольга и сама выбивала дробь — только зубами. С тех пор как Меняйленко с ней распрощался, правда, предварительно заверив, что обязательно ее разыщет, она не переставала трястись от страха, хотя и ехала в родную Москву, где ей было знакомо все — начиная помпезной Площадью трех вокзалов и кончая маленьким двориком и домом, где она провела всю свою двадцатипятилетнюю жизнь.

Аристарха в ночь после покушения увезли в столицу. Администратор оказался прав: из Москвы на военно-транспортном самолете прилетела Анастасия Анатольевна, мать Собилло, и все в госпитале закрутилось вокруг нее. Прежде всего Аристарха освидетельствовал главный хирург ОВГ. Полковник недовольно ворчал, что его отозвали из отпуска, но, узнав о сумме гонорара, которую ему предложила мать раненого, мгновенно замолчал и сразу же приступил к работе. Когда стало ясно, что Аристарху ни смерть, ни тяжелое увечье не грозят, он, по настоянию матери, был отправлен в столицу вертолетом и помещен в отдельную палату Московского окружного военного госпиталя. Штатским врачам жена генерала Собилло не доверяла с младых ногтей.

— Сплошь одни халтурщики, — говаривала она. — Не знают даже, как зашить рану. Разве только в Склифе найдется пара-тройка нормальных хирургов, но когда нужно — их никогда нет на месте. Вот у военных — другое дело. У них — дисциплина. Приезжай хоть поздней ночью, хоть ранним утром — всегда застанешь в кабинете компетентного подтянутого офицера в белоснежном халате и форме.

Помимо военных хирургов, Анастасия Анатольевна питала особенную привязанность к военной форме. Ее коллекции акварелей, изображавших русский мундир прошлых веков, мог позавидовать даже Исторический музей. Представители этого музея, кстати сказать, неоднократно покушались на ее собрание, но княгиня Собилло стояла за свои акварели, как артиллеристы батареи Раевского за свои высоты.

— После моей смерти — пожалуйста, — обыкновенно отвечала она сотрудникам музея. — Более того, я вам эти акварели откажу в завещании бесплатно и попрошу сына проследить, чтобы вы их получили, но пока я жива...

Тут она принимала такой величественный вид, что сотрудники, печально понурив головы, удалялись не солоно хлебавши, не пытаясь более увещевать суровую женщину.

В другое время Ольга, возможно, весело посмеялась бы над эскападами генеральши, но сейчас в ее душе царили печаль и полнейшая неразбериха. В суете последнего дня перед отъездом Ольга совершенно упустила из виду, что ни адреса, ни телефона Аристарха у нее не осталось. Ее новый возлюбленный был здесь, рядом — в Москве, а она даже не могла поговорить с ним по телефону.

А все этот Меняйленко, говорила она себе, глядя, как за окном поезда пролетали покрытые снегом нивы, столь любезные сердцу поэта Некрасова, хотя, признаться, ни крестьян, ни пахотного дела он не любил и писал о них лишь для того, чтобы войти в историю демократического движения России. В этом, по крайней мере, ее убеждал ответственный секретарь редакции Владимир Ахметдинович, пытаясь поразить коллегу своей эрудицией и широтой взглядов на непререкаемые авторитеты.

Меняйленко развил бурную деятельность, не дав Ольге ни разу больше повидаться с ее Листиком.

— Если вы ему по-настоящему понравились — он вас сам найдет, — заметил он резко, сопровождая девушку в Управление внутренних дел. — С князьями, девочка, всегда так. Нужно, чтобы они вас сами отыскивали и просили об услуге. Если просите вы, то мгновенно превращаетесь в жалкую личность с протянутой рукой. А попрошаек, как известно, господа терпеть не могут. Во времена славные Екатерины, — доверительно обратился он к ней, — у вельмож существовал особый лакей для того, чтобы отгонять от господина просителей. Так-то.

Как бы то ни было, с помощью Меняйленко удалось довольно быстро уладить дело с первозванской милицией, и Ольга получила свободу следовать, куда ей заблагорассудится. Правда, майор Неверов в конце разговора гипнотизировал ее взглядом, многозначительно вздыхал и говорил, что ее, возможно, вызовут в Первозванск еще не раз, но Меняйленко в машине отмел его поползновения простым движением руки.

— Ерунда это все. Мент вас брал на пушку — как говорится, на всякий случай. Он уже поставлен в известность, что люди, стрелявшие в вас, не местные, приехали из Усть-Волжска и давно уже числятся во всероссийском розыске как профессиональные бандиты и убийцы. — Меняйленко взял Ольгу за руку и слегка ее пожал. — Это теперь не его епархия. Неверову осталось только констатировать попытку покушения на известную особу Из Москвы и указать в отчете, что при этом деянии нападавшие были убиты. Вы здесь оказываетесь ни при чем — слишком мелкая сошка, — добавил он с иронической улыбкой.

Ольга была не в обиде. Она-то отлично знала, какого мнения обо всем этом деле Александр Тимофеевич. Особенно после решительного разговора, последовавшего в ночь за покушением. И ему, и ей тогда многое стало ясно, и она понимала, что следствие далеко еще не закончилось. Но получалось так, что ее, Ольгу, от него отлучали и спроваживали потихонечку в столицу. Меняйленко считал, что теперь Ольга ничего, кроме головной боли и лишних беспокойств, не в состоянии ему принести. Разумеется, ничего подобного он ей не говорил, но она отлично поняла это. Усадив ее в купе и поставив рядом с ней на сиденье багаж, он мрачно произнес:

— Теперь у вас, Оленька, одна задача — остаться в живых. Тот, кто дважды пытался вас убрать, все еще разгуливает на свободе. Те два трупа у Главпочтамта — не в счет. Был бы заказчик, а исполнители найдутся всегда.

Ольга понимала, что администратор намеренно сгущает краски и, на его взгляд, особой опасности нет. Тем не менее, ей было неприятно. «Был бы заказчик, а исполнители найдутся...» Жуть!

В версии о двойном покушении на нее отсутствовало главное — мотив преступления. Вернее, мотив имелся, да еще какой — полотно Рогира ван дер Хоолта, стоившее не один миллион долларов. Но Ольга до сих пор не могла осознать собственное место в этой замысловатой игре. По этой причине в ее душе присутствовала некая раздвоенность: с одной стороны, она знала, что за ней охотились и, возможно, будут еще охотиться, с другой — она никак не могла нащупать под всем этим реальной основы, и потому угроза со стороны неизвестных выглядела довольно эфемерно. Как резонно заметил Меняйленко, она «мелкая сошка» и оттого, должно быть, и в самом деле никому не нужна.

По правде сказать, администратор не слишком верил в теорию Ольги о тождестве «Этюда 312» со знаменитым портретом «Молодого человека с молитвенно сложенными руками». Он старался избегать в разговорах этой темы, но Ольга чувствовала, что Меняйленко знает нечто, мешающее ему эту теорию принять. С другой стороны — он и не отвергал ее полностью. В свои планы Меняйленко, как всякий хороший контрразведчик, никого не посвящал. Поэтому Ольга уезжала с ощущением собственной неполноты — в ее первозванском существовании все словно бы остановилось посередине, все несло отпечаток незаконченности: и отношения с Аристархом, и попытка разведать, что стало с картиной Ван дер Хоолта, и даже — как ей ни страшно было об этом думать — история с покушениями на ее жизнь.

Впрочем, нет. Кое-что Ольге удалось разведать досконально. Перед отъездом она решила напоследок прогуляться по знаменитому усольцевскому парку и навестить сторожку, где жил Матвеич — работник санатория, мастер на все руки. Ей было любопытно взглянуть, как живет этот веселый старичок-лесовичок, похожий на гнома из мультфильма Уолта Диснея. Стукнув в дверь и не получив ответа, Ольга потянула за щеколду и вошла в крохотную прихожую. Пройдя по небольшому коридору и дернув за старинное бронзовое кольцо, служившее ручкой, она оказалась в жилом помещении.

Домик Матвеича изнутри походил на избушку лесника. Казалось, старик существовал вне всякой цивилизации и в деле выживания полагался только на собственные силы. Мебель у него была самодельная, а на чисто выскобленных деревянных стенах висели прялка, хомут и конская сбруя. Над порогом была приколочена здоровенная подкова. Если бы не стоявший на краю обеденного стола тщательно укутанный кружевной салфеткой телевизор, то гостья могла бы решить, что некая сила перенесла ее в деревенское жилище прошлого века. По чистым, из сосновой доски полам во все стороны владений Матвеича тянулись домотканые половички. Если бы Ольге сказали, что половички соткал сам старик, она бы ничуть не удивилась — какими бы экзотическими и даже древними на вид ни казались окружавшие ее предметы, на каждом из них лежала печать заботы, ухода и рачительной хозяйской руки.

Но не половички и не конская сбруя поразили воображение Ольги: одна стена жилища дедушки была сплошь завешена картинами, выполненными в манере, которая называлась «наивной» или «примитивистской». С последним названием Ольга, впрочем, не согласилась бы никогда. В самом деле, трудно было назвать примитивными изображения желтого, как цыпленок, солнышка, кудрявой зеленой травки и голубого, напоминавшего формой озорную кляксу, деревенского прудика.

— Что, дочка, нравятся тебе мои картинки? — послышался над ухом у Ольги веселый, чудь надтреснутый голос хозяина. Неслышно ступая мягкими валенками по половицам, он вошел в комнату совсем незаметно.

— Бог ты мой! — с энтузиазмом воскликнула Ольга, поворачиваясь к Матвеичу лицом. — А я и не знала, дедушка, что вы еще и художник!

— Ну, какой там художник, — махнул он рукой, — так, балуюсь.

Старик предложил гостье присесть на лавку, а сам аккуратно повесил на гвоздик ее пальто. Оно было вычищено в фирменной химчистке Первозванска от крови и грязи и снова вручено владелице. Все это устроил Меняйленко, отрядив для этой цели верного Петрика.

— Еще отец мой, Матвей Парменович, баловался красками, — сказал Матвеич, усаживаясь рядом с Ольгой на лавку. — Его одна из княжон, Наталья по имени, от нечего делать взялась живописи учить. Папашка, помнится, говаривал, что у него ладно получалось. Да ты сама посмотри — вон, сколько картинок от него осталось. Он часто за кисть-то брался, когда в настроении был. Все наше Усольцево рисовал. Говорил, что ничего красивее дворца и здешнего парка за всю жись не видывал.

Старичок хихикнул и закурил вонючую папироску.

— Да и где ж ему было видать-то, когда он никуда из Усольцева не выезжал? Разве что заскочит в Первозванск за мануфактурой какой или скобяным товаром — и сразу назад. Он, папаша-то мой, большой домосед был. Так всю жись здесь, в парке, то есть, садовником и прослужил.

— Выходит, — сказала Ольга, тоже закуривая и с удовольствием глядя на старичка-домового, — вы с отцом потомственные садовники здесь, в Усольцеве?

— А вот и нет, — словоохотливо сообщил он, болтая ногами в валенках, как маленький. — Садовником был мой отец. Меня-то как раз по свету помотало — будьте нате. Я и в Польше был, и в Германии и даже в Монголии. Все, знаешь ли, милая душа, в армии служил. Если подсчитать, так полных семь лет оттрубил. А потом ничего — опять сюда, в родные края подался! — Тут старичок снова засмеялся негромким, дребезжащим смехом. — И, как видишь, по примеру папашки тоже Усольцево рисую. Хотя, конечно, — он помотал головой, — мне до него далеко, до моего папашки-то. Тот в барском доме обучался, разные приемы живописи знал — сама, чай, разве не замечаешь?

О да, Ольга замечала — и еще как! И взгляд ее прежде всего уперся не в этюды природы и дворцовых построек, выполненные в классическом стиле, а в композицию, состоявшую из разноцветных треугольников, квадратиков и тонких прямых линий. что-то это ей до боли напоминало и взволновало до того, что ей даже сделалось жарковато.

— Скажите, дедушка, — она поднялась с лавки и ткнула пальцем в приглянувшееся полотно, чтобы не было ошибки, — а это что у вас такое? Вроде, на вид из окна не похоже?

— Это? — Матвеич расплылся от улыбки, как именинник, и стряхнул корявым пальцем пепел в выдубленную временем морщинистую ладонь. — Это, милая душа, княжеские проказы. Княжна Наталья, вишь, в последние годы увлеклась странностями всякими и вместо пейзажиков или там клоунов-арлекинов стала такие вот штуки мазюкать. Смешно, да?

— Смешно, — коротко ответила Ольга, хотя в эту минуту ей хотелось не смеяться, а скорее, петь от восторга. — Это что же, тоже вашего отца творчество?

— Нет, — радушно заверил Матвеич, — это княжны Натальи картинка, говорю же. Когда, значит, ее семейство подалось на Юг, до Деникина — в восемнадцатом году это было, папашке моему тогда в аккурат девятнадцать стукнуло — он из мастерской княжеской эту картинку и притащил, — говорил, что, мол, на память взял о княжне, и вообще, о прежнем режиме. Так с тех пор у нас и висит. А что, шибко она тебе приглянулась? Мне эти треугольнички, право слово, ни уму, ни сердцу — ничего не говорят, а вот княжна — любила. Да и что тут скажешь — увлечение, — протянул дед.

Ольга походила по комнате, что-то весьма целеустремленно высматривая.

— У вас, дедушка, случайно метра нет — или рулетки?

— Неужто мерить хочешь? — с интересом посмотрел на нее дед. — Тебе что ж, размер ее понадобился? Я его тебе и так скажу — шестьдесят на пятьдесят — тютелька в тютельку.

Ольга уперлась в полотно только что не носом.

— Рама какая-то странная — и покрашена в один тон с основным фоном.

— Так и картинка тоже, понимаешь ли, милая душа, не совсем обычная. — Знаешь что, — неожиданно сказал Матвеич, — а хочешь я тебе ее подарю? Мне она ни к чему, мне природных видов хватает, а тебе она, вижу, пришлась по сердцу. Бери, чего там...

— Неудобно как-то, — сказала Ольга, то так, то эдак поглядывая на картину. — Ведь это, все- таки, память о вашем отце. Нехорошо, наверное.

— Чего ж тут нехорошего? — удивился дед. — Это ж не отец рисовал, а княжна. Ее-то я и в глаза никогда не видел. А картинка перейдет в хорошие руки — тебе. Может, среди твоих знакомых еще любители треугольничков найдутся. Известное дело, Москва... У москвичей головы по-другому устроены, не как у других. Бери, милая душа, и даже не думай. Давай-ка я тебе ее упакую...

Так Ольга сделалась обладателем этюда в стиле Малевича или Родченко. Правда, о том, какой у него был порядковый номер — 313,314 или 315, ей так и не суждено было узнать — автор этюда, княжна Наталья Усольцева, скорее всего, упокоилась вечным сном на парижском кладбище Пер-Лашез, где были похоронены многие русские эмигранты «первой волны». О том, что это была супрематистская картина, схожая с похищенной из дворянского собрания, она Меняйленко не сказала, сообщив лишь:

— Это мне Матвеич подарил. Его работа.

— А, народное дарование... У директрисы санатория один его шедевр в кабинете висит, — небрежно заметил администратор и больше не упоминал о картине, хотя, как показалось Ольге, несколько раз внимательно оглядывал полотно, словно примеряясь к нему — казалось, Александр Тимофеевич мысленно просчитывал его размеры.

«Боится, что увожу из Первозванска портрет «Молодого человека с молитвенно сложенными руками», — злорадно решила про себя Ольга и не преминула уколоть администратора.

— Александр Тимофеевич, что это вы все время к картине Матвеича приглядываетесь? Разве не видно, что она куда больше, чем сорок восемь на пятьдесят? Или вы уже перестали доверять собственному глазомеру?

Меняйленко дернулся, смешался и не нашелся, что ей ответить, ну а потом их разговор принял другое направление, и о картине, подаренной Матвеичем, было забыто окончательно. Зато теперь, поглядывая в окно купе на пролетавший мимо унылый февральский пейзаж, Ольга представила ее себе во всех деталях.

«А что? — подумала она. — Хорошая картина. Повешу у себя в комнате и всякий раз, глядя на нее, буду вспоминать Усолыдево и мои там приключения. Если... Если меня, конечно, не пристрелят».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Прошло два дня после возвращения из Первозванска, и перспектива смерти от пуль бандитов стала казаться Ольге все менее и менее вероятной.

Впрочем, у нее просто не оказалось времени, чтобы размышлять над всем этим, поскольку ее закрутила жизнь и понесла без остановки по бурным волнам действительности. В редакции ее встретили чуть ли не шампанским и с триумфом водили по коридорам, как некую чудную и прелестную иностранку, пока она не оказалась в кабинете у Арманда Грантовича. Светик, секретарь редакции, только завистливо втянула в себя воздух, увидев ее новый «прикид». Устраивая девушку в кресле и угощая чаем — у Арманда, по обыкновению, кто-то сидел, — Светик за несколько минут выложила ей все редакционные сплетни.

— Тут о тебе только все и говорят, — между прочим сообщила она. — Арманд готов тебя за материал из Первозванска просто на руках носить. Давно, говорит, в газете не было такого забористого материальчика. Ждет продолжения. Еще что-нибудь принесла? Так сказать, с пылу, с жару? — поинтересовалась она не без ревнивого чувства. Она сама пыталась писать, но пока что из-под ее пера не вышло ничего, что могло бы вызвать сенсацию вроде той, что вызвала статья Туманцевой.

— А то как же, — ошарашила Ольга, устанавливая блюдце и чашку с чаем на обшарпанный подлокотник, чтобы продемонстрировать пачку отпечатанных страниц. В дорожной сумке у нее оказались совершенно новая портативная машинка «Оливетти» — подарок Меняйленко.

