Анастасия Машкова

Поющая в репейнике

Глава первая

Ее зовут Марией Голубцовой. Впрочем, Мария – это для паспорта и выволочек начальства.

«Мария, сосредоточьтесь!.. Мария, снова ошибка!…Мария, вы опоздали на двенадцать минут, а вчера, между прочим, ушли на десять раньше!»

Ее шеф – главбух Полкан – этакая верста коломенская с непроницаемым, как сейф, лицом, ни на кого не смотрит, ни с кем не водит дружбы и при этом все видит и все знает. Как ему это удается? Может, в бухгалтерии стоит камера? Маня проверяла – вроде не стоит. Или она вовсе ничего не понимает в разведтехнике, и, к примеру, камера прячется на макушке этой унылой пальмы, в которую Полкан, выходя из своего каземата, выливает заварку? Вот будет весело, если пальма в один прекрасный день рухнет, не удержавшись на подгнивших корнях, и камера, оказавшаяся пуховым пальмовым цветочком, полетит в заварку, а Маня выковырнет ее и продемонстрирует Полкану, сверкнув торжествующим взглядом: «Доудобрялись, Павел Иваныч! Начальство вам за это премию не выпишет. Нет-с!»

Впрочем, шуточки и фантазии, которые разнообразят и немного скрашивают скучную и, в общем, бестолковую жизнь Мани Голубцовой, «биографии ей не сделают». Так, во всяком случае, утверждает ее коллега Елена Стефановна, призывая Голубцову к серьезности. В принципе Маня соглашается с бабулькой-интеллигенткой, которая сидит справа от Мани, оцепенело глядя в монитор, и распространяет приторный аромат духов, доставшихся ей, видимо, еще от титулованной бабушки.

Елена Стефановна кичится своим дворянством. Возможно, настоящим. Она на полном серьезе крахмалит по субботам кружевные воротнички и любит в обед порассуждать о Голсуорси. Ну, начинала Маня читать эту «Сагу о Форсайтах». Надеется, что когда-нибудь сдвинется с пятьдесят восьмой страницы. Жизнь свою устроит – и сразу сдвинется. Вот, например, выйдет замуж за английского миллионера, родит троих детей, отправит их учиться в Оксфорд, а сама рванет в кругосветку на яхте с любимым мужем, который, как хорошее вино, с возрастом станет еще благороднее. Вот там и дочитает сагу про английскую знать, смахивая с глаз слезы крахмальным платочком, как человек, искренне разделяющий возвышенные аристократические страдания. А пока…

А пока ее зовут Маней Голубцовой! И это имя – как диагноз. Или приговор. Что добавить? Разве что обмолвиться еще об одной Маниной мечте: раз и навсегда вытянуть волосы, чтобы эти чертовы кудри не торчали в разные стороны, словно охапка сена на пугале, и Голубцова не напоминала жизнерадостную толстушку-комсомолку из фильмов тридцатых годов. Кстати, чтобы уж окончательно разделаться с образом комсомолки, нужно бы распрощаться ей с парочкой ребер для обрисовки талии и скинуть пяток килограммов, дабы под щеками можно было разглядеть принципиальное наличие скул. (До видимых скул Маня не сможет похудеть никогда. Будем, в конце концов, реалистами.)

Впрочем, как говорит Елена Стефановна, вечно Голубцову несет в словесные дебри, а суть остается в стороне. Итак, по существу.

Мане – тридцать. Она приехала покорять Москву из маленького северного городка в восемнадцать. И единственное, с чем ей повезло – так это с хозяйкой комнаты, милейшей выпивохой-пенсионеркой тетей Алей. Они с ней живут душа в душу, как родня, хотя и познакомились случайно в автобусе – хотите верьте, хотите нет.

В девятнадцать Маня поступила в институт, в котором факультеты совмещались как ингредиенты в окрошке. Например, яйца и квас (на вкус Голубцовой редкая тошнотворность), то есть бухучет и история искусств. В общем, проспав два года на лекциях, она бежала из этого заведения, как от абсурда речи тети Али в день получения пенсии. Набралась жизненного опыта, увы, не всегда полезного.

Поработала там и сям – от тату-салона до детской библиотеки. Чуть сдуру не вышла замуж, но вовремя узнала о пристрастиях жениха к химическим опытам с органическими веществами отнюдь не лабораторного характера. Окончила с грехом пополам бухгалтерские курсы и осела несколько лет назад в этом сонном царстве, так называемом экономическом отделе конторы, которая занимается полной ерундой, но делает на этом миллионы. Вы слышали что-нибудь смешнее, ничтожнее и претенциознее слова «канцелярский»? Маня – нет.

Ее контора, расположенная в промзоне на севере Москвы, занимается этой самой смехотворной канцеляркой. Фирма имеет отделения в крупных городах и успешно продает по всей России ручки, папки и скрепки.

Маня не может найти убедительного ответа на вопрос: зачем человечеству пятнадцать видов степлеров и сорок семь видов маркеров? Лично Голубцовой хватило бы одного толстого красного маркерища, чтобы написать Полкану: «Отпусти брюки и купи новые носки!». Она присобачила бы это объявление степлером, напоминающим утюг, к годовому отчету, над которым главбух чахнет, как Кощей над златом.

Впрочем, слишком много внимания мы уделяем этому ничтожному персонажу – шефу Павлу Ивановичу Супину. Что, вообще, можно сказать о мужчине, который носит с короткими коричневыми брюками, торчащие вялой гармошкой над ботинками голубые носки в горох? Нечего сказать, господа! Хоть тресни – нечего. Возраст – не определен. Семейное положение – безнадежно. Внешность – полное отсутствие таковой. Финита!

В отличие от Полкана другие персонажи Маниной «столовки» вполне колоритны. Почему столовки? Да потому, что по иронии судьбы все фамилии сотрудников бухгалтерии имеют отношение к еде.

Маня – Голубцова. Павел Иванович – Супин. Елена Стефановна – Утинская. (Коллеги беззлобно называют ее за глаза Уткой.) А есть еще Наталья Петровна Блинова, внушительным стражем сидящая у самого входа в бухгалтерию, и бесподобная Маргарита Кашина, прячущая свой стол под жидкой сенью пресловутой пальмы.

Утка – бабка вполне безобидная и даже трепетная. Муж у нее – звездный профессор-химик, в котором Елена Стефановна души не чает. Говорят, бабки больше жизни любят своих внуков. Ерунда! Никто не помнит, чтобы Утка с придыханием поминала своих внучек или, на худой конец, сына. Ее цветик-семицветик – боготворимый супруг. Когда она звонит ему в обеденный перерыв, то краснеет, как влюбленная гимназистка:

– Бобочка, ты шарфик надел? Такой ветер сегодня холодный… Да, милый, да…

– Неужели такие отношения еще возможны в наше время? – мечтательно вздыхает Манина верная подруга Маргарита Кашина по поводу супружеской идиллии Утинских.

Сама Ритуся живет как на притаившемся вулкане. Но нет, сначала необходимо сказать о том, как Ритка выглядит. Слова «она красива» не передадут сути. Наверное, проще описать Манино ощущение от походов с Ритусей по Москве в первые месяцы их знакомства. Именно тогда Голубцова обзавелась неколебимым комплексом собственной неполноценности. На высокую, стройную, горделивую брюнетку с совершенным лицом а ля Моника Белуччи мужики не просто оглядывались, открыв рот. Они столбенели, цепенели и, кажется, решались предложить с ходу руку и сердце.

Несмотря на роковую и, в прямом смысле слова, сногсшибательную внешность, Ритка оказалась отличной девчонкой. Она из тех, с кем можно пойти в разведку. (Если в этой разведке не будет вашего мужа. На мужиков надежды, увы, нет никакой, хоть Кашина и малейшего повода не даст.)

И все же Ритуся – несчастное существо. Она замужем за богатеньким торгашом – форменным гадом, которого умудряется любить не меньше, чем Утка профессора. А гад Ритку, похоже, не любит. Нет, он, конечно, отправляет ее в Альпы вместе с дочкой Никой и дарит увесистые колечки, но этим весь пыл муженька исчерпывается.

Самое страшное, что он вообще не разговаривает с женой. Совсем. Он ее просто не замечает. По словам Ритки, как закончился медовый месяц, так муж и забыл о существовании благоверной.

В душе Маня считает Ритку бесхарактерной, но, впрочем, понимает, что резко менять налаженную и сытую жизнь страшновато. К тому же Ритка, бедолага, верит, что вернет любовь гада. Наивная трусиха, что и говорить…

Нудная работа, которую Кашина упорно не бросает, держит ее на плаву. В психологическом, конечно, плане. Десятилетняя Ника, как «хлебная карточка», могла бы прокормить матушку до совершеннолетия и, возможно, дольше. Но Ритка – молоток, тянет бухгалтерскую лямку и хоть немного отвлекается от своей золотой клетки в казенной комнатушке с вытертым паркетом и облупленными столами, перекочевавшими, похоже, со съемочной площадки какого-нибудь советского фильма о передовиках производства.

Наталья Петровна Блинова – еще один «кулинарный шедевр» этой бух-столовки. Она – вторая бабулька, приятельница бабульки первой – Елены Стефановны. Впрочем, сама Блинова считает себя женщиной «в самом расцвете сил и красоты». Маня лишь усмехается, глядя на ее исполненную звероподобного апломба физиономию. Вот уж на кого она не хотела бы походить никогда, ни в каком возрасте и ни при каких обстоятельствах. Наталья Петровна толста, криклива, безвкусна и хитровата – пытается за панибратством и простецкостью скрывать свою хитромудрость. Для всех Блинова – этакая русская душа нараспашку. Но Маню не проведешь! Она уверена, что именно Наталья Петровна стучит на всех Полкану. Маню Блинова от души презирает, Ритку тихо ненавидит, перед Полканом изображает рвение, но, кажется, не преминет плюнуть в его любимую чашку, которую «по доброте душевной» споласкивает. И лишь с Уткой приятельствует и ценит ее, похоже, не только на словах.

К примеру, сегодня бабульки все утро обсуждают какую-то «румынскую стенку в хорошем состоянии», которую Блинова безвозмездно предлагает Утинской. Насколько успевает понять Маня, вдова Блинова съезжается с одним из своих великовозрастных сыновей. Стенка «в хорошем состоянии» категорически не вписывается в новый интерьер.

– Как же ты, Наточка, без привычной своей мебели? Это ведь… твоя жизнь, воспоминания! – попискивает и заламывает руки Утка.

– Да в гробу я видала такие воспоминания! Какой шкаф ни открою – все худшее так и всплывает перед глазами, – раскатистым баском парирует Блинова.

– К примеру, за книжками Гошка, Царство ему, конечно, Небесное, прятал поллитровки. Я один раз решила бутылку перепрятать, а своему соврать, что выпил он уже ее, пьянь такая подзаборная! Взяла стремянку и полезла в коробки с елочными игрушками. Ну и грохнулась с верхотуры своим молодым и хорошеньким личиком вниз. Бутылка вдребезги, два зуба – долой. Под корень сломала. Во, видала мои золотые?

Блинова оскаливается и демонстрирует свои верхние зубы. Будто никто не лицезрел до этого их драгоценного сияния.

Рита с Маней многозначительно переглядываются.

– Какая трагедия, Ната, – причитает Утка, морща лобик. – Но… если все это так тяжело, столько отрицательной энергии, я даже и не знаю… Ты ведь понимаешь, что негативные вибрации накапливаются и что космическая память, как безупречный компьютер, все хранит и, безусловно, влияет на окружающее пространство.

Маня тяжело вздыхает. Если Утка садится на своего любимого эзотерического конька, то все! Хоть святых выноси – не заткнется.

Блинова, подкованная подругой в вопросах взаимоотношения с космосом, милостиво выслушивает очередную порцию «святых законов», но возражает достаточно земно:

– Лена, какое пространство?! Твое пространство – Бобочка. Он, наконец, расставит все свои ученые тома, а ты впихнешь свои мракобесные брошюрки. И еще тьма-тьмущая места останется. На упаковки сенаде и артроцила.

– Зачем ты так, Ната? – оскорбляется Утинская.

– Да я серьезно! В этой стенке скарб всей нашей бухгалтерии можно похоронить, не то что распихать пожитки двух стариков не от мира сего.

Блинова обводит критическим взором стеллажи, битком набитые документами.

– Ну, в общем, да… – сокрушенно кивает Елена Стефановна. – У нас все так неорганизованно… Я же рассказывала тебе, что Бобочка три года спал на кровати с импровизированной ножкой из журналов «Иностранной литературы» за 85-й и 86-й годы. Кажется, и за 87-й тоже.

– Вот то-то и оно!

Блинова в раздражении встает и подходит к обеденному столику, чтобы включить чайник.

Рита смотрит на часы.

– Пора, Мань. Без пяти час.

Сегодня благодатное обеденное время приблизилось на удивление быстро. Быть может, потому, что досточтимого Полкана не было на месте все утро. При нем бабульки не посмели бы журчать в свое удовольствие битых три часа.

Маня выпархивает из-за стола и спешит присоединиться к Рите, которая уже надевает пальто. А то сейчас откроется холодильник, бабульки начнут доставать свои судки с баночками и по бух-столовке поплывет непередаваемый запах домашних тефтелей и солянки. От него, как, впрочем, и от глупой болтовни старших коллег, Маня с Риткой убегают на улицу: стараются использовать законный час отдыха по полной. Ходят в ближайшую забегаловку перекусить и под настроение прогуливаются по торговому центру, где Ритка примеряет какие-нибудь сумасшедшие сапоги или блузки. Маня на ценники не смотрит из принципа: какой в этом смысл? С «канцелярскими» зарплатами может позволить себе что-нибудь только в период распродаж. Ритка же на ценники не смотрит, потому что может купить все, что душа пожелает, но редко что выбирает из этого «барахла». Словом, подруги ходят в магазин глазеть, болтать и хихикать.

Преодолевая сопротивление пронизывающего декабрьского ветра и прикрываясь от снежной мороси зонтами, подруги бегут к стеклянным дверям торгового центра, норовя переломать ноги. Ритка приучила Маню всегда быть в форме и не давать себе поблажек в виде удобных ботиночек на плоской подошве. Маня мучается на каблуках, каждый день наводит марафет-макияж, мерзнет в модном пальтишке. Красота, зараза, требует еще каких жертв!

– Ритка, я больше этого терпеть не могу! Для кого все эти муки ада? Для Полкана? – кричит Маня подруге, которая на своих длиннющих ногах мчится, как грациозная лань, впереди. Волосы ее стильно развеваются на ветру. Просто кадр из рекламы средства от простуды. Типа, выпей эту чудо-хреновину и почувствуй себя в промозглой Москве как под солнцем Майами – счастливой, здоровой, полной сил.

– Мань, не будь Блиновой! Подумаешь, какое дело – тридцать метров пробежать? – осаживает ее на ходу подруга, едва поворачивая голову и улыбаясь.

– Так холодно! У меня даже желудок свело.

– Ничего, сейчас выпьем капучино и оживем.

Едва подруги усаживаются за столик, чтобы с наслаждением приняться за кофе и сэндвичи, как Рита толкает под столом ногу Мани.

– Земля сошла с орбиты?! – шипит Кашина, вытаращив глаза.

Маня с осторожностью берет стаканчик из руки подруги, чтобы кофе не выплеснулся на ее дорогущую юбку.

Впрочем, Голубцова тоже замирает, повернув голову влево. За соседним столиком, сгорбившись и уставившись в тарелку с салатом, сидит… Супин Павел Иванович. Его нахохленная фигура и отрешенный взгляд из-под старомодных очков поражают Маню не меньше, чем Ритусю.

– Ты видела его здесь когда-нибудь? – шепчет Рита.

– Н-нет. Я думала, что зомби обходятся без еды и питья. Во всяком случае, наш зомби точно не знает о существовании кафе и обедов, – бормочет в ответ Маня.

Полкан вздрагивает и начинает озираться, почувствовав пристальные взгляды. Он смотрит затравленно на подруг, и, дернувшись, вскакивает со стула. Через мгновение его место занимает толстый мальчишка с горой картошки фри на подносе.

– Рит, слушай, а как это Полкан залетел сюда, не объявившись в конторе? – говорит задумчиво Маня, прихлебывая кофе.

– И что? В банке, как водится, торчал, да вдруг проголодался. Не такой уж он законченный зомби, – отмахивается Рита.

– Не-а. Число неподходящее. Он должен быть на месте с раннего утра. Я думаю, с Полканом что-то не так… Но что?! Неужели все серьезно?

Ритуся прыскает в ответ, ловко управляясь с куриной грудкой. И как это у нее получается превращать поедание банальной курицы в эстетическое действо?

– Да таких зануд только вперед ногами из рабочего кабинета выносят! С почестями.

Но Рита ошибается.

Когда подруги возвращаются в отдел, то видят небывалое смятение в глазах Утки и Блиновой. Те сидят навытяжку за своими столами и косятся на дверь кабинета главбуха, откуда слышатся негромкие голоса.

– Что происходит? – шепчет Рита, обращаясь к Блиновой.

Та обычно всегда все знает и спешит поделиться своей осведомленностью. Но на этот раз она ведет себя странно – бледнеет и подносит палец к губам. А потом категорично замахивается на Утку, которая пытается что-то произнести. Утка прижимает платочек к глазам и вскакивает. Маня выбегает за ней из комнаты.

– Что, Елена Стефановна, что происходит?! – наступает на бабульку Маня.

– Проверка… Следователь… Растрата. Подделка налоговых документов! – выпаливает Утка, брызжа слюной.

Но тут из лифта выходит незнакомый человек в сером костюме и с таким же серым лицом. Елена Стефановна начинает нести ахинею:

– А я и говорю Минечке, своему сыну, разве так я воспитывала тебя с папой? Нельзя говорить с женщиной на повышенных тонах, да еще в присутствии детей…

Серый человек поворачивает в другое крыло. Утка переводит дух, приваливаясь к стене.

– Манечка, я не могу в это поверить, не могу!

У Утки дрожит подбородок, а в глазах стоят слезы.

– Да во что?!

– В то, что Павел Иванович… вор.

Последнее слово она произносит едва слышно, утирая лицо платочком.

– Да что за чушь?! – прыскает Маня. – В это не поверит никто!

– Никто, кроме генерального и прокуратуры. Эти уже поверили. Вон какая проверка! Так и шастают люди в сером. Тридцать седьмой год какой-то… Спаси нас, Господи, от него и помилуй.

Утка, позабыв свое «космическое» учение, усердно крестится.

Маня все еще не может прийти в себя. Впрочем, она пытается что-то сказать, но лишь хлопает губами, видя, как по лестнице поднимается подозреваемый Супин собственной персоной. Или его двойник. Что-то не так в облике Полкана. Нет, он все так же костляв, высок и несуразен, но… «Костюм!» – вдруг понимает Маня. Полкан одет в черный стильный костюм. Быть может, поэтому его вид кажется еще более похоронным. На традиционно бесстрастном лице главбуха странно смотрятся его глаза. Непривычно горящие.

– Здравствуйте, – как всегда сухо здоровается он с подчиненными и берется за ручку двери.

Дамы сочувственно желают шефу доброго дня. Утка, кажется, пытается коснуться локтя опального начальника.

– Разве перерыв не закончен? – прерывает он их кудахтанье. – Почему не на рабочем месте?

Маня едва сдерживается, чтобы не выпалить в лицо этому надутому индюку что-нибудь эдакое уничижительное. Но ее опережает Утка. Она, всхлипывая, шепчет:

– Павел Иванович, в вашем кабинете эти… страшные люди.

– Что за беспокойство, Елена Стефановна, из-за обычной проверки? В нашем отделе все в полном порядке. Или вы в чем-то сомневаетесь?

Полкан сверлит Утку взглядом из-под своих несуразных очков. Маню всегда мороз по коже продирает от этого его взгляда.

«Ах, эти серые глаза меня доста-али…» – поют они с Риткой иногда, натерпевшись от шефа.

Сегодня в его взоре таится особая, какая-то зловещая значительность.

«Да неужели и в самом деле он гадкий верткий жучок? А вовсе не сухарь, педант и карьерист?» – обрушиваются сомнения на Голубцову.

Полкан переводит свой стальной взгляд на Маню.

– Голубцова, а вы снова напортачили с цифрами по отгрузкам за прошлый месяц! – припечатывает он.

– Эдак у нас не только недостача, у нас полное банкротство случится.

– Я проверю, Павел Иванович… Я сейчас же исправлю…

Полкан не слушает ее лепет. Он переступает порог бухгалтерии.

Утка с Голубцовой входят за ним.

Дверь в кабинет шефа распахнута. «Серые» люди негромко переговариваются, просматривая кипы бумаг, разложенные на столе. Полкан садится на стул, скрестив руки на груди.

Странно видеть его на месте посетителя, а не хозяина. Начальственное кресло пусто… Впрочем, нет, на него тоже кидают какие-то папки. Супин морщится. Он терпеть не может беспорядка.

Рита и Блинова упорно делают вид, что погружены в работу. Маня с Еленой Стефановной бесшумно садятся на свои рабочие места, устремляют свои взоры к мониторам компьютеров, хватаются за мышки. В их комнатке устанавливается безнадежная тишина.

– Прикройте дверь, Павел Иванович, – командует Полкану один из «серых».

Супин бледнеет, с достоинством встает и захлопывает дверь. Его лицо искажено плохо сдерживаемой яростью. Маня готова вскочить, подбежать к Рите и сообщить ей на ухо, что Полкан, оказывается, не лишен мужского шарма. Да что там, он просто красив сейчас! Вот что творит с людьми нежданная беда.

Блинова со значением кивает Утинской, и бабульки с видом заговорщиц покидают бухгалтерию.

– Рит, что делать? – шепчет Маня.

Кашина не отводит глаз от компьютера, цедит сквозь зубы:

– Работать. Что еще нам остается? Еще ждать допросов, мать их…

Она достает из ящика стола бумажную салфетку и свирепо сморкается.

Маню начинает терзать вина за происходящее.

«Могла ли я напортачить так сильно, что всю нашу столовку привлекут теперь к ответственности?.. Да нет, это страшный сон и наваждение… Нет! Но все же…»

Она не в силах больше сидеть и пялиться на столбики цифр. Бессмысленных, жестоких цифр, которые будто глумятся над ней, расплываясь, пританцовывая, сбиваясь в кучки.