Светик со всех сторон обошла Ольгу, рассматривая ее английский деловой костюм «Леди Бельфлор» табачного цвета и высокие, без единой морщинки сапоги.

В это время дверь кабинета открылась и выпустила посетителя — одного малоизвестного политического деятеля, которому очень хотелось сделаться известным. Ольга поднялась с кресла и прошла к Главному.

Пробыв там с четверть часа, она снова оказалась в предбаннике, но уже не составителем грошовых «информашек» объемом в три-четыре строки, а корреспондентом с правом на еженедельные обзорные репортажи из светской жизни столицы, а также на собственные стол и стул в помещении редакции.

— Не сильно врала, когда писала? — строго спросил Арманд, похвалив первую часть статьи и одарив девушку пахнущим свежей типографской краской номером «Событий недели», где ее творение было напечатано. — Я это к тому говорю, что в твоих писаниях некоторые важные персоны затронуты. Вроде бы все логично, даже кое-какие факты интересные приводятся, но, сама понимаешь, — тут Главный облокотился о стол и смерил ее внимательным взглядом восточных, с поволокой глаз, — нам судебные процессы сейчас ни к чему. Жарехи и так во, выше крыши.

— Перебьются, — сказала Ольга, небрежно помахав газетой в воздухе, — проглотят, как миленькие. Ну а если начнут возникать, всегда можно объявить, что шапка горит, прежде всего, на воре. Кроме того, — она со значением посмотрела на Арманда, — у меня был хороший консультант. Из местных. Очень информированный.

— Об этом уже все догадались, — проворчал Арманд, останавливая взгляд на безукоризненной экипировке своей сотрудницы, которая даже на него, человека далекого от веяний моды, произвела впечатление. — Костюмчик этот и пальто новенькое, часом, не консультант подарил?

— Консультант подарил мне печатную машинку «Оливетти» с дисплеем, — хладнокровно поставила его в известность Ольга, — а костюмчик — совсем другой человек. Коль скоро я теперь буду вести в нашей газете раздел светской хроники, мне и выглядеть надо соответствующим образом. Или, может быть, мне пальто от «Баленсиага» редакция купит?

— Ладно, ладно, иди, — заторопился Арманд, явно желая переменить тему. — Вторую часть твоего труда просмотрю лично. И не забудь, с тебя еще третья часть, завершающая — и чтобы читателям было ясно, кто зачинщик! В противном случае, лучше сохранить многозначительное молчание — пусть сами додумывают, почему расследование не доведено до победного конца. Все ясно?

— Так точно, — браво отрапортовала Ольга и, повернувшись к редактору красивой, обтянутой юбкой попкой, бодрым шагом промаршировала к выходу из кабинета. Там она едва не столкнулась с секретаршей. Эта особа самым бессовестным образом подслушивала у дверей, желая получить информацию о том, как складывается карьера у незаметной прежде, а ныне высоко взлетевшей птички по фамилии Туманцева. Секретарша помнила, что еще совсем недавно относилась к ней с известной долей пренебрежения и теперь жалела, что не подружилась с Ольгой с самого начала или, наоборот, не выжила ее из редакции посредством интриг, пока это еще было возможно.

— Зря стараешься — уши натрешь, — ухмыльнулась Ольга, догадавшись по недвусмысленной позе, чем занималась секретарша у кабинета Главного. — Если тебе так уж неймется, я все сама скажу. Арманд сделал меня ведущим корреспондентом отдела светской хроники. Ну и конечно, положил соответствующую зарплату. Довольна?

Светик не нашлась, что на это ответить, и лишь закусила губу: восхождение Туманцевой обещало быть стремительным, и ссориться с ней — по крайней мере, в открытую — становилось невыгодным. Поэтому секретарша лишь молча проследила за тем, как девушка натягивала у вешалки пальто, а когда та вышла, то ли недоуменно, то ли презрительно пожала плечами и принялась поливать из чайника стоявшие на подоконнике растения в глиняных горшочках.

Ольга вышла из электрички в Подольске и двинулась по перрону, с удовольствием попирая итальянским сапожком выпавший с утра совсем еще чистый и белый снежок. В руках у нее была коробка с непременным тортом и букет из девяти роскошных алых гвоздик на длинных стеблях, стоивший целое состояние.

Как она отважилась на это отчаянное предприятие — приехать незваной гостьей в Окружной военный госпиталь в Подольске, где лежал Аристарх — она и сама бы, наверное, не могла объяснить. Просто сдав в редакции рукописи и оказавшись на свободе, она ощутила сильнейшую потребность увидеть Аристарха и собственными глазами убедиться, что ему лучше и его здоровью ничего не грозит. Меняйленко, правда, предупреждал ее против этого шага, но она решила, что здесь, в Москве, ей виднее, как поступить.

Ну и, помимо всего прочего, она невероятно скучала по герольдмейстеру и, хотя дома мать с отцом окружили ее повышенной заботой, она чувствовала себя без Аристарха покинутой и одинокой.

«Опять я испытываю это ужасное чувство одиночества. Неужели оно будет преследовать меня вечно?» — грустила Ольга, направляясь к автобусной остановке, чтобы доехать до ОВГ. В Подольске, который чем-то напомнил ей Первозванск, все дороги вели к этому громадному комплексу, предназначенному для врачевания раненых и больных воинов. Не прошло и четверти часа, как она высадилась около уродливой бетонной постройки, на месте которой в прошлом веке находилось большое оживленное село.

Когда цель была совсем близка и ее, казалось, можно было потрогать рукой, решимость Ольги стала слабеть.

«Неизвестно еще, как он отнесется к моему приезду, — думала она, невольно замедляя шаг перед стальной кованой решеткой, окружавшей территорию госпиталя по периметру. — Решит еще, что навязываюсь. То, что было хорошо для Первозванска, может здесь, в Москве, выглядеть иначе. И еще — вдруг рядом с ним сейчас его мать, Анастасия Анатольевна? Меняйленко говорил, что это женщина с весьма крутым нравом. Еще скандал устроит...

Все это ерунда, — она сжала губы в нитку. — Приехала — так нечего идти на попятный. В конце концов, что мне нужно? — задалась она вопросом. — Узнать, как он себя чувствует и насколько опасна его рана. Это ведь так естественно — навестить своего хорошего знакомого, оказавшегося в больнице. Нет, никто, даже самый строгий блюститель нравственности не скажет, что я поступаю дурно. Милосердие и сочувствие не могут, не должны быть истолкованы неверно».

И она снова зашагала вперед, но уже куда веселее. По покрытым снегом аллейкам и дорожкам окружавшего лечебные корпуса парка прогуливались больные в коричневых байковых брюках казенных пижам, торчавших из-под шинелей. Только отдельные личности, которые, судя по всему, или относились к привилегированной касте старших офицеров, или просто имели родственников неподалеку, позволяли себе щеголять в гражданских пальто, куртках и спортивных брюках с зелеными или синими лампасами и оттого имели независимый вид.

«Это потому, — пришла к выводу Ольга, — что они в любой момент могут выйти в город, не опасаясь, что их задержит патруль. И даже посетить пивнушку или ближние ларьки».

Ольга прошла к главному корпусу и повернула стеклянную дверь, с визгом крутанувшуюся на стальной оси. В холодном просторном холле людей почти не было — только у телефонного автомата стояла маленькая очередь из закутанных в байковые халаты парней, терпеливо дожидавшихся возможности потолковать с близкими.

— Могу ли я справиться о здоровье Аристарха Викентьевича Собилло, поступившего к вам с огнестрельным ранением два дня назад? — поинтересовалась Ольга у строгой медсестры в накинутом на халат пальто, сидевшей за окном приемной.

Даже здесь, в огромном мрачном здании госпиталя, Аристарха Собилло уже знали все. И не только знали, но и успели подпасть под его очарование, хотя он находился в ОВГ — по подсчетам Ольги — не более сорока восьми часов. Лицо медсестры мгновенно осветилось улыбкой и сделалось добрее, моложе и красивее.

У Ольги болезненно сжалось сердце. Ну как прикажете любить такого? Ведь при упоминании одного его имени начинали светиться лица женщин, — и только от этого можно было с ума сойти от ревности!

— Так вам к Аристарху Викентьевичу? — спросила медсестра, лучась как начищенный медный котелок. Сейчас узнаю, принимает ли он. Как ваша фамилия?

— Туманцева, — машинально ответила Ольга, прерывая причудливое течение своих мыслей. — Так ему, стало быть, лучше?

— Бегает уже наш Аристарх Викентьевич, — ответила медсестра, снимая со стоящего рядом телефонного аппарата трубку и набирая двузначный номер. — Совсем не хочет лежать, — интимным шепотом добавила она, на секунду закрывая микрофон ладошкой. — Такой баловник!

«Вот-вот, именно. Баловник, — продолжала плести паутину своих путаных размышлений Ольга, пока медсестра о чем-то тихим голосом говорила в трубку. — Побалуется со мной — и бросит. И что такого? Меня ведь уже бросали, так что мне не привыкать. Ну и пусть, зато у меня в жизни будет праздник. Его я буду вспоминать всю жизнь. Должен ведь у человека быть в жизни праздник».

— Аристарх Викентьевич вас ждет, — сообщила медсестра, снова вторгаясь в строй ее мыслей. — Он на третьем этаже, в отдельной палате. Как поднимитесь — сразу налево. Только халатик накиньте.

Ольга приняла из рук медсестры пахнущий дезинфекцией халат и с замирающим сердцем стала подниматься по ступенькам. Хотя лестничные пролеты в госпитале были длинными, а потолки — высокими, ей даже не пришло в голову воспользоваться лифтом. Прежде чем вновь предстать перед сапфировым взглядом Аристарха, ей требовалось справиться со своими эмоциями. Аристарх ждал ее на площадке этажа, так что ей даже не пришлось стучать к нему в палату и на вопрос «Кто там?» мерзким, чуточку заискивающим голосом отвечать: «Это я, Оля Туманцева», — будто вопрошая, не позабыл ли он, случаем, кто она такая.

Аристарх почти не изменился с момента их последней встречи. Его черные волосы по-прежнему были аккуратно уложены и чуть отсвечивали синевой в неярком свете февральского дня, а глаза отливали тем же победительным блеском.

Пожалуй, он лишь чуть побледнел и немного осунулся, пришла к выводу Ольга до того, как отдалась его объятиям. Они оказались не столь крепкими, как ей бы хотелось: правое плечо Аристарха было забинтовано, а рука висела на черной шелковой косынке, придавая Собилло сходство с раненым Дубровским из одноименного фильма. Ощутив у себя на губах его упругие, но одновременно мягкие и нежные губы, Ольга почувствовала такое блаженство, что все тусклые мысли мигом испарились из ее головы.

— Тебе нельзя, у тебя рука, — слабо запротестовала она, но он губами заглушил все ее возражения. Потом, чуть отодвинувшись от нее, будто желая увидеть со стороны, окинул ее пристальным взглядом. Как Ольга ни страшилась этого чуточку отстраненного первого взгляда, она бестрепетно встретила его своими зеленоватыми глазами, которые казалось, говорили: «Вот я, пришла к тебе, чтобы ты меня любил».

Удивительное дело, но Аристарх, по-видимому, понял значение этого взгляда, поскольку обнял Ольгу за плечи здоровой левой рукой и, ни слова не говоря, повел к себе в палату. Когда за ними закрылась дверь и они оказались наедине, этот бессловный, установившийся между ними союз был снова скреплен поцелуем — на этот раз куда более откровенным и страстным. Пробуя своими губами его губы на вкус, Ольга протяжно застонала, — до того ее вдруг пронзило желание физической близости с Аристархом.

Ему было трудно оказать ей содействие, поэтому Ольга разделась сама, обнажив свое белое тело, матово светившееся в сумерках комнаты. Потом она помогла раздеться Аристарху, осторожно стянув с него шелковую пижамную куртку. При этом она безостановочно повторяла: «И что ж я, дура, делаю — тебе же нельзя», на что ее возлюбленный отвечал традиционным русским «Ничего, ничего» и, наклонившись, нежно целовал ее в грудь.

Чтобы не причинить раненому вреда, Ольга устроилась сверху и сама направила в свои влажные глубины пылающий княжеский жезл. Жадно сжимая его бедрами, вбирая его в себя, она изо всех сил старалась сохранять определенную сдержанность, поскольку понимала, что любое движение может острой болью отозваться в раненом плече любовника. Но по мере того, как страсть захватывала ее, Ольгины движения делались энергичнее, а из ее полуоткрытых губ все чаще вырывались стоны любви. Ощущение близости с Аристархом было невероятно острым: ей казалось, что он заполняет собой все ее тело, и все-таки этого мало, чтобы стать одним существом. Изо всех сил оба они стремились преодолеть телесные оболочки друг друга, яростно соединяя свои тела.

Когда финальный спазм наслаждения сотряс Ольгу, поднимаясь от ее паха вверх по позвоночному столбу и одновременно распространяясь горячей волной по рукам и ногам, захватывая шею и грудь, она не выдержала и, разжав зубы, закричала в полную силу, как иногда кричит молодая роженица, испытывающая самые острые схватки. В тот же момент она ощутила, как разрядился в нее горячей струей Аристарх, и ее сотрясла новая судорога. Несколько мгновений они лежали оглушенные. Было слышно, как в ванной комнате из неплотно закрытого крана капля за каплей сочится вода и с тихим шлепком ударяется о металлическую раковину.

— Сейчас прибегут медсестры, — одними губами прошептала Ольга, — на меня наденут смирительную рубашку и уведут в психиатрическое отделение.

У нее был виноватый и несколько смущенный вид. Осторожно перекинув через Аристарха ногу, Ольга пушинкой соскользнула с него и устроилась рядом на постели, прижавшись щекой к его торсу.

Любовное соитие с Ольгой потрясло Собилло. Это было видно по его напряженному, еще более побледневшему лицу и по странному, отрешенному выражению глаз. В этих двух синих озерках было столько тепла, заботы и ласки, что Ольга почувствовала: ехать в Подольск все-таки стоило.

Когда она промокнула платком крохотные бисеринки пота на лбу возлюбленного, он благодарно поцеловал ее руку и сказал:

— Я рад, что ты приехала. Я очень тебя ждал.

Ольга улыбнулась.

— Ждал? А сам не оставил ни телефона, ни адреса.

Теперь уже улыбался он — но не самоуверенно и победительно, как это было ему свойственно раньше, а нежно и чуточку грустно.

— Я бы разыскал тебя. Поправился бы — и разыскал.

У Ольги сладко заныло сердце.

— Неужели ты пришел бы ко мне в редакцию? Ты хоть помнишь название газеты, где я работаю?

— Я бы дал задание госпоже Базильчиковой, тебя разыскали бы. Это нетрудно.

Ольга нахмурилась, но долго обижаться на раненого Аристарха не могла и потому через мгновение снова расцвела улыбкой.

— Так просто? А я-то, глупая, совсем забыла, что для тебя нет невозможного, и уже стала рисовать себе картины, как ты бродишь по редакциям газет и спрашиваешь в каждой: «Не у вас ли работает корреспондентка Туманцева?»

— У тебя, дорогая, — сказал Солбилло, чуть морщась от боли, — очень романтический взгляд на вещи. Даже если бы я не был герольдмейстером, а работал обычным учителем в школе, мне, тем не менее, достаточно было бы взять справочник «Вся Москва» и просто обзвонить все редакции.

Ольга заметила, как болезненно сморщилось его лицо, и ей сделалось страшно, что она причинила своей невоздержанностью возлюбленному вред. Сорвавшись с места, она, как была, нагая, принялась ухаживать за больным — подложила ему под правую руку подушку и накрыла его стеганым шелковым халатом.

— Где у тебя лекарство? — озабоченно спросила она. — Тебе, наверное, уже пора что-нибудь принять.

Аристарх с удовольствием наблюдал, как она, обнаженная, изящно и быстро двигалась по комнате, даже не отдавая себе отчета, до какой степени каждое ее движение было наполнено природной грацией. Похлопав ладонью по обширной кровати рядом с собой, он произнес:

— Оленька, мне не так плохо, как тебе кажется. Конечно, мы чуть разбередили рану, но если ее больше не беспокоить, боль пройдет. Лучше присядь и расскажи, чем все кончилось в Первозванске.

Ольга поискала взглядом, во что бы ей облачиться, натянула на себя шелковую куртку от пижамы Аристарха, потом сбегала в ванную, наполнила водой высокую стеклянную вазу и поставила в нее принесенные гвоздики. Только покончив со всеми этими делами, она примостилась на кровати рядом с возлюбленным и сказала:

— В таком случае, мне придется упоминать имя Меняйленко. Это не слишком будет тебя раздражать?

— Сейчас ведь его здесь нет, верно? Кроме того, я не враг Меняйленко, просто мне не нравится, когда ты — к месту и не к месту — начинаешь вставлять в разговоре его имя. Я, в конце концов, ревную — надеюсь, я имею на это право?

— Ревнуешь? Вот бы ни за что не поверила, Листик, что такой красавец, как ты, способен ревновать женщину! Да еще к кому? К Меняйленко! — Ольга попыталась изобразить удивление, но на губах у нее непроизвольно заиграла радостная улыбка. — Он же пожилой и толстый!

— Главные достоинства мужчины — ум и воля, а уж никак не внешность, — заметил Аристарх, сжимая руку девушки своими длинными сильными пальцами. — Мне, признаюсь, было бы крайне неприятно, если бы ко мне относились только как к породистому самцу. Это унизительно.

— Ну уж тебя никто не посмеет так назвать — будь уверен. Ты просто собрание совершенств, — заверила его Ольга, начиная снова, помимо воли, ластиться к Аристарху. Потом она вспомнила о ране, и это подействовало на нее, словно удар тока. Мгновенно выпрямившись на постели, она благонравно сложила на коленях руки и сказала:

— Когда тебя ранили, Меняйленко дал мне понять, что в моих услугах следователя—любителя больше не нуждается. Он чуть не насильно выставил меня из Усольцева под тем предлогом, что опасается за мою жизнь. Мне пришлось уехать из санатория раньше, чем я намеревалась. Кстати, — тут Ольга слегка оживилась, — Александр Тимофеевич отлично осведомлен о существовании, вернее, о давнишнем исчезновении знаменитого полотна Рогира ван дер Хоолта и считает...

— Да, — Аристарх оперся на локоть левой руки и попытался придать себе возвышенное положение на кровати, — что же он считает? Что «Этюд 312» и «Портрет юноши с молитвенно сложенными руками» — одна и та же картина?

Ольга ответила ему неопределенным взглядом.

— Боюсь, я не смогла передать ему своей уверенности. что-то ему мешает со мной согласиться. Но ведь ты знаешь, какой он? На первый взгляд, типичный болтун и душа общества, а на самом деле, если возьмет себе что в голову, слова лишнего от него не дождешься. Да что там слова — звука! Этот Меняйленко — сплошная обманка. На вид кругленький, мяконький, а внутри стальной стержень, и я подозреваю, у него такие же стальные зубы и хватка. — Ольга зябко передернула плечиком. — Не хотела бы я оказаться его врагом.

— А чему тут удивляться? — заметил Аристарх, пробираясь левой, неповрежденной рукой за вырез шелковой пижамы и касаясь ее обнаженной груди. — Комитетская школа. Там все такие были. Мягко стелят — жестко спать. Стало быть, он тебя из Первозванска спровадил? И ни к какому определенному выводу вы с ним не пришли?

Ольга только утвердительно кивала головой, потому что с того момента, как она ощутила у себя на теле руку Аристарха, у нее перехватило горло и она не могла говорить. Теперь ею владела единственная мысль, и она не думала больше ни о картине Ван дер Хоолта, ни о Меняйленко — да и вообще ни о чем на свете.

Неожиданно ей пришло в голову, что она знает, как сделать так, чтобы не обеспокоить больного и одновременно ублажить его и себя. Вывернувшись, как змея, из скользкой шелковой пижамы, она подползла к нему на кровати и откинула в сторону дорогой стеганый халат. Аристарх, хотя и говорил ей в это время какие-то слова, тоже, по-видимому, думал не о первозванских приключениях, поскольку его княжеский жезл был стоек, как никогда, и рдел подобно углю в костре. И тогда, чтобы остудить его пыл и избыть собственное, терзавшее ее существо напряжение, Ольга наклонилась и, округлив губы, вобрала в рот раскаленное оружие Аристарха.

Она успела проделать несколько заветных движений, когда услышала, как распахнулась дверь и звучный женский голос произнес:

— Ну и ну! Это что же, новейший способ врачевания огнестрельных ран?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

У Ольги выдался свободный вечер, и она стала вешать у себя в комнате подаренную Матвеичем картину. Работа не спорилась. Стена в блочном доме была бетонная, и гвозди при малейшей попытке вколотить их в нужное место гнулись.

«Может, их теперь из алюминия делают? — сосредоточенно размышляла девушка, стараясь попасть тяжелым молотком по шляпке гвоздя. — С другой стороны, цветные металлы нынче в цене и расходовать на гвозди драгоценное сырье, которое можно загнать за границу за доллары, просто бессмысленно. Нет, — Ольга покачала головой и отступила на шаг, чтобы полюбоваться на крохотную дырочку, выдолбленную ею в бетонном блоке, — как говорится, плохому забивальщику мешает абсолютно все — и гвозди, и молоток, и даже руки. Придется звать папу», — сказала себе Ольга.

Приглашенный на помощь Петр Федорович попытался взять стену с налета, исковеркал несколько отличных больших гвоздей, попал себе молотком по пальцу и, облегчив душу коротким, но емким словом «блин», отправился в кладовку за дрелью с «победитовым» сверлом. Пришла мама, Анна Сергеевна, в который уже раз окинула картину взглядом, покачала головой: «Уж и не знаю, что ты, Ольга, нашла в этих квадратиках»... — и отправилась на кухню делать оладьи. Когда появился папа, в квартире уже так соблазнительно пахло съестным, что у Ольги потекли слюнки. Дочь красноречиво посмотрела на Петра Федоровича, прислонила картину к стене и, положив дрель на диван, пошла вместе с отцом на кухню есть аккуратненькие, с пылу, с жару, материнские оладушки.

Кухня у Туманцевых была просторная — целых восемь метров, поэтому семейство собиралось по вечерам здесь. На металлическом кронштейне, который изготовил в гараже отец, висел телевизор, и засиживались иногда допоздна: слушали последние известия, смотрели кино и разговаривали. Когда Олина мама положила на тарелки оладьи, поставила на стол сметану, любимое всеми селедочное масло и шпроты и все приготовились отправить в рот первый кусок, в дверь позвонили.

— Кто это там еще, на ночь-то глядя? — спросила Анна Сергеевна и, как была в фартуке, шлепая домашними тапочками по паркету, вышла в переднюю.

Время суток после семи вечера она именовала «ночью» и всякую деятельность вне стен дома начиная с этого часа считала нежелательной. Это была одна из причин, почему Ольге временами хотелось бежать из-под родного крова на край света. Работа требовала от нее непременного посещения всякого рода светских мероприятий, которые в этот заветный час только начинались. Нечего и говорить, что заканчивались они куда позже, а все, что им сопутствовало — всевозможные банкеты, посиделки с кофе и шампанским, танцульки и поездки к кому-нибудь на квартиру или, изредка, в ночной клуб, — затягивалось далеко за полночь, а то и на всю ночь. Когда Ольга после такой вот запланированной тусовки возвращалась под утро домой, следовал очередной скандал, сопровождавшийся надрывающими душу криками и обидными словами. Подчас это бывало непереносимо, и тогда Ольга приступала к поискам комнаты, которую можно было бы снять за небольшую сумму. Ровно через сутки мать раскаивалась в содеянном, затем следовало примирение с рыданиями друг у друга на груди, а через неделю все повторялось сначала. Петр Федорович, отец Ольги, старался во время подобных семейных драм соблюдать нейтралитет и обыкновенно скрывался в гараже, где, по счастью, было проведено отопление и имелась раскладушка с полным набором постельных принадлежностей.

Отправившись открывать дверь, Анна Сергеевна некоторое время не возвращалась, а из прихожей донеслось какое-то шушуканье. Потом послышался голос матери, и Ольга, выйдя в коридор, обнаружила стоявшего в дверях Александра Тимофеевича Меняйленко. Тот, по обыкновению, был одет с иголочки и любезно улыбался, произнося комплименты хозяйке.

— Это к тебе, Оленька, — торопливо сообщила Анна Сергеевна. — Помоги Александру Тимофеевичу раздеться, зови к столу, а я сейчас...

«Успел уже обаять женщину, кот-баюн, — отметила про себя Ольга, пережив первый приступ изумления, — переодеваться побежала... А ведь матушку мою приручить непросто, особенно незнакомому человеку».

— Удивляетесь, да? — поинтересовался Меняйленко, вешая в маленькой прихожей Туманцевых пальто и ондатровую шапку и приглаживая перед зеркалом волосы. — Забыли, наверное, что сами оставили мне свой адрес и пригласили заезжать в любое удобное время? Или сейчас неудобное?

Ольга уже освоилась с присутствием администратора, очаровательно ему улыбнулась и потащила за рукав на кухню. Хотя Меняйленко свалился как снег на голову, она была ему рада. Его присутствие бодрило, как чашка крепкого кофе, и помогало переносить жизненные неурядицы. Ему можно было рассказать обо всем, что тяготило душу, не опасаясь с его стороны недопонимания. Администратор, что называется, умел выслушать и всегда понимал все так, как того хотелось Ольге. И еще она догадывалась, что он приехал не с пустыми руками, и просто умирала от любопытства.

— Вы, Александр Тимофеевич, приехали в самый раз — на оладьи, — сказала Ольга, провожая администратора на кухню и усаживая за стол. — Это мой папа, — представила она отца. — А это, папочка, — она повернулась к своему родителю, — мой очень хороший друг. Прошу любить и жаловать.

Мужчины пожали друг другу руки. Ольга вынуждена была признать, что по сравнению с папочкой Меняйленко выглядел настоящим молодцом, хотя Петр Федорович вряд ли был старше администратора больше, чем на год или на два. Меняйленко можно было, не покривив душой, назвать «в меру упитанным мужчиной в полном расцвете сил», и в этом смысле он ни в чем не уступал Карлсону, который, как известно, жил на крыше. Появилась принаряженная, подкрашенная и оттого сразу похорошевшая Анна Сергеевна. Явление, иначе не назовешь, Александра Тимофеевича так на нее подействовало, что она принесла с собой непочатую бутылку «Смирновской», припасенную для торжественных случаев.

Когда разлили водку и выпили по первой, администратор, подмигнув девушке, сказал:

— Очень рад, Оленька, что мне довелось побывать у вас в доме. Ваша дочь, — тут Меняйленко повернулся к Анне Сергеевне и, поклонившись, приложил свою руку к груди, — произвела на обитателей санатория Усолыдево весьма благоприятное впечатление. После отъезда мы долго вспоминали ее добрым словом. Она была сама чуткость и проявила по отношению к людям бездну такта и отзывчивости.

В ответ на слова администратора Ольга неопределенно хмыкнула и опустила глаза в тарелку, но Олина мама, услышав похвалу в адрес единственного дитяти, порозовела от удовольствия и приняла слова Александра Тимофеевича за чистую монету.

Поговорив немного с Анной Сергеевной и Петром Федоровичем об удивительных достоинствах их талантливого и воспитанного чада, Меняйленко многозначительно посмотрел на Ольгу.

— Кстати, Оленька, я привез вам кучу приветов и добрых пожеланий от ваших друзей, ну и, конечно же, свежие новости. Вам ведь интересно узнать, что произошло после вашего отъезда, не так ли?

— Тогда вам лучше пройти в комнату, — предложила Анна Сергеевна, уяснив, наконец, к чему клонит гость. — Правда, там беспорядок — буквально перед самым вашим приходом дочь затеяла вешать картину, да так все и бросила, не доделав.

— Вот и отлично, — сказал Александр Тимофеевич,— заодно посмотрю и картину. Кажется, я ее еще не видел. Возможно, это неплохая работа — у нас в Первозванске, как вы, наверное, знаете, имеется своя школа живописи. Ну же, Оленька, проводите меня скорее.

Ольга встала с места и повела гостя к себе в тайной надежде, что родители благополучно переварят всю ту обсыпанную сахарной пудрой ложь, которую им скормил администратор. Она о своих первозванских приключениях дома не рассказывала, поскольку берегла своих родителей, хотя, подчас, и не на шутку с ними ссорилась.

Когда в сопровождении Александра Тимофеевича она удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь, они оба от души расхохотались. Потом администратор, посерьезнев лицом, сказал:

— А ведь я приехал к вам, Оленька, по делу — и весьма серьезному. Вам придется дать мне адрес той самой комнаты на Таганке, что вы снимали с этим вашим... программистом.

Ольга побледнела.

— Вы что-нибудь узнали о Паше?

— О Павле Александровиче Каменеве — так, кажется, полное имя вашего бывшего друга? — мы поговорим позже. В данный момент у меня другие планы — хочу посмотреть в глаза тому типу, который убил Сенечку Кантакузена, дважды хотел убить вас и ранил Аристарха Викентьевича.

— Но разве их не застрелили... тогда? У почтамта? — проблеяла Ольга.

Меняйленко всплеснул руками.

— Вы меня удивляете. Я же говорил, что это были исполнители. А вот заказчик... Я устроил так, что заказчик явится в ту самую комнату на Таганке, где вы когда-то жили... хм... с Пашей. Вы его еще помните? Адрес, я имею в виду...

Ольга в ответ только кивнула.

Меняйленко прошелся по комнате, поднял с пола картину, подаренную девушке Матвеичем, и удивленно изогнул бровь.

— Знаете, а ведь эта штука чуть ли не во всех деталях повторяет украденный «Этюд 312», разве что размером побольше, да и то самую малость. Почему вы мне об этом раньше не сказали?

Ольга смерила администратора взглядом, в котором блеснуло негодование.

— А почему вы меня в Москву спровадили, не дали довести дело до конца? И потом — я этот ваш «Этюд 312» никогда в глаза не видала. Даже его фотографии или самой плохой копии. Их нигде не было — ни в Краеведческом музее, ни в архиве.

— Но ведь вы сразу догадались, что картина Матвеича ужасно похожа на пропавшую, иначе зачем вам было тащить ее в Москву — такой-то, с позволения сказать, «шедевр»? У Матвеича, наверно, были работы и получше этой. Догадались ведь — верно?

— Угу, — бросила в ответ Ольга.

— Так ваше молчание, стало быть, можно расценивать как месть? — уставился на нее администратор, опираясь спиной о стол.

— Да, месть, но месть так себе — ничтожно маленькую. Кроме того, мне эта картина дорога как память о княжне Усольцевой. Это она нарисовала, — сказала Ольга, поднимая на Меняйленко светящиеся лукавством глаза.

— Правда? — с отсутствующим видом спросил тот, после чего посмотрел на часы и хлопнул себя ладонью по коленке. — Ладно. О княжне Усольцевой как-нибудь в другой раз. А теперь скажите: могу я рассчитывать на вашу помощь? Мне нужны вы, эта картина — ну и, разумеется, адрес комнаты на Таганке. Едете со мной?

Ольга вскочила с места, как будто ей сзади вставили горящий фитиль.

— Вы еще спрашиваете, Александр Тимофеевич! Конечно, еду!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В знакомом «Мерседесе» Меняйленко все места были заняты. Кроме администратора, Ольги и шофера Петрика в машине находилось еще двое неизвестных Туманцевой мужчин. Администратор, однако, не счел нужным представлять их, и Ольга подумала, что это агенты безопасности Дворянского собрания Первозванска. Наверное, такие же крутые, как Петрик, а может, и покруче. У нее из головы не выходила картина, как он, широко расставив ноги, расстреливал из автомата в упор синий «Сааб». У Петрика тогда были жуткие оловянные глаза — как у страшного деревянного Щелкунчика.

Такого рода воспоминания навели Ольгу на мысль, что им всем вскоре предстоит принять участие в боевой операции, и она зябко поежилась. Сгоряча она согласилась на приглашение Меняйленко — разве можно было отказаться? Но теперь отчаянно трусила — не за свою жизнь, нет — она знала, что ей лично ничего не угрожало. Она не хотела еще раз сделаться свидетельницей убийства, наблюдать воочию этот жутковатый театр жизни, где актеры и статисты умирают взаправду.

Как всегда, Меняйленко уловил ее настроение, легонько пожал ей в темноте салона руку и хлопнул себя ладонью по коленке.

— Не волнуйтесь, Оленька, на этот раз обойдется без крови, обещаю вам. Смотрите лучше в окно, мы уже почти на месте. Скажете Петрику, как проще подъехать к дому и где остановиться.

Ольга глянула в экранированное пуленепробиваемым стеклом окно мощного автомобиля и увидела очертания знакомых улиц. Они, петляя, вели от станции метро Таганская в глубь жилого массива, застроенного старинными зданиями. Большая часть из них зияла черными глазницами пустых окон и была обнесена глухими заборами — в ожидании того времени, когда начнется реставрация этой части города, помнившей еще нашествие французов 1812 года.

— Сюда, пожалуйста, — сказала она, указывая рукой на поворот, за которым скрывался дом. Петрик, повинуясь ее команде, заехал в тесный дворик, приглушил мотор и, повернувшись к ней, спросил:

— Где лучше остановиться, чтобы нас не было видно ни с улицы, ни со двора?

— Это трудно, — ответила Ольга, стараясь не смотреть на шофера: его остановившийся, акулий взгляд несказанно ее пугал. — Ваша машина просто не может не бросаться в глаза. — Пассажирка на секунду задумалась. — Но здесь есть гараж с забытым древним «москвичом». Если никто не поставил машину в проем между стеной дома и гаражом, то этот загончик — ваш.

Петрик мигом отыскал указанный Ольгой пенал и виртуозно завел в него машину, не коснувшись полированным крылом ни шершавой каменной кладки, ни проржавевшей стены гаража. Этот своеобразный мешок был настолько тесным, что открыть двери и выбраться из автомобиля оказалось непросто. Никто, однако, выходить из машины не торопился. Меняйленко задумчиво барабанил пухлыми волосатыми пальцами по сверкавшей никелем крышке выдвижной пепельницы.

— Почему мы не выходим? — заволновалась Ольга.

— Скажите, Оленька, кто, помимо вас с Пашей, жил в квартире? — спросил администратор, пропуская мимо ушей взволнованный женский лепет.

— Пенсионерка Клара Альбертовна Цыпко, чрезвычайно любопытная особа. В том смысле, что ей очень нравилось подслушивать у нас под дверью.

— Отлично. Как вы думаете, она испугается, если вы заявитесь к ней в десять часов вечера с компанией незнакомых мужчин? — Меняйленко пожевал губами и добавил: — Не спешите. Прежде чем отвечать, хорошенько подумайте. К вам лично она не питала неприязни?