Маня вскакивает и выбегает из комнаты. В дальнем конце коридора, у окна, стоят бабульки. Подходя к ним, Голубцова слышит фразу Блиновой:

– Я лично не могу в свете всего происходящего пустить к себе в дом человека, подозреваемого в уголовном преступлении. Дыма без огня не бывает. Нет!

– Это полный абсурд! Все разрешится скоро. И прекрати, Ната, посылать в космос негативные установки! – горячо отвечает ей Утинская.

– Ну, Мария, а что думаешь ты по поводу происходящего? – обвиняющим тоном вопрошает Блинова, повернувшись к Голубцовой.

– Я в шоке, – вздыхает Маня.

– Какие все же грубые словесные клише любят сегодняшние молодые женщины, – морщится Утка.

– Плевать на слова! – шикает на нее Блинова. – Все мы в шоке. А наш замечательный главбух уже неделю ночует в своем кабинете на стульях. Да! И тут же начинают происходить все эти проблемы с законом.

Маня с недоумением смотрит на Наталью Петровну.

– А ты не знаешь, что Супину негде жить с недавних пор? К нему, видите ли, бывшая жена приехала из Германии с сыном.

– У Супина есть сын?! И жена?!

От недоумения у Мани даже голос садится.

– Ха! – торжествует Блинова. – Она бросила его несколько лет назад. Ты, милочка, тогда еще и близко к нашей бухгалтерии не подходила. Укатила в Германию с младенцем к какому-то Фрицу. Или Гансу. Ну и, ясное дело, надоела ему без меры.

– Ну откуда ты все это знаешь, Ната? – укоризненно качает головой Утка.

– Я все и про всех знаю. С людьми надо уметь общаться.

Круглые щеки Блиновой наливаются румянцем.

«Звездный час интриганки и сплетницы настал», – думает Маня.

Между тем «интриганка» продолжает вещать:

– Жить вместе, как выясняется, бывшие супруги не могут. Поэтому Полкан жертвует квартирку этой дамочке и сыну. Надеюсь, пока только фактически, а не юридически. Впрочем, это уже не мое дело.

– Да, это и в самом деле не наше дело, – вклинивается Утинская. – Он вполне может снять жилье, пожить у друзей.

Блинова вздыхает:

– Да не больно он друзьями богат, как видно.

– Слушайте, он может снять комнату у моей бабы Али! – вскрикивает Маня. – У нас же трешка! Гостиная пустует.

– Не связывайся с уголовником, не надо, – кривит пухлый рот Блинова. – Возможно, ему через день-другой совсем другое жилье будет уготовано. Нары, шконки или как там все это в тюрьмах называется?

– Перестань, Ната! Вот ты опять со своим негативом. Не засоряй космос! Он же немедленно реагирует, я ведь тебе объясняла, – сетует расстроенная Утка.

– Да никакой он не уголовник! – рявкает Маня. – Пусть лучше генерального проверят, а наш Полкан честен и прост, как… как бревно папы Карло!

Бабульки осуждающе качают головами.

– Тише, Манечка! Нас же могут услышать, – прижимает ладошку к воротничку Утка.

– Похвальное рвение, Голубцова. Но несвоевременное, – скептически замечает Блинова. – Поздно, подруга, пить шампанское. Этот кавалер потерян для женского внимания. Я когда еще Рите намекала: «Обрати внимание на Павла Ивановича». Нет, «Рублевки» таким, как она, милее! А ты Манечка, ты… знай свой шесток! Ищи среди себе подобных. В столице полно гастарбайтеров. А наши сыночки предпочитают москвичек, имей в виду.

Маня вспыхивает:

– Какая же вы, Наталья Петровна… добрая и умная… Я давно это хотела вам сказать.

– Тише, девочки! Вы совсем с ума посходили, – молит Утка.

– Отчего же, Ленушка, приятно услышать правду в лицо. Я и сама такая. Правдолюбка! Значит, по мнению Голубцовой, я идиотка и сволочь. Мои догадки подтвердились!

Блинова заливается устрашающим румянцем.

Маня разворачивается и стремительно направляется в ненавистную бухгалтерию. Елена Стефановна, кажется, принимается рыдать. Но Мане не до старушечьих стенаний.

Влетев в отдел, она подбегает к кабинету Полкана, распахивает дверь и громко заявляет:

– Павел Иванович! Мой отчет по последним отгрузкам готов. Я бы хотела, чтобы вы проверили, все ли в нем в порядке.

Супин, сидящий на стуле сгорбившись и обхватив колени руками, выпрямляется и смотрит на Голубцову изумленно и… ободряюще. Кажется, в его глазах даже начинают плясать чертики.

– Да, Мария. Хорошо. Спасибо, – выговаривает он, чеканя слова.

Троица «серых» с недоумением смотрит на бесстрашную Голубцову. Впрочем, недоумение быстро сменяется подозрительностью.

«А и плевать! Я ничего плохого нарочно не делала. И не намерена никого бояться! И Полкан не может ничего воровать. Нет и нет!» – думает Маня, разворачиваясь на каблуках и с достоинством шествуя к своему столу.

В кабинет бесшумно входят бабульки и шмыгают к своим столам. Вновь повисает роковая тишина.

И вдруг на колени Мани падает записка. Это Рита, проходя к обеденному столику за своей чашкой, роняет сложенный листок из блокнота.

На нем округлым почерком Кашиной выведено: «Не лезь не в свое дело и прекрати строить из себя декабристку».

Маня с гневным недоумением смотрит на Риту, лицо которой непроницаемо. Впрочем, поговорить с подругой не представляется никакой возможности. Из каземата Полкана выходит один из «серых» и замирает, уставившись на местную красотку. Рита одаривает его дежурной улыбкой и, к негодованию Мани, изрекает:

– Чаю, быть может? У нас отличный цейлонский чай. Прямые поставки с плантаций, а не магазинный мусор.

«Серый», будто кобра, гипнотизируемая заклинателем-Ритусей, расплывается в преданной улыбке:

– Из ваших рук – все что угодно! Спасибо.

С небес на землю его опускает начальственный окрик:

– Не до чаев, Роман Анатольевич! Выносите все, что надо, и опечатывайте кабинет.

Он обводит подчиненных Супина испытующим взором.

– А всех сотрудниц я попрошу немедленно отправить документы, находящиеся в работе, на почту главбуха. Они также будут изучены. Ваш отчет, госпожа, э-э… – Серый диктатор смотрит злобно на Маню, щелкая пальцами.

– Голубцова! – Маня старается сохранять достоинство, выпрямляет спину. Но голос ее сипит, губы подрагивают.

– Да, госпожа Голубцова, ваш отчет мы изучим особенно внимательно.

Диктатор кивает заколдованному Ритусей коллеге, и они скрываются в кабинете. Но дверь остается приоткрытой и до ушей бухгалтерш доносятся слова:

– Вы знаете, какая ответственность положена за нарушение подписки о невыезде, господин Супин?

Видимо, он получает положительный ответ, так как удовлетворенно басит:

– Ну вот и отлично. Можете быть свободны. Пока, хм…

Павел Иванович выходит из своего кабинета… или бывшего своего кабинета. Никто из женщин не осмеливается на него взглянуть. Даже Блинова обращается к Полкану, очень тихо, почти шепотом и делая вид, что ищет что-то очень важное и где-то под столом.

– А что же с нами-то теперь? Как нам…

– Спокойно работайте. Кто-то заменит меня на время следствия. Свято место пусто не бывает.

Полкан кивает в пространство и выходит из бухгалтерии.

После значительной паузы, во время которой из кабинета доносится противный скрежет, комнатку оглашает мученический вздох Утинской. Она, конечно, промокает слезы крахмальным платочком.

– А бледненький какой – просто страшно за его сердце и сосуды. И чем мы прогневили вселенную? – шепчет Утка.

Блинова хлопает рукой по столу и грузно встает.

– Ну, девочки, хватит уже! Я – сами понимаете, куда. – Она тычет пухлым пальцем в направлении потолка и отправляется на разведку.

Приемная генерального находится этажом выше, а Наталья Петровна водит дружбу с верной секретаршей начальника – сухенькой суетливой дамочкой лет пятидесяти, которую все, включая юнцов-водителей, зовут Люсечкой.

Кто-то когда-то поведал Люсечке старую присказку про «маленькую собачку, что до старости – щенок», и Люсечка вовсю пытается эту «щенячью» сущность в себе культивировать. Впрочем, при внешней инфантильности она умеет, если надо, отстаивать интересы руководителя не хуже волкодава. И порядок блюдет образцовый. Генеральный ей доверяет безоговорочно, а в конторе над экстравагантной секретаршей посмеиваются лишь новички, которых быстренько ставят на место старшие коллеги. Ведь Люсечка – неприкосновенная собачка-талисман, стоящая на страже царства кнопок и карандашей.

На начальственном этаже царят странная тишина и безлюдность. Из приемной генерального не доносится ни переливчатого голоска Люсечки, ни речитатива просителей, ни телефонных трелей или звука принтера.

Наталья Петровна с испугом заглядывает в приемную. Люсечка сидит за своим столом, уронив голову на руки, и беззвучно рыдает. Ее взбитые платиновые кудряшки подрагивают.

Блинова с ужасом смотрит на распахнутые и выпотрошенные шкафы, на бумаги, валяющиеся на полу, и на сдвинутый вбок монитор Люсечкиного компьютера.

Услышав шорох, секретарша поднимает голову и, увидев бухгалтершу, протягивает к ней свои кукольные ручки:

– Ната! Хоть ты! Хоть ты не предавай! Все – предатели! Коршуны, рейдеры! Это – захват, Ната! Это просто беспредел и конец мира…

Она снова заходится в рыданиях. На белый воротничок ее блузки капает черная капля потекшей с ресниц туши. Блинова кидается к холодильнику, в котором, как она помнит, хранится корвалол…

Между тем «серые» в гробовой тишине выносят из кабинета главбуха компьютер и коробки с документами. Загипнотизированный Ритусей наклеивает на дверь полоску бумаги с печатью. Он косится на Кашину, но та увлеченно щелкает мышкой. Поняв, что ни на чай, ни на внимание красотки рассчитывать не приходится, страж законности понуро удаляется вслед за своими коллегами.

Избавившись от страшных гостей, бухгалтерши дружно выдыхают и откидываются на спинки стульев.

– Что же нам делать, деточки? – робко вопрошает Утинская.

– Подождем вестей от Блиновой. Впрочем, думаю, сегодня мы уже можем быть совершенно свободны, – хладнокровно произносит Ритуся.

– Рит, тебе и в самом деле плевать на то, что происходит? – Маню коробит черствость подруги.

Рита фыркает:

– А что ты так переживаешь за Полкана? Нас-то в одночасье вряд ли уволят. Нужно же кому-то сводить баланс и считать зарплаты.

– Ты что, не понимаешь? – Маня вскакивает и начинает метаться по комнатке. – Если дело серьезное, то всей нашей конторе пришел конец! Всем нам! Впрочем… да, я догадываюсь, что тебе плевать. Ты не можешь по-настоящему дорожить этой работой и этой смехотворной зарплатой.

– Ты очень догадлива.

Рита не смотрит на Маню и выключает компьютер.

– У меня начинается мигрень. Я в ближайшие два дня не работник. Все! Ухожу. Таблетку только выпью.

Она выдвигает ящик и достает упаковку обезболивающих.

Маня замечает, что вид у Кашиной и впрямь довольно болезненный. Под глазами залегают темные круги, в лице – ни кровинки.

– Маня, Рита, как вы можете?! В такой час?! – скорбно вопрошает Утка.

В эту минуту в бухгалтерию влетает перевозбужденная Блинова.

– Что?! – кидаются к ней все.

– Полный абзац! Генеральный в больнице с подозрением на инсульт, Люсечка то бегает по потолку, то сидит на стуле в полной несознанке и соплях. Сегодня у них с раннего утра тоже были обыски… По всему лавочка-то наша приказывает долго жить. С чем я вас и поздравляю!

Блинова, отдуваясь, валится на свой стул.

Рита, бледнея еще больше, сжимает губы и, накинув пальто, молча выходит из бухгалтерии. Наталья Петровна с недоумением смотрит на хлопнувшую дверь.

– А эта что? Уже уволилась? Как там твое любимое слово, Лена, все время забываю?

– Превентивно, Ната. Превентивно. Это значит – упреждая. Но нельзя уволиться превентивно… Или можно? О Господи, о чем я?! При чем тут слова? Ната?!

– Вот что я вам скажу, подруги!

Блинова понижает голос, с опаской оглядываясь по сторонам.

– В этой опасной ситуации политика наша может быть только одна: хата – с краю. Понятно тебе, Голубцова?! Мы к делишкам начальства отношения не имели, ничего не слышали, ничего не знаем. И точка!

– Так мы и в самом деле ничегошеньки! – шепчет Утинская.

Маня понуро кивает:

– Да, я ума не приложу, что может быть в нашем болоте не так.

– Болото-то болото, а выручки растут, как на дрожжах. Отдел оргтехники открыли? Сувенирку расширили в три раза! Я на этом сижу – знаю про каждый рубль дохода с копеечки.

Глаза Блиновой сверкают то ли праведным гневом, то ли неприкрытой завистью.

– Мне вон Люсечка рассказала, как генеральный месяц назад хвастал перед каким-то тузом, что нам в России сам черт не конкурент. Дохвастался!

Наталья Петровна по излюбленной привычке бухает кулаком по столу.

Утка всплескивает руками:

– О господи! Разве можно так неосмотрительно бросаться провокационными фразами в сторону демонических сущностей. Этого космос не проща…

– Помолчи ты, наконец, со своим космосом! – замахивается на нее Блинова.

– Короче, девки, туфта это все, а не проверка. Кто-то натравливает на нашу контору прикормленных следователей.

– Рейдерский захват? – догадывается Маня.

– Вот-вот, все умных слов понахватались. А по мне, что один генеральный, что другой – все одним миром мазаны, деляги! И всем им нужны простые работяги вроде нас с вами. Так что пережидаем бурю тихо.

Блинова хватает пластиковую папку и начинает ею обмахиваться.

– Постойте, то есть нашего Полкана могут за просто так, за честные глаза упечь в каталажку?

Манин возмущенный вопрос Блинова оставляет без ответа. Утка же философски замечает:

– Чужая душа – потемки. Что мы, в сущности, знаем об уважаемом Павле Ивановиче? Что он прекрасный главбух?

– Именно, – поддакивает Блинова. – Ничегошеньки мы не знаем. Как он там денежки прокручивал и в какие игры с генеральным играл. Не будь наивной, Мария!

– Конечно, это очень удобная позиция. Очень. – Голубцова садится за свой компьютер. Спиной к бабулькам.

Глава вторая

Маргарите с третьей попытки удается вставить ключ зажигания в замок. Руки ее дрожат. Озноб сменяется жаром, и обезболивающее ничуть не помогает: голова будто наполняется клубком змей, жалящих надбровья, виски, глаза. Рита откидывается на спинку.

«Неужели я смогу это пережить?.. Да, смогу. Должна ради Ники. Ради нашего будущего. Кто бы на моем месте поступил иначе?! Кто?! Утка с Блиновой? Впрочем, разве они мне судьи?! Что они знают, что видели в этой жизни, кроме калькуляторов, бабьих сплетен, беззлобного понукания мужей? И Манька моя поймет, если узнает… А впрочем, нет… Даже она, святая простота, не примет этой лжи. Она тем более не простит…»

Рита растирает по щекам слезы и выхватывает из сумки мобильник, вызывает ненавистного абонента. На том конце трубку берут после первого звонка.

– Ты доволен?! Счастлив?! – яростно выкрикивает Рита.

– А почему я должен быть счастлив? – индифферентно высказывается собеседник после небольшой паузы. – Рабочий момент, ёлы, который будет стоить мне самого дорогого – дочурки.

– Дорогого?! Какой же ты ублюдок, какой же…

– Без тявканья! Ника все еще у меня, и в любой момент я могу наши договоренности прихлопнуть. К тому же я по-прежнему уверен, ёлы, что в теплой и сытой стране ей будет значительно лучше.

– Да, хорошо, – бессильно выдыхает Рита. – Когда ты привезешь ее? Когда я смогу хотя бы поговорить с ней по телефону?!

– А вот с этим, пардон, спешки быть не может. Надеюсь, за неделю вопрос с твоей… в смысле, уже МОЕЙ канцелярской империей утрясется, вот тогда…

– Но ровно через неделю ты летишь в Таиланд?! – Рита цепенеет.

– Да, и что?

– А то, что я не позволю себя обмануть! Я не верю тебе! И поэтому завтра же ты привезешь мне Нику и мы все оформим у юриста. Твой отказ от дочери! Только в обмен на него я помогала тебе в этом чудовищном преступлении.

Бывший муж снисходительно хмыкает.

– В нашем преступлении. В нашем, ёлы. И все будет так, как я решил. Веришь ты или нет. Поняла?!

Он взвизгивает так громко и неожиданно, что Рита едва не роняет телефон.

– Так что в следующий вторник, если обстоятельства будут благоприятны, наша девочка переедет на ПМЖ к маме. За что, зуб даю, она спасибо папе впоследствии не скажет. С папой спокойнее и фартовее. Ну да ладно! Матерей не выбирают. В отличие от жен, ёлы. Хоть в этом мы пока свободны.

– Довольно! – выкрикивает, рыдая, Рита. – Лекциями будешь кормить свою финансовую акулу со стальной челюстью! Пока она тебя окончательно не дожрет… Я не могу, пойми, не могу ждать до вторника! Времени мало, мы можем не успеть оформить документы!

Она вдруг меняет тон, начинает лепетать униженно, по-детски:

– Миша, умоляю, Мишечка! Давай все решим в эту пятницу. Времени совсем мало, вдруг мы не успеем со всеми этими формальностями? А за три дня твои люди, конечно, дожмут генерального. Он, я уверена, уже готов…

– До вторника, я сказал. До следующего вторника! – жестко выговаривает Михаил Кашин и дает отбой.

* * *

Бабульки до конца рабочего дня кудахчут по поводу неслыханных событий в их сонной до этого дня конторе.

В восемнадцать ноль-ноль подружки облачаются в верхнюю одежду.

– Манечка, седьмой час! Маня! – зовет Голубцову Елена Стефановна.

– Да оставь ты ее, Ленушка. Каждый по-своему переживает стресс. Марии хочется его забить работой.

– До свидания! – Маня оборачивается к бабулькам и доброжелательно машет им ручкой. – Я из принципа доведу свой отчет до совершенства и отправлю его на почту карателям с пометкой: «Получай, фашист, гранату».

– Ну и дура.

Блинова пожимает плечами и, махнув Утке, выходит из бухгалтерии. Утинская, пискнув: «До завтра, Манечка», – тоже покидает пределы унылой бух-столовки.

Маня с грустью смотрит на пальму. Кажется, ее листочки сегодня выглядят бледнее и апатичнее, чем обычно.

«Кто-то тебя теперь удобрит чайной заваркой?» – кивает Маня пальме.

– И кто, в конце концов, будет меня строить? – высказывается она вслух.

Маня вдруг понимает, что все то время, пока она работает с Супиным, воспринимает его строгость как условие безобидной игры. С уходом Полкана все в жизни Марии может измениться самым неожиданным образом. Дуракавалянию, смешкам и ошибкам без наказаний придет конец. И где тогда Голубцовой искать новую безопасную бух-столовку, к которой она, оказывается, не просто притерпелась. Да неужели прикипела душой? Нет, конечно, о фанатичной любви к месту службы Маня бы говорить не могла, но… Рита, бабульки, Супин с его показушной строгостью и несуразными очками, неподражаемая Люсечка, наконец, – все они уже стали главной частью ее жизни. Быть может, для кого-то жизни бестолковой и незначительной. Что ж? Наш «респект» аристократам, уплывающим вдаль на яхтах, и душевное «здравствуй» родным Полканам и Уткам. Таким, какие они у Мани есть.

– Голубцова?!

Растерянный голос Супина застает расчувствовавшуюся Маню врасплох. Она вскакивает и смотрит растерянно на шефа.

– Вы, собственно, что здесь?

– Я работаю… Хочу подчистить некоторые хвосты и постараться… э-э…

Маня видит, что Полкан не слушает ее, а изучает свою опечатанную дверь.

– Вы… вы? – мнется Маня.

– Я? Я забыл в кабинете свою любимую чашку. С зеленой каемочкой. Не могу, знаете ли, без этой каемочки спокойно жить.

Маня поджимает губы, чтобы подавить смешок. Полкан и чувство юмора – вещи несовместимые. Так, во всяком случае, Маня думала до этой минуты. Впрочем, она о многом, оказывается, думала совсем не так, как надо бы.

– Да, и бумажная полоска может стать железобетонной преградой при некоторых обстоятельствах. Вот ведь как интересно, – изрекает Супин и неловко садится на стул, будто железный гибкий метр складывается пополам.

– Что ж, Мария, посижу, подумаю, да и пойду восвояси. И вы с чистой совестью идите домой. Ваш показательный отчет ничего не изменит. Ничего…

Полкан снимает очки и начинает протирать их аккуратно сложенным платочком. Без очков главбух выглядит моложе и симпатичнее. Глаза у него становятся большими и какими-то по-собачьи доверчивыми.

Маня решается:

– Павел Иванович, я совершенно случайно услышала сегодня, что… вам негде жить. Нет, простите за бестактность, я не хочу лезть не в свое дело, я вовсе не такая сплетница и все прочее…

– Мария, прекратите оправдываться. Я прекрасно знаю, что вы не сплетница. И жить мне действительно негде в связи с… форс-мажорными обстоятельствами. Но я этот вопрос уже решил. Завтра снимаю квартиру. С арендой жилья в столице нет никаких проблем. Никаких.

Он начинает стучать пальцами по столу. И снова – открытие. Руки Павла Ивановича впервые кажутся Мане красивыми. Длинные пальцы, ухоженные ногти, узкая бледная кисть. Аристократ, да и только!

Но, кажется, присутствие Мани начинает тяготить Полкана. Он в нетерпении переминается на стуле, играет полой длинного пальто. И почему оно раньше казалось Голубцовой убогим? Нормальное, добротное такое пальто. Что за день откровений выдался сегодня?

Маня долго копается в сумке, достает и снова кладет внутрь кошелек, мобильник, пудреницу, пастилки для горла. Молчание становится тягостным. Вдруг Маня прыскает:

– Знаете, как моя тетя Аля, ну, это женщина, у которой я много лет снимаю комнату, готовится к выходу и проверяет, все ли на месте? Она стоит у двери и будто список зачитывает наизусть: телефон, ключи, кошелек, паспорт на всякий пожарный, а то вдруг трамвай переедет невесть кого, а это оказывается не невесть кто, а вот она – Альбина Спиридоновна… Дословно выговорив эту тираду, тетка поднимает палец и с пафосом провозглашает: челюсть!

Супин хмыкает. Маня пытается держать серьез.

– И чаще всего именно вставную челюсть она и забывает. Когда я дома, то торжественно выношу ей стакан, чтобы Аля не топталась по паласам в ботинках… Господи, что я несу? Простите, Павел Иванович. И… я никогда не поверю в то, что вы делали что-то противозаконное! – выпаливает она вдруг.

Супин одарил Маню привычным стальным взором.

– А почему вы так уверены в этом?

– Ну… потому…

– Хороший ответ, Голубцова. В вашем стиле. Расстаньтесь с иллюзиями! Ни одно предприятие в России, да, я думаю, и в мире не может работать исключительно «в белую». Загнется через полгода. Серая бухгалтерия, конечно, существует. Даже виртуозно замаскированная, она может быть при желании раскрыта. Весь вопрос в том, кому и зачем понадобилось ее извлекать на свет Божий, насколько… кровожадны намерения того, кто эту проверку инициировал?

– То есть мы можем еще отбиться? В смысле откупиться?

Полкан морщится. Он и так наговорил тут этой бесхитростной дурехе Голубцовой лишнего. Впрочем, не такая она, видимо, дуреха.

– Я поняла! Если генеральный не пойдет на сделку с захватчиками, его и вас могут посадить. В первую очередь, конечно, вас. Это же вы подаете на подпись директору «неточные» цифры. А у генерального, как водится, хороший адвокат, которому не только ручку, но и голову позолотят. Какая гадость…

Маня вздыхает и с силой накручивает на шею шарф.

– Не переживайте, Мария, мы еще поборемся.

Полкан встает, будто дает понять, что нежданная аудиенция закончена. Маня надевает пальто, застегивает сапожки, поправляет сумку на плече. Она тянет время. И Супин это прекрасно понимает.

– И все же, Павел Иванович, сегодня вам определенно некуда идти. Не выспитесь, душ не примете, не поедите толком…

– Вы решили взять надо мной шефство, Голубцова? Спасибо, благородно. Но час назад я уже успел принять целую ванну в своей бывшей квартире и отобедал пельменями, салатом и даже мороженым с фисташками. Просто я не могу там ночевать. Как раз по причине того, что не высплюсь. А на наших стульях с подушкой и пледом спится за милую душу.

Маня краснеет до свекольного оттенка. До слез.

«Да пошел ты! – проносится в ее голове. – Не высыпается он, видите ли, с бывшей женой. Долговязый гигант убогого секса…»

Буркнув: «До свидания», – Маня открывает дверь.

И нос к носу сталкивается с охранником с проходной – кругленьким черноглазым крепышом. Видимо, он бежал по лестнице, так как тяжело, отрывисто дышит.

– Я… это… по поводу Супина…

Маня уступает ему дорогу и мчится к лестнице.

«Это у меня от стресса нестандартная реакция на происходящее. Увидеть в задрипанном Полкане благородного и оболганного героя?! Нет, права Блинова, я наивная простота! А Супин – ушлый жучок, мошенник и рыбина арктическая! Еще неизвестно, почему его жена бросила. Не высыпается он, видите ли… И зачем он вдруг этому охраннику понадобился?»

Маня проходит через вертушку. В будке секьюрити маячит какой-то пацаненок с круглыми глазищами и тонкой шейкой.

Маня кивает ему, выходит на улицу и раскрывает зонт. Его тут же начинает рвать из рук ветер. Голубцова пытается идти бочком, чтобы зонт не выворачивало и им можно было прикрываться от колкого снега с дождем.

Нет, так ползти до метро не представляется никакой возможности! Маня с трудом складывает коварный, будто нарочно ее допекающий зонт и, подтянув воротник повыше, а голову втянув в плечи, шагает, стараясь обходить лужи, кое-где затягивающиеся льдом.

Она минует унылую промзону: бетонные корпуса-коробки тонут в ледяных сумерках. Дорога круто забирает вправо. Из-за поворота выныривает фургончик: Маня отскакивает от веера брызг, поднятых его колесами.

– Пардом, мадам! – кричит ей вслед галантный мальчишка-водила, притормозив и опустив стекло. Кабину фургончика сотрясает бешеный роковый ритм, несущийся из динамиков.

– Мадемуазель, между прочим, – себе под нос бурчит Голубцова и спотыкается, угодив каблуком в колдобину. Ни зги в этом пропащем углу не видно!

Наконец Маня выходит на оживленную и яркую улицу, будто прощенный грешник выбирается из тьмы преисподней на свет Божий. Проспект, окаймленный желтоглазыми фонарями, вокруг которых вьется снежная мошкара, мерно и деловито гудит роем машин, слепит огнями магазинов. Маня отвлекается от тяжелых мыслей.

«Куплю у метро пирожных. Будем с Алей пировать назло всем врагам! Может, и бутылочку взять?.. Нет, Але поблажек давать нельзя. Только сунь палец – откусит руку. Значит, пирожные и телячья колбаска вместо горячительного. И будет нам праздник».

Маня копается в сумке, отыскивая кошелек, который по непреложному закону перемещается сверху в недра «вещмешка». Именно так называет Ритуся Манину необъятную суму.

К пирожным и колбасе добавляется свежайший батон и йогурты для завтрака. Из магазинчика Голубцова идет уже в более приподнятом настроении, предвкушая скорый уютный ужин с Алей и потом очередную серию детектива, который знает, кажется, наизусть, но каждый раз смотрит с превеликим удовольствием, ожидая крылатых фраз главного героя, на которые можно щелкнуть пальцами и удовлетворенно выдохнуть: «Гениально…»

– Голубцова! И все-таки я вас встретил!

Маня оторопело смотрит на Полкана, который стоит перед ней, поправляет смущенно очки и… улыбается. Первый раз в жизни улыбается, насколько помнит Маня.

– Ой, а что это вы тут… без пледа?

Полкан смеется. Если можно, конечно, конвульсивное подергивание лица назвать этим милым словом.

– Мария, меня вытурили самым беспардонным образом. Следователи дали жесткие инструкции на вахте не пускать подследственного Супина в контору. А я коварно прошмыгнул мимо новичка-охранника, который отпустил старого цепного пса по нужде. Чуть, понимаешь ли, не проворонил он в конторе поджог или теракт по моей милости!

– Ага. Или кражу вещдоков.

– Ну да. Например, пальмы, – очень серьезно уточняет Супин.

Маня смотрит внимательно в глаза «мошенника и рыбы арктической» и вдруг начинает хохотать как умалишенная. Полкан тоже активно дергает лицом, обнажая безупречные зубы. Маня с интересом разглядывает раздухарившегося шефа.

Наконец, с силой выдохнув, он произносит:

– Мария, если вы и в самом деле столь великодушны, что готовы пустить на ночлег сомнительного товарища с уголовным настоящим, то я бы хотел воспользоваться вашим предложением…

– Разве я вам что-то предлагала? – лукаво замечает Голубцова.

Полкан тушуется. Лицо обретает привычные стальные углы: жесткие скулы, литой подбородок, нависшие брови.

– Да ладно, я действительно хотела вам предложить переночевать у моей бабы Али. В ее огромной трешке еще парочку подследственных главбухов можно разместить. Гостиная с диваном у нас абсолютно свободна.

– Послушайте, это и вправду удобно? – мнется и, кажется, краснеет Полкан.

– Удобно, пойдемте уже!

Маня намеревается рвануть к входу в метро, но Полкан кричит:

– Машина! Вон же моя машина! Ой, кажется, ее сейчас утащат… По логике сегодняшних событий именно таким и должно стать завершение этого чертова дня.

Супин мчится к проезжей части, где какую-то светлую машину, моргающую аварийкой, уже собираются поддеть немилосердные тросы эвакуатора.

Затем Маня наблюдает, как Полкан сухо, в привычной манере объясняется с инспектором, как тот подписывает какие-то бумаги, видимо, штраф. Маня мерзнет, качается с мыска на пятку и ждет, ждет, ждет…

«Все-таки это унизительно – набиться вдруг в опекунши к чужому дядьке. С неясным прошлым и еще менее ясным будущим».

Она вдруг решает позвонить Ритусе. Но подруга не отвечает. Тогда Маня наговаривает какое-то сумбурное сообщение. Конечно, Рита повела себя странно… Впрочем, Маня готова списать все на ее традиционную мигрень. И потом, ей так хочется рассказать Кашиной о необычном сюжетном повороте этого вечера!

Полкан снова воздвигается перед ней незаметно.

– Извините, Мария. Вы совсем продрогли. Садитесь скорее.

Он джентльменски распахивает перед Голубцовой дверцу машины, и Маня, наконец, усаживается на переднее сиденье.

Главбух обегает машину, садится за руль.

Заведя мотор, бормочет:

– Со мной, похоже, связываться отныне небезопасно… Что за тридцать три несчастья?

– Я не намерена… связываться, – с достоинством произносит Маня. – Я просто предлагаю краткосрочную помощь. Начальнику.

– Бывшему.

– Ну да. Действующему бы не осмелилась. Корыстные цели – увы, не моя история.

Супин косится на Голубцову, и машина мягко трогается.

* * *

Рита поднимает голову с подушки, смотрит на часы. Циферблат едва различим в зыбком луче неонового света, проникающего с улицы. 18:50. Значит, она все же смогла уснуть, наревевшись, так ничего не решив и не придумав. Голова болит не столь отчаянно, но слабость не дает возможности встать, заварить кофе, принять еще одну таблетку. Рита зажигает лампу на прикроватной тумбочке, смотрит на опостылевшую комнату. Квартира в спальном районе, которую она снимает и врет себе, что снимает временно, – чужая, аляповатая, с претензией на шик. Чего монструозный столик в стиле «бюджетный ампир» стоит! Рита зарывается в подушку.

«Так и вся моя жизнь – претензия, времянка, поза… вранье. Работа – ширма. Дом – фантом. Супружество – мираж. Дочь… Нет, только не думать сейчас о Нике… Как из всего этого выбираться? Что делать? Кого просить о помощи? Некого. Не-ко-го…»

И снова змеи впиваются в виски, надбровья. Рита стонет. Она не может отогнать эту назойливую боль так же, как и мучительные воспоминания.

С Михаилом Кашиным Маргарита познакомилась на конкурсе вокалистов. Она, юная студентка музыкального училища, не была, увы, фавориткой, слетела со второго тура. Но один из спонсоров по достоинству оценил не голос, а необыкновенную красоту конкурсантки. На первом же свидании он предложил Рите руку и сердце. И девушка согласилась.

Михаил казался милым, щедрым, влюбленным, и… он был очень богат. Да, не молод, разведен, жестковат в обращении с людьми. И вообще, в этих настороженных глазах, презрительно изогнутых губах, гориллоподобном затылке и виртуозном умении переходить в разговоре с партнерами на какой-то дикий сленг с цыкающими интонациями и снова возвращаться к нормальной речи, угадывалась биография человека… бывалого. Но какое это имело значение? Главное, она чувствовала себя с ним защищенной и любимой. И просыпалась от прикосновения бутона живой розы к лицу. Михаил умел «делать красиво».

Правда, уже во время медового месяца, в долгом путешествии по Европе, муж стал отдаляться. Он вдруг умерил страстные восторги, а последние три дня перед возвращением и вовсе заказывал себе отдельный номер. Говорил, что ему необходимо отоспаться и сосредоточиться перед каторжной Москвой.

Рита ловила на себе досадливые взгляды. Что могло его раздражать в супруге, втиравшей в лицо и шею крем перед сном? Да, Маргарита привыкла подолгу сидеть перед зеркалом в расслабленной позе, рассматривая себя, и что?! Еще она любила тщательно примерять платье к ужину. И смаковать ломтики фруктов, глядя перед собой, ничего и никого не видя вокруг. Обожала лежать по часу в ванне… Рита не любила спешки, бытовых проблем, жесткого расписания и излишних усилий. И очень любила себя.

Еще она любила музыку. Или ей казалось, что она ее любит?

Мечты о звездной карьере певицы – страстные мечты, лелеемые с детства, разбились в одночасье. Рите хотелось продолжать учебу. Дочке исполнился год, и ею занималась услужливая нянька.

– Петь будешь для гостей, – распорядился Михаил, удостоив Риту минутного разговора на эту тему. Более минуты он с женой никогда не разговаривал. В этом Кашина не лукавила перед Маней.

– Камин, свечи на рояле, и ты, моя жена – украшение дома, в чумовом платье, с высокой прической царицы. Полный эпос, ёлы… И, кстати, если тебе в самом деле надоела роль домохозяйки, то освоишь немудреную бухгалтерскую науку. Будешь помогать мужу в бизнесе.

Он едва коснулся ее лба дежурным поцелуем.

– В конце концов, я ведь тоже стишки кропаю. Да! Но не претендую на славу Есенина, ёлы… И даже Круга. И ты угомонись.

– Миша, но я готовилась к этому с детства! Музыкальная школа, училище…

– Ты не закончила и второго курса.

– Да! Потому что вышла замуж и ты потребовал, чтобы я бросила музыку! – Она схватила его тогда с силой за галстук.

Он поперхнулся и грубо оттолкнул ее. Рита упала в кресло.

– Я ничего не требовал. Ты сама выбрала материнство. И правильно, ёлы, сделала!

Маргарита нехотя освоила «немудреную бухгалтерскую науку» и какое-то время исправно ездила в офис мужа. Правда, подчиненные Кашина всячески тушевались и ограждали жену босса от прямых обязанностей. Рита все больше пила кофе да листала журналы, откинувшись в мягком кресле и покачивая на мыске изящную туфельку.

А потом она встретила у своей бывшей однокурсницы продюсера Гогу. Кажется, это было придуманное имя. Он и внушил Рите, что вполне можно жить вот такой, придуманной жизнью. А кто, собственно, из успешных людей существует иначе? И Гога с легкостью управлялся с иллюзорной своей судьбой. Намного лучше, чем Маргарита. Она надоела ему так же быстро, как и Кашину. Но Рита верила этому «ничтожеству и профану» и требовала держать слово – таранить ей дорогу на эстраду.

– Марго, давай будем реалистами, – усмехался лощеный альфонс с мопассановскими усами. – Какой у тебя вокальный потенциал? Одной мордахой сегодня сцену не удовлетворишь. Ты смотрела шоу «Соловей»? Ты слышала эти голоса?!

– Я готова пройти кастинг! Я готова, – лепетала Кашина, униженно бегая за Гогой из комнаты в комнату. Он уворачивался, хихикал, отводил глаза.

Все, что она смогла тогда – швырнуть стакан с виски о стену и покинуть этот треклятый особняк. Захлопнуть с треском дверь в вожделенный и беспощадный шоу-мир. В угоду ему она сломала свой брак – опостылевший, унизительный, подчиненный жесткой воле ее дельца-мужа.

Узнав об измене жены от «доброжелателей», Михаил немедленно и, кажется, с облегчением подал на развод. И Нику отобрал у «безмозглой жены». Рита видела дочь по воскресеньям и два раза в год проводила с ней пару недель на курортах. Ника даже во сне не выпускала маминой руки из своих ладошек…

При разводе Рита получила от мужа приличную квартиру в центре: благоверный бросил ей «угол», что кость – брехливой собаке. Квартиру надо было ремонтировать, обставлять. А еще хотелось одеваться так, как Рита привыкла. И есть то, что нравится. И ездить на «ауди». И делать перед всеми победный вид, держать марку. Рита Кашина – королевна, звезда!

Тогда, пять лет назад, она и попала в бух-столовку по рекомендации «сочувствовавшей» ей бухгалтерши мужа. Видимо, та выбрала для Риты самое безнадежное место на земле. Единственным светлым пятном в жутковатой картине мира, развернувшейся перед Ритой, стала Маня Голубцова. У Кашиной никогда не было настоящих подруг, будто на лбу роковой красотки горело клеймо: опасная соперница!

Маня, которую Ритуся поначалу тайно презирала, как и всех в этом смехотворном заведении, покорила ее своей бесхитростностью и необъяснимым приятием всего, что подбрасывала судьба-индейка. Жизнелюбие и не показная доброта, в которую Рита долго не хотела верить, сломили многолетнюю оборону и подозрительность Кашиной. Она полюбила искреннюю Маню, которая приняла новую подругу безоговорочно, всей душой. Но и ей Маргарита стыдилась говорить правду. Боялась сознаться во лжи, разочаровать, обидеть близкого человека.

«Потом как-нибудь я все расскажу. Манька поймет. Потом…» – уговаривала себя Рита и спешила в бух-столовку, потому что там ее встречала широкая улыбка и сочувственный взгляд верной Маньки.

Зарплаты Рите хватало ровно на неделю. Что оставалось делать? Она, недолго думая, продала квартиру, уверяя себя, что еще немного – и жизнь наладится. Просто нужно немного потерпеть. А там все решится, авось, само собой. Быть может, встретится настоящий, любящий и, конечно, богатый мужчина? Мужчины встречались, столбенели… и вскоре исчезали. А деньги таяли, будто сосулька в марте: еще вчера она ужасала своей величиной, а сегодня вся вышла, истаяла звонкой капелью, под которой уже плескались ошалевшие от восторга воробьи…

Маргарита снова смотрит на часы и заставляет себя встать с кровати. Яркий свет, вспыхнувший на кухне, слепит. От него глаза начинают болеть еще нестерпимее. Рита проглатывает таблетку, включает чайник и садится к столу. Такого чувства отчаяния и загнанности она не испытывала никогда в жизни.

«Все, это конец. Это – конец… Капкан готов захлопнуться. Нет времени на то, чтобы бороться за дочь. Нет веры в то, что Михаил отдаст Нику. Есть гадкое, омерзительное чувство того, что ее использовали. А чего бы и не использовать подленькую и слабую дрянь?.. Утопить такую – никто и не пожалеет».

Рита вдруг вскакивает. В глазах – решимость и яростный восторг. Слезы высыхают и даже голову перестают терзать ядовитые твари. Она дергает один из ящиков, швыряет блистеры, баночки, картонки на пол. Среди лекарств должно храниться бабушкино сильное снотворное. Она его называла «три печати». Рецепт при покупке отбирался: наркотические препараты в последние годы находились под жестким контролем. Какая внученька молодец оказалась – не выбросила их тогда, разбираясь в бабулином добре, не послушала маму. Никогда Рита не слушала маму. А мама не слышала Риту… А внучка, умница, будто предчувствовала, как все повернется.

«Только бы они не были просрочены», – бормочет Кашина.

Вот! Наконец-то. Четыре упаковки! И срок годности истекает через полгода. Ну, значит, судьба…

Рита вытряхивает пластинки с маленькими белыми шариками на стол.

Как их все выпить махом? Конечно, размешать в воде!

Она действует четко, деловито. Достает ступку, большую чашку, вишневый джем. Вдруг горечь несусветная?

Солидная горка таблеток превращается в медной ступке в пустячную порцию мелкого порошка.

«Слава Богу, никакого запаха. И, кажется, не слишком горько».

Рита пробует порошок кончиком языка.

«Пора… Может, записку написать? Да за каким дьяволом?! Кому надо, увидят все эти приготовления. Надеюсь, Кашину достанет ума что-нибудь соврать дочери? А мама… Очень быстро успокоится, высказавшись, что “этого-то она и ждала, и боялась. С Риткой вечно беда”.

Ну, беда, так беда».

Рита усмехается и, поднимая чашку, громко произносит:

– Счастливо оставаться!

Но даже прилично отравиться ей, неудачнице, не суждено. Мобильный! Разорви его…

Рита бессильно опускает чашку, опирается на стол руками и ждет, когда настырный звонок прекратится. Ей хочется пройти в комнату и посмотреть, кто звонит. Вдруг Михаил? Вдруг… все-таки есть надежда, и она совсем скоро обнимет Нику, и привезет ее сюда, и устроит ей уютный уголок? И спать они будут вместе на большой Ритиной кровати. И дочка не будет выпускать мамину руку из своих ладошек.

Рита бросается в комнату, хватает телефон. Маня… Это звонила Маня. Рита хочет выключить аппарат, но он оживает вновь. И снова это звонит настойчивая подруга.

«Переживает за мое самочувствие. А когда узнает, что Рита уже… Что все… Будет искренне страдать. Спасибо, Манюнь. Спасибо за все…»

Телефон все трезвонит, и Рита никак не решается отключить его. За звонком следует смс: «Абонент “Маня” оставил вам голосовое сообщение». Кашина слушает его.

«Рита, как ты? Что?! У меня миллиард новостей! Мы все поняли про рейдерский захват! Представляешь, наша вшивая канцелярка кому-то вдруг срочно понадобилась. У Супина есть подозрения – кому».

Маня понижает голос.

– Рит, ты только не падай, но Полкан сегодня ночует у нас с Алей. Если бы ты услышала мой звонок, то узнала бы все подробно. А так – мучайся до завтра! А если хочешь – рви к нам! Нужно выработать план сопро…

Время, отпущенное на голосовое сообщение, заканчивается, и Голубцова замолкает на полуслове.

Рита прижимает телефон к груди, о чем-то лихорадочно размышляя.

– Неужели есть Бог на свете? Не знаю… Но ангел-хранитель по фамилии Голубцова у меня есть!

Ритуся бросается к шкафу, достает свитер, джинсы, стягивает волосы резинкой. Прежде чем покинуть квартиру, она проходит в кухню и выливает отраву из чашки в раковину.

Глава третья

– Я – дома! – кричит Маня, входя в квартиру и ободряюще кивая Полкану, топчущемуся на коврике у двери.

– Ой, как ты поздно! Мы уж с Тосиком волноваться начали, – показывается из кухни тетя Аля.

«Тетка трезвая, это хорошо. К нам заявился Тосик – это плохо», – думает Маня и представляет Але смущенного Супина.

– Это мой коллега, Павел Иванович. Сегодня он погостит у нас.