— Да нет. Она меня даже в какой-то степени любила. Правда, Паша ей нравился, по-моему, больше. Меня она считала свиристелкой, а его — серьезным человеком, — помедлив, сказала Ольга, не совсем понимая, зачем Меняйленко все это нужно. — А насчет того, чтобы к ней заявиться, в этом ничего невозможного нет. Скажу, допустим, что снова хочу снять эту комнату. Дескать, прогуливалась тут неподалеку с друзьями, вот и решила зайти — узнать, не занята ли она. Старуха Цыпко была у Антонины Селиверстовны, хозяйки комнаты, чем-то вроде домоправительницы. Когда нужно было, она могла и об условиях найма договориться, и деньги передать. Антонина-то в Серпухове живет, у двоюродной сестры, поэтому в Москву наезжает не часто. Правда, иногда звонит, проверяет, как да что. А мужчины — это даже хорошо. Клара Альбертовна мужчин любит.

— Тогда нам пора. Время-то уже позднее, — промолвил администратор и с видимым трудом протиснулся наружу. Когда Ольга и двое мужчин в темных пальто тоже оказались на улице, Меняйленко принял от Петрика запакованную в бумагу картину Ольги. Она, признаться, никак не могла взять в толк, зачем мазня княжны Усольцевой понадобилась администратору, но вопросов не задавала. Их было опять слишком много, и стоило только затронуть один, как следом пришлось бы задавать еще и еще, а Меняйленко было явно не до разговоров.

По узкой протоптанной в снегу тропинке Ольга повела мужчин к знакомому подъезду. Над ним раскачивался старый ржавый фонарь, светивший тускло и неровно. Даже администратор недовольно поморщился: уж больно тягостное впечатление производил этот двор. Зато Ольге было наплевать: она привыкла к нему, к дому, к комнате, которую они с Пашей здесь снимали и где были невероятно счастливы. По крайней мере, Ольга могла с полной уверенностью сказать это о себе. Что чувствовал и переживал в то же самое время Паша, для нее до сих пор оставалось неведомо. Впрочем, с тех пор, казалось, минул уже не один десяток лет, и этот короткий период в ее жизни все дальше и дальше уходил в прошлое.

Ольга отворила дверь подъезда и стала подниматься по грязной лестнице с пролетами бесконечной длины. По счастью, их оказалось всего два. Она надавила на кнопку звонка, подав два сигнала — один длинный, другой — короткий.

Прошло довольно много времени, прежде чем за дверью послышалось какое-то шевеление и знакомый голос Клары Альбертовны спросил:

— Кто там?

— Это я, Оля Туманцева, ваша соседка — помните? Мы с Павлом Александровичем снимали комнату у Антонины Селиверстовны.

Сначала за дверной створкой установилось продолжительное молчание. Оно свидетельствовало о том, что память у Цыпко уже не та, и вспомнить, кто такая Оля Туманцева, ей сразу не удалось, но потом заскрежетал, проворачиваясь в старинном замке, ключ, и дверь наконец отворилась. Клара Альбертовна — в халате, тапочках, надетых на толстый шерстяной носок, с полотенцем на голове — устремила сквозь толстые стекла очков подозрительный взгляд на поздних нежданных гостей.

Ольга, однако, так лучезарно ей улыбалась, а стоящие за ее спиной мужчины были столь интересны и хорошо одеты, что подозрительность в ее взгляде уступила место радости предстоящего общения.

— У вас много кавалеров, Оленька, — шутливо погрозила она бывшей соседке пальцем и, включив свет в прихожей, впустила всех в квартиру.

— Я ведь к вам по делу, Клара Альбертовна, — Ольга сразу пустилась с места в карьер. — Опять хочу комнату у вас снять. Район мне здесь нравится, соседка вы — и желать лучше нельзя, ну а с родителями с некоторых пор жить стало просто невыносимо. Вот хотела узнать, свободна у Антонины Селиверстовны комната или нет?

Пока Ольга разговаривала с пенсионеркой, Меняйленко и сопровождавшие его лица стояли рядом, дожидаясь решения. Судя по их уверенному виду можно было не сомневаться, что вопрос решится положительно.

Так оно и вышло. Хотя район Таганки и считался престижным, жить в доме постройки прошлого века с газовой колонкой и облупленными стенами среди москвичей желающих было мало, а иногородних Антонина Селиверстовна пускать к себе не хотела.

— Они по межгороду любят болтать, — говаривала она. — Съедут, а потом тебе с телефонного узла такой счет придет, что мало не покажется. Никакой платы за комнату не хватит, чтобы рассчитаться. Ну их!

— Свободна комнатка, тебя дожидается, — сказала Клара Альбертовна, почесывая вязальной спицей волосы под полотенцем. — Ничего в ней Антонина с тех пор не трогала — все, как при вас с Павлом Александровичем осталось. Я сейчас ключи принесу, а ты скажи, значит, гостям, чтобы раздевались, чувствовали себя свободнее.

Когда Клара Альбертовна, подволакивая шлепанцы, чтобы не упали с ног, удалилась к себе, Меняйленко коротко махнул рукой, и мужчины в темных пальто разом от них избавились, повесили на вешалку и остались в точно таких же строгих темных костюмах. Они удивительно походили друг на друга — как китайские коммунисты в синей униформе. Ольга подумала еще, что форма, только не синяя, а военная, пристала бы им куда больше, чем костюмы. Вполне возможно, что, надев погоны и сапоги, они обрели бы индивидуальные черты. Есть такие характеры, чья индивидуальность проявляется исключительно в рядах вооруженных сил.

Ольга, не снимая пальто, повела мужчин прямо к своей комнате в надежде, что Клара поднесет ключи туда. Сейчас она, как ни странно, даже обрадовалась встрече с соседкой. Чем черт не шутит, — сказала себе бывшая квартирантка, может, я и в самом деле еще сниму эту комнату? Все, что она говорила в прихожей Кларе Альбертовне, до определенной степени соответствовало истине.

Соседка уже успела снять с головы полотенце и пару раз пройтись по крашеным хной волосам расческой — как-никак, в доме мужчины. Заодно Клара Альбертовна сменила халат — надела нейлоновый розовый, стеганый, как одеяло. Лучше от этого она, правда, не стала, зато приобрела более яркую расцветку и розовым пятном выделялась в мрачности коридора.

— Проходите, дорогие гости, проходите, — говорила она, не отдавая Ольге ключа, чтобы лично распахнуть дверь в комнату, зажечь свет и задержаться там, если представится такая возможность. Меняйленко, как это ни странно, даже бровью не повел; просто еще раз взглянул на часы, после чего кивнул одному из своих спутников. Тот моментально смотался в коридор и вернулся с двумя бутылками отличного коньяку и коробкой конфет. Как этот человек в строгом пальто нес все это от автомобиля, Ольга и представить себе не могла.

— He желаете ли, Клара Альбертовна, обмыть, так сказать, сделку? — произнес Меняйленко воркующим голосом и устремил взгляд выпуклых вишневых глаз на старуху. Потом администратор извлек из внутреннего кармана пиджака несколько крупных кредиток и протянул их ей.

— Это, благодетельница, маленький задаток. Чтобы комнату никому, кроме Оленьки, не отдавали. Уж постарайтесь...

Что и говорить, Клара Альбертовна была польщена и обрадована.

— Где у вас тут стаканчики-то были, Оля? — по-хозяйски осведомилась она и, не дожидаясь ответа, сама прошла к серванту, где хранилась скудная посуда, отданная в пользование жильцам Антониной Селиверстовной. Раздав стаканы и чашки, что попались под руку, мужчинам (при этом Цыпко совершенно забыла про Ольгу, которая так и осталась стоять в пальто, недоумевая, отчего это Меняйленко не спровадил соседку, а наоборот, собрался вдруг поить ее коньяком), пенсионерка с чувством вытянула налитую ей коричневую маслянистую жидкость и лихо бросила в рот шоколадную конфету. Меняйленко снова посмотрел на часы, будто засекая время, и налил Кларе Альбертовне еще полстакана. Сопровождавшие администратора молодцы хором поднесли свои стаканы к губам и отпили по глотку, в то время, как Цыпко выпила все до дна и снова заела конфетой.

Ольга не принимала участия во всем этом странном мероприятии, просто удивлялась — и все.

Но удивляться ей пришлось недолго. Сидевшая на краешке дивана Клара Альбертовна вдруг уронила голову на грудь, а потом стала заваливаться на бок. Спутники Меняйленко синхронно, как и все, что они делали, подхватили старуху под руки и выволокли в коридор. У Ольги отвисла челюсть. Она, вытаращив глаза, смотрела на Александра Тимофеевича, и только делала глотательные движения, не имя сил произнести ни слова.

— А чего бы вы хотели? — поинтересовался Меняйленко, вкладывая ей в пальцы стакан с солидной порцией коньяку. — Чтобы мы с вашей соседкой всю ночь валандались? Да не волнуйтесь вы так, — добавил он, заметив, как стала подрагивать Ольгина рука со стаканом. — Это всего-навсего снотворное. Сильное, но абсолютно безвредное. Завтра очухается. И прекратите трястись, ради Бога, ничего же страшного не случилось.

— Вы — ужасный человек! — Ольга опрокинула в себя коньяк, как заправский матрос, и посмотрела на Меняйленко так, словно видела его впервые в жизни. — Для вас все люди — средство.

— Вам, Оленька, до сих пор удивительно везло, — задумчиво сказал администратор, усаживаясь на стул верхом и складывая на его спинке пухлые ручки. — Вы не встречали, вернее, почти не встречали в своей жизни ужасных людей. Оттого и делаете неправильные выводы. Но одного такого человека я, надеюсь, вам сегодня покажу. Это научит, может быть, вас лучше разбираться в людях.

— Но почему здесь? — встрепенулась Ольга. — Какое к этому отношение имеет комната, где мы жили с Пашей? Вообще, почему вы меня сюда привезли? И зачем вам понадобилась картина Матвеича? Я ничего не понимаю.

— Потому и привез, чтобы облегчить вам жизнь и поучить уму-разуму, — загадочно продолжал Меняйленко. — М-да, небогато вы здесь устроились, что и говорить.

Он поднялся со стула и вышел. Когда через минуту он вернулся в комнату с картиной, Ольга уже успела снять пальто, аккуратно повесить его на плечики в шкаф и сесть на диван.

— Вот видите, — заметил администратор, высматривая удобное, с его точки зрения, место для картины, — вы успокоились и опять стали умницей. Так вот, умница, скажите мне, где Паша держал свой компьютер, когда не работал с ним? В шкафу? Под диваном? Где?

— Вот тут, — Ольга ткнула пальцем в щель между боковиной дивана и стеной, после чего с любопытством проследила за тем, как Меняйленко втиснул туда нераспакованную картину.

— Кому же это вы собираетесь оставить мое достояние? Тому самому злодею, который должен сюда явиться? — с иронией спросила она. — Не лучше ли было, в таком случае, повесить ее на стену вместо этих ужасных «Трех богатырей», полюбившихся Антонине Селиверстовне? Хотя, все понятно, — вздохнула Ольга. — Чем больше эстетики, тем выше плата. А Цыпко еще имела наглость утверждать, что хозяйка здесь ничего не меняла.

— А что, «Богатырей» здесь раньше не было? — спросил с любопытством администратор. — Клару Альбертовну, по крайней мере, появление репродукции не удивило.

— При нас не было, а если Антонина ее потом повесила, Клара Альбертовна могла просто не заметить. Вы очки ее видели? — хохотнула Ольга. — У нее слух хороший — это да. А вот со зрением проблемы. Это она ради вас, Александр Тимофеевич, свои бифокальные линзы сняла, а розовый халатик, наоборот, надела. Ради вас и ваших «двоих из ларца, одинаковых с лица».

— Не придала, наверное, значения, — сказал Меняйленко, обозревая чудовищную репродукцию с картины Васнецова, вставленную в грубую раму, покрытую толстым слоем бронзовой краски «под золото».

— Щас, — злорадно произнесла Ольга. — Для нее всякая мелочь имеет значение, а уж новая картина на стене в комнате у соседки — событие просто вселенского масштаба. Да, Бог с ними, с этими богатырями. Вы мне не ответили — зачем вы засунули мою картину в щель?

— Но это же просто, Оленька, — произнес Меняйленко, усаживаясь так, чтобы ему лучше было видно Ольгу и висевших над диваном «Богатырей». — Вор должен ее оттуда достать. Сам. Чтобы потом не мог отпереться и сказать, что забрел в квартиру случайно, под влиянием алкогольных паров. Как только он вытащит ее из тайника, мы его и сцапаем. Но предварительно снимем все это на видеокамеру, по той же самой причине — чтобы не смог отпереться.

— Но с какой стати он полезет именно туда? Ведь это место было известно только Паше и мне, — вскинулась Ольга, начиная кое о чем догадываться. — Уж не хотите ли вы, Александр Тимофеевич, сказать, что вы ждете появления Паши? — Ольга побледнела до такой степени, что можно было подумать, будто ее лицо присыпано мелом.

— Ничего я не хочу сказать, — Меняйленко был холоден. — Тот, кто придет сюда, — преступник и будет схвачен. И прошу зарубить себе на носу — он не только вор, но и убийца. Впрочем, — лицо Меняйленко несколько смягчилось, — думаю, вы, скорее всего, Пашу здесь не увидите, разве что произойдет нелепая случайность.

Вошел человек в темном костюме, похожий на менеджера конторы ритуальных услуг, и доложил, что Цыпко спит мертвым сном и уложена по всем правилам в постель.

— Мы ее даже в ночную рубашку обрядили и укрыли одеялом. Будет дрыхнуть до полудня завтрашнего дня. Даже если здесь начнется стрельба, ручаюсь, старуха не проснется.

Шутки парня не слишком понравились Ольге, но она решила молчать. Спорить с администратором не приходилось. Казалось, он досконально все просчитал, раскинул свои сети и теперь лишь ожидал, когда в них попадется рыбка.

— А где Михайлов? — спросил администратор, и Ольга сделала вывод, что так зовут второго «менеджера».

— Налаживает видеоаппаратуру. Мы решили поставить инфракрасный объектив. На всякий случай.

— Ну что ж, — Меняйленко обвел взглядом комнату. — Пора отсюда сматываться. Панаеотов, уберите стаканы и бутылки, возьмите пальто с вешалки и перенесите все в комнату старухи. Там достаточно места?

Панаеотов сдержанно улыбнулся.

— Вполне. Там неплохо, если, конечно, не обращать внимания на храп. — Тут он почему-то посмотрел на Ольгу. — Старуха хрюкает во сне, как носорог, принимающий грязевую ванну.

— Вот как? Вы знаете, как храпит носорог на отдыхе, Панаеотов? — спросил Меняйленко. — Не подозревал, что у вас есть такая склонность к наблюдению за представителями животного мира. Уж лучше бы вы занимались своим прямым делом. Убирайте все здесь, убирайте — и переходите в комнату старухи. Как только Михайлов установит аппаратуру, пусть тоже приходит туда. В нашем распоряжении еще есть немного времени. Нужно посовещаться.

Администратор жестом предложил Ольге следовать за собой, и они по темному коридору прошли в комнату Цыпко. Панаеотов не соврал: у Клары Альбертовны было довольно уютно. Плотные шторы на окнах, вышитые абажуры, салфетки, выпуклый, как бочонок, сервант — другими словами, в ее жилище был отлично представлен быт пятидесятых годов. Несмотря на то что в комнате горел свет, старуха спала крепко. Что бы там ни говорил Меняйленко, звуки, которые она из себя извергала, и в самом деле были сродни звериным. Меняйленко отодвинул от стола кресло и помог Ольге усесться.

— Сидите и ждите. И ради бога, никаких вопросов, — добавил он, заметив, что девушка хочет что-то сказать. — У нас сейчас дел по горло.

Через минуту пришел Панаеотов с грудой пальто, снятых с вешалки в прихожей. Пришел и снова вышел — отправился на кухню мыть стаканы. Так, по крайней мере, рассудила Ольга, услышав шум воды. Администратор вынул из кармана мобильный телефон и отошел к окну. Судя по всему, он давал какие-то инструкции Петрику. Что именно он говорил, Ольга разобрать не смогла, но его короткие, будто рубленые фразы звучали, как команды.

Когда в комнате Цыпко собрались все три джентльмена, Меняйленко, окинув подчиненных строгим взглядом, приказал:

— Панаеотов — в коридор, Михайлов — на кухню. Я останусь здесь. Если что — Петрик предупредит меня по телефону. Выключите везде свет. Когда клиент войдет, не спешите, дайте поработать видеокамере. В комнату первым войду я, ну а потом и вы подтягивайтесь. Что бы ни случилось, до этой минуты — молчок. Затаились — и нет вас. — Меняйленко прижал ко рту палец, после чего, махнув рукой, выпроводил своих людей из комнаты. Потом, когда его агенты вышли, он прошел к двери и повернул выключатель.

Стало темно, хоть глаз выколи. Было слышно, как на кухне из плохо закрытого крана капает вода. Только потому, что звук капающей воды вдруг показался Ольге чрезвычайно громким, она поняла, какая в квартире установилась тишина. Девушка достала сигареты, но Меняйленко сжал ее запястье.

— Нельзя курить, — шепотом произнес он. — Запах табачного дыма в квартире, где живет пенсионерка, может показаться подозрительным. Просто сидите — и ждите.

Прошла, наверное, целая вечность. Час или около того. Когда Ольга посмотрела на светящийся циферблат «Омакса», стрелки показывали далеко за полночь. Время тянулось, как китайская лапша, наматываемая на барабан. Бесконечно, беззвучно. Песок жизни медленно пересыпался из верхней склянки песочных часов Верховного арбитра в нижнюю. Казалось уже, что это пребывание во мраке и абсолютной тишине будет продолжаться всегда — до последнего часа творения.