Тетя Аля замирает, прижимая руки к воротнику стеганого халатика. Выглядит она обаятельно и комично, напоминая мультипликационный персонаж. Маленькая, хрупкая, с круглым одутловатым личиком, выдающим женщину, преданную крепким напиткам, но при этом пекущуюся о своей внешности. Морковные губки-бантики, нарисованные бровки, нарумяненные щеки-плюшечки, доверчивые и любопытные глаза. Ни дать ни взять – состарившаяся Минни Маус.

«Похоже, это и вправду добрейшее существо», – думает Павел Иванович, с достоинством кивая тетке.

– Простите за беспокойство. Я бы не осмелился потревожить вас, если бы не милостивое предложение Марии. Она вот выручила меня…

Аля перебивает главбуха, уморительно хихикая:

– Да что вы, Павел Иванович, гости Манечки – мои дорогие гости. У нас так редко кто-то бывает. Живем, как два тополя на Плющихе – старый да малый.

– Аль, при чем тут тополя? К тому же их было три! Давай, бери сумку, ставь чайник, – распоряжается Маня.

Чувствуется, что она привыкла верховодить. Полкан готов поверить в сумбурный рассказ Голубцовой, которым она развлекала его дорогой. Отношения с хозяйкой у Мани едва ли не родственные. Бывает, платит постоялица через пень-колоду, зато никогда не оставит тетку голодной и в бедламе. У них полный порядок. И в квартире, и в холодильнике. И вообще, Маня очень горда, что с ней тетя Аля пьет не так свирепо, как раньше.

В коридорчике показывается крупный молодой блондин с меланхоличным взором, залысинами на висках и бульдожьим прикусом. Он одет в байковую рубашку, треники и женские тапочки. Ни на одного известного мультипликационного героя он не похож, но достоин того, чтобы стать прототипом нового. Например, медведя-библиотекаря. Или моржа-краеведа.

– Привет, Трофим! Что это ты на ночь глядя? – не слишком вежливо приветствует гостя Маня.

– Мимо ехал… – вздыхает огорченно Трофим, которого домашние зовут Тосиком.

– Ну ладно, знакомьтесь и давайте уже есть. Страшно мы голодные.

– Я – нет. Я как раз не так давно… – опять пытается влезть со своими объяснениями-извинениями Полкан.

Но Трофим уже сует ему розовые тапки размера на два меньше нужных и философски изрекает:

– Да, все мы рассчитываем на что-то большее… Я вот сегодня кулебяку купил, а она с грибами оказалась. Хотел с мясом. Грибы, впрочем, тоже питательны…

Супин понимающе кивает и всовывает ступни в тапочки.

– Холодает? Неоспоримо… – ведет сам с собой диалог Трофим. – Глобальное потепление – лишь геополитическая игра. А, казалось, лето не обманет в этом году. Я, кстати, Трофим Седов – племянник Альбины. Служу большому пути.

«Только сумасшедших нам не хватает для полной сегодняшней радости», – обреченно думает Полкан, проходя за Трофимом в кухню.

– Опять тень на плетень наводишь, Тосик! – сердится Маня, накрывая на стол.

– Трофим хочет сказать, Павел Иванович, что он работает водилой на рефрижераторе. Гоняет «молочку» из Белоруссии. Давай, «большой путь», режь хлеб! – командует Маня.

Трофим послушно и кротко вздыхает:

– Этой женщине я не могу отказать ни в чем. Я люблю ее. А она меня – нет. Быть может, потому, что любит вас. И даже наверняка. Треугольный закон жизни.

Супин вытаращивается на Тосика. Маня краснеет, но, похоже, не слишком тушуется. Скорее, ее раздражают глупые сентенции Трофима.

– Ну, понеслась душа в рай! На прошлой неделе я, кажется, любила соседа Пупырникова.

– Нет! Пупырников категорически отпадает, – поджимает губы Трофим.

– Так, к столу, мои дорогие! – тетя Аля ставит на стол пузатую ароматную кастрюльку.

– Как знала, что гости придут, картошечку с тушенкой сварганила, – она смущенно и несколько виновато улыбается.

– Надеюсь, чекушку к приходу гостей не заготовила? – наступает на тетку Маня.

– По двадцать капелек на человека, Манечка, только для поддержания сосудов, – оправдывается Аля.

– Ну ладно, тащи, – машет рукой Маня. – У нас проблемы на работе. Требуется стресс снять, хоть я и не любитель таких средств. Вы как, Павел Иванович?

– Можно, честно говоря, – кивает Супин.

Ему вдруг становится спокойно и уютно среди этих чужих, странных и милых людей.

В руках Али непостижимым образом материализуется бутылка «Праздничной», и тетка ловко и радостно разливает водку по рюмкам.

– За встречу! – провозглашает она.

– И за обратную сторону неприятностей, без которых мы бы не ощущали всей остроты грядущих приятностей, – выводит Трофим.

– Оратор, блин, – бормочет Маня и пригубляет рюмку.

Ужин проходит в дружеской атмосфере с сюрреалистическим налетом.

– Соли, Павел Иванович? – спрашивает Маня.

– Спасибо, да, – конфузится Супин.

– Вся соль – в деталях. Вот вы явно расстроены, но неприятный случай свел вас вместе в общем противлении каверзам судьбы. Деталь: Павел Иванович стесняется принять из рук Маши солонку, дабы не соприкоснуться руками. Выводы делайте сами.

– Испорченные детали, Тосик, у тебя в мозгу и глазах. Павел Иванович взял солонку из моих рук и не поморщился, – ерепенится Маня, прожевывая огненную картошку, которая обжигает ей нёбо.

– Не морщи, Манечка, лоб. Эта очень дурная привычка придает возраст.

Аля хмелеет от одной рюмки. Щеки-пышечки краснеют, глаза лучатся мудрой снисходительностью. Тетка пытается незаметно проглотить еще одну порцию «Праздничной».

– Эта деталь, Алечка, лишняя, – берет рюмку из теткиных рук Маня.

– Очень вкусно. Очень, – кивает головой главбух.

– Картошка для нашей страны – свята. Если мы и устоим, то только благодаря картошке, полной отмене налогов для малого бизнеса и бескомпромиссном возврате капиталов из-за рубежа, – назидательно произносит Трофим Седов.

Супин смотрит на него, едва заметно улыбаясь.

– И капиталы не вернем, и налоги не отменим, и картошкой вряд ли прокормимся. Тут, простите, я с вами поспорю.

– А вы спорьте! Вы же, извините, бухгалтер?

Трофим возбуждается, отодвигая тарелку.

– Да, я бухгалтер.

– Даже главбух, – уточняет Маня.

– У нас на комбинате главбухом был милейший Василь Казимирович. Но он плохо видел. И его подсидела востроглазая Улька. Такая воровка, что фокусники позавидуют! Блеск, что за воровка! – восторженно замечает тетя Аля, которую развозит на глазах.

– Аля! – угрожающе смотрит на нее Маня.

– Это она так, к слову. Павел Иванович – очень честный человек. Форма его ногтевых пластин говорит об этом недвусмысленно, – машет мясистым пальцем Трофим.

– Ой, пластинку бы поставить! Вы любите песни Игоря Николаева? «Паромщик» – моя любимая, – всплескивает ручками Аля, порываясь встать.

– Переправа, переправа… – вздыхает Седов. – И коней, конечно, не меняют, но все же, все же…

«Праздничная» завладевает его организмом медленно, но верно.

– Спасибо большое. Очень вкусно, – отодвигается от стола Супин.

Видимо, в режиме доморощенного театра абсурда ему долго находиться сложновато.

– Заболтали вы человека, а у нас еще чай с пирожными, – ворчливо говорит Маня.

Но робкая попытка оставить Супина за столом терпит неудачу. Главбух решительно поднимается.

– А я вот ем пирожные, поэтому не столь подтянут, как некоторые герои дебета и кредита. Каждый по-своему справляется со стрессом, – бормочет Трофим.

Допотопный холодильник, занимающий полкухни, вдруг вздрагивает и издает оглушающее рычание, после чего заходится в ритмичных конвульсиях.

Тут тетя Аля, будто опомнившись, вскрикивает:

– Так что у вас стряслось, Манечка?!

И в ту же секунду в дверь долго и тревожно звонят. И снова, и снова…

Маня с Алей переглядываются, а Трофим, сдвинув брови, поднимается, готовый к обороне. Супин бледнеет, щурит глаза и отшатывается, плюхаясь на табурет.

– Доверьтесь мне! – Седов категорично отстраняет всех, находящихся на кухне, и бесшумно двигается к двери.

– Мань, это я, Рита! Маня, это я! Открой!

Кашина за дверью кричит странно, болезненно и снова со всей силы жмет на звонок.

– Ритуся! – кидается к двери Голубцова.

Маргарита влетает в квартиру подруги расхристанная, бледная и неузнаваемая. Никакого макияжа, волосы растрепаны, джинсы заляпаны. И безумные, расширенные, как под пыткой, глаза.

– Машка, Павел Иванович… дорогой! Это я! Все из-за меня, гадины, – Рита плюхается на пуфик у входа и начинает рыдать, закрыв лицо руками.

Через четверть часа, накачанная успокоительными и умытая, Рита сидит в кресле как свергнутая, но несломленная царица, сложив аккуратно руки на коленях и глядя прямо перед собой на журнальный столик. На нем лежит газета со статьей «25 правил успешной женщины».

Говорит Кашина тихо, бесстрастно, как человек, которому нечего терять.

– Михаил сказал, что уезжает в Таиланд. Совсем уезжает. Там он уже наладил сетевой бизнес… Но ему нужна «подушка безопасности». Так он выразился, имея в виду свободные средства. Средства в представлении Кашина начинаются с десятка миллиона долларов. Да…

Рита трет виски. Утихшие змеи, кажется, вновь поднимают ядовитые свои головы. Но Маргарита должна справиться, рассказать все, что произошло, покаяться и… попросить о помощи у людей, которых она предала.

Никто не нарушает затянувшегося молчания. Маня сидит рядом с Ритой на кресле, подавшись вперед. Она смотрит на подругу недоуменно и сочувственно. Полкан – холодно, отстраненно. Он сидит напротив Кашиной на диване. Ничто не выдает истинных чувств, бушующих в его душе.

Тетя Аля выглядывает из-за двери. Она не осмеливается стать полноценным участником рокового разговора, но и вовсе устраняться считает неправильным. Мало ли какой реакции ждать от людей, нервы которых накалены?

Трофим же с исследовательским азартом наблюдает за происходящим, принеся с кухни табурет и водрузившись на него прямо посреди гостиной, которую Маня прочит в спальное место Павлу Ивановичу.

С силой вдохнув, как перед рывком, Рита продолжает:

– Я все эти годы не могла говорить правду, Манюнь. Не знаю, почему я так устроена?.. Раз соврав, не хотела, стеснялась открываться, оправдываться, расписываться во лжи.

– Ритусь, все это уже совершенно неважно. Ну, молчала и молчала. Не жила на Рублевке – да и гори она синим пламенем! Теперь я понимаю, почему ты меня в гости ни разу не пригласила. Муж-самодур ни при чем. Но ведь я же не палач с карающим мечом, не судья. И сама приврать люблю.

– Мань, ты – лучше всех… Ты – любимый мой человек, – Рита хватает Манину руку, прижимает к губам.

Маня мягко руку отнимает.

Супин не выдерживает и хриплым шепотом, сдерживая клокочущую ярость, произносит:

– Так что все-таки по делу? Бывший муж шантажировал вас ребенком, и вы… что вы сделали? Шпионили, копировали отчеты? Этого недостаточно для обвинений в сокрытии налогов. И почему ваш муж выбрал нашу компанию? Она не столь масштабна для такого… серьезного бизнесмена.

Рита смотрит на него затравленно, собирается с силами.

– Да, я все расскажу. Я все… Значит, он предложил оставить Нику в России, у меня. Давать средства на ее содержание. Но для этого я должна была скопировать содержимое вашего компьютера.

– Вы так хорошо владеете компьютером? Никогда бы не подумал… Все файлы защищены сложными паролями, – Супин презрительно кривит рот.

Рита опускает голову. Маня видит, что подруга готова расплакаться. Когда она начинает говорить, губы ее дрожат.

– Помните, недели три назад я оставалась в конторе дольше всех?

Маня кивает:

– Да, ты ждала звонка какого-то поклонника. Что-то там было лирическое.

– Ну да, очень лирическое…

Рита судорожно всхлипывает.

– Павел Иванович в тот день был в разъездах, я специально подгадала. А вахтера нашего подпоила. Это оказалось проще простого. Взяла ключ от вашего кабинета, впустила человека, который на раз-два справился с компьютером, ну и… все. Ждала, что бывший муж вернет мне дочь. Но дни летели, а он и не думал исполнять обещание. Вернее, отговаривался, что дело должно быть закончено. И я ждала всего того, что произошло сегодня. Этого ужаса…Словом, я попала в самую страшную ситуацию, которую только можно представить. Вернее, я до сих пор до конца все это осознать не могу. И не знаю, что делать. Разве что отравиться…

– Глупости! – фыркает Маня. – Предупрежден – значит, вооружен. Надо остановить твоего бандита! Рит, но в самом деле, зачем твоему Кашину наша канцелярка? Да еще в Таиланде. Бред какой-то.

– Конечно, она ему ни за чем. Цель – надавить на генерального, заставить его подписать продажу цветущей компании за копейки, а потом втридорога перепродать. Контора наша всплыла случайно. Во-первых, она безобидна. Во-вторых… – Рита сбивается, никнет.

– А во-вторых, что же не воспользоваться услугами готовой на все бывшей жены? – припечатывает Супин и поднимается с дивана.

Он смотрит на Трофима и вдруг, ухмыльнувшись, говорит:

– Трудно найти философское обобщение в данной ситуации, Тосик?

– Отчего же?

Трофим театрально откашливается. Будто собирается арию Германа врезать, не сходя с табурета.

– Там, где видятся стены, нужно отыскать двери. Или прорубить их.

– В смысле? – поправляет очки главбух и добавляет во взор весь сарказм, на какой способен.

– Нужно выкрасть у грязного дельца ребенка этой несчастной феи и показать кукиш ему вместо вашей компании. Мария совершенно правильно сказала – предупрежден, значит, вооружен.

– И как же все это можно, интересно, провернуть? – Супин едва не хохочет.

– А что? Тосик дело говорит. Нужно все это просто обмозговать. Сесть за стол и обмозговать, – всовывает в комнату мышиное личико тетя Аля.

– Только без «Праздничной», – уточняет Маня, которой, похоже, очень нравится идея Трофима.

– Вы что, с ума посходили?! Или вовсе не имели его никогда?! Не понимаете, с кем имеете дело? – в Супине просыпается здравомыслящий и властный начальник.

Все смотрят на Риту – ждут ее вердикта. Она поднимает глаза, с изумлением и надеждой оглядывает людей, которые, похоже, не собираются ее проклинать, и качает головой:

– Ну, убивать он вряд ли кого-то будет… Время вроде не то.

Полкан страдальчески вздыхает и хлопает себя по бокам:

– Какое везение! Просто обнадежили и осчастливили вы нас, Кашина!

Но решительно настроенная троица «умалишенных» уже в возбуждении начинает излагать свой план возмездия-спасения.

К полуночи шестнадцатый лист со схемой фиктивного ДТП, разработанный Трофимом, летит под стол. Неумолимый Супин отказывается рисковать!

– Во-первых, может пострадать ребенок, – талдычит он как заведенный.

– Не может! – дружно рявкает «оппозиция».

– Во-вторых, там может быть вооруженная охрана.

– Не может! – трясет головой Ритуся.

– В-третьих, мы сами становимся уголовниками. И на это я никогда не пойду!

– Вот! – поднимает палец Трофим.

– Герой не может замарать белых перчаток! И дело вовсе не в средствах, которые и вправду никогда не оправдываются целью. Средства наши вполне невинны. Без шума и пыли перегородить дорогу, пригрозить моим газовым пистолетом водителю, передать с рук няни в руки Риты дочку и… все! Это позволит дезориентировать на время нападавшего и сделать следующий решительный выпад!

Седов вдохновенно припадает на правую ногу и выбрасывает вперед руку с невидимой шпагой. Треники натужно трещат. Трофим, стушевавшись, садится на табурет, умерив пафос.

– Да, и сделать решительный выпад. Поднять службу собственной безопасности полиции, подключить юристов вашей компании. Ведь Маргарита готова давать показания против бывшего мужа?

Рита не слишком уверенно кивает.

– Нет, все это сомнительно! – не сдается прагматичный главбух. – У них мой компьютер. Там полно компромата. А показания Кашиной проще простого опровергнуть. Женщина хочет вернуть дочь и затевает аферу против мужа. Да еще и ребенка крадет… Нет и нет! Нас самих потом выкрадут и из кожи вытряхнут. Посочиняли сказочки – и довольно.

Супин роняет голову на костлявые руки. Маня смотрит на крупные ногтевые пластины шефа, которые, по мнению Трофима, говорят о его безупречной честности, и проникается страхами Полкана.

– Что-то и вправду не слишком гладко. Нет, Нику при помощи Трофимовой фуры мы, может, и отберем за милую душу, а вот наша судьба… Не говоря уж о канцелярке…

Она обреченно мотает головой.

Тетя Аля, запрокинув голову, пытается выцедить оставшиеся капли «Праздничной» из бутылки, и, отправив поллитровку в помойку, со вздохом выходит из-за холодильника, который вновь оживает со страшным грохотом.

– Нужно действовать поту… соспу… тьфу, дьявол! По-сту-па-тель-но, – выговаривает она наконец.

На недоуменные взгляды отвечает, сжав кулачки:

– Вернуть Никочку, а там уж смотреть по обстановке!

И снова все начинают говорить одновременно, перекрикивая друг друга.

Проспорив без толку еще битый час, заговорщики расходятся в полном изнеможении. Ритуся укладывается с Маней и, прижавшись к ней, немедленно начинает реветь.

– Ну все, Ритуся, все… Как-нибудь образуется… – гладит подругу по волосам Голубцова и тоже шмыгает носом.

– Ты разлюбишь меня, Мань? Перестанешь уважать? Как я могу так жить? Что творю? – причитает Рита. – И Полкан меня ненавидит. Мне кажется, он бы меня Тосиковой фурой втихаря переехал.

– Ерунда, Супин вполне ничего дядька оказался. Мне он даже немного симпатичен. Не такой уж истукан и страхолюдик, как мы думали раньше.

– Так, Голубцова, ты, часом, не влюбилась? Нет, я понимаю, что на фоне Тосика он может и приглянуться, но все же это… Полкан! Наш дубовый Полкан! – поднимает голову с подушки Рита. Слезы ее мгновенно высыхают.

– Рит, ну хватит уже! Какой там влюбилась – скажешь тоже, – вздыхает Маня. – Я после своего наркоши ни одному мужику не поверю. Не-а! Как же он виртуозно шифровался! Сборы, спецзадание и прочая лабуда. И я, представь себе, верила! А он зелье через границу гонял, гнида… И соседке – девчонке семнадцатилетней траву подбрасывал. А потом, с ума сойти, когда я все узнала и менты меня трясли, он презрительно так фыркнул: «Да ничего бы у нас стоящего все равно не получилось. Ты – человек совершенно не моей группы крови». Представляешь? Он еще гордился своей дурной кровью!

Маня в возбуждении садится, обхватив колени руками.

– Господи, да есть ли среди них нормальные? – стонет Рита. – Если добрый, как Тосик, то с прибабахом. Неглупый, как Полкан, но с морозильной камерой вместо души. Про Кашина вообще умолчу. Знаешь, меня в те годы, что я была замужем, не оставляло ощущение, что я проживаю какую-то чужую, навязанную мне жизнь. Вот, думаю, проснусь завтра – а жизнь, наконец, станет моей. Не в смысле – легкой, защищенной. Но… моей! Я буду чувствовать в ней себя хозяйкой, жить в полную силу, дышать! И понимать, что хоть что-то значу… Я, кажется, именно сейчас начала бы жить вот так, по-настоящему. Но без главного человека это невозможно. Дочки.

На глаза Риты вновь наворачиваются слезы, она судорожно сглатывает комок, появившийся в горле.

Маня поворачивается к подруге, смотрит на абрис ее совершенного профиля, едва угадываемого в темноте. На щеке в зыбком отсвете блестит тонкая влажная полоска.

– Рит, и все-таки надо будет на что-то решиться. В конце концов, обойдемся и без Супина. Трофим все очень неплохо придумал.

– Да, смелый он, этот твой влюбленный дальнобойщик.

– Прекрати. У нас с ним такая давняя игра. И давай уже спи. Утро вечера мудренее, а на работу явиться завтра необходимо.

– Это да, – вздыхает Ритуся.

– Мань, а скажи, почему ты всегда и всем помогаешь? Ну ладно – Але. Ты от нее зависишь и вообще это уже давние отношения. Но Полкан? Притащить чужого, безразличного к тебе мужика и порхать вокруг него… Я не понимаю.

Маня молчит. Рита уже жалеет, что наговорила лишнего и, видимо, обидного. Вот вечно у нее так: слова слетают с языка раньше, чем она успевает их «причесать».

– Ритусь, а вот если бы со мной случилась беда, ты бы помогла? – спрашивает глухим голосом Маня.

– Ну конечно! Мы же подруги! Друзья, родственники – это святое. Я-то о том, что мне трудно понять. Ну, например, взять да помочь на пустом месте Блиновой. Вот ты можешь помочь Блиновой? Да ты ведь святая. Ты и Блиновой бросишься помогать. Я лежу рядом с матерью Терезой. Аминь. – Рита поворачивается на бок, складывается калачиком.

«Да уж. Из меня мать Тереза, что из Тосика – кинозвезда, – думает удрученно Маня, которой почему-то неприятно выслушивать восторги подруги. Совершенно незаслуженные. И помочь Блиновой – не такой уж подвиг. Если речь, конечно, не пойдет о пересадке Маниной почки. Что за белиберда в голову лезет? Ритка уже сопит мирненько, и Полкан будто лег и умер».

Маня прислушивается: из-за стенки, за которой находится Супин, не раздается ни звука.

«Отличная нервная система у счетовода», – думает Голубцова и закрывает глаза.

Но главбух не спит. Он лежит на жестком диване с потертой плюшевой обивкой и таращится в потолок на семирожковую люстру-спрута. Слышатся возня и скрип кровати за стенкой. Шепот, вздохи и, кажется, смешки.

«Дуры-бабы… какие же дуры», – думает Полкан в раздражении. Сна ни в одном глазу. Мысли в смятении налезают одна на другую, путаются, не дают сосредоточиться на чем-то главном, единственно важном.

«Хоть закуривай после десятилетнего перерыва. Или запивай. Впрочем, если я обоснуюсь у этой мышки-норушки, то праздник каждый день мне обеспечен. И Голубцова не спасет. Хорошая она девчонка, милая… Но ничего это не меняет. Кашина сделала свое подленькое дело и еще рассчитывает на участие. Тварь… Мать-кукушка… Впрочем, что попусту злобиться? Делать что-то надо».

И снова Павел Иванович мучительно гоняет идеи и возможные действия по кругу, не выхватывая того, главного, что все поставило бы на свои места. Но он чувствует, что ясное и простое решение лежит на поверхности. Подходи и бери его. Быть может, краткий сон поможет? Так бывало с Супиным. Все главные решения в своей жизни он принимал, давая подсознанию задание искать единственно верный ответ на мучительный вопрос. И, как правило, это срабатывало. Супин закутывается в одеяло. Оно коротко ему: натянешь на плечи – ноги торчат, неуютно. Вниз спустишь – мерзнешь, и вовсе не уснуть.

– Тьфу, пропасть!

Он закутывается с головой и пытается всунуть ступни под валик дивана.

Возня за стенкой стихает, и вязкая тишина придавливает-усыпляет измученного неприятностями главбуха.

Трофим елозит на утлой раскладушке на кухне. Он уверен, что ему предстоит абсолютно бессонная ночь. Мозг его работает с полной нагрузкой, бойко, рисуя красочные картинки. Вот он вырывает плачущего ребенка из рук жирного деляги, будто сошедшего с карикатур Бидструпа: монокль, хищный нос, сверкающий антрацитом цилиндр.

Вот он держит речь перед судом присяжных – тетки в акриловых кофтах внимают ему с благоговением и отпускают из-под стражи богиню красоты Маргариту Кашину. То вдруг сердце Трофима сладостно замирает. Он берет за руку Марию, одетую в нежное розовое платье с широким атласным поясом (такое видел вчера в телефильме про заокеанское счастье), и ведет ее по высоким ступеням огромного особняка. Или собора. Храм ли это, ЗАГС ли – не важно. Мерещится Трофиму нечто основательное, неоспоримое. Как солнце. Материнство. Нежность.

– Нет, ребенка мы изымем. Это уж я себя знаю, – бормочет Трофим, подпихивая подушку под щеку и хлюпая губами.

– А вот что с этим «супчиком» делать – вопрос. Не выношу трусов. Впрочем, Мария снисходительно завтра назовет это осторожностью. О, боги, женское сознание иллюзорно и податливо. Фантазии, капризы и вечные компромиссы. Что же! Пусть так. Я готов служить и безответно, «как дай вам Бог любимой быть другим… супчиком…» Ах, если бы все повернуть вспять… Возродить наш НИИ, а там – кандидатская, экспедиции… Эх, дороги мои – пути горемычные… Эх…

До блеклого рассвета перебирает свое прошлое Тосик. Вспоминает покойницу-маму и ее пухлые нежные руки. Институт. Кафедру геохимии. Мечты о небывалых открытиях. Например, нового источника энергии, вытеснившего нефть. Мечты о славе… Смешные детские стремления. То ли дело – дорога: манящий горизонт, которого не догнать, свобода, умные книги вслух, в проигрывателе.

Седов морщится, кряхтит, втягивает живот, делает дыхательную гимнастику и трет руки от запястий к локтям. И снова вспоминает, и планирует, и представляет Маню в розовом платье с атласной лентой…

А тетя Аля, утопая в трех подушках на своей кровати, ни о чем волнительном не думает. Она едва успевает преклонить голову, стянутую сеточкой для волос, и сразу погружается в глубокий здоровый сон.

В нем длинноногая восхитительная Ритуся вышагивает по кухонному столу, а тетя Аля, завороженно глядя на безупречные мраморные щиколотки, вопрошает у зрителей с противоположной стороны сцены-стола:

– Если бы у меня были такие ноги, Манечка, как ты думаешь, могла бы моя судьба сложиться иначе?

Но Маня лишь смеется над теткой и ничего-то всерьез не отвечает…

Ровно в половине восьмого Маню будит привычный скрип пружин. Вот уже полгода Голубцова не заводит будильник: просыпается по будням вместе с верхними молодоженами. 35 судорожных качков кровати (иногда – 30, зато иной раз – целых 50!) – Маня тупо подсчитывает чужие победы. Затишье. Шлепки босых ног к окну, грохот фрамуги. Он, взбодренный и удовлетворенный, курит. Она топает в ванную. Маня пережидает, пока стены санузла перестанет сотрясать свирепый рык: молодуха чихает раз двадцать, не меньше, будто в таз бьет.

Вот сколько раз Маня встречала в подъезде эту субтильную шатеночку с виноватым личиком, столько раз дивилась: откуда в ней берутся голосище и остервенение? Что так на нее действует? Шампунь, вода, ранний секс?

– Хоть бы забеременела она, что ли, – время от времени жалуется Маня за завтраком тетке на «верхнюю».

– Все в руках Божьих, – замечает Аля и мягко подводит к тому, что и Мане пора бы уж задуматься о будущем, о детках, любящем муже…

Думать о Тосике Мане смешно.

– Глупости, теть Аль! Не хочу я замуж. Хочу в кругосветку.

– Ох ветрогонка… – с нежностью говорит Аля, любуясь Маней.

Она считает эту пышущую здоровьем и силой, румяную, белозубую, неунывающую и покладистую девушку лучшей суженой своему замечательному, но невезучему племяннику. «Она так похожа на актрису Целиковскую в молодости!» Из уст Али это звучит высшей похвалой.

– Мань, кто это там у вас блаженствует? – хмурится Ритуся, разбуженная пением пружин с потолка.

– Да два бледнолицых. Посмотришь на них и поверишь, что детей в капусте находят. Однако внешность обманчива. Каждое утро разминаются. Во! Время истекло. Пора на работу.

– И все? – разочарованно потягивается Ритуся.

– Хорошенького понемножку. Впрочем, у нас и этого добра не наблюдается.

– И не говори… – Маргарита зевает, и вдруг на нее обрушиваются воспоминания вчерашнего дня. Она бессильно откидывается на подушку. Вставать ей категорически не хочется. Хочется помереть на Манькином незатейливом белье в аленький цветочек.

Супин также пережидает приступ скрипа сверху и прислушивается к себе. Решение, решение… Да, похоже, он готов к решительным действиям. Готов! Павел Иванович откидывает одеяло, надевает очки, осматривается. Вчера он не видел ничего, кроме ненавистного и прекрасного лица Кашиной. Да, здесь вполне миленько, чистенько, убого. Бежевый коврик из перестроечных времен на полу, его близнец – на стене. Обои в полоску подклеены в одном углу скотчем. Яркие новенькие пледы на креслах. Престарелое алоэ на окне. Тоска… Супин одевается и, нацепив привычную строгую маску, выходит «в люди».

Трофим и тетя Аля уже суетятся вокруг стола.

– Белок – основа здорового завтрака, – вместо приветствия провозглашает Седов, разбивая на гигантскую сковородку яйца.

За яичницей заговорщики решают собраться этим вечером в «штабе» – на Алиной кухне и твердо прийти к какому-то соглашению. Только Полкан не отвечает ни «да», ни «нет» и собирается весь день посвятить деловым разъездам.

– Павел Иванович, вы все же подумайте насчет комнаты у нас. Это ведь удобно, имея в виду последние события, – Маня смущенно переводит взгляд с Супина на Ритусю.

– Да конечно, привозите вещи и живите, сколько надо! Я только рада буду, – со всей лучезарной доброжелательностью подхватывает Аля.

– Спасибо, я подумаю… – кривит в улыбке рот главбух и, отодвинув кофейную чашку, встает.

– Созвонимся. Да, Мария, дайте мне ваш телефон!

Голубцова удостаивается его дружественного взгляда.

Похоже, Полкан и не вспоминает ночной совет. Неужели он не собирается ничего предпринимать ни для собственного спасения, ни для помощи Кашиной?

Когда за ним закрывается дверь, Трофим удовлетворенно кивает:

– По адвокатам бегать будет. Соломку подстилать. Просто смешно… Осторожный, чертяка.

– Законопослушный, – вздыхает Маня. – Он и во время атомной тревоги будет вести себя предельно корректно и неторопливо.

– Да я на другое и не рассчитывала. Спасибо, что вообще не двинул мне в глаз, – замечает Рита.

Выглядит она уставшей и даже не слишком красивой. От слез и бессонницы отек нос, заплыли глаза. И ноги, как замечает Аля, вроде не столь мраморны и ровны.

«Бедная девочка», – думает тетка и тут же переключается на более насущные проблемы: вспоминает, сколько денег осталось в кошельке, и хватит ли их на дневную «поправку».

Лишь Трофим – в джинсах, толстом свитере, выбритый и надушенный – пребывает в боевом настрое. Он деловито посвистывает и наливает себе третью чашку растворимого кофе.

– План мой безупречен. Я все продумал до мелочей. Главное – точное время и оптимальное место. Вот в этом Маргарита вы не должны ошибиться. Все остальное – дело техники. Моей безотказной техники. До следующей недели я в вашем полном распоряжении. А там – простите, рейс, работа. Молочные реки, кисельные берега. Да… И, надеюсь, Супин сдержит слово насчет съемной квартиры для вас с Никой, где можно спрятаться на первое время.

– Спасибо, Трофим. Давайте еще подумаем. До вечера. Вдруг что-то изменится, – лепечет Рита.

– Ну-ну… Блажен, кто верует, – взгляд волоокого философа с дерзким сердцем исполнен сочувствия.

Глава четвертая

Михаил Николаевич Кашин – поджарый мужчина с лакированной лысиной и карими глазами сидит за массивным столом и выводит пальцами дробь по дубовым разводам. Он напоминает хищного зверя, готовящегося к нападению. Напротив него сидят его верные помощники. Смуглая женщина с вечно прищуренными, настороженными глазами и тяжеловесной челюстью и рыхлый мужчина с иссиня-черными небритыми щеками, делающими его похожим на моджахеда с припрятанным в рукаве кинжалом. Кашин перестает долбить пальцами и складывает руки в гигантский замок.

– Да, никто не мог предположить, что у этого генерального, ёлы, такое паршивое сердце. Возможно его поднять на ноги за два дня? Или попробовать пронести бумаги на подпись в палату?

– Нет. Нереально, – категорично кивает женщина и выпячивает челюсть.

– Значит, приходится терять драгоценное время… Японский городовой! Ну, а что наши выкормыши-следователи? Достали нужные файлы из компьютера?

– Да, что-то молчание затягивается, – озабоченно говорит «челюсть» и берет со стола телефон.

Абонент, которому она дозванивается, тарахтит в трубке громко и долго. Женщина сначала бледнеет, потом вспыхивает.

– Но… этого не может быть. Сурен, – она внимательно смотрит на небритого, – ты ведь скопировал все документы? Я лично видела огромные суммы сокрытой прибыли.

Небритый уверенно кивает.

Человек в трубке что-то выкрикивает.

Михаил Петрович выхватывает телефон у женщины.

– Это Кашин! Еще раз и коротко, ёлы! – рявкает он.

Собеседник говорит тихо и кратко.

– Значит, Супин уничтожил все левые платежки и сметы? И даже в бумагах ничего?! Но как он успел?!.. Ага, возможный подручный… И что? Нам нечем их больше прищучить, японская мама?! Да… еще какой сюрприз!

Кашин швыряет трубку на стол, обводит бешеным взглядом подчиненных, сжимая кулаки.

– У Ритки не хватило бы на это мозгов.

– Значит, она ведет двойную игру. Супин не может быть ее любовником? – спрашивает помощница.

– Ха! – ощеривается Кашин. – Теперь я ничему не удивлюсь. Но в таком случае Нику она больше не увидит никогда в жизни!

Кажется, огнедышащие кулаки дельца того и гляди прожгут в раритетной столешнице дыры.

Дверь в кабинет приоткрывается и в щелочке показывается просительная мордочка секретарши:

– Михал Николаич, к вам какой-то Супин.

Секретарша понижает голос:

– Жутко настырный. Говорит что-то про зверя и ловца… Больной, наверное. Гнать?

Кашин цепенеет, выпрямляется и, переглянувшись с помощниками, выстреливает хитроумной словесной конструкцией в сторону секретарши. Выпустив пар, поднимается из-за стола и рявкает:

– Давай сюда его! Быстро!

Помощница бросает сквозь зубы:

– Миша, сядь. Не нужно метать бисер перед мелкой сошкой.

– Сам я знаю, что нужно, а что нет, ёлы, – замахивается на нее Кашин.

Женщина зажмуривается. Кашин рушится в свое кресло. В этот момент в кабинет входит Павел Иванович. Прямой, негнущийся и пугающе бледный.

Он смотрит затравленно на хозяина кабинета, косится на его помощников, вонзивших в него взгляды, что клыки, и замирает, не зная, что предпринять.

– Ну что же, зверь, говорите, выбежавший на ловца? – ухмыляется Кашин, отметив, что лоб соперника покрыт испариной, а глаза полны плохо скрываемого ужаса.

– Кусаться зверь надумал? Угрожать?!

– Н-ничего подобного, Михаил Николаевич. Я с конструктивными предложениями, которые бы устроили все стороны… конфликта, – тихо произносит Полкан. Видно, каких неимоверных усилий стоит ему каждое слово.

Кашин переглядывается с помощниками и живо указывает Супину на кресло у стола.

– Ну, предлагайте. Послушаем с интересом, чего уж.

Павел Иванович садится.

«Столб столбом, – думает “челюсть”, с нескрываемым презрением оглядывая несуразного посетителя. – Какую игру может затеять такой дуболом? Припугнуть его как следует, да и вся недолга».

Небритый, похоже, полностью солидарен с коллегой. Он расслабленно откидывается на спинку, прикрывая глаза.

– Никаких компрометирующих финансовых документов ваши следователи, я думаю, не нашли? И это путает все ваши планы. Я понимаю…

– А с чего вы решили, что у нас есть на ваш счет какие-то планы, милейший? – фыркает женщина. – Вы вообще кто такой?

– Да? – расплывается в крокодильей улыбке Кашин.

– Вы знаете, кто я… Отбросим игру в прятки, – Супин старается смотреть поверх Кашинской лысины. – Супруга ваша бывшая проболталась своей подруге в порыве раскаяния. А она, как на грех, оказалась моей… любовницей. И подчиненной…

Михаил Николаевич обрушивает кулаки на стол:

– От баба-дура!

Он вскакивает и начинает метаться по кабинету.

– Ну ничего… все копии у нас есть, господин главбух. Мы уж к делу их пристегнем. Вы в безвыходном положении, ёлы!

– Думаю, это не совсем так, – Супин, несколько успокоенный, поправляет очки и кладет ногу на ногу. – Но даже понимая, что реальных козырей у ваших следователей нет, так как я уничтожил документы, я склонен полагать, что вы не отступитесь. Боевая биография у вас не та…

Супин тактично покашливает.

– А с ним приятно иметь дело, японский бог! – вдруг вскрикивает с восторгом Кашин, обращаясь к помощнице. – И биографию выяснил и что-то про сотрудничество лепечет. Ну-ка, ну-ка, что там вы хотите за слив компромата? Урыть решили своего генерального и свою задницу вытащить? Так ведь?!

Кашин, оскалившись, хохочет.

«Челюсть» переглядывается с небритым и тоже кисло улыбается.

– Грубо. Но точно, – вздыхает Супин. – Только я не хочу никого урывать. У меня биография, увы, не та. Генеральный спокойно отойдет от дел, все подписав. Он давно Валдаем бредит. Заслужил человек спокойную старость. А я… я бы еще поработал. Быть может, и пользу какой-нибудь серьезной корпорации принес.

– Ладно, ладно! Не пойте! Что хотите конкретно, Супин?!

Тяжелого взгляда Кашина главбух не выдерживает. Съеживается. И голос его срывается на фальцет.

– Ничего оригинального, ей-богу. Я… денег хочу. И должность в обновленной компании.

Небритый вдруг начинает фривольно посвистывать, задрав голову.

– Заткнись, Сурен! Я сам решу, где посвист, а где – верняк, – рявкает Кашин на помощника.

– Гарантии?! – он снова придавливает взглядом Полкана.

И Супин излагает свой ловкий и простой план.

Прощаясь с Кашиным, который в задумчивости провожает непрошеного гостя до дверей, Полкан вдруг останавливается и с чувством произносит:

– Маргарита на пределе. Она способна на любой безумный поступок ради дочери. Я бы на вашем месте не выпускал Нику в ближайшие дни из дома. И сдержал обещание, данное жене. Впрочем, не смею диктовать…

– Вот это точно, ёлы. Не смеешь. Ну, бывай, коллега! – ощеривается Кашин и распахивает перед главбухом дверь.

Когда она закрывается, бизнесмен мрачнеет и молча проходит к столу. Помощники ждут его вердикта. Он поднимает глаза на «челюсть».

– Эльза, поднимешь всю информацию по этому Супину. Родился-женился, что, где, как, связи с генеральным. И про его любовницу все узнаешь.

– Сурен, а ты последишь за Ритой.

* * *

Рабочий день в бух-столовке тянется бесконечно. И бабульки, и Рита с Маней ведут себя, будто сговорившись: нейтральный тон, реплики ни о чем, подчеркнутая доброжелательность. Бухгалтерши предоставлены сами себе. Впрочем, вся контора, лишенная руководства, копошится по инерции, сохраняя хорошую мину при безнадежной игре, – изображает производственную деятельность.

То Блинова, то Утинская приносят вести из коридора, то есть от Люсечки.

«Генеральному лучше…» «Зам его, паскуда, сбежал в Израиль, к брату…» «На предприятие метит сам олигарх П». «Оказывается, все годы канцелярка была лишь прикрытием для гораздо более серьезных дел. Поговаривают, это связано с оружием и контраба… ах!»

Но главных известий – от Кашина или Супина – нет как нет! И подруги, глядя на заторможенные стрелки часов над дверью, переглядываются, вздыхают и сникают, держась за компьютерные, совершенно бесполезные мышки. Пальма роняет первый пуховый цветочек.

Ближе к вечеру к Мане обращается деловитая Блинова:

– Голубушка, у тебя же хороший знакомый имеет большегрузную машину?

Маня с удивлением смотрит на Наталью Петровну. И это ей известно! Когда Голубцова умудрилась говорить о Тосике в конторе?

– Нет, такого знакомого у меня нет, – отворачивается она.

К разговору присоединяется Утка:

– Но как же, ты ведь рассказывала мне о поездке в Минск на фуре. Очень романтично…

– Ах, это-о… – напускает на себя равнодушие Голубцова. – Так это когда было! И потом, у того моего бывшего знакомого холодильник. Зачем вам холодильник?

Блинова разочарована.

– Да, холодильник нам не подходит. Нам мебель перевезти. Живем в пяти минутах езды, так ведь все равно машину заказывать!

– Да, Ната предлагает мне изумительную стенку в хорошем состоянии. Мы с Бобочкой уже решили и обои переклеить, и пол освежить, – умиляется Елена Стефановна.

– Ради стенки?!

– Ради жизни! – рявкает Блинова. – Новое пространство, взгляд на мир и эти… – Блинова трясет рукой, ища поддержки у Утки.

– Вибрации, Ната. Или энергии, – подсказывает Елена Стефановна.

– Да, они самые, – выдыхает Наталья Петровна, одергивая рыжий пуловер.

Видно, время с переездом поджимает, а вопрос с лишней стенкой никак у нее не решается.

– В Интернете сотни предложений по перевозкам. Вопрос пяти минут, – подает голос из-под пальмы Ритуся.

– Это мы и без догадливых знаем. А вы, Маргарита, зря больничный не взяли – плохо выглядите, – замечает ехидна Блинова и распахивает холодильник.

Рита открывает рот, чтобы парировать выпад противной тетки, но вздрагивает и смотрит на мобильный, лежащий перед ней. Неужели он звонит? Наконец-то…

– Да?! – Рита хватает трубку и выбегает из бухгалтерии.

Маня пытается ее догнать, но Кашина словно сквозь землю проваливается.

Когда она появляется в комнатушке и усаживается за компьютер, ни единой эмоции невозможно прочесть на ее лице.

– Что, Рита? Что?! – допытывается Голубцова, подходя к подруге.

– Ничего. Это один не стоящий внимания дурак звонил. Забудь. Все не то.

Маргарита горько усмехается и отворачивается от Мани, с которой явно не хочет откровенничать.

– Рит, но вечером все остается в силе? Ты приедешь ко мне?

– Это даже не обсуждается. Если… если ты, конечно, по-прежнему готова быть со мной заодно.

Бездонные глаза Риты горят и вызовом, и мольбой.

Ей снова приходится доверяться чужим людям, а не действовать и принимать решения самой. Чертов Супин позвонил и распорядился, видите ли, чтобы она после работы ехала домой, оставила машину у подъезда и, выдержав паузу и замаскировавшись (как он себе это представляет, интересно? – паранджу, что ли, напялить?!), ехала на метро к Голубцовой. Все в целях ее, Риты, безопасности. Впрочем, в здравомыслии ему не откажешь. Кашин и слежку за женой может устроить. А вот Маню пугать нечего.

Рита пожимает ладонь Голубцовой, пытается вымученно улыбнуться.

– Всё шушукаются, будто очень нам их разговоры интересны, да, Еленушка? – нарочито басит Блинова, выглядывая из-за монитора.

– Да что уж там, Ната. Пусть уж. А ты подумай-ка лучше, чем пальму нашу удобрить. Что-то она совсем хиленькая стала, – откликается Утинская.

– Конечно, затухнешь тут, в нынешних… вибрациях! Тьфу ты, слово все-таки, Стефанна, неприличное какое-то. Кто вибрирует? Зачем? Просто тьфу, и все!

Блинова отплевывается, ворчит, пыхтит и осуждающе смотрит на Утку, которая принимается щебетать по телефону с Бобочкой.