Послышался скрежет проворачиваемого в замке ключа. Ошибиться было невозможно: замок в квартире был старинный и никогда не смазывался. Металлический скрежет бил по ушам, проникал в душу, царапал мозг. Ольга поняла, что еще мгновение — и она закричит, как не кричала никогда в жизни. Наверное, Меняйленко почувствовал ее состояние, поскольку стальная рука администратора запечатала ей рот.

Ольга взяла себя в руки. Первый приступ ужаса прошел, следом за ним появился интерес — как будут развиваться события? Чтобы не сковывать активности Меняйленко своей особой, она похлопала его по ладони, которая закрывала ей рот. Это должно было означать: довольно, я уже пришла в себя, займитесь более важными вещами. Администратор, как всегда, понял ее правильно и ладонь с ее рта убрал. Правда, Ольга поняла, что он колеблется. Она ощутила, как при этом дрогнули его пальцы. Чтобы окончательно развеять все его сомнения, она еще раз коснулась его руки.

Между тем стало слышно, как медленно, со скрипом, отворяется дверь. Человек проник в квартиру, в этом сомнений быть не могло. Действовал он, однако, очень осторожно. Пока ключ снова не стал проворачиваться в замке Ольгиной комнаты, до них с администратором не донеслось ни единого звука — ни скрипа половиц, ни шарканья подошв, ни шуршания одежды — ничего. Потом ночной гость прошел в комнату Ольги.

Сколько еще после этого прошло времени, она не знала. Может, пять минут, может, час, а может — и целый год. Время снова для нее остановилось, и Ольга потеряла всякую способность в нем ориентироваться. Зато у Меняйленко внутри, похоже, сработал таймер. В какое-то мгновение он вскочил и неслышно, черным силуэтом метнулся к двери. И опять настала тишина, правда, на этот раз она длилась недолго. Послышались шум борьбы, сдавленные стоны, топот ног по коридору и, как финал, громкий крик администратора:

— Дайте же, мать вашу, наручники!

Затем в квартире всюду зажегся свет. Ольга увидела желтую полоску под дверью комнаты Клары Альбертовны.

— Оленька, теперь можно, входите, — прогремел из коридора голос администратора, и она поднялась на непослушных ногах с места. Шаг, другой, третий — и вот, наконец, дверь. Открыв ее, Ольга с минуту стояла, привыкая к яркому свету, заливающему коридор, и беспомощно моргала. Но скоро все предметы снова обрели свои привычные очертания, свет перестал казаться ярким, и Ольга шагнула в распахнутую дверь своей прежней обители.

Первым делом она увидела свою картину, лежавшую на полу у самого выхода. Бумага, в которую она была запакована, в одном месте свисала клочьями — было ясно, что тот, кто хотел ее унести, предварительно осматривал полотно. Как это ни странно, кошмарная репродукция картины Васнецова тоже была сорвана со стены над диваном и валялась на полу. Сам же виновник всего этого переполоха стоял к Ольге спиной, у окна, и она заметила, что руки у него отведены назад и скованы наручниками. Дорогая замшевая куртка, которая обтягивала его широкие плечи, ничуть не напоминала кожаную куртку ее бывшего любовника, и Туманцева с облегчением перевела дух. Тем не менее, в фигуре ночного пришельца определенно угадывалось что-то знакомое, а когда он, наконец, повернулся к ней лицом, у Ольги перехватило горло — перед ее взором предстали дорогие, с тонированными стеклами, очки и роскошная седая прядь, украшавшая лоб владельца антикварного магазина «Аэлита» Алексея Витальевича Заславского.

— Ну вот, Оленька, я же говорил, что это Заславский — а вы мне не верили, — удовлетворенно произнес Меняйленко, оторвавшись на мгновение от мобильного телефона. Потом он снова приник к аппарату и стал лающим голосом отдавать распоряжения. Ольга догадалась, что администратор вызывал еще одну машину — с охраной — для перевозки задержанного. В комнате несколько раз прозвучало знакомое каждому москвичу название «Лефортово».

«Вот куда ниточка тянется, — подумала Ольга. — В контрразведку. Может, Заславский — шпион? Но почему, все-таки, он хотел меня убить? Я же для него никто».

Меняйленко закончил командовать, сунул телефон в карман и, понимая состояние молодой женщины, громко сказал — так, чтобы его слышал и Заславский:

— А вы сами его спросите, Оленька, зачем ему понадобилось вас убивать. Может, скажет?

Алексей Витальевич презрительно скривил рот.

— Это провокация, и вы, господин Меняйленко, за это ответите.

— Но я? — воскликнула Ольга, обращаясь к антиквару. — За что должна была расплачиваться я? Ведь я не сделала вам ничего дурного! Почему вы меня преследовали? Зачем?

Заславский смерил ее тяжелым взглядом серых глаз, в которых — даже сквозь тонированные стекла — видна была полыхавшая ненависть.

— У-у-у, проклятая дура, — только и сказал он, после чего снова отвернулся к окну и не произнес больше ни слова.

— Не расстраивайтесь, Оленька, он не прав, — Меняйленко ободряюще коснулся ее плеча. — Я лично придерживаюсь иного мнения о ваших мыслительных способностях, а мое мнение, надеюсь, для вас что-нибудь да значит. Зато господин Заславский в этом деле сам проявил себя не с лучшей стороны, хотя, в каком-то смысле, его понять можно — запаниковал. А вот этого, — наставительно добавил администратор, — мужчина себе позволять не должен. Никогда.

В кармане у Александра Тимофеевича запищал телефон. Выяснилось, что машина за Заславским уже пришла. Через несколько минут в коридоре небольшой квартиры уже толпились одетые в темные пальто люди. Они почти не отличались от Михайлова и Панаеотова. Один из них — высокого роста, но с не запоминающимся, каким-то стертым лицом — ткнул Заславского в спину дулом пистолета и коротко скомандовал: «На выход». Задержавшись у двери, он повернулся к Александру Тимофеевичу и спросил, указав пальцем на небрежно брошенные на пол картины:

— А с этим хозяйством как поступим? Сейчас увезем — или вы нам сами потом доставите? все-таки улики. Хотя, насколько я знаю, ничего ценного здесь нет.

— Сам привезу, майор, сам — так и передайте Шаповалову, — сказал Меняйленко. — Прежде надо экспертизу провести. Ведь от вас этого не дождешься.

— Ну-ну, — хмыкнул высокий, — вольному воля.

Повернувшись к своим людям, он взмахом руки дал им знать, чтобы те выводили задержанного, после чего сам исчез в дверном проеме. Когда за контрразведчиками захлопнулась дверь, Ольга вопросительно посмотрела на Меняйленко.

— Ну а мы что станем делать? Может быть, вы просветите меня насчет происходящего? Хотя я собственными глазами видела здесь Заславского, я до сих пор не в силах разобраться во всех тонкостях дела. И вообще, почему со стены сорвали «Богатырей»? Это Заславский сделал? Или ваши ребята? Уж Заславскому-то такая дрянь точно не нужна!

— Как знать, как знать, — загадочно цедил сквозь зубы Меняйленко, помогая Ольге надевать пальто. — Мы вот что сделаем. Сейчас я вас отвезу домой, а через пару деньков встретимся и тогда обязательно обо всем поговорим. Кстати, у меня есть к вам письмецо, — добавил он, протягивая узкий надушенный конверт. — У вас, кажется, с князем Аристархом вышла какая-то размолвка?

Ольга вспыхнула, как маков цвет, и отвела глаза.

— Да, то есть, нет. Вернее, размолвка вышла не с ним, а с...

Меняйленко, не дав ей досказать, повел ее к выходу, чему она была очень даже рада. Говорить с кем бы то ни было о том, что случилось в госпитале, ей было невероятно тяжело — пусть даже ситуация, в которую она там попала, имела не трагический, а скорее анекдотический или, пожалуй, водевильный характер. Как ни странно, интуиция подсказывала Ольге, что Меняйленко — в общих чертах — обо всем уже знает. Потому-то он и не стал слушать продолжения ее истории.

Ольга переутомилась до такой степени, что ей было впору снова ехать отдыхать. Ей надоело пугаться и разгадывать бесконечные ребусы. Они, судя по всему, ей были пока не по зубам. Поэтому она позволила администратору вывести себя из квартиры и усадить в машину. Следом за ними появились Панаеотов с Михайловым, тащившие картину в стиле супрематизма и репродукцию «Трех богатырей». Пока парни Меняйленко со всем старанием укладывали картины в багажник «Мерседеса», а Александр Тимофеевич о чем-то переговаривался с Петриком, Ольга успела распечатать конверт и при свете небольшой салонной лампы пробежать глазами несколько строк. Они были написаны бисерным женским почерком на вложенной туда изящной пригласительной открытке.

«Уважаемая госпожа Туманцева. Княгиня Анастасия Собилло приглашает вас принять участие в небольшом семейном торжестве по случаю именин князя Аристарха. Веселья в современном понимании этого слова обещать не могу, но будет довольно мило».

Далее следовала дата приема и подробный адрес, по которому следовало прибыть.

И потом, в самом конце, следовала приписка:

«Надеюсь, наш маленький инцидент можно считать исчерпанным? — Княгиня А. Собилло».

Ольга задумчиво вложила открытку в конверт. Меняйленко будто только и дожидался этого, поскольку сразу же прервал разговор с шофером, повернулся к ней и спросил:

— Ну как, приедете? Обещаю, что скучать не придется.

Ольга повеселела.

— А вы что, тоже будете на приеме у Собилло?

— Конечно, и обещаю раскрыть все тайны там, — сказал администратор. — Только у меня к вам просьба. Отдайте мне на время вашу картину. Даю слово, что в день приема привезу ее прямо к Аристарху. Договорились?

— Разве женщина в состоянии противостоять вашим желаниям, Александр Тимофеевич? Теперь я согласна на все...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Оль, там к тебе пришли, — крикнула из прихожей мама.

Ольга в эту минуту внимательно разглядывала себя в зеркале, задаваясь извечным женским вопросом — что надеть? Аристарх, конечно, подарил ей и пальто, и деловой английский костюм, и шелковую блузку в тон, но сейчас требовалась вещь совершенно иного свойства. Приличного вечернего платья у нее не было — и от этой проблемы отмахнуться не удавалось. Не станешь же, в самом деле, надевать на прием к княгине Собилло черное платье с вырезом сзади чуть не до ягодиц.

Услышав призывный клич Анны Сергеевны, Ольга вышла в коридор и некоторое время с недоуменным видом рассматривала совершенно незнакомого мужчину, стоявшего в дверях. Тот, однако, никакого неудобства не испытывал — напротив, смотрел серьезно и с оттенком деловитости. Достав какую-то бумагу, он осведомился:

— Ольга Петровна Туманцева здесь живет?

— Здесь, — продолжая удивляться, ответила Ольга. — Она перед вами.

— В таком случае, распишитесь — здесь и здесь, — мужчина ткнул пальцем в двух местах в некий бланк и протянул Ольге ручку, которую он до этого держал наготове.

— Это с какой же стати? Не стану я расписываться, — сказала Ольга, чуть улыбнувшись. — Папа учил меня никогда ничего не подписывать.

— Да бросьте вы мне голову морочить, девушка, — строго произнес мужчина. — Вы обязаны расписаться в получении товара. Как же я могу вам вручить коробку без расписки?

Мужчина сделал шаг в сторону, взял стоявший в углу длинный белый футляр из картона и протянул его Ольге. Девушка, удивившись еще больше, расписалась там, где требовалось, и задержалась с футляром в руках у двери, хотя мужчина сразу после этого сел в лифт и уехал.

— Оль! — снова позвала ее мама, на этот раз уже из кухни. — Кто приходил-то?

— Да так, знакомый один, — буркнула она, чтобы сказать хоть что-нибудь, и направилась к себе в комнату. — Передал мне одну вещь!

Ее разбирало любопытство, поэтому к себе она не вошла, а скорее, впрыгнула и, швырнув коробку на кровать, сразу же принялась ее потрошить. Шелковая бечевка, стягивавшая футляр, никак не хотела развязываться, и Ольга, изнывая от нетерпения, перерезала ее маникюрными ножницами. Потом на пол полетела белоснежная картонная крышка, с шорохом взлетела под потолок тонкая рисовая бумага, и взору Ольги предстало длинное вечернее платье из темно-синего бархата. Ольге едва удалось подавить крик восхищения — наряд показался ей великолепным. Когда первые восторги немного утихли, Ольга, вынув платье, обнаружила в той же коробке туфли из тончайшего темно-синего сафьяна с высокими золотыми каблуками и миниатюрный футляр, обтянутый темно-красной кожей. Когда она с замирающим сердцем открыла его, то обнаружила в ямке из вишневого бархата тонкую плоскую золотую цепочку с подвеской в виде крупного, сверкавшего, как звезда, синего сапфира, окруженного со всех сторон крохотными бриллиантиками чистой воды. Рядом находились такие же серьги — золотые, с сапфирами и бриллиантами. Что и говорить, подарок был царский.

К крышке футляра с внутренней стороны была прикреплена карточка, на которой рукой Аристарха была сделана короткая надпись:

«Мой праздник будет тем краше, чем краше будешь ты. А.С.»

Ольга схватила карточку и прижала ее к губам. В эту минуту человека счастливее ее не было на свете. Но это мгновение счастья зафиксировала также и мама. Открыв дверь в комнату дочери, она имела возможность лицезреть и подарок, и страстный поцелуй, запечатленный Ольгой на изящном, с золотым обрезом, бумажном четырехугольнике.

— И откуда же свалилось на тебя все это богатство? — строго спросила Анна Сергеевна, поджимая губы и устремляя на дочь проницательный взгляд. — Нес того ли самого бугра, откуда на тебя прежде упало дорогое пальто, английский костюм и итальянские сапоги?

Врать матери Ольге не хотелось. Поэтому она решила сказать правду. Встретившись с Анной Сергеевной глазами, она точно так же, по-матерински, поджала губы и отчетливо, так, чтобы было слышно каждое слово, произнесла:

— Это не бугор, а человек. И человек очень хороший. Все эти вещи, мама, мне подарил князь Аристарх Викентьевич Собилло, мой любовник.

Ольга долго еще потом вспоминала, как из рук матери выскользнула тяжелая фаянсовая салатница, ударилась об пол и разлетелась вдребезги. И тогда они с Анной Сергеевной чуть ли не синхронно опустились на четвереньки и принялись вместе ползать по полу, собирая большие острые осколки и, словно заклинание, без конца повторяли:

— Это все к счастью, к счастью, к счастью....

Несколько высотных домов новейшей конструкции находились неподалеку от Тверской и образовывали особый, замкнутый мир, центром которого являлся ухоженный дворик с аккуратно подстриженными липами, газоном и деревянными скамеечками. Все это, однако, сейчас было усыпано снегом, поэтому, когда Ольга вышла из такси, ее взору предстали лишь темные очертания деревьев и тщательно очищенные ото льда и снега дорожки.

В подъезде ее встретил охранник и, отыскав ее фамилию в лежавшем под стеклом списке посетителей, пропустил к лифтам. Оказавшись в замкнутом пространстве, Ольга облизала пересохшие от волнения губы и достала из полиэтиленового пакета именинный подарок, предназначавшийся Аристарху. Это было старинное и очень красивое издание «Истории крестовых походов» неизвестного ей французского автора, иллюстрированное гравюрами Доре, переложенными папиросной бумагой. Эту книгу Ольга чуть ли не на коленях вымолила у подруги, чей отец был известным библиофилом и все свое свободное время отдавал поискам и приобретению редких изданий. За эту книгу Ольга отдала золотые серьги кольцами и знаменитое обольстительное платье-обманку с голой спиной.

Ольга критически оглядела свои подарки — книгу и букет роскошных алых гвоздик на длинных стеблях — и скептически покривила рот. Не густо. Оставалось только надеяться на бесконечную доброту и понимание Аристарха. Кроме него, однако, будет и другой оценщик даров, причем куда более взыскательный — его мать. Вряд ли Анастасия Собилло могла представить себе, на какие ухищрения вынуждена была пойти Ольга, чтобы добыть книгу, и потому девушка опасалась презрительных взглядов и обвинения в скупости.

«Легко быть добрым, когда ты богат, — сказала она себе, выходя из лифта и направляясь к отделанной полированным деревом двери. — Куда сложнее быть щедрым в бедности».

Взбодрив себя этой магической, едва ли не библейской формулой, Ольга надавила на кнопку звонка и стала ждать, когда ей откроют.

Открыла экономка Аристарха. Она была обряжена в белый, стоявший колом накрахмаленный фартук и несла на своем лице отпечаток важности возложенной на нее миссии.

— Все в столовой. Как прикажете доложить?

— Никак не надо докладывать, — ответила Ольга, снимая пальто и вешая его без посторонней помощи на плечики. — Я сама войду и представлюсь. К чему разводить китайские церемонии? Раз меня пропустила охрана, то уж наверное меня ждут, как вы думаете?

Сменить сапоги на туфли было делом одной минуты, после чего оставалось только пройти по натертому воском паркету к распахнутым стеклянным дверям огромной комнаты, откуда доносились звон посуды и приглушенные голоса немногочисленных гостей. Ольга, впечатывая в паркет острые золотые каблуки подаренных Аристархом туфель, вошла в столовую и, оглядев собравшееся здесь небольшое общество, громким и ясным голосом сказала:

— Здравствуйте! Меня зовут Ольга Туманцева. — Потом, заметив, как радостно блеснули сапфировые глаза сидевшего во главе стола чуточку бледного, но, в общем, уже почти здорового именинника, она совсем по-другому, тихо и прочувствованно добавила: — С праздником тебя, Листик!

Как ни странно, вечер для Ольги прошел без сучка и задоринки. Княгиня была очень мила, всячески за ней ухаживала и даже собственной рукой положила ей на тарелку кусочек утки по-пекински. Несколько раз, правда, Ольга ловила на себе ее взгляд, светившийся весельем, и жарко вспыхивала до корней волос, понимая, какие именно воспоминания забавляют Анастасию Анатольевну. Гостья, однако, нашла в себе силы, чтобы пережить и это, а однажды, когда взгляд хозяйки слишком уж настойчиво ее буровил, смело посмотрела ей в глаза и улыбнулась. Аристарху очень понравился ее подарок — книга о крестовых походах, — и он вполне искренне ею восхищался. Почтенного вида седой господин по имени Владимир Александрович — профессор искусствоведения, пролистав томик, во всеуслышание заявил, что это — библиографическая редкость — и он лично почел бы за счастье иметь подобное издание в своей домашней библиотеке. Словом, прием катился, как экспресс, получивший по всему пути следования «зеленую улицу».

Ближе к одиннадцати вечера, когда все тосты были произнесены, а именинник уже несколько подустал, всеобщим вниманием завладел Меняйленко. Поднявшись с места и оглядев собравшихся, он сказал:

— Господа, я уже давно хотел вам рассказать историю об «Этюде 312», как говорится, без купюр и умолчаний, но до сих пор не имел по ряду причин такой возможности. Но вот, наконец, все окончательно утряслось, и я — не далее как сегодня утром — получил исчерпывающие ответы на все вопросы, которые меня мучили. — Хитро поглядев на Ольгу и Аристарха, он добавил: — Да что это я все о себе, да о себе? Здесь находятся люди, чья проницательность и настойчивость помогли мне разгадать эту весьма давнишнюю загадку. Ради этого они, подчас, даже рисковали жизнью, что говорит не только об их уме, но и о смелости, а два этих качества являются необходимой принадлежностью характера всякого благородного человека.

Все, кто находился в столовой, как догадалась Ольга, были в курсе событий, случившихся в Первозванске, и с нетерпением поглядывали на администратора в ожидании, когда он, после необходимого вступления, перейдет непосредственно к делу. Меняйленко отлично это понимал, а потому, обратившись к экономке, с видом фокусника скомандовал:

— Айн, цвай, драй! Внесите первую картину.

Экономка на минуту вышла и явилась с репродукцией картины Васнецова «Три богатыря».

Продолжая разыгрывать из себя фокусника, Меняйленко при всеобщем молчании установил картину на стул, предварительно повернув ее к гостям тыльной стороной.

Достав из кармана небольшие никелированные пассатижи, Александр Тимофеевич, аккуратно вытащил из рамы гвоздики и положил их в хрустальную пепельницу, стоявшую рядом. Сняв покрытую слоем бронзовой краски раму, Меняйленко освободил картину от картонки, закрывавшей ее сзади, а потом стряхнул на пол жалкую бумажную репродукцию. Повернув после этого картину к гостям, если так можно выразиться, лицом, администратор с торжеством в голосе произнес:

— Перед вами, господа, «Этюд 312». Он был похищен из здания Благородного собрания Первозванска непосредственно перед открытием вернисажа.

Ольга обомлела. Полотно, которое стояло перед ней на стуле, было покрыто разноцветными треугольниками, квадратиками, тонкими прямыми линиями и лишь в ничтожных деталях отличалось от картины, подаренной ей Матвеичем. Как видно, Меняйленко догадался, о чем думала она в это мгновение, потому что повернулся к ней и сказал:

— Нам также удалось установить имя автора этого полотна — и этим, прежде всего, мы обязаны Ольге Петровне Туманцевой. Итак, автор картины — княжна Наталья Усольцева.

Ольга хотела было вскочить со стула и сказать, что этим все они обязаны старику Матвеичу, но администратор остановил ее порыв, протянув в ее сторону руку.

— Потом, Оленька, все вопросы и реплики потом. — Снова обратившись к гостям, Александр Тимофеевич продолжил свой монолог: — Итак, швейцар Благородного собрания Первозванска девяностолетний Николай Павлович Ауэрштадт по неизвестной причине похищает полотно, которое доставили в здание перед открытием вернисажа. Казалось бы, зачем ему это нужно? Простому-то мужику из деревни Листвянка? — обратился с риторическим вопросом Меняйленко, а затем, как положено оратору, выдержал паузу и сам же на него ответил: — Мне трудно было поначалу разобраться в мотивации этого поступка, но тут на помощь пришел наш дорогой именинник. Он впервые заронил в меня подозрение, что почтенный Николай Павлович вовсе не мужик, а представитель очень древнего и известного рода. Я навел справки, где только мог, и выяснил, что Николай Павлович Ауэрштадт принадлежал к баронскому роду немецкого происхождения, в течение двух столетий состоявшему на русской службе. Более того, выяснилось, что семейство Ауэрштадтов было знакомо с князьями Усольцевыми и частенько приезжало с визитами в их имение, а иногда даже и подолгу там гостило. Стало быть, трепетное отношение Ауэрштадта к «Этюду 312» было обусловлено более существенными причинами, чем старческое слабоумие, как легко можно было предположить. Эта версия обретает большую весомость, когда выясняется, что швейцар лично знал княжну Наталью Усольцеву — большую любительницу живописи.

Меняйленко, как настоящий лектор, прошелся взад-вперед перед стулом, где стоял этюд, потер руки, отпил воды и сделал сенсационное заявление:

— Короче говоря, дедушка Ауэрштадт знал, что этюд написан княжной, и подозревал, что под этими треугольниками и квадратиками скрывается другое полотно — шедевр голландской живописи XVI века Рогира ван дер Хоолта «Портрет молодого человека с молитвенно сложенными руками», являвшийся украшением коллекции князей Усольцевых. Ради того, чтобы похитить это полотно, он и объявился в начале шестидесятых в Первозванске и устроился швейцаром в гостиницу, чтобы, по возможности, не привлекать к себе излишнего внимания. В самом деле, кому интересен какой-то швейцар?

— И Константин Сергеевич, директор музея, и местный краевед-любитель Евлампий в один голос утверждали, что неоднократно видели его в музее у этой картины, — не выдержав, выкрикнула Ольга. — Но они полагали, что за всем этим кроется некая романтическая подоплека, что-то вроде неземной любви длиною в целую жизнь.

Меняйленко одарил девушку добродушной улыбкой, хотя она его и перебила, нарушив тем самым установленные администратором правила.

— Сами они неисправимые романтики — эти Константин с Евлампием. Иначе в краеведческом деле нельзя. Но они — увы — ошибаются. Попробуйте подсчитать: барону в 1917 году было лет девять-десять, а княжне Наталье Усольцевой — двадцать восемь. Уж какой тут роман. Другое дело, что память у детей цепкая и иные детские воспоминания хранятся в памяти человека до самой смерти. — Меняйленко на секунду задумался, промокнул лоб белоснежным платком и сказал: — Так или иначе, барон Ауэрштадт-младший каким-то образом прознал, что княжна записала, «замазала» картину Рогира ван дер Хоолта, создав на ее поверхности не слишком талантливый этюд в стиле супрематизма. Ничего удивительного в этом нет: Рогир ван дер Хоолт и в те годы стоил миллионы, а времена наступали тревожные — в любой момент можно было ожидать, что коллекцию князя конфискуют или разграбят. Наталья, записав «Портрет молодого человека с молитвенно сложенными руками» и скрыв его таким образом от ненужных взглядов, хотела сохранить Рогира для себя. Ей, однако, по какой-то причине — вероятно из-за того, что Усольцевым пришлось спешно уносить ноги, бросив все свое состояние, картину увезти с собой не удалось. Но не это главное. — Меняйленко благосклонно обозрел свою аудиторию, слушавшую его с пристальным вниманием, и присел на краешек стула, рядом с этюдом княжны. — Суть в том, что маленький барон Ауэрштадт — с того самого дня, как он узнал эту тайну, — решил во что бы то ни стало заполучить драгоценное полотно.

— Что-то он слишком долго с этим тянул, — произнес Аристарх, поигрывая тяжелой серебряной вилкой. — Вы же сами говорили, что в Первозванске он объявился только в самом начале шестидесятых.

— А как бы вы поступили? — развел короткими руками Александр Тимофеевич. — Мне удалось выяснить, что Николай Павлович после убийства Кирова был арестован как чуждый трудовому народу элемент и получил двадцать пять лет, которые и отбыл от звонка до звонка в известных местах. После этого он провел несколько лет на поселении и только после смерти лучшего друга всех баронов товарища Сталина подался в знакомые места. Сказка о деревне Листвянка, где он якобы родился, не совсем, знаете ли, сказка — в тех краях у Ауэрштадтов было небольшое имение.

Меняйленко снова вскочил со стула и взволнованно забегал по своей импровизированной сцене, задевая полами расстегнутого пиджака стоявшие на краю стола бокалы и рюмки.

— Несчастный человек! — возгласил он не без пафоса в голосе. — Куда ему было, спрашивается, деваться со справкой об освобождении? Кто бы выдал ему в те годы паспорт на основании этого документа, когда это и сейчас проблема? Вот он и вернулся в родную Древлянскую губернию и, как тогда говорили, записался в колхоз. Правда, не в том уезде, где находилось имение родителей и где его могли узнать, а в соседнем — Николаю Павловичу хотелось сделаться как можно более незаметным.

Меняйленко налил себе минеральной воды. Сделав большой глоток, он поставил бокал на поднос и заговорил уже более спокойным голосом. Казалось, он пришел к выводу, что излишняя эмоциональность при изложении фактов неуместна.

— Уж и не знаю, как ему удалось получить паспорт. Скорей всего, начался период хрущевской оттепели и, возможно, небольшая взятка канцеляристу, сидевшему в правлении сельсовета, помогла решить дело. Тем более что Ауэрштадт был человеком пришлым, чужаком, и ни у кого в колхозе не было особого желания его удерживать. Таким вот образом, — подытожил администратор, — Николай Павлович оказался в Первозванске. Уверен, что его выбор был не случаен. Вероятно, он узнал, что собрание живописи князя Усольцева после того, как его национализировали большевики, было отправлено именно в этот город — ведь Первозванск в прошлом был губернским, а ныне является областным центром. Не сомневаюсь также, что мысль о картине Рогира не давала ему покоя все эти годы, а желание заполучить ее сделалось со временем прямо-таки навязчивой идеей. Барон надеялся в Первозванске разузнать о дальнейшей судьбе коллекции.

— Представляю, как он изумился и обрадовался, когда увидел этюд княжны в зале Краеведческого музея, — сказала Ольга. Ей уже до чертиков надоело молчать и слушать Меняйленко. — Ведь он считал, что миллионы долларов у него почти в кармане, и ему оставалось сделать самую малость — выкрасть картину.

— И тут он ошибся, — вступил в разговор Аристарх, обращаясь скорее к Ольге, чем к администратору. — Помнишь, Оленька, что говорил Константин Сергеевич о системе охраны Краеведческого музея? Боюсь, у Ауэрштадта не было никаких шансов.

— Именно, что никаких, — согласился Александр Тимофеевич, которому обмен мнениями между Ольгой и Аристархом позволил перевести дух и подкрепить свои силы рюмочкой «очищенной». — Уж я-то знаю. По странному совпадению, в здании музея находилось районное отделение милиции, да и сигнализация там всегда была на уровне. К тому же, по части каких бы то ни было ограблений у барона не имелось ни малейшего опыта.

— Николай Павлович провел вторую половину своей жизни, как в аду, — задумчиво произнесла Ольга. — Знал, что сокровище рядом, а достать не мог. Не понимаю, почему он не уехал из города, а продолжал мучиться? На что он надеялся?

— На случай, на что же еще? — сказала глубоким грудным голосом Анастасия Собилло, приоткрыв в улыбке белую полоску зубов. Видно было, что ее забавляло Олино волнение. — И, как видите, такой случай представился.

— Но слишком поздно, — заметил Меняйленко. Он решил устроить себе небольшой перерыв, уселся за стол и стал есть и пить. Правда, при этом он держал ухо востро и в любой момент был готов вставить нужное слово. — Годы стали брать свое, и Ауэрштадт постепенно деградировал, начал выпивать и временами напоминал душевнобольного. Кстати, Ауэрштадт был далеко не болтун, вел уединенный образ жизни и предавался своим горячечным мечтам, по преимуществу, у себя в комнате. Или, по выходным дням, в зале Краеведческого музея — наедине с «Этюдом 312».

— И что же произошло потом? — поинтересовался Владимир Александрович, профессор искусствоведения. Его больше занимала психология человеческих поступков, нежели детективный сюжет рассказа Меняйленко.

— А потом произошло то, о чем изволила упомянуть княгиня, — отозвался с набитым ртом рассказчик. Тщательно разжевав и проглотив кусочек утки по-пекински, он отложил вилку и устремил взгляд своих глаз на искусствоведа. — В Благородном собрании Первозванска должна была открыться выставка картин, спасенных из разрушенных дворянских усадеб, а Ауэрштадт, как уже было сказано, работал там швейцаром. Барону — в каком-то смысле — поручили охранять то самое сокровище, заполучить которое он мечтал всю свою жизнь. Одно плохо, Николай Павлович уже довольно слабо ориентировался в современной жизни и вряд ли имел понятие, как картину продать. Тем не менее, за день до открытия вернисажа он вынул ее из ящика, в котором она была доставлена из музея, завернул ее в плотную оберточную бумагу, перевязал бечевкой и преспокойненько унес с собой после окончания своей смены. Дома он установил картину на самое видное место, улегся на диван и предался созерцанию. Кстати, — оживился Меняйленко, — именно эту упаковочную бумагу и разыскивала в его комнате Ольга Туманцева, когда они с князем Аристархом проникли в жилище швейцара уже после его смерти. — Администратор сложил на животе руки и весело, закидывая назад голову, рассмеялся. Затем он ласково посмотрел на журналистку и добавил: — Она хотела доказать мне, что картину украл швейцар. И ведь доказала. Нашла бумагу-то. И бечевочку нашла — барон никогда ничего не выбрасывал, не имел такой привычки. И это, заметьте, при том, что комната Ауэрштадта подверглась страшному разгрому — были, знаете ли, другие люди, которые догадывались о том, кто выкрал картину из Дворянского собрания.

— Вот с этого места, Александр Тимофеевич, поподробнее, если можно, — попросила Ольга. — Мне не терпится узнать, когда на сцене появился Заславский.

— Вы же сами отлично знаете, Оленька, — сказал администратор, отхлебнув красного вина. — В день открытия вернисажа — вы же встретили его вечером в ресторане.

— Судя по всему, Александр Тимофеевич, он заявился раньше, за день до открытия, — с уверенностью заявила Ольга. — Убил швейцара и забрал у него этюд. Кто же еще, кроме него, мог это сделать?

— Ваша точка зрения, Оленька, в корне ошибочна, — весело выкрикнул Меняйленко, выкатываясь из-за стола, как шарик ртути. — Заславский потому и приехал на открытие вернисажа, что не знал ничего определенного об «Этюде 312». Имел, скажем так, кое-какие сведения, но не более...

— Что-то вы, Александр Тимофеевич, много тумана напустили — высказался Собилло. — Какие такие сведения были у Заславского? Мы о них ничего не знаем. Объясните...

— Сейчас, — сказал Меняйленко, оставляя в покое стул и снова принимаясь маячить взад-вперед перед гостями. — Все дело в том, что пока не было произнесено ни слова еще об одном действующем лице драмы, хотя некоторые из нас, — тут он устремил пронизывающий взгляд на Ольгу, — с ним хорошо знакомы. Я говорю о Павле Александровиче Каменеве. Он являлся ближайшим другом и сотрудником Заславского. В его обязанности входило ездить по городам и весям нашей Родины и отыскивать для Заславского новые источники приобретения предметов искусства.

Ольга сначала побледнела, потом покраснела и опустила глаза.

— Неужели Ауэрштадта убил Паша? — едва слышно сказала она. — Он мне всегда говорил, что не в его привычках нарушать закон.

— А он и не нарушал его, — парировал администратор, — до поры до времени. Ездил себе по городам, выяснял, у кого имеется ценная коллекция картин, и докладывал все Алексею Витальевичу. Захаживал и в краеведческие музеи, знакомился с художниками и просто с краеведами-любителями, надеясь почерпнуть от них интересующую его информацию. Словом, вел самую настоящую разведывательную деятельность. Ну и как у всякого разведчика, у него имелась своя агентура. Алексей Витальевич, в свою очередь, щедро оплачивал Пашины услуги, и тот был довольно состоятельным парнем.

Ольга представила потертую куртку своего бывшего любовника, не слишком частые и дорогие подарки с его стороны и окончательно поникла головой. Паша оказался совсем другим человеком, чем она его себе представляла.

«Какая же я дура, — сказала она себе, — не смогла раскусить мужика, с которым жила под одной крышей!»