* * *

В кухоньке тети Али царит уныние. За столом сидят четверо: хозяйка, Трофим, Маня и Рита. Суп остывает в тарелках, часы бухают в зловещей тишине, Аля вздыхает, косясь на холодильник, где морозится попусту водка.

Одиннадцатый час вечера, а Полкана все еще нет. И телефон его выключен.

– Ну что, еще раз позвоним? – спрашивает Маня у Трофима.

Все взоры обращаются к мужчине, который становится, похоже, негласным лидером и от которого растерянные женщины ждут окончательного слова.

– Тщетно. И время не оставляет нам выбора. Дезертира сбрасываем со счетов.

Седов пружинисто поднимается. Он сосредоточен и значителен. Меланхолии во взоре как не бывало. Рыхлые щеки пышут решительностью.

– К сожалению, машину мне в Алином дворе не развернуть. Так что завтра, как и договаривались, я жду вас на перекрестке. Увы, придется вам пользоваться услугами такси. Это плохо. Но лучше, чем «ауди» Ритину светить. Это она права.

Звонок в дверь заставляет всех вздрогнуть.

– Супин! – кидается ко входу Маня. – Так что, таксисты, может, и не понадобятся! Полкан не бросит нас!

– Свежо предание, – мрачнеет Трофим.

В квартиру вваливается главбух. Не входит, не вплывает, не перешагивает порог. Вваливается! Он с трудом держится на ногах, близоруко щурится по причине отсутствия на лице очков, залихватски улыбается и держит на вытянутой руке ворох желтых тюльпанов.

– Мария, я категоти… категорически вас приветствую! – трясет поникшими цветиками Полкан.

– Павел Иванович! Да где же это вы так… назюзюлились? – растерянно хмыкает Маня, беря у Супина цветы.

Тетя Аля шепчет племяннику в ухо:

– Вот видишь, позволил себе человек. Нормальный, значит. Негодяй бы не позволил. Какой ласточка-то…

Тетя Аля улыбается, принимает букет у Мани. Трофим же натягивает свитер, не только не желая порхать вокруг ненадежной «ласточки», но даже находиться с ней в одной кухне.

Лишь Рита с недоумением и болью смотрит на происходящее.

– Спасение утопающих, как вы догадываетесь… – Полкан пытается стянуть ботинки, но это у него не получается, и он валится на пуфик. Маня, хохоча, помогает шефу разуться.

– Спасение, – назидает Супин, тыча длинным пальцем, – в наших руках. Вот он – Бэтмен большого пути! – вскидывает руку в сторону Трофима главбух. – Завтра мы полетим с плащом и маской в сторону черных захватчиков, чтобы вырвать… и все!

Павел Иванович в изнеможении откидывается.

– Спасибо, Голубцова. Вы чудно добры. И кудри вам к лицу. Философ совершенно прав. Жизнь – треугольная штука, черт возьми!

– Ну ладно, Павел Иванович, пойдемте ужинать и отдыхать, – пытается подставить плечо Полкану Маня.

С ее помощью Супин встает и движется в сторону кухни.

Трофим становится монументальной преградой на их пути.

– Тосик, ну что ты, в самом деле? – возмущается Маня.

– Я все сказал. Маргарита поняла. Буду ждать в семь ноль-ноль на условленном месте. Надеюсь, без неожиданных сюрпризов, – Седов выпячивает подбородок в сторону соперника и, притиснув его с силой к стенке, проходит в коридор.

– Тосик, останься! Куда же ты? – лепечет тетя Аля.

– Я – спать. Утро предстоит сложное, – гордо обрушивает себе на голову шапку-ушанку Трофим и, запахнув пуховик на манер Бэтмановского плаща, удаляется из квартиры.

– Я снова все сделал не так? – смотрит растерянно на Маню Полкан.

– Все так, Павел Иванович.

Маня отводит глаза от близкого и доверчивого лица шефа. От него пахнет хорошим коньяком, сигаретами, одеколоном. Пряным, дурманящим.

«Господи, я ног не чувствую. И вспотеть только не хватало», – проносится в Маниной смятенной голове.

Но, слава Богу, Супин усаживается на стул и хватается за ложку.

– Ни черта не ел! Только пил… О, какое счастье – горячее!

Он говорит что-то еще, прихлебывая и глотая. Слов женщины не разбирают. Они, как зачарованные, смотрят на него, одинаково подперев руками щеки. Три девицы у стола.

Первой спохватывается тетя Аля.

– Добавочки, конечно! – она подливает Полкану супа и снова подпирает щеку.

– Простите меня. Расклеился что-то… Но завтра, в семь ноль-ноль… Так ведь? В семь? Я готов. Решительно готов. И незачем было размазывать меня по стенке. Да!

Супин пытается собраться с мыслями и восстановить привычную мину непререкаемого достоинства.

– Отдохните, Павел Иванович, а утром посмотрим, – подает голос Рита. – Вы сегодня ничего не выяснили? Не были у генерального в больнице?

Супин обреченно мотает головой.

– Все впустую. И генеральный плох. Придется нам идти на крайние меры. И мне… страшно. А вам? Неужели вам всем не страшно? А если тюрьма? А если охрана Кашина схватит и покалечит? Или вовсе убьет? Рита, что вы молчите?!

Маню поражает искренность, с которой Полкан расписывается в своей слабости.

«Он – настоящий. Конечно, не Бэтмен. Да и к свиньям этого голливудского шута! Хочу встретить вот такого, живого…»

Рита пожимает плечами.

– Никакой охраны быть не должно. Водитель и нянька. Но, быть может, вам и вправду лучше не рисковать? В конце концов, помогать человеку, который лишает вас работы и едва ли не сажает в тюрьму, – абсурд.

– Бросьте, Кашина, делать из меня слизняка. Мне ведь тоже нечего терять. Выбора нет.

Он скребет ложкой по тарелке, подбирая остатки лапши. Посуда после трапезы аккуратиста выглядит образцово – можно и не мыть.

Тетя Аля тянется к холодильнику. Маня категорично машет на тетку. Аля сникает и снова укладывает щеку-плюшечку на руку.

– А где ваши очки? И машина? – спрашивает Маня.

– О! Очки вроде в пальто. Они все падали в грязь почему-то… А машина там… – он неопределенно кивает в пространство. – Не беспокойтесь. Я посплю, встану в пять и буду на месте с машиной в нужное время. Спасибо, как всегда, все очень вкусно.

Супин, покачиваясь, встает:

– Мне бы в душ, если позволите…

Маня бежит в гостиную, достает из шкафа свежее полотенце. Поворачиваясь, она натыкается на Павла Ивановича. Он подхватывает ее под локоть и, быстро склонившись, целует руку.

– Я не стою вашего беспокойства. Вы… Голубцова… вы даже не представляете, кого пустили в дом.

Маня неловко отнимает руку, опускает голову, краснея:

– Вора и растратчика?

– Да уж… – вздыхает Супин. – До Тосика мне – как до луны.

Маня прыскает.

– Может, оно и к лучшему?

Полкан театрально раскидывает руки, мол, как знать?

– Вот полотенце. Шампунь и всякое прочее в ванной. А… ваши вещи?

Маня от смущения говорит излишне деловито.

Супин берет у нее полотенце, грустно ухмыляется:

– Вещи – пустое. Носки за ночь высохнут на трубе. Пардон за прозу.

Маня мгновенно представляет голубые носки в горох, обмотанные вокруг полотенцесушителя, но это отнюдь не сбивает ее романтического настроя. «Горох – это даже мило. В качестве вызова и нестандартного решения… Один известный журналист вообще носки с сандалиями носит, и ничего».

Полкан отворачивается и бредет нетвердой походкой в ванную.

Маня входит в кухню, садится на табурет. Она не замечает, как Аля украдкой сует рюмку в раковину и подмаргивает Ритусе. Рита переводит взгляд на Маню, загадочно улыбаясь.

– Нет худа без добра, да, Манюнь?

– Рит, это просто гадко так думать обо мне, – вспыхивает Маня.

– Прекрати. Это все мудреная наша жизнь. Деревянный Полкан превращается в лирического героя. Смешной Тосик – в непоколебимого воина, а Царевна-Несмеяна – в подлую лягушку.

– А героиня второго плана? Наперсница царевны?

– А она и есть настоящая героиня. И царевна.

Рита усмехается и отпивает из массивной чашки ненавистный растворимый кофе.

Глава пятая

Будильник звонит как припадочный. Так, во всяком случае, кажется Мане. Она прихлопывает невротика. Без четверти шесть. Темень непролазная. Что происходит? Ах, да… Операция, фура, Ника… Маня зажигает настольную лампу, осматривается. Риты в комнате нет. Но из кухни доносится неумолчный стрекот тети Али. Значит, все поднялись раньше Голубцовой. Позор!

– Мы опаздываем?! – влетает она в кухню в пижаме.

– Нет, время есть. Садись пить чай.

Ритуся невозмутима, как караульный у Вечного огня, и так же торжественна.

Она уже одета и даже слегка подкрашена.

– А… Павел Иванович?

– Полкан давным-давно за машиной помчался. Ну, чай наливать, беспокойная ты наша царевна? – усмехается Рита.

– Вот, греночки тепленькие, – Аля подсовывает под руку Мане тарелку.

– Господи, какие гренки, Аля?! Мне кусок в горло не полезет.

– Мань, оставайся ты дома. Я за тебя волнуюсь. И потом, столько народу просто не нужно! – горячо говорит Рита.

– Здра-асьте, приехали! Я тебя не брошу!

Маня смотрит на поникшие тюльпаны в вазе, вздыхает и направляется в ванную. Замешкавшись у дверей гостиной, она замечает, что постель Полкана аккуратно застелена: подушка стоит ровным углом, как, видно, Супина еще в детском саду приучили. Маня вдруг шмыгает в комнату. Подбежав к дивану, с силой прижимает лицо к подушке. Та хранит сладковатый запах одеколона. Сердце пускается в восторженный, дикий галоп.

«Я схожу с ума… С ума…»

Супин является через пару минут. Он сосредоточен и сух. Как, впрочем, и всегда. Его встречает Рита, так как Маня наспех чистит зубы и пытается плохо-бедно пригладить буйные кудри.

– Вы разбили очки? И как же, видно что-нибудь? Вам же за руль… – расстраивается Кашина, глядя на треснутое правое стекло Полкановых окуляров.

– Ничего. Видно. Куплю сегодня новые.

– Надеюсь, что купите, – многозначительно поджимает губы Рита.

В молчании заговорщицы надевают куртки и выходят под предводительством главбуха на улицу. Аля крестит их, высунувшись из окна.

Легкий мороз приятно трогает щеки. Двор, выстланный тончайшей снежной ватой, в желтом свете фонарей кажется тихим и уютным.

До нужной развилки на подмосковном шоссе добираются по пустым дорогам в мгновение ока.

– Тосик! Его фура! – кричит Маня, тыча в стекло.

На обочине стоит красная глыба под белой рыхлой накидкой.

– Небось полночи караулит. Вон как его занесло, – цокает Полкан.

Из кабины выбирается Трофим, завязывая уши шапки под подбородком.

– Точны, – сетует он, глядя мимо Супина.

– Короче, все я тут просмотрел. Впереди – самое узкое место и поворот кстати. Там и устроим засаду.

– А другие попутные или встречные машины? – Полкан начальственно насупливает брови.

– Это уж как Бог даст, – огрызается дальнобойщик.

– Нет, слишком рано. Из поселка только Нику возят в это время в гимназию. Впрочем, всякое может быть, – Рита прячет нос в толстый шарф, притопывает на месте. Ее начинает знобить. Не от холода, от сумасшедшего напряжения.

Далее все действуют по выверенной в «штабе» схеме.

Маня – зоркий вестовой – прячется на отдалении от фуры за поваленной березой, в жидкой поросли бурого кустарника. Номер нужного «мерседеса» горит у нее в мозгу огненным шифром.

С низкого неба из прорывов замерших облаков проглядывают восковые капли звезд. Кажется, рассвет в настороженном, остановившем свое движение мире никогда не наступит.

Маню что-то больно колет в щеку. Она поднимает руку и отдергивает ее. И руку колет! Жжет!

– О-ой! Мамочки! О-о-ой! – с Маниных губ слетает протяжный вопль, не лишенный музыкальности. – Репейник, зараза! Да я в репейнике сижу!

Маня подскакивает и отшатывается от ощерившихся мерзлыми колючками кустов.

– Замерз, а все туда же – колоть!

И тут Мане становится смешно. Она нервно хихикает.

– А я, значит, поющая в репейнике. О-о-й! Помилуй и пронеси нас, святая сил…

На дороге показывается темная машина.

Она неумолимо надвигается на упавшую ничком Голубцову.

053! Нет, не тот номер. Маня поднимается на колени, смотрит вслед прошуршавшей машине. Видит бело-голубой значок на багажнике.

– Господи, да проезжай ты уже скорее, БМВ несчастная!

И тут Маня покрывается холодным потом. Другая попутная машина выныривает на большой скорости из темноты. Если это Никин «мерседес» – то все, пиши пропало. Трофим не успеет развернуть фуру. Обе машины проскочат разом. Ну, что за номер?! 369. И машина светлая, просто заляпанная грязью.

– Не то! Слава Богу! – бормочет Маня и, повернув голову, показывает язык нацеленному на нее репейнику.

И снова – тишина и тяжкое ожидание. Головки хищных кустов обретают более четкие контуры. Предрассветное марево светлеет, тает. Маня ежится, разминает затекшие и окоченевшие ноги: ботинки полны хлюпающего снега. Холод незаметно вползает под куртку, в перчатки, сковывает намертво руки. Маня с силой сжимает и разжимает ладони. Ее задача – вовремя сделать звонок Трофиму. «Нельзя замешкаться, нельзя…»

Вот, снова шуршание шин. Лучи фар наползают на дорогу. Эта вальяжная машина не поторапливается. Сердце подпрыгивает, дыхание прерывается, и Маня впивает взгляд в номер машины. Да! 445… Черный «мерседес».

Палец касается горящего экранчика.

– Понял! – сухо рыкает в трубке Седов.

«Не успеет… не успеет…» – стучит в Маниной голове.

Она задирает голову, обращает молящий взгляд к тающим восковым звездам.

Трофим рывком разворачивает фуру – она перегораживает двухполосную дорогу. Неумолимо приближающийся «мерседес» снижает скорость и, слегка вильнув вправо, останавливается. Трофим, укутанный шарфом до бровей, выпрыгивает из кабины, движется к замершей легковой машине. Левая передняя дверь открывается – водитель с опаской выходит. И тут Трофим видит, что салон люксовой иномарки… пуст! Ни ребенка, ни няньки…

– Что там у тебя? – недовольно кричит водитель.

– Да вот занесло… – растерянно взмахивает руками Седов.

– Ну давай, разворачивайся, чудила! – машет ему водитель – молодой ершистый парень. – Как ты тут вообще очутился со своей фурой?! Это дорога на закрытый коттеджный поселок, дятел!

– Да поворотом ошибся… – бубнит обескураженный Трофим. – В момент сейчас вырулю.

Он залезает в кабину, смотрит на Супина, сжавшегося на пассажирском сиденье фуры.

– Нет ребенка. Что делаем?

Супин сдергивает с лица треснутые очки, от которых у него немилосердно ломит голову.

– Отчаливаем, что еще? Не допрос же с пристрастием этому водиле устраивать?

– Ну да… пути Господни, как известно, неисповедимы… – сокрушенно мотает головой Трофим и с силой налегает на огромный руль.

Фура, дрогнув, начинает пятиться. Трофим мастерски маневрирует – вперед-назад по рыхлому снегу.

«Только завязнуть для полной радости не хватает. И дождаться машины самого Кашина. Вот веселье-то будет, когда он узреет в моей колымаге бывшую свою супругу», – думает Полкан, в напряжении наблюдая за действиями дальнобойщика. Через пару минут фура встает на дорожную колею. Водитель «мерседеса», вдарив по газам, проносится мимо. На обочине, рядом с машиной Супина, стоит оцепенелая Рита.

Полкан выпрыгивает из кабины, бежит к ней:

– Не было Ники! Нет! Вы не можете с ней связаться?! Быть может, она заболела?

Маргарита мотает головой и странно, очень странно смотрит на главбуха. Будто видит его впервые, и он ее… ужасает.

– Нет… тут что-то другое. И с дочерью у меня связи нет. Кашин держит ее как в тюрьме. Она звонит с его телефона.

Трофим кричит из фуры, опустив стекло:

– Мне нужно отъехать! Я загораживаю полосу. Что уж теперь…

Полкан машет ему, мол, отъезжай и вообще отстань и делай, что хочешь.

Супин усаживает Риту, похожую на деревянную куклу, в свою машину и залезает на водительское сиденье. Тут он вспоминает о Мане, бессмысленно вязнущей в снегу за мглистым горизонтом. Это воспоминание хорошее, теплое. Потому что Маня сама теплая и хорошая. И подло держать ее в мокром снегу. Подло…

– Голубцову надо забрать. И решить, куда ехать и что вообще делать? Нужно все еще раз обсудить.

Рита смотрит на Супина, странно улыбаясь.

– Да, Павел Иванович. Нужно многое обсудить. Нам с вами наедине. Не так ли?

Она вдруг с силой сжимает его ладонь. Ее рука пышет жаром, обжигает ледяные пальцы Полкана. Он молчит, руку не отнимает. И не может поднять на Риту глаз. Теплая Голубцова в мгновение ока забывается им.

– Да, хорошо. Едем к вам?

– Ну не к вам же? Я вам абсолютно не доверяю.

– А я – вам, – вдруг жестко произносит Супин и поднимает на Риту глаза, горящие знакомым стальным огнем. Но в этот раз они ничуть не пугают Кашину. Она задыхается от бешенства и отчаяния.

Трофим и Маня подбегают к машине главбуха почти одновременно. Маня судорожно хватает ртом воздух. Она не в силах произнести ни слова – от бешеной гонки дыхание сбито, сердце строчит на пределе.

– Что, к Але? – спрашивает Трофим у Супина, склоняясь к раскрытому окну. Кажется, он настолько растерян, что не может найти подходящих к случаю важных слов.

– Нет. Я отвезу Маргариту домой. Она измучена, да и у меня голова не варит. Быть может, позже я приеду. Я… решу.

Полкан кидает быстрые взгляды на Риту, будто ждет от нее реакции на свои слова.

– Рит… что это… может быть? Где Ника? – выпаливает Голубцова, чуть восстановив дыхание и залезая в машину.

– Я ничего не знаю. Я… не знаю, Мань. Думаю, больше ничего предпринять нельзя.

– Мария, езжайте с Трофимом домой. Придите в себя, – обращается к ней главбух.

– Да, нам всем нужно прийти в себя, – говорит Маня, согревая руки дыханием. – Быть может, Кашин что-то заподозрил, решил осторожничать.

– Все, Мань. Все! Больше я не позволю вам всем так безумно рисковать из-за меня. Кажется, отрезвление пришло вовремя, – тихо произносит Ритуся.

– Это верно. Безумию должен быть положен конец, – цедит сквозь зубы Супин. Он надевает очки, морщится от изломанной в треснутых очках окружающей действительности и заводит машину.

– Мань, вылезай и перебирайся в мою теплую фуру. Кажется, мы здесь лишние, – вздыхает Тосик.

Его глаза снова полны меланхолии и мысли о несовершенстве мира.

* * *

Супин молчит всю дорогу до Ритиного дома. Она хочет заговорить, но не решается. Полкан сосредоточен и исполнен мрачной решимости. Он останавливается около ближайшего от ее дома метро.

– Дальше не повезу. За вами могут следить. Итак, что вы хотели мне сказать, Кашина?

– Да нет, Павел Иванович, это я жду от вас откровений и объяснений. Мне кажется, вы знаете почему Нику не повезли сегодня в школу? Я все знаю о ней от няньки. Она – свой человек, моя дальняя родственница. Чудом ее Кашин не уволил: Ника не признает никого, кроме этой милой тетки. Итак, вы вступили в сговор с моим мужем?!

– Называйте это как хотите. Но я спас и вас, и этих двоих ненормальных, которых вы хотели так бездумно и, в общем, подленько подставить. Ваш муж – форменный бандит, почистивший за двадцать лет перышки. И вам это прекрасно известно.

– Я ничего не знаю о прошлом мужа. Мы с ним на эти темы не удосужились поговорить. Мы и о настоящем не слишком много болтали. И вообще, сути это не меняет. Что вы предложили Кашину? Что выторговали для себя?

– Вас это совершенно не касается! – Супин глушит мотор, отстегивает ремень безопасности и рывком отбрасывает сиденье. – Я измотан. По вашей милости чуть не в тюрьме! И вы еще смеете о чем-то спрашивать и обличать?! Послушайте, Кашина, неужели вы и впрямь считаете, что окружающие вас люди должны вам служить, что вы можете использовать их в своих целях, нимало не беспокоясь, какие последствия это будет для них иметь? Вы, вообще, кем себя мните?

– Прекратите! – вскрикивает Рита, сжав кулачки и прижимая их к лицу. На ее глаза наворачиваются слезы. – Хуже, чем я сама о себе думаю, обо мне не может думать никто! Ваша отповедь ничего не изменит. Мне нужно быть с дочерью, и я все для этого сделаю!

– А знаете, я думаю, муж вернет вам Нику. Слишком много у него заморочек с бизнесом. К чему лишний скандал, головная боль? Я, кстати, ему посоветовал быть с вами честным.

Супин произносит это с плохо сдерживаемым апломбом.

Рита с изумлением смотрит на Полкана.

– И он выслушал вас?!

– Да, похмыкал и до двери проводил.

– Тогда… тогда я должна еще и поблагодарить вас?

– Ничего вы не должны! Живите тихо, помалкивая. Послезавтра, в пятницу, думаю, все решится. Так что, не впадайте в отчаяние, крепитесь, Кашина.

– Спасибо, – бормочет Ритуся, выбираясь из супинской машины, как во сне.

* * *

– Манюш, ну что ты все молчишь?

Тетя Аля присаживается на кровать к Мане, закутанной до подбородка в одеяло и пялящейся в потолок.

– Аль, откуда на потолке может быть это крошечное чернильное пятно? Что-то я его не помню, – спрашивает Маня и, достав руку из-под одеяла, тычет ею вверх.

– Какое пятно? – пугается Аля.

– Да вон, маленькое, синее.

– Да бес его знает. Мань, иди пельмешек съешь, чайку попей, – снова канючит тетка. – Смотри, весь день пролежала. Температуры-то нет?

Аля трогает рукой Манин лоб, вздыхает, достает платок из кармашка любимого халата, утирает нос и губы.

– Аль, не переживай ты из-за меня. Что я? Вольная птичка. Ни проблем, ни семьи, ни забот настоящих. Даже на работе мое отсутствие никого не волнует. Даже не звонят, что я? Где? Вон у Ритки проблемы – это да.

– Ага, думаешь ты все о Ритке. И о начальнике своем склизком. Ох, Манюша, чует мое сердце, склизкий он. Это Бог нас отвел от беды. И я хороша, старая кирюха, дитё красть вас подбивала. О-ох, наломали бы дров. О-ох.

– Задним умом все хороши. А близким людям все же надо помогать. И Нику матери вернуть!

– А она-то бы помогла тебе, красотка твоя? Кинулась, как в омут?

– Не знаю, Аль. Это неважно. Я и сама себе помочь могу с моими-то пустячными проблемами.

Маня вдруг вскидывает руки, трясет кулачками, будто кидает вызов кому-то там, наверху:

– Ну что это за проблемы?! Как до зарплаты дотянуть? Что к ужину купить? Пуховик в химчистку сдать, а ботинки – в починку? Шестьсот рублей за набойки… Что у меня за жизнь, что даже проблем в ней не может быть? Как у инфузории. Проболтаюсь между дурацкой работой и съемной квартирой всю свою примитивную жизнь и сгину. Никому не нужная, ничего толком не совершившая, не создавшая. Бессмысленные дни, тяжкие ночи. Тупое, убивающее однообразие. Бег ишака по кругу. И-а! И-а!

Маня в бешенстве смахивает непрошеную жгучую каплю, вздумавшую сбежать от угла глаза к уху.

Аля хватает Манины беснующиеся руки:

– А вот это ты брось! Это ты кого обидеть хочешь? Кому на жизнь жалуешься? Одинокой пенсионерке, всю жизнь свою задыхавшейся в малярном цеху за копейки? Это ты брось, бессовестная!

Тетка встает с дивана, с силой укладывает Манины руки под одеяло, подтыкает его, чтобы было поуютнее.

– Отоспишься, киношку посмотрим мы с тобой, Тосик нам завтра вкусненького привезет, и все наладится. И у Ритки твоей наладится. И Супин выкрутится – уж будьте любезны. Главное, доча, не сметь отчаиваться. Не сметь! Тебя вон Трофим любит. Да за такой любовью на край света бегут, а ты ручками тут крутишь, пятна на потолке проклинаешь. Э-эх… Грех это, Маша.

Тетя Аля с нежностью и болью смотрит на Голубцову.

– И потом… у тебя есть я. Я-то что же, совсем не в счет?

Она лезет дрогнувшей рукой в кармашек за платочком, но достает мятый фантик от карамельки. Вечно эти фантики она распихивает куда ни попадя…

– Алечка, ну что ты такое говоришь? Без тебя бы я просто сгинула в этой Москве. Ты иди сама отдыхай. Просто я изнервничалась, – Маня поворачивает к ней виноватое лицо.

– Ну вот и ладно, Манюня. Вот и хорошо. Пойду чайку нам вскипячу.

– Только чайку, без добавок! – кричит ей вслед Маня привычным командным тоном.

Кажется, она снова проваливается в полудрему, где перемешаны явь и сон. Слышно, как Аля смеется и вроде бы с кем-то здоровается. А на потолке крошечное пятно расцветает огромным цветком – синим тюльпаном.

«Таких ведь не бывает? Нет, Полкан мне достал. Он может. Он все знает, все просчитывает и может творить чудеса», – думает Маня, или кто-то шепчет ей это. Запах одеколона мешается с автомобильной гарью. Как же тепло и мягко в снегу. И пахнет хорошо, ЕГО запахом. Не нужно! Колется! Репейник злосчастный…»

Маня просыпается. Вылезшее из подушки перышко колет ей щеку.

Маня поднимает голову – за дверью в полоске света какое-то движение, шепот и… запах. Еле уловимый запах сладкого и терпкого одеколона.

«Дожились. Галлюцинации», – в ужасе думает Маня и садится на кровати, отпихивая жаркое одеяло.

Но нет, кажется, за дверью устанавливается тишина, свет в коридоре гаснет, и никаким Супиным не пахнет в помине.

«Неужели Тосик снова явился? Вот неугомонный умник. Нет моих сил выслушивать его вздохи. Пойду шугану…»

Маня, едва пригладив волосы, очень сердитая и заспанная, в пижаме вваливается на кухню… чтобы замереть с открытым ртом.

За столом сидит Полкан, проглотивший аршин: прямой, зажатый и в новых очках. Они чудовищнее прежних.

– Здравствуйте, Голубцова, – произносит главбух бесцветным голосом.

– Я вот договариваюсь с Альбиной Спиридоновной относительно комнаты.

Аля за его спиной в недоумении разводит руками, мол, что теперь делать? Задний ход давать неудобно.

Маня отступает, нервно теребя воротник пижамы.

– Неожиданно. Простите… я сейчас…

Она кидается к себе в комнату, судорожно соображая, что лучше предпринять. Нацепить фривольный балахончик и сделать вид, что ничего не происходит? Или облачиться в рабочий костюм под горлышко и устроить допрос с пристрастием: что там с Ритой, до чего они договорились? Самой Голубцовой почему-то совершенно не хочется звонить подруге. А Кашина молчит весь день.

Пометавшись между шкафом и комодом, Маня надевает нейтральные бриджи и футболку. Волосы собирает наверх. Проводит пуховкой по лицу, трогает щеточкой ресницы.

«Ну и хватит. Что, я соблазнять каждого квартиранта тут буду?» – фыркает она и с чувством собственной значимости выплывает на кухню.

Аля уже успевает «откушать». Она трясет головой, щурит слезящиеся затуманенные глаза и вспоминает трудовую молодость. Обычное дело.

– Риспирантов не было, – трагическим сопрано выводит тетка. (Маня за двенадцать лет так и не может научить Алю правильно произносить слово «респиратор», видно, в собственной интерпретации оно кажется тетке значительнее.)

– Так мы прям так, собственными легкими, можно сказать, красили. Господи, да что я только не красила, не нюхала за свою жизнь! Но молоко – честь честью – давали. И на пенсию по вредности раньше времени, это уж как положено, все путем…

Тетка подходит к кульминации рассказа, рубит руками воздух:

– А вот личная жизнь через эту малярку и не сложилась!

– Аль, есть ты будешь? Давай-ка, съешь парочку пельмешек и спать, – вкрадчиво увещевает ее Маня.

Аля лезет в карман за платочком – фантики летят на пол.

– На-ка чайку, – подсовывает ей чашку Маня. – И коровки твои любимые, «александровские».

– О, это дело! Это лучшие конфеты во веки веков, – отвлекается тетка, беря конфету.

Маня виновато смотрит на Супина, который все так же милостиво слушает тетку, не расслабляя спины.

Но одной «коровкой» Алю не сбить! Сунув конфету за щеку, а фантик – в карман, она, пожевав конфетку и горестно вздохнув, неумолимо продолжает движение по давно проторенной колее:

– Детки мои через эту отраву не родились. Это я теперь понимаю, что через отраву, которой я дышала с вечера до утра. Тогда-то изводила себя, что бесплодная, никчемная, неполноценная я баба. Все выкидывала и выкидывала…

Аля горестно смолкает, отдирая прилипшую конфетку языком от зубного протеза.

– А муж Сергуня злющий был, как бес. Все хлёбово требовал. Это первое значит, чтоб и с утра, и в обед суп. Да понаваристей. Да-а, а потом надоело ему, что жена неродящая, ну он и говорит: еще одна попытка – и к Таньке, соседке по даче, уйду.

– И ушел? – сочувственно спрашивает Супин, накалывая остывший пельмень на вилку.

– Да. И пятнадцать лет я с ними бок о бок за одним забором жила. Огурцы слезами поливала… А у него от Таньки так никто и не родился. Бог-то правду видит, поди, – Аля причмокивает, роняя слезу на воротничок халата.

– Ну ладно, давай уже, ступай программу «Время» смотреть, – берет Алю за плечи Маня.

Та руку Манину сбрасывает, ерепенится не на шутку:

– Что, я пропаганды не видала? Каждый день одно и то же. Америка – гадина, Россия – святая и несчастная. Народ – золотой, но глупый. Бедные беднеют, богатые богатеют, и цены, сколько ни запрещают им в Кремле, ничего не боятся. Растут, собаки.

Холодильник будто рыкает в ответ и принимается за традиционную тряску.

Маня решительно берет Алю за руку:

– Все. Про то, как «дачу продала и квартиру большую ухватила – повезло на старости лет за все муки-испытания», я сама Павлу Ивановичу расскажу.

– Ну ладно, – сдается тетка, досасывая конфету и вставая.

Вдруг она прищуривается и строгим взглядом мерит Супина.

– А если вы Манечку мою обидите, то, уж извините за замечание, я вас… я вас добрым словом не помяну. И вам стыдно будет. Очень.

– Аль, ты уймешься или нет? – вскрикивает Маня, заливаясь краской.

– Все, все. Постелька его на месте. Кушайте, чаек пейте. Я пошла тихенько. Я пошла. Спокойной вам ночки. Ага…

Тетка смущенно улыбается и даже кланяться норовит.

Маня уводит ее в комнату, что-то бубня в ухо.

«О, мой бог. Попал…» – с тоской думает Супин, расслабляя спину и облокачиваясь на стол.

«И что я дурака свалял? В любовницы несчастную Голубцову записал. Теперь вот крутись, ищи на голову приключений… Бабка-то насквозь меня видит. Коровка “александровская”… А Мария мила. Если бы не эта дрянь с конторой, можно было бы и в самом деле что-то такое выкинуть. Хотя на кой черт мне эти галеры?.. Покой дороже».

Маня возвращается в кухню, не смея взглянуть на начальника. Но, похоже, он смущен не меньше.

Они вдруг начинают говорить одновременно, горячо.

– Мария, я должен вам сказать очень важную вещь. Не могу я больше держать это в себе и не знаю, как вы отнесетесь к этому…

– Павел Иванович, вы совершенно не должны обращать внимания на слова Али, и если вам некомфортно у нас, то, конечно, подыскивайте другое жилье, и вы ничем не обязаны…

Они замолкают и смотрят друг на друга растерянно. Супин первым отводит глаза. Снимает очки и трет лицо.

– Маша, вы сядьте и выслушайте меня. Просто выслушайте молча.

Мария садится на краешек табурета, смотрит на Полкана как на экзаменатора.

– Я соврал. Всем соврал, пытаясь разобраться в том, что происходит на фирме. Начнем с того, что неделю назад я пришел в свой кабинет и понял, что в моем компьютере копались. Я внимательный человек. Настолько, что мне это порой мешает. Меньше знаешь – крепче спишь, как говорится.

Все было не так! Отодвинутое кресло, наклон монитора, сдвинутые на край стола папки и, главное, чашка! Никогда бы я не подвинул чашку к бумагам на опасное расстояние. Это привычка, выработанная годами. И, самое важное, при включении система сообщила о некорректном завершении работы. Да, сомнений не оставалось – кому-то понадобились мои хитрые засекреченные файлы. Кому?! Я долго думал, ходил на разведку к генеральному. Быть может, он меня проверяет по каким-то причинам? Его олимпийское спокойствие и бахвальство успехами взбесили меня. Я понял, что за работу взялись конкуренты! Кто-то решил под нас копать. И для этой цели заслал в контору своего казачка. Вот тут я встал в тупик.

Супин осторожно зыркает на Маню и надевает очки – будто прячется за ними.

– Всех вас я знаю не первый год. Конечно, подкупить можно даже Утинскую при большом желании, но… нет. Вряд ли кто-то стал бы действовать через пожилых тетушек. И я стал подозревать вас. Да, Мария. Да…

Маня с ужасом смотрит на Полкана, который вздрагивает от очередного припадка нервного холодильника.

– А почему нет? Вы нуждаетесь в деньгах в отличие от Кашиной. Так я, во всяком случае, думал до поры. Вы одиноки. Наверное, хотите сделать карьеру. Получить собственное жилье. И тэ дэ… Словом, я приглядывался к вам, но главное – стал решительно действовать. Шепнул ненароком Люсечке, что приходится ночевать в кабинете из-за якобы нагрянувшей бывшей жены… Ничего лучше и основательней не придумалось.

– А жены никакой нет! – не без удовольствия изрекает Маня.

– Слава Богу. Как уехала десять лет назад в Мюнхен, так и поминай, как звали.

– А ребенок? Его тоже поминай?

Супин, опустив голову, играет плотоядно губами:

– А ребенку восемь месяцев тогда было. Он папой зовет чужого дядю Карла. Да к чему это все сейчас? Это не имеет никакого отношения…

Полкан встает, подходит к окну, зачем-то трогает занавеску-сеточку, будто на прочность проверяет.

– И что же? Что вы выяснили в течение недели ночевок на работе?

– Ничего я не выяснил. Я просто уничтожал архивы. Те, которые могли повредить фирме. И компьютерные, и бумажные.

Маня вскакивает и вопит, как ошалелая:

– Так, значит, вам ничего не угрожает?! Значит, мы все спасены?!

– С чего вы так радуетесь, Голубцова? – кисло спрашивает Супин, поворачивая к ней свое «металлическое» лицо.

– После откровений Маргариты я навел вчера некоторые справки о ее бывшем супруге. Посоветовался с генеральным. Благо, он уже вне опасности. Словом, так просто Кашин нас не оставит. Он настоящий коршун. И ему подпевают наши конкуренты, которые спят и видят, как бы империю карандашную расчленить и по кусочкам сожрать.

– И… что же делать? Давить на Кашина при помощи Ники? Вы поэтому согласились на этот безумный захват ребенка?

– Не знаю… Не поэтому. Я не верю, что на Кашина можно давить. Просто… Тосик ваш меня достал! Дон-Кихот двадцать первого века выискался. Ну, и Кашину жалко стало. На считаные минуты.

Полкан снова мрачнеет.

– Ясно, Павел Иванович. И меня, видимо, тоже жалко стало на считаные минуты. Я так безоглядно и глупо кинулась вам помогать… Знаете, а не нужно меня жалеть! Вы ничем мне не обязаны. И сочувствовала бы я в этой ситуации каждому. Так что совершенно не обязательно было приезжать и врать Але относительно съема квартиры. Вон она вам сколько лишнего наговорила! Не берите в голову и… можете быть совершенно свободны. Мои слова, надеюсь, не обижают вас? – Маня отворачивается, направляясь в коридор.

И чувствует вдруг на своей шее, плечах жесткую руку. Супин будто берет ее в полон. Маня пытается обернуться, высвободиться.

Он шепчет, утыкаясь в ее макушку.

– Побудьте со мной. Не уходите.

Она поворачивается к нему, хочет взглянуть в глаза. Но он с силой прижимает ее голову к груди. Маня чувствует, как часто, вразнобой бьется его сердце.

– Мне плохо. Страшно. Я устал быть Полканом. Придуманным персонажем из конторской страшилки.

Маня задирает голову, смотрит виновато в его глаза, сильно уменьшенные стеклами несуразных очков.

– А вы что, знали? Про Полкана?

– Господи, Голубцова, я даже знал, когда у вас критические дни! Что вы вздрагиваете, как ваш холодильник? Если вы с утра клянчите у Кашиной спазган, а потом ходите весь день, охая и заматывая поясницу шерстяным платком, как какая-нибудь гоголевская Коробочка, то вывод напрашивается сам собой. И про работу в этот день с вами можно не говорить. Без толку! Все равно ничего не соображаете.

Маня пытается высвободиться из его рук, прячет лицо.

Он прижимает ее сильнее, заставляет поднять голову.

– Маша… Ма-ша…

Она закрывает глаза, откидывается. Целоваться с развенчанным Полканом, превратившимся в рыцаря Печального Образа, совсем не страшно.

– Вы совсем меня уважать перестанете. Я… совсем не для того позвала вас… У меня в мыслях не было…

Маня лепечет, уперев руки в его острые плечи.

– Не нужно, не говори. Просто помолчи. Просто побудь рядом.

– Да как же это просто? Это ведь совсем не просто. Нет…

Маня отступает, тряся головой. Теперь она боится этого странного, незнакомого человека.

Супин отшатывается.

– Простите, Мария. Совсем я… ополоумел. Завтра же меня тут не будет. Все вернется на круги своя. Обещаю. Или уже сегодня? Мне уезжать?

Маня бежит в гостиную, вытаскивает из дивана подушку и одеяло, с которых она еще не успела снять «супинское» белье.

Он маячит в проеме двери.

– Укладывайтесь, Павел Иванович. Всем нам надо сегодня отдохнуть. Одна ночь – что уж там…

Глава шестая

Она приоткрывает глаза от странного покалывания. Снова перышко? Или репейник примороженный? Да нет же – окончательно сбрасывает с себя тревожный сон Маня – это сердце ноет. И рука затекла. «Я неловко лежу», – понимает Маня, потирая руку, и прислушивается. За стеной тишина. «Неужели он спит и видит сладкие сны? А почему бы и нет…»

Супин слышит, как поскрипывает ее кровать, как Маня встает: что-то с треньканьем падает на пол.

«Заколка! Не сняла ее сдуру – весь дом перебужу», – в панике думает Маня. Но нет, из комнаты Али доносится ровное уханье: тетка вовсю храпит, лежа на спине и открыв рот. Из-за стены – ни гу-гу.

Маня босиком крадется в кухню. Напившись воды, она проходит мимо своей двери по неосвещенному коридору и замирает у прикрытой двери в гостиную. Прижавшись спиной к стене, чувствует, как холод хватает лопатки, затылок.

«Да что я, в самом деле, притворяюсь, выкаблучиваюсь перед собой? Понравился он мне. По-нра-вил-ся! Придуманный, настоящий, начальник, фантом – какая разница?! Мне тридцать лет. Я одинока, как тот репейный куст на обочине. Я просто боюсь, не хочу поверить в то, что достойна тепла, внимания человека, который мог бы стать мне интересен, важен. Какая расточительная глупость! “Побудьте со мной”. Так он сказал. И был искренен. А я?! Что я?!»

Маня вдруг берется за ручку двери и бесшумно входит в комнату. Супин садится на кровати. Увидев замершую Марию, протягивает к ней руки, шепчет:

– Ну иди, иди же… Я загадал…

Она кидается к нему, ныряет в объятия, будто в горячий омут.

Как же тепло, тесно, терпко… Огромные застывшие глаза, горящие над ней в темноте. И это тягучее, осторожное движение. Будто в преддверии огромного разбега, за которым – полет, неизведанная радость, новая жизнь.

– Что… ты… загадал, – она хватает его лицо, приближает к себе, смотрит восторженно и дико.

– Придешь – буду с тобой. Ты… поедешь со мной?

– К…куда?

– Ко мне. Жить, – коротко говорит он, судорожно дыша.

– А-а… – стонет она и впивается губами в его плечо.

– Да. Да. Да…

Конечно, она опять все проспала! Аля встает раньше. И верхние, кажется, уже свое отскрипели. «Что они мне теперь! – горделиво думает Маня, потягиваясь с грацией разнежившейся кошки. – Павел Иванович… Паша… Странно, как странно… но он – Паша. И он сопит, отвернувшись к стене, вжавшись в подушку. Любит спать на животе». Это он успел сообщить Мане между приступами сумасшествия, нежности, бесстыдства.

– Включи свет. Хочу смотреть, – вдруг произнес он под утро.

Она как загипнотизированная послушно протянула руку и нажала на кнопку выключателя. Лампа на стене вспыхнула, взорвав темноту.

Павел завороженно смотрел на сильное упругое тело.

– Тебе нужно ходить без одежды. Всегда. Это – прекрасно, – он наклонялся, едва касаясь губами ее груди, живота, бедер…

Мане и жутко, и сладостно вспоминать прошедшую ночь. Самую счастливую ночь в ее жизни. Вот как, оказывается, это бывает. Совсем не так, как с тем… как его… забыла имя… Бегающие глаза, убогие конвульсии… Не важно. Все это так далеко, незначительно, больно. Теперь все будет не так. Все будет по-настоящему.

Маня, накинув пижаму, юркает в ванную. Аля что-то напевает, гремя в кухне сковородкой.

– Доброе утро, – шепчет она, когда Маня появляется в кухне. – Ты что раздетая? И работу проспала. А я все хожу и боюсь тебя будить. И Павел Иванович тоже вставать не спешит.

– Аль, я уезжаю от тебя.

Тетка роняет хлебный нож. Он грохает о плиточный пол.

– Как это? – Аля с ужасом смотрит на Маню.

– Я уезжаю к Павлу… Ивановичу. Сковородка!

Оладьи горят, испуская удушливый чад. Маня с грохотом сдвигает сковородку, распахивает окно. Холод мгновенно проникает в кухоньку.

– Ага… ну да… – бормочет Аля, засовывая руку в карман халатика, достает фантик от «коровки», смотрит с изумлением на него и снова сует в карман.

– А мы с Тосиком будем тут… как же это?

Маня обнимает Алю, целует ее в пышечки-щеки.

– Алечка, родная моя! Должна же я когда-нибудь начать жить своей жизнью. С мужем, детьми.

– Конечно, а как же! Это – счастье, Манюнечка, – бормочет Аля, отстраняясь от Мани.

– Аль, я взрослая женщина. И я полюбила.

– Главное, и тебя полюбили! – горячо высказывается тетка.

– Да, Аль. И меня, кажется…

Маня слышит, что в гостиной все приходит в движение. Супин ходит по комнате. Что-то звякает о стол, шуршит постельное белье, раздается шорох надеваемой одежды.

– Ну, давай яйца сварим, что ли? Оладьи-то на выброс.

Аля хватает сковородку, но тут же ставит ее и, будто потеряв остатки сил, садится на табурет, закрывая лицо руками.

– Алечка, ну что ты? Ну не плачь. Я же не умерла! Я часто-часто буду приходить! Почти каждый день.

– Да, да… я понимаю, – сквозь слезы говорит Аля.

– Доброе утро, Альбина Спиридоновна. Доброе утро, Маша…

Супин неловко протискивается в кухню.

Его русые волосы стоят торчком, очки сидят на кончике носа.