— Зря расстраиваетесь, Оленька, — пришел на помощь Меняйленко, заметив ее удрученное состояние. — Паше удалось провести даже своего благодетеля Заславского, а уж его наивным или излишне доверчивым никак не назовешь. Паша, оказавшись в очередной раз по делам Заславского в Первозванске, познакомился в Краеведческом музее с Ауэрштадтом. Колоритная фигура Николая Павловича, конечно же, не могла не привлечь его внимания. Они поговорили об искусстве, познакомились, выпили, и Ауэрштадт пригласил его к себе домой. Паша чуял, что набрел на золотую жилу, а потому подливал и подливал несчастному швейцару. Тот, по-видимому, находился в очередном припадке страсти к «Этюду 312», поэтому через некоторое время, вероятно, раскололся и выболтал все, что он знал о картине княжны Усольцевой. О том, в частности, что под яркими треугольничками и квадратиками скрывается шедевр Рогира ван дер Хоолта. Тогда Павел Александрович Каменев решил выступить в роли благодетеля и предложил старику взять все заботы по реализации картины на себя — в том, разумеется, случае, если ее удастся похитить. Они договорились, что при первой же удобной возможности

Николай Павлович выкрадет картину и сразу же даст об этом знать телеграммой Паше.

Александр Тимофеевич помолчал и потер волосы на затылке, будто в ожидании, что ему станут возражать или о чем-то спрашивать. Поскольку возражений не последовало, администратор вновь промочил горло бокалом красного вина и продолжил свой рассказ.

— Но Паша Каменев не до конца поверил в россказни Ауэрштадта — мало ли что мог наболтать чокнутый пьяный старик, — поэтому отправился в архив, где и навел соответствующие справки. Сверив два описания собрания князя Усольцева — дореволюционное и то, что было сделано специалистами при большевиках, — он выяснил, что холст Рогира ван дер Хоолта в первом, дореволюционном описании значился, а во втором — нет. Зато на его месте оказался тот самый «Этюд 312», которого не было в коллекции раньше. Далее оставалось только сверить цифры: и в первом и во втором случае общее число полотен оставалось неизменным. Это, конечно, не было стопроцентным доказательством истинности слов Ауэрштадта, но в значительной степени их подтверждало. На всякий случай, Паша решил ничего не говорить о своих изысканиях Заславскому. Уж слишком велик казался куш. Его полностью можно было положить себе в карман в случае удачного завершения предприятия и ни с кем не делиться.

— Так это, стало быть, Паша Каменев выдрал страницу из каталога? — осведомился Аристарх, недовольно покривившись при упоминании этого имени.

— Точно так, — подоспел с ответом Меняйленко. — Он вполне справедливо рассудил, что все возможные следы существования картины Рогира ван дер Хоолта необходимо уничтожить.

— Получается, что упомянутый Ауэрштадт после того, как вынес этюд из Благородного собрания, сразу же поспешил на почту и дал телеграмму Каменеву: «Приезжай, мол, милый друг, картина у меня»? — произнес со смешком искусствовед Владимир Александрович. — Нет, вы только подумайте — девяностолетний старец с украденным полотном под мышкой составляет на почте негнущимися пальцами текст шифрованной телеграммы. Каково зрелище! Загляденье!

— А что, очень может быть, что так оно и было. Только с шифром вы переборщили. Вряд ли старец был в состоянии отправить что-нибудь сложнее, чем «Этюд у меня, жду. Палыч», — заметил Меняйленко. — Я посмотрел кое—какие бухгалтерские документы и обнаружил, что к концу жизни он не мог написать даже свою фамилию и, расписываясь, выводил «Палыч» вместо «Ауэрштадт». Вот, Оленька, — администратор поворотился к ней, — почему ваш знакомый Паша так внезапно исчез. Но не волнуйтесь, — администратор подмигнул девушке, стараясь ее ободрить. — Ваш Паша не убийца. Старика Ауэршадта настолько взволновали все эти события, а главное, тот факт, что желанная картина оказалась наконец у него в руках, что он, выпив с примчавшимся к нему прямо с вокзала Пашей водки, — как говорится, за успех операции — скоропостижно скончался действительно от сердечного приступа, что впоследствии подтвердило вскрытие. Таким образом, Паша оказался в чужом городе в комнате, где на диване лежал покойник, а рядом стояла картина в два десятка миллионов долларов. Так, по крайней мере, считал Паша.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Меняйленко усмехнулся, заметив, как кровь стала снова приливать к щекам Ольги. Определенно, после этого заявления администратора на душе у нее стало немного легче.

— Знаете что, — мягко сказал он ей, — на свете мало найдется людей, которые были бы способны устоять перед подобным искушением. Вы только вдумайтесь в цифру — два десятка миллионов долларов — а это ведь минимальная цена такого холста. Кроме того, картина эта считалась утерянной, а Паша был уверен — и не без оснований, — что из-за несчастного «Этюда 312» не станут поднимать слишком большого шума. Короче, он взял картину, сунул ее в захваченную с собой большую матерчатую сумку — из тех, какими пользуются разъездные торговцы — и был таков. Уехал он, скорее всего, на следующий день. Возможно, сдав сумку в камеру хранения, он даже покрутился перед отъездом несколько часов у дома, где жил швейцар. Хотел удостовериться, все ли спокойно и не объявлен ли всероссийский розыск в связи со смертью старика. Но это только мои предположения.

— Это совершеннейшая правда, — ровным голосом заявила Ольга, глядя прямо перед собой. — После того как мы с вами, Александр Тимофеевич, побывали на квартире у Ауэрштадта и вы с Аристархом отправились на открытие вернисажа, я, поговорив с жильцами дома, от нечего делать пошла гулять по городу и оказалась на вокзале. С детства люблю смотреть, как от платформы отходят поезда, — повернулась она к присутствующим, словно желая объяснить свой поступок. — Так вот, в поезде, который отходил на Москву, я разглядела в окне вагона Пашу.

Она замолчала, и в комнате установилась настороженная тишина. Ее нарушил Меняйленко, задав Ольге вполне естественный в данном случае вопрос:

— Но почему же вы раньше не сказали об этом?

Ольга помолчала, помялась, а потом ответила:

— Не сказала, потому что не была в этом уверена. Решила, что это мне привиделось.

Вдруг заговорила княгиня Анастасия Собилло, одарив администратора ироническим взглядом.

— Оставьте девочку в покое, Александр Тимофеевич. Разве вы, мужчины, в состоянии понять некоторые сверхтонкие чувства, которые иногда овладевают женщиной? Я бы на ее месте поступила точно так же — не сказала бы вам ни слова и при этом ни на волос не ощущала бы себя виноватой. Я считала бы, что сделала доброе дело: избавила своего хорошего знакомого от вашего, господин Меняйленко, пристального внимания.

Администратор поднял вверх руки, будто давая понять, что доводам княгини ему противопоставить нечего, а Ольга снова покраснела, поняв, что княгине кое-что известно о ее отношениях с Павлом Александровичем Каменевым.

Обстановка разрядилась и тут-то загалдели все разом, как бы вознаграждая себя за вынужденное молчание в течение получаса, когда Меняйленко выступал со своей лекцией.

— Но Заславский-то, Заславский как об этом узнал? — горячась, спросила Ольга, невольно повышая голос, чтобы быть услышанной.

Меняйленко вновь завладел всеобщим вниманием. Как опытный актер, он помолчал с минуту, дожидаясь, когда шум голосов уляжется, после чего произнес:

— Заславский — достаточно проницательный и вдумчивый человек. К тому же он хорошо знал Пашу. Он проработал с ним не один год, и пришел к выводу, что тот скрывает от него что-то чрезвычайно важное. В конце концов, Паша не был профессиональным разведчиком, и наверняка в общении со своим боссом допустил кое-какие просчеты. Кроме того, у Заславского имелись свои источники информации в Первозванске. В частности, небезызвестный вам, Оленька, Сенечка Кантакузен, личность в своем роде примечательная и хорошо информированная.

Тут Меняйленко счел нужным кое-что уточнить — хотя бы для того, чтобы избежать дополнительных вопросов.

— Сутенер Сенечка пользовался немалой известностью, потому что поставлял дам легкого поведения для развлечения местных бизнесменов и других заметных и значительных лиц в городе. Его проститутки слыли девушками экстракласса и их с распростертыми объятиями принимали в ночных клубах, на вечеринках и прочих сборищах, куда господа приходили, чтобы расслабиться. Но в обязанности девушек — помимо того, что они ублажали клиентов, — входила еще такая статья, как сбор информации. По этой причине Сенечка — человек, надо сказать, весьма далекий от искусства — был прекрасно осведомлен о картине Рогира ван дер Хоолта. Так вот, с помощью Сенечки — уже без посредничества Паши Каменева — Заславский провернул в Первозванске несколько крупных сделок, скупая картины у частных владельцев и выплачивая сутенеру значительный процент. Тот же Сенечка и проинформировал Алексея Витальевича о том, что Паша зачастил в город. Заславский, зная скрытный характер своего сотрудника, понимал, что тот вышел на что-то действительно уникальное. Вот тогда у Заславского и зародилось подозрение, что Паша что-то разнюхал о судьбе полотна Рогира ван дер Хоолта.

— Помню, помню, — сказала Ольга. К ней вернулась прежняя говорливость после того, как она поняла, что княгиня Собилло — ей не враг. — Шофер такси Вова упоминал, что не раз возил жриц любви в разные хорошие дома и даже к вам, Александр Тимофеевич — в ваш «Аглицкий» клуб. Как, кстати, здоровье Вовы?

— С Вовой все хорошо, — рассеянно ответил Меняйленко. Его несколько покоробили слова Ольги относительно того высокого учреждения, где он был полноправным распорядителем. — Что же касается встреч жриц любви с некоторыми членами Благородного собрания, скажу только, что это — частное дело. Люди, знаете ли, существа, по преимуществу слабые и легко поддаются соблазнам. И господа дворяне Первозванска в этом смысле не исключение. Суть, однако, в другом, — добавил он, взмахнув рукой, словно давая всем понять, что не собирается больше муссировать тему продажной любви. — Главное, что Заславский стал догадываться, что Паша ведет свою собственную игру. Он знал, сколько стоит картина Рогира, и отдавал себе отчет в том, что ради двадцати миллионов долларов можно пожертвовать даже дружескими отношениями. Стало быть, — подытожил Александр Тимофеевич, снова сделав глоток красного вина, — Заславский отправился в Первозванск не столько для того, чтобы поучаствовать в открытии вернисажа, сколько за тем, чтобы, как говорят в армии, произвести разведку на местности. Но и посещение вернисажа для него имело определенный смысл — это была самая большая художественная выставка в Первозванске за последнее время и, по мысли Алексея Витальевича, существовала вероятность, пусть и ничтожно малая, что полотно Рогира ван дер Хоолта, правда, в новом обличье, будет представлено там. «Когда могли записать полотно? — задавался, по-видимому, он вопросом и сам же себе отвечал: Скорее всего, сразу после революции, чтобы спрятать его и сохранить от превратностей судьбы». А выставка, как мы знаем, была составлена из картин, украшавших прежде дворянские усадьбы. Заславский путем логических умозаключений подошел — и довольно близко — к разгадке тайны картины Рогира ван дер Хоолта.

— Я, Александр Тимофеевич, — заволновалась Ольга, — все равно не понимаю, какое место занимала в этом деле моя скромная особа. Уж Заславский-то должен был знать, что я здесь совершенно ни при чем!

— Ошибаетесь! — сказал, словно выстрелил, Меняйленко. — Но обо всем по порядку. Итак, «Этюд 312» похищен швейцаром. Потом им завладевает Паша и, обремененный бесценным грузом, уезжает из Первозванска в Москву. Что же происходит в это время с нашим проницательным Заславским? Он, как и намеревался, прибывает в город к открытию вернисажа и, как все приглашенные, бродит по залам, разглядывая экспозицию. В этот момент у него, что называется, ушки на макушке — он куда больше слушает, нежели смотрит. Надеется извлечь из разговоров гостей хотя бы обрывки сведений, которые могли бы оказаться для него ценными. И, что самое поразительное, такие сведения он находит. Как мы ни старались держать в тайне случай с пропажей «Этюда 312», слухи об этом, конечно же, просочились и стали распространяться с быстротой звука. Как это произошло? — Меняйленко оглядел гостей, и его глаза лукаво блеснули. — Да как это обычно всегда происходит. Проболтался кто-то из рабочих. Место-то под этюд было ведь уже отведено, а его все не несли и не несли. Извините за дурной каламбур, вместо картины — пустое место. А тут еще смерть швейцара. Народная молва мгновенно увязала пропажу картины с его смертью. — Меняйленко усмехнулся и театрально понурил голову. — Вот ведь что получается, когда привыкаешь все усложнять. Оленька Туманцева — как истинный представитель народа — сразу же протянула нить между этими двумя событиями, а я все отказывался в это поверить. Каюсь. Ну, мне никак не хотелось принимать эту версию, поскольку не мог я понять, зачем девяностолетнему швейцару этюд в стиле супрематизма. Ну был бы это портрет генерала Скобелева или Государя императора — тогда еще куда ни шло. Но «Этюд 312»? Это было выше моего понимания! Связь между пропавшей картиной и смертью швейцара казалась мне слишком поверхностно-очевидной, натянутой, а оттого и глупой. Как, примерно, между дождем и внезапно взбесившейся собакой. Не оттого же, в самом деле, сбесился пес, что пошел дождь. Потом, правда, мои добрые друзья, — тут Меняйленко улыбнулся имениннику и его подруге, — ткнув мне под нос оберточную бумагу, в которую были запакованы картины, напомнили мне простую истину — «что охраняешь, то и имеешь». Но я сейчас не о том. Давайте снова вернемся к Заславскому, — администратор сделал широкий приглашающий жест рукой, так что можно было подумать, будто антиквар сию минуту явится перед собравшимися. — Видимо, у Алексея Витальевича были те же проблемы, что и у меня. Он отлично уяснил себе, что в Благородном собрании пропала какая-то картина, но известие об исчезновении и внезапной смерти швейцара не произвело на него никакого впечатления. Ну да это объяснимо, — с приятной улыбкой продолжал Меняйленко, — ведь Заславский думал тогда только об одном человеке — о Паше Каменеве. У антиквара мгновенно возникла в голове логическая цепочка: внезапное исчезновение из Москвы Паши и пропажа картины из зала Дворянского клуба. В свете того, что он прежде думал, эти два события отлично укладывались в его схему. Когда он покинул вернисаж и направился к Сенечке за дополнительной информацией, он был уже почти уверен в том, что Паша нашел-таки картину Рогира и похитил ее. Правда, он считал, что все это произошло буквально перед самым открытием вернисажа, а не за день до того. Сенечка только подлил масла в огонь, потому что, когда Заславский явился на площадь, тот, по-видимому, сообщил ему, что видел в городе Пашу и более того — разговаривал с ним.

— Странно, — протянула Ольга, задумчиво сводя брови на переносице, — зачем Паше было разговаривать с Сенечкой?

— Перефразируя слова героя одного фильма Альфреда Хичкока, можно сказать так: неизвестно, когда тебе вдруг может понадобиться сутенер, — заметил Меняйленко даже без намека на улыбку. — Вы, Оленька, должно быть, упустили из виду то, что я говорил раньше. Агентуру Заславскому вербовал именно ваш скромный друг и по этой причине он познакомился с Сенечкой еще до Алексея Витальевича. Это потом Заславский подмял ларечника под себя — все потому, что платил ему немалые деньги, а Паша словно бы отошел в сторону. Но это не значит, что Каменев не приходил к нему за информацией, когда оказывался в городе. Паша пришел к нему в ларек перед самым отъездом из города, чтобы убедиться, что все тихо и никто похитителя «Этюда 312» не разыскивает. Это было важно по двум причинам — для собственного успокоения, и для того, чтобы наметить план дальнейших действий. Согласитесь, что действовать в условиях, когда на тебя объявлен всероссийский розыск — одно, и совсем другое, когда выясняется, что ты никому со своим трофеем не нужен.

Ольга кивнула головой в знак того, что мысль администратора ей понятна и она вполне ее разделяет.

— Потерпите немного, Оленька, — сказал между тем Меняйленко, — скоро уже и до вас доберемся. Ведь вам не терпится узнать, отчего вас хотели пристрелить, верно?

— Верно, — коротко ответила Ольга.

По мере того, как рассказ администратора приближался к описанию не слишком приятных событий, участницей которых ей довелось быть, настроение у нее портилось — слишком живы были еще воспоминания о смертельной опасности. Тем не менее, она чувствовала, что просто обязана понять суть того, что с ней произошло в Первозванске. Понять и сделать соответствующие выводы. В противном случае, какая из нее, к черту, получится журналистка? Ольга любила свою профессию и верила, что журналист должен уметь докапываться до скрытых причин явлений современного мира. В этом смысле поездка в Первозванск — пусть даже она и была сопряжена с риском для жизни — явилась для нее бесценной школой жизненного опыта и источником познания сильных и слабых сторон своей души.

— Итак, — произнес Меняйленко, — мы остановились на том, что Алексей Витальевич Заславский, переговорив с Сенечкой, уверился в том, что картину Рогира украл Паша — это, в каком-то смысле, соответствовало истине — и что он сделал это непосредственно перед открытием вернисажа. Последний вывод Заславского был ошибочным и повлек за собой еще одно неверное предположение — что Паша по-прежнему находится в городе.

Иногда бывает, что и на умного человека нисходит затмение и он делается рабом какой-нибудь одной навязчивой идеи, — продолжал администратор. — А все потому, что он отказывается видеть слабые стороны своих теорий, то есть лишает себя возможности непредвзято оценивать события. Вот и Заславский — внушил себе, что Паша в городе — и шабаш. А раз так, то, стало быть, Пашу надо найти, отобрать у него картину и как следует наказать за предательство — то есть, попросту говоря, убить. Никак не меньше — прошу иметь это в виду! — громко выделил Александр Тимофеевич и, чтобы придать своим словам больше весу, намеренно сделал паузу и оглядел слушателей.

Радоваться тут, конечно, нечему, но таковы приметы нашей нынешней жизни, — произнес он чуть погодя печальным голосом. — Сейчас могут убить за пятьсот и даже за триста долларов, чего же тогда удивляться, что Заславский задумал рассчитаться с Пашей, когда речь шла о двадцати миллионах долларов, а за эту сумму Алексей Витальевич готов был не то что ухлопать одного неверного друга, но и — при необходимости — спалить весь Первозванск. Будто заранее предчувствуя, как сложатся события, антиквар вытребовал себе в качестве подручных парочку громил, снаряженных пистолетами с глушителями системы ТТ. Эти два киллера были не местные и прибыли из Усть-Волжска, где у Заславского имелись знакомства в среде местных авторитетов. В случае, если бы пролилась кровь, на него не должна была упасть даже тень подозрения — Алексей Витальевич чрезвычайно дорожил своей репутацией и положением в обществе.

Так вот, — Меняйленко перевел дух и продолжил свое повествование, — оказавшись в «Первозванском трактире», где у него была назначена встреча с его ландскнехтами, Заславский неожиданно наткнулся на Ольгу Туманцеву. А он знал, что она была подругой Паши. И тут с ним опять сыграла дурную шутку засевшая в его голове идейка. Раз девушка здесь, значит, и Каменев неподалеку.

— Но ведь я — еще до того, как уехать в Первозванск, — сама ему позвонила и сказала, что Паша пропал. Хотела у него узнать, где он, — вступила в разговор Ольга.

— Так Заславский вам, Оленька и поверил, — с усмешкой бросил администратор. — Я же говорю, что он оказался в плену навязчивого представления, что вокруг него организован самый настоящий заговор для того, чтобы лишить его драгоценной картины Рогира. Он был уверен, что вы с Пашей работаете заодно, а ваш звонок — не более чем отвлекающий маневр. Вы, по мнению Алексея Витальевича, являлись человеком, которому Паша должен был, что называется, «сбросить», передать украденную картину, поэтому ему нужно было установить, где вы поселились в Первозванске. Вы же ему об этом не сказали?

— Не сказала. Более того, я вела себя вызывающе и отказывалась отвечать на все его вопросы, касавшиеся нас с Каменевым.

— Вот видите, — подчеркнул Меняйленко, — а еще удивляетесь, что Заславский вас невзлюбил. Впрочем, антиквар повел себя весьма тонко. Чтобы контролировать каждый ваш шаг, а самому остаться в тени, он решил использовать Сенечку. Когда вы вышли из ресторана и побрели по улице в поисках такси, он сначала медленно ехал за вами в своем «Вольво», а потом, убедившись, что вам так или иначе придется тащиться к площади у драмтеатра, обогнал вас, подъехал к ларьку, где Сенечка торговал, и, дав ему описание вашей внешности, попросил усадить вас в такси и проследить за тем, куда вы поедете. Оттого-то Сенечка и кинулся с таким энтузиазмом на поиски машины.

— Да я с самого начала сказала этому Сенечке, что живу в Усольцеве, — промолвила с недоумением Ольга, чуть пристукнув по столу фигурной ножкой высокого венецианского бокала, — он мог сразу сообщить об этом Заславскому.

— Сенечка тоже не ребенок, — произнес Меняйленко, — где у него, спрашивается, гарантия, что вы говорите правду? Предположим, вы сообщили ему, что живете в Усольцеве, а шоферу потом назвали совсем другой адрес — вот он и остался с носом.

— Да. Я помню, как он настоятельно вдалбливал Вове, чтобы он проводил меня прямо до двери. Но если все так просто, зачем каким-то типам нужно было гнаться за нами по шоссе да еще и стрелять по машине?

Рассказ Меняйленко стал постепенно превращаться в диалог между ним и Ольгой, но присутствующие не выказывали недовольства и слушали с неослабевающим интересом.

— А затем, что Сенечка нужен был Заславскому как прикрытие. Наверняка было множество свидетелей. Они могли видеть, как Сенечка сажал вас в такси. Стало быть, случись что — виноват кто угодно, но только не Заславский. На самом же деле милый антиквар послал вслед за вами своих громил. У них было задание остановить вашу машину на шоссе, основательно вас обыскать и выяснить всю подноготную — узнать не только ваш адрес, но, по возможности, и адрес Паши, а главное — где вы с ним прячете картину. Заславский не исключал возможности, что холст мог находиться при вас. Вы могли, скажем, вырезать его из рамы, сложить пополам и зашить в подкладку пальто. Не так уж она и велика — всего 48 на 50 сантиметров.

Ольга с минуту размышляла, потом потерла ладонью лоб и жалобно посмотрела на Меняйленко.

— Должно быть, я тугодумка, поскольку никак не уясню, зачем в таком случае Заславскому потребовалось убирать свое прикрытие — то есть отправлять на тот свет Сенечку?

Меняйленко пожал плечами.

— Наверное, тому несколько причин. Прежде всего, громилы из Усть-Волжска слишком уж наследили — открыли стрельбу, спровоцировали аварию, в результате чего пассажиры получили увечья. Дело стало завариваться нешуточное. В каком-то смысле те двое даже растерялись — не знали, как быть дальше. Они связались по мобильному телефону с Заславским, тот, вероятно, сразу просчитал возможные последствия инцидента и пришел к выводу, что ниточка может потянуться к нему. Поэтому он, обругав предварительно своих подручных олухов, потребовал, чтобы они, отъехав от места аварии подальше, обыскали вас как следует, а потом оставили на обочине.

— Так вот почему я очнулась в чистом поле, — с улыбкой произнесла Ольга, — а я уж было решила, что попала на тот свет. Сколько же я тогда пролежала? Наверное часа три или даже четыре — никак не меньше. Даже небо стало уже как будто голубеть и все вокруг казалось таким призрачным, расплывчивым...

— Это потому, что они вам дали понюхать эфира — чтобы вам лучше спалось. Потом, когда вы пришли в себя, с вами начал происходить довольно неприятный процесс. Он именуется «отходняком». Оттого-то у вас болела и кружилась голова, а перед глазами все расплывалось.

— А что было дальше?

— Дальше? — Меняйленко нахмурился. — Приблизительно в это же время — на рассвете — к площади у драмтеатра подъехал синий «Сааб», из него вылез человек, подошел к ларьку, где торговал Сенечка, и хладнокровно его пристрелил. — А знаете ли вы, что к его смерти косвенно причастны и мы с вами?

— Как же, знаю, — промямлила в ответ Ольга. — Заславский думал, что я пойду в милицию и расскажу про Сенечку. Его вызовут на допрос, он там расколется и выложит все о поручении, которое дал ему антиквар на мой счет.

Меняйленко неопределенно хмыкнул.

— В ваших рассуждениях, несомненно, есть рациональное зерно, но все далеко не так просто. Мысль ликвидировать Сенечку окончательно созрела в голове у Заславского в ту самую минуту, когда парни из Усть-Волжска сообщили ему, что обнаружили в вашей сумке, помимо ключа с биркой санатория Усольцево, мою визитную карточку. Я, конечно, человек не слишком заметный, но кое-какие связи у меня есть. Если вы примете во внимание должность, которую я занимал в Первозванске прежде, то поймете, что меня Заславский боялся ничуть не меньше, а может даже и больше, чем официальные органы. В милиции, подчас, дела месяцами лежат без движения, а служба безопасности Дворянского клуба действует решительно и быстро. Алексей Витальевич понял, что стоит мне добраться до Сенечки, как тот мигом все расскажет.

— Выходит, разделавшись с Сенечкой, Заславский окончательно осмелел, поскольку знал наверняка, что в городе нет больше ни одного человека, который мог бы увязать происшествие на шоссе с его именем? — произнес Аристарх, решивший, наконец, внести в разговор свою лепту.

— Получается, что так, — сказал администратор. — Более того, утром — сразу же после убийства Сенечки — он укатил в Москву, чтобы обеспечить себе алиби, дав перед этим строгие указания своим громилам, как действовать дальше.

— И они — с его благословения — разгромили комнату Ауэрштадта и мой номер в Усольцеве? — мрачно произнесла Ольга, не то вопрошая, не то утверждая.

— Что ж поделаешь? Полотно Рогира искали, где только можно. Перед отъездом Заславскому, правда, с опозданием на двое суток, пришла в голову новая мысль — абсолютно, надо сказать, верная. Он догадался, что Паша был связан с Ауэрштадтом и, возможно, даже полагал, что его бывший приятель убил старика из-за картины.

— Но если убил, то, стало быть, картину унес он? — грудным, глубоким голосом проговорила княгиня Анастасия Собилло и с помощью экономки принялась разливать чай. Именинный торт, приготовленный на заказ, был великолепен и походил на крохотную модель Первозванского кремля. Ольга догадалась, что это был сюрприз администратора.

— Может да, а может и нет. Заславский, знаете ли, не хотел рисковать и решил не упускать даже самой ничтожной возможности отыскать полотно. Он вполне резонно предположил, что лучшего места для его временного сокрытия, чем опечатанная комната, не придумаешь. Когда же его громилы полотно у швейцара не обнаружили, им ничего не оставалось, как наведаться к Оленьке в номер, — развалившись на стуле, сообщил Меняйленко и стал тыкать позолоченной ложечкой в торт. Проглотив кусочек, он склонил голову набок, будто прислушиваясь к тому, как торт совершает свое путешествие по пищеводу, после чего удовлетворенно кивнул и добавил: — Не разучились еще делать, подлецы. Только вот, по-моему, рому малость пожалели.

— Да нет, Александр Михайлович, рому, по-моему, в самый раз, — заметила хозяйка дома. — Вы уж так нам угодили, так угодили. Десерт, можно сказать, уникальный.

— Да погодите вы, мама, с десертом, — несколько раздраженным голосом сказал Аристарх, отодвигая в сторону свою тарелочку с шоколадной башней. — Пусть господин администратор ответит, зачем Заславскому нужна была смерть Ольги.

— Да, почему он хотел меня убить? — подхватила Туманцева, глотнув чаю из чашки с золотым ободком. — Меня, знаете ли, почему-то особенно занимает этот вопрос.

— Заславский, как вы понимаете, на этот вопрос отвечать не станет, — Меняйленко поднялся с места, обошел вокруг стола и по-дружески приобнял Ольгу за плечи. — Дело в том, что улик против него нет никаких. Парни-то из Усть-Волжска легли на месте, а трупы, как известно, молчат. Могу лишь высказать предположение, — тут администратор чуть повысил голос, обращаясь ко всем: — Мне кажется, что таким образом он хотел объявить Паше, что начинает против него войну. Не забывайте, что жива еще Пашина мать. А выстрелы у почтамта, на мой взгляд, надо было понимать так: трепещи, предатель — если не принесешь картину мне в зубах, виляя хвостом, как побитый пес, за твоей подругой на тот свет отправится твоя мамаша!

Администратор вернулся на свое место, но не сел за стол, а принялся расхаживать туда и обратно по столовой, заложив руки за спину.

— Вот что я хочу вам объявить, — начал он. — Большая часть того, о чем я вам говорил сегодня — не более чем мои предположения, фантазии, если вам угодно. Привлечь Заславского можно пока только за попытку кражи картины из комнаты на Таганке. Как все обстояло на самом деле, мы, возможно, не узнаем никогда. Тем не менее, — Меняйленко остановился на месте, воткнувшись взглядом в «Этюд 312», находившийся на стуле рядом, — тем не менее, — повторил он, — мне кажется, что мой расчет был, в основном, верен. В противном случае, такой осторожный человек, как Заславский, вряд ли бы приехал ночью в чужую квартиру, где мы на вполне законных основаниях смогли его арестовать. Отпереться он не мог — у нас имелась видеозапись.

— Так расскажите же скорее, Александр Тимофеевич, как вам удалось его туда заманить? — оживилась Ольга, забывая разом и про чай, и про торт.

— Очень просто, — самодовольно произнес Меняйленко, горделиво выпячивая вперед грудь или, вернее, живот. — Я послал ему телеграмму на адрес магазина «Аэлита»: «Портрет старой квартире. Забери ночью. Раскаиваюсь. П.»

— И что же, такой прожженный тип, как Заславский, клюнул на эту писульку? — хмыкнул Аристарх, знаком предлагая экономке наполнить его чашку. — Сомнительно как-то.

— Клюнул, однако ж, — сказал администратор, усаживаясь на стул и начиная поединок со второй порцией торта. — Я привык все усложнять, но на этот раз решил воспользоваться самым простым способом. А почему? — Меняйленко воздел вверх позолоченную чайную ложечку. — Да потому что моя телеграмма отлично легла в схему, которую выстроил себе Заславский. Он решил, что его столь недвусмысленно выраженная угроза подействовала и Паша сдался. Другими словами, испугался смерти — и собственной, и своей матери.

— А где, кстати, Каменев сейчас? — поинтересовался Аристарх с весьма кислой миной на лице. За минуту до того этот вопрос хотела задать Ольга, но удержалась, хотя ей это стоило немалого труда.

— Кто ж его знает, — равнодушно промолвил Меняйленко, запивая торт чаем. — Бегает, должно быть, где-то. У нас против него ничего нет. Он даже «Этюд 312» вернул, правда, довольно необычным способом. Приехал втихаря на Таганку, когда Клара Альбертовна изволила почивать, и повесил его на стену под видом репродукции с картины Васнецова.

— Что же это он отказался от Рогира? — ехидно осведомился Аристарх. — Заславского испугался? Или совесть замучила?

— Да нет там никакого Рогира ван дер Хоолта, — хладнокровно изрек Меняйленко, но потом вскочил, как ужаленный, со стула, всплеснул руками и вскричал: — Бог мой, да я же вам самого главного не сказал! Вся эта гонка за «Портретом молодого человека с молитвенно сложенными руками» кисти великого Рогира ван дер Хоолта, оказалась никчемной суетой. «Этюд 312» — всего только «Этюд 312» и ничего больше. О чем — если вы, Оленька, помните — я вам всегда и говорил.

Ольга едва не задохнулась от волнения и печали.

— Значит, все эти обыски, гонки среди ночи, убийства и даже ранение Аристарха — все зря?

— Ну почему же, — оскорбился Меняйленко, — в смысле обретения жизненного опыта для молодого журналиста это было небесполезно. Да и во многих других смыслах тоже. Нам в клубе, во всяком случае, придется отлаживать новую систему охраны.

Ольга понурилась и принялась нервно кусать губы.

— И никакого «Портрета молодого человека с молитвенно сложенными руками» в реальности не существует?

— А вот на этот вопрос вам даст более авторитетный ответ Владимир Александрович, наш искусствовед. Прошу вас, профессор! — Администратор вежливо поклонился, уступая свое место около «Этюда 312» почтенному седому человеку в очках с тонированными стеклами. Тот встал из-за стола, подошел к картине и сказал:

— Нам на экспертизу было представлено два полотна, выполненных в начале века в стиле новейшего тогда течения супрематизма. Путем рентгенологического исследования, спектрального анализа, а также с помощью других методов было установлено, что обе картины выполнены рукой одного и того же художника. Под красочным слоем картины большего размера была обнаружена другая работа, которую мы датировали XVI веком. После расчистки верхнего красочного слоя нами был обнаружен «Портрет молодого человека» кисти Рогира ван дер Хоолта, одного из основоположников голландского Возрождения, считавшийся ранее бесследно утраченным. Картина в мировых каталогах носит название «Портрет молодого человека с молитвенно сложенными руками». Иногда, впрочем, ее называют «Портрет молодого человека в голубом». Это признанный шедевр живописи мирового класса, стоимость которого определить невозможно. Она бесценна. Тем не менее, существующая практика страхования мировых шедевров такого уровня позволяет установить ее страховую стоимость в размере, примерно, сорока миллионов долларов.

— Вот видите, Оленька, какое сокровище вы, сами того не зная, привезли из Первозванска. Мы все обязаны вам открытием этого шедевра, — торжественно обратился к Туманцевой Меняйленко. — Отныне во всех каталогах рядом с именем великого Рогира ван дер Хоолта будет указано, что картина возвращена людям усилиями госпожи Туманцевой О. П.

Ольга не то что покраснела, а побагровела: ей показалось, что Меняйленко над ней издевается.

— А как же быть с размерами, Александр Тимофеевич? — потупив взгляд, тихо спросила она. — Евлампий говорил, что размеры полотна Рогира 48 на 50 сантиметров — точь-в-точь, как у «Этюда 312».

— Да не слушайте вы этих стареньких романтиков, Оленька, — промолвил администратор. — Откуда Евлампию было об этом знать, когда он холст Рогира никогда и в глаза не видел? Да и в каталогах встречаются ошибки. Иногда, кстати, их делают намеренно. — Помолчав с минуту, чтобы Ольга лучше ощутила торжественность момента, он добавил: — Помните, милая, я обещал, что привезу вашу картину на именины к князю Аристарху? К сожалению, этого я сделать не смог. Картина Рогира — национальное достояние и в настоящее время находится на реставрации, после чего будет выставлена в соответствующем зале Пушкинского музея. Тем не менее, я попросил знакомого фотографа сделать с шедевра цветную фотографию, имеющую точные размеры оригинала, потом велел вставить ее в раму и вот теперь хочу преподнести ее вам в подарок. Надеюсь, глядя на нее, вы будете вспоминать несколько дней, проведенные в Первозванске, — и не всегда ругательным словом. Ну и, конечно, не забывайте людей, с которыми вы там познакомились и, надеюсь, подружились.

Ольга обвела глазами всех, кто сидел за празднично украшенным столом, встретилась взглядом с сапфировыми, полными любви и нежности глазами Аристарха и, ослепительно улыбнувшись, сказала:

— Вот уж это, дорогой Александр Тимофеевич, я вам могу гарантировать.

Content

И. Дроздова. Смерть швейцара

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