«Все-таки они ужасно его уродуют. Делают Полканом. Куплю ему модные, как у дизайнера из программы на Первом канале», – думает Маня и говорит с улыбкой:

– Ты что будешь? Яичницу или омлет? Или сварить всмятку?

– Нет-нет, только кофе, – буркает Супин, пятясь к ванной.

Тетя Аля не поднимает на него глаз.

«Чувствую себя вором. Опять… Господи, как я смог заварить всю эту кашу?»

Супин встает под холодный душ. Но в голове туман не рассеивается. Все становится еще сложнее и тягостнее.

«Ничего, как-нибудь. Она – чудесная. С ней будет хорошо. И потом… сейчас я совершенно не могу быть один. Совершенно. И от Кашина, висящего над башкой дамокловым мечом, не скроешься. Моя жизнь – в его руках. И с этими… ручками шутки плохи».

Маня щебечет, укладывая волосы.

– Я приеду после работы за вещами. Ничего не собирай, не суетись. Возьму то, что необходимо на первое время.

– Может быть, до выходных хоть потерпишь? – говорит Аля, просительно заглядывая Мане в глаза и протягивая ей шарф.

– Альбина Спиридоновна, вы не волнуйтесь. Ну, так сложилось… Я чувствую себя преступником перед вами. Но ведь это не так. Я, кажется, ничем не обидел…

– Да-да, Павел Иванович. Вы поступаете как честный взрослый мужчина. Я понимаю. Ну, с Богом…

Аля крестит их. Супин помогает Мане надеть пальто, и они выходят. Аля смотрит на хлопнувшую дверь, сует руку в карман, шуршит фантиками. И не понимает, как ей дальше жить и что делать.

* * *

– Я заеду за тобой вечером. Потом – за вещами к Але, потом – ко мне. Нет, сначала где-нибудь поужинаем, – хозяйским тоном говорит Супин, остановив машину у поворота к зданию их фирмы.

Маня смотрит на Павла изумленно, будто видит впервые. Ей кажется, что она спит. И вот сейчас проснется, и Полкан, поправив дурацкие очки на переносице, вперит в нее стальной взгляд:

«Мария, вы уже опаздываете. Что смотрите? Вперед, в контору! И принимайтесь за отчет!»

– Ма-аш! Ты слышишь меня вообще?

Супин смеется и хватает ее нос своими длиннющими пальцами.

– Тебе в детстве сливку делали?

– Вот глупый какой! – стряхивает его руку Маня и тоже смеется.

– Приду на работу с синим носом. «Что с вами?» – спросит брезгливо Блинова. А я отвечу: «Любовник нос прикусил». «Какой еще любовник?! Гастарбайтер?» – «Никак нет, Наталья Петровна. Это сотворил наш глубокоуважаемый шеф – Павел Иванович Супин. По кличке Полкан».

Маня артистично изображает диалог в лицах.

– Вот всего этого можешь не говорить. Еще кондрашка хватит наших бабок.

Павел наклоняется к Мане и целует ее в губы. Строго так, почти по родственному.

– Все, Мань, беги. И работай как следует. И не звони мне каждые пятнадцать минут!

– Это еще почему? – обижается Мария.

– Блюди конспирацию.

– Трус! – весело фыркает Голубцова и выпархивает из машины.

«Конечно, трус. Еще какой», – говорит про себя Супин, мрачнея.

Влетев в бух-столовку, счастливая Голубцова останавливается, обескураженно глядя на коллег.

Елена Стефановна сидит на стуле, в изнеможении откинувшись и обливаясь слезами, а над ней стоит Блинова и пытается влить в рот Утки какую-то мутную жидкость из стаканчика.

– Оставь, Ната. Это не поможет. Это совершенно пустое, – лепечет Утинская, всхлипывая.

Кружевной воротничок вздымается на ее груди, кудряшки на затылке трясутся.

– Выпей профилактически, Ленушка. Я волнуюсь за твое сердце.

Блинова выглядит встревоженной не на шутку.

– Что происходит? – Маня роняет сумку на пол.

– Не спрашивай, Голубцова. Это просто Содом с Гоморрой. Просто космическая катастрофа.

– Новости относительно следствия? – холодеет Маня.

– Да какое, к черту, следствие?! Если бы следствие! У Стефанны Бобочка загулял. Можешь ты себе представить такую вибрацию?!

– Ната, ну ты как всегда грубо, – Утка заходится в рыданиях.

– Да что уж тут еще скажешь? Так оно и есть, – басит правдолюбка Блинова.

– Не может этого быть, – выдыхает Маня и снимает пальто.

– Я тоже не поверила бы никогда, Манечка, если бы не своими глазами… своими… – подбородок Елены Стефановны конвульсивно подергивается, и она принимается всхлипывать с новой силой.

– Вот, Мария, мотай на ус, что такое эти мужики, и не верь ни одному из них. Все кровопийцы и предатели! Даже самые проверенные.

Наталье Петровне удается поднести стаканчик к губам подруги. Утка глотает капли и занюхивает их отглаженной манжетой.

Блинова, выдохнув, усаживается на свой стул с чувством выполненного долга.

– Значит, вчера к Борису Аркадьевичу, то есть к Бобочке – чтоб ему икалось до второго пришествия! – пришла аспирантка. Ленушка видела ее сто раз. Ну, крыска и крыска. Химоза недорезанная.

– Ната! – с укоризной всхлипывает Утинская.

– А что тут расшаркиваться? Химоза и есть. – Долго они в кабинете профессора насчет кандидатской все лопотали. Потом Лена слышит – замолчали. Ага. Она думает – совсем химоза истерзала Бобочку. Надо чай им предложить и под это дело вытурить зануду. Ну, нос свой она в кабинет просовывает, а там…

Утка истерически икает.

– А там химоза стоит около стула Бобочки и просто душит его в своих клешнях. Можешь себе представить?! А он, не будь дурак, руку ей под юбку сунул…

– Ната, прекрати немедленно эту вакханалию! Мои уши не желают больше это слышать!

– В самом деле, Наталья Петровна, к чему все это обсуждать? Елена Стефановна и ее муж сами как-нибудь разберутся. Без нас с вами.

– Да, Манечка, правильно. К тому же Бобочка мне попытался объяснить, что ему ресничка в глаз попала и Поля хотела вынуть ее.

– Ага, так ты и поверила. Поэтому и рыдаешь, – покусывает вампирски-алые губы Блинова.

Утка прижимает платочек к глазам и роняет голову на стол.

– Но что же теперь мне делать? Я ведь жизнь прожила с ним, и ни единого повода… Ни одного раза!

Она вдруг затихает и поднимает голову:

– Нет, в Ессентуках была одна врачиха. Очень вульгарная дама. Вот с ней, быть может.

– Да хорош твой Бобочка, как и все они! – обрушивается на нее с новой силой Блинова. – Под юбку лез, вот тебе и все доказательства. Ты ж не слепая!

Елена Стефановна выпрямляется, утирает глаза.

– Да. Довольно. Это ты права, Ната. Где моя гордость, в конце концов? Больше я не позволю себя разрушать! Не для того меня вселенная породила. Молчите, девочки!

Она хватает свой телефон и набирает номер.

– Борис?

Такого холода и металла Маня в голосе Утки еще не слышала.

– Да, я хотела тебе сообщить, что бригаду маляров я выставлю вон. Нет. Спасибо… Значит, будем жить с одной оштукатуренной стеной. Вернее, так. Ты будешь жить со стеной, а я перебираюсь в залу и вставляю замок!

Ее нос из красного становится лиловым, а голос начинает предательски дрожать.

– А при чем тут румынская стенка? Стенка больше не понадобится. Я свой век и с собственными вещами доживать могу. Не нищенка какая-нибудь. И не побирушка. Вот так вот, профессор!

Она с силой жмет на кнопку – дает отбой.

Блинова смотрит на нее, раскрыв рот. Краснота, заливающая ее лицо, не предвещает ничего хорошего.

– То есть что это ты там про побирушку? Это, значит, стеночку мою ты выбрасываешь?

– Ната, зачем выбрасывать? Я просто отказываюсь от нее. Отдашь кому-нибудь еще. Вон, Манечке, к примеру.

Наталья Петровна поднимается, упирая руки в крутые бока.

– Манечке?! Да ты что, издеваешься?! Я от всей души, раритетную вещь, а ты?! С грузчиками договариваюсь, издержки терплю, а ты – от ворот поворот?! Пошла, мол, Блинова вон со своими подачками. Не нищенка, мол, Стефанна. Ну, знаешь, это просто… Как еще твой космос такое терпит?

Блинова, схватившись за голову, стремительно покидает бухгалтерию.

Елена Стефановна в ужасе смотрит на Маню. Беззвучные слезы текут по ее багровым щекам.

– Манечка, да что же это такое? Да чем я ее обидела? Вот она, человеческая природа! У подруги горе, а она – стенка! Другая бы сказала: да гори она синим пламенем! Да чтоб все стенки мира взлетели на воздух, лишь бы Утинская моя не страдала. Так бы я сказала на ее месте, и не сомневайтесь.

Маня подходит к Утке, обнимает ее за плечи.

– Елена Стефановна, не обращайте на это ровным счетом никакого внимания. Ну, заплатите за грузчиков. Если она на принцип пойдет. А она может!

– Да с чего бы это платить?! Да как же? – трепещет Утка.

– Ну хорошо, не платите. Не общайтесь пока вовсе. Со временем все уляжется. Это же такие мелочи!

Но бабульки отнюдь не считают ситуацию со «стенкой в хорошем состоянии» пустяком. Блинова весь день дуется, молчит и бегает к Люсечке. Утинская на гневную подругу не смотрит и нарочито громко обращается к Голубцовой. С ней она и обедает. Блинова же со своими судками скрывается в приемной генерального.

Маня приносит из «Макдоналдса» гамбургеры, себе и Елене Стефановне, та аккуратно откусывает от булки, качает головой:

– И ничего в этих плюшках плохого я не вижу, да, Манечка? Это для Блиновой все, что не она приготовит, – тошниловка. Но вы попробуйте ее солянку! Это же не-при-лич-но! Лавровый лист, непроваренная капуста и дешевые сосиски из котят. Бр-рр!

– Милая Елена Стефановна, не посылайте негативных установок, – смеется Маня.

– Да, детка. Это верно.

Утинская косится на телефон – вдруг Бобочка прислал сообщение? Но опальный супруг молчит. Утка вздыхает и украдкой вытирает глаза крахмальным платочком.

* * *

Павел Иванович Супин входит в больничную палату к генеральному.

– Ну как ты, Володя? – вкрадчиво спрашивает он, глядя на шефа виновато и участливо.

Владимир Федорович Бойченко – крупный седовласый мужчина, одутловатый, с капризным ртом и тяжелым взглядом – поворачивает к Полкану страдальческое лицо.

– Нормально, Паша. Нормально…

– Я вот апельсины принес. И молоко топленое. Вроде ты любишь…

Главбух неловко кладет на тумбочку пакет и садится на стул рядом с кроватью. Он с опаской косится на стальную жердь для капельницы. Как же Супин боится больниц и всех этих жутковатых аппаратов!

– Что ты выяснил? Ведь выяснил, я вижу.

Голос у генерального глухой, но властный.

– Да что там выяснять?.. Сопротивление бесполезно. Взялись за нас люди серьезные. Про таких говорят – отморозки.

– Да где мы им дорогу перешли? – взмахивает рукой Бойченко.

– Вова, если ты будешь нервничать и горячиться, я не скажу больше ни слова. Ни одна компания и ни один мерзавец не стоят нашей жизни.

– Это да, Паша.

Владимир Федорович откидывает одеяло с груди, дышит с усилием, открыв рот.

– Вчера, когда получше стало и врач веселый такой пришел, торжественный, как жених на венчании, я подумал, что вся эта возня вокруг нас яйца выеденного не стоит.

– Правильно подумал, Володя, – Супин кивает, будто заведенный.

– От тюрьмы и сумы не зарекайся – дело понятное, но я не смогу… я тюрьму не переживу.

– Об этом не может быть речи! – мотает головой Полкан.

– А что ты так суетишься? – Владимир Федорович смотрит на главбуха, недоверчиво прищурившись.

«Лазер, а не взгляд», – мысленно ежится Супин и отводит глаза.

– Не тебе одному в тюрьме прописываться неохота, – цедит он.

– Да, понятно, – вздыхает Бойченко. – Утром был адвокат. Все юлил, мялся. Дерьмо, а не люди эти законники. Главные бандиты. Не удивлюсь, если он в сговоре с этим, как его, чертовым Кашиным!

– Очень может быть. Очень, – с готовностью соглашается Полкан.

– Ну, а ты, верный мой оруженосец? Помнишь то дело с паромом в Гамбурге десять лет назад? И тогда ты меня спас. А ведь контрабанда, да еще такая – это не фунт изюма. Это верная смерть.

– Как забыть, Володя? Но тут ведь вот какое дело…

Главбух поправляет очки, дергает носом.

– Гамбург этот несчастный как раз и всплыл… Помимо налогов.

– Ка-ак? – рывком садится генеральный.

– Чи-чи-чи… Никаких резких движений. А то я уйду, не дожидаясь, пока меня метлой поганой твои врачи вытурят.

Бойченко откидывается на подушки, отдуваясь.

– Но ведь мы почти два миллиона долларов только на взятки раздали тогда! Ты клялся, что все похоронено раз и навсегда!

– Да, клялся. Но не представлял, что и мертвецов можно с такой легкостью откопать.

Владимир Федорович долго молчит, глядя в окно, за которым метель начинает хаотичную завораживающую игру. Мечущийся снег в тяжелых густых сумерках кажется пеной свежего прибоя, бьющего в стекло, налетающего с шумом и звоном на карниз.

– Люблю я зиму! Все ноют – слякоть, темень… А ты на Валдай поезжай! Надышись свежестью, чистотой, сугробами, небом ярким, как в раю. Которого нет… Уеду я, Паш. Кинут мне эти шакалы объедки – и уеду на Валдай. Знаешь, многое передумал. Всю жизнь переосмыслил на этой чертовой кровати!

Голос Бойченко прерывается.

«С такими “объедками” можно и не на Валдай. Можно и в Швейцарии воздухом свежим подышать», – злобно думает Полкан.

Но, сделав скорбную мину, берет давнего друга за руку.

– Ничего, Володя. Мы еще повоюем. Мы еще поднимемся. Не в таких передрягах бывали.

– Кстати, если уж о деле, – вдруг оживляется Владимир Федорович. – Ты пошукай там в интернетах, проконсультируйся с кем надежным – насколько сейчас рынок контактных линз кусается. Мне на прошлой неделе Витька звонил. Ну, тот, что в Азии бизнес толковый наладил с пестицидами. Так вот, он очень уговаривал все это порешать-обмозговать. Может, туда вложиться?

«Вот деляга непотопляемый!» – Супин смотрит на генерального обескураженно и вместе с тем восхищенно.

«Да ты и на линзах империю построишь. Вот только помогать я тебе, друг ситный, не буду. Хватит. Попользовался бессловесным Полканом. Линзы он продавать будет! А я в очках за пять тысяч перетаптываться. Рублей. Дудки!»

– Хорошо, Володь. Это я с радостью, – трясет руку начальника Супин. – Ты, главное, думай о хорошем.

– Ну ладно, что, когда они намерены подписывать продажу компании?

– Ох, дело не терпит, – сокрушенно опускает голову Павел Иванович.

– Что, даже из больницы выйти не дадут?! Осатанели, что ли?!

Голос Бойченко наливается недюжинной силой.

– В пятницу от них приедет сюда человек с документами. Буду я и наш юрист. Выбора нет. Не-ту. Подготовь врачей, – жестко произносит Супин, вставая.

– Ладно, иди. Устал, – машет рукой генеральный и отворачивается от Полкана, которому верит, похоже, не больше, чем «главным бандитам»-законникам.

Глава седьмая

– Манечка, а что там Кашина, все мигренью мается? – спрашивает Блинова, натягивая сапоги.

Рабочий день подходит к концу. Через пять минут контора будет напоминать мертвую пустыню.

– Да она приболела, – отзывается Голубцова, которая только сейчас понимает, что не разговаривала с подругой больше суток, – небывалое дело!

– Я, наверное, тоже завтра не приду. Врача вызову, – лепечет Утинская, сидя за столом и глядя в пространство. Она ждет, когда ее бывшая товарка Наталья Петровна покинет бух-столовку.

Но Блинова неожиданно спрашивает:

– А ты что, Стефанна, из-за Бобочки домой не собираешься? Как Супин, на стульях ночевать будешь?

Елена Стефановна в негодовании фыркает:

– Я просто не хочу устраивать столпотворение вокруг вешалки. Жду, когда некоторые оденутся.

– Да ладно тебе, Ленушка. Я ведь не обижаюсь. Стенку Люсечка в выходные заберет. Все заботы-расходы на ней. И с машиной уже договорилась.

– Поздравляю, – поджимает губки Утка.

– Ну все уже, подруга, пошли. До метро пожужжим еще, – примиренчески улыбается Блинова.

Утинская смотрит на нее из-под бровок домиком сначала удивленно, потом – прочувствованно. Нос ее краснеет, и, кажется, она готова всхлипнуть.

– Хорошо, Ната. Пошли вместе.

– Как всегда. Куда мы друг без друга? Вселенная ты моя вибрирующая. Только к Люсечке на секунду зайдем.

Утка вспархивает и начинает собираться. Ей так хочется помыть косточки ветреному Бобочке! Уж они с Натой придумают, как проучить престарелого ходока.

Попрощавшись с бабульками, Маня берет мобильный телефон. Смотрит на него в нерешительности.

«Звонить? Ждать? А если он передумал? Если это просто мне приснилось? Или у Полкана, в смысле… у Паши помутилось в голове от стресса?»

Маня вздрагивает и чуть не роняет аппаратик. Супин звонит сам!

На часах 18:00 – окончание рабочего дня. Кто бы сомневался? Аккуратист и маньяк пунктуальности должен появляться минута в минуту, по расписанию.

– Я жду тебя внизу. Ты еще не успела сбежать? – слышит Маня самый лучший, самый нужный голос на свете.

– Нет, я бегу к тебе! Я бегу!

Она выпархивает из конторы, видит его машину, припаркованную у самого входа, и сердце ее заходится от счастья и ликования.

«Он ничуть не боится, что нас увидят вместе! Он не скрывает, не стыдится. Конечно, ведь все это всерьез».

Маня запрыгивает на переднее сиденье и кидается к напряженному, смущенному, душистому и такому смешному Супину с поцелуями и объятиями.

– Как же я уже соскучилась! Как же…

Он выдерживает ее натиск и вдруг, хмыкнув совершенно неромантично, отстраняется.

– Поверни голову вправо. Медленно, осторожно.

Маня поворачивается и видит в метре от машины, под фонарем, бабулек: замерших, онемевших и поглупевших (видимо, открытые рты создают такой эффект).

– Говорю же, кондрашка может их хватить ненароком, – Супин, обретя привычную непроницаемость, включает зажигание.

Маня же, одарив бухгалтерш ослепительной улыбкой, поворачивается к Павлу и просит трогать уже поскорее.

Машина мчится сквозь темный двор-трубу. Снег летит наперерез, бьет в стекло штормовой волной.

– Думаю, Утинская мне ползарплаты теперь не досчитает за декабрь.

– Не настолько уж она кровожадна, Мань, – хмыкает Супин.

– У нее Бобочка к аспирантке под юбку залез.

Супин, кинув ошарашенный взгляд на Маню, качает головой.

– Ну уж если Бобочка?! Тогда я просто и не знаю, как земля еще с орбиты не сдвинулась.

– Паша, мне кажется, что как раз сдвинулась. Ну разве могла я еще два дня назад представить, что полюблю? Начальника, сурового главбуха, которого боялась больше смерти?! Это же уму непостижимо.

– А ты… любишь?

Он не смотрит на Маню – внимательно следит за опасной дорогой: неровной, извилистой, скользкой.

– Да. Я люблю, – спокойно и тихо отвечает Голубцова.

Он ждет ее вопроса. Неудобного, дурацкого, на который невозможно найти обтекаемого приличненького ответа. Туманные фразы, кивки, вздохи и сложносочиненные конструкции тут не проходят. Потому что выдают фальшь. На главный и простой вопрос: «Любишь?» может быть только простой и короткий ответ. А его Павел Иванович Супин дать не может.

Но Маня ничего не спрашивает. Умница. И они спокойно и весело, болтая на пустячные темы, доезжают до Алиного дома.

Павел остается в машине.

– Я думаю, Альбина Спиридоновна захочет тебе сказать что-нибудь, что не предназначено для моих ушей. Так что, я тут жду тебя.

Маня соглашается со своим рассудительным и тактичным мужчиной.

Она взбегает на третий этаж, не дожидаясь лифта, открывает дверь и кричит привычное:

– Алюшка, я дома!

Тишина. Просто похоронное молчание.

– Аля?!

Маня мчится на кухню – пусто. Раковина полна немытой посуды. На столе – банка маринованного перца, кусок черствого «бородинского», стопка… Холодильник вздрагивает и заходится в очередном припадке.

– Аля?! – кричит Маня, чувствуя, как спина покрывается отвратительной липкой испариной, и кидается в спальню.

Тетка лежит на своей высоченной кровати, отвернувшись к стене, и мирно сопит. Маня с облегчением выпускает из рук сумку.

«Напилась и дрыхнет. Ох, непутевая бабка моя».

Она трясет и тормошит Алю.

– Я собираюсь и ухожу! Ты слышишь меня?! Аля, я пришла и ухожу!

Тетка, разлепив мутные глаза, оторопело смотрит на Маню.

Пожевав губами, она начинает расслабленно бормотать:

– Супчик в холодильнике, доча. Я уж там… это… посуду никак. Сил нету…

– Аля, я ухожу! С Павлом Ивановичем ухожу. Ты забыла, что ли?

Тетка с недоумением смотрит на нее, пытаясь сфокусировать взгляд, и вдруг, будто что-то вспомнив или поняв, взмахивает руками и шепчет с отчаянием, моля:

– Нет, доча. Не надо… Н-нет.

– Аля, да что же это такое! Ты, в конце концов, не рви мне сердце. Это же бесчеловечно, гадко сделать из меня няньку. Я жить хочу, Аль! Понимаешь, я хочу любви, мужа, ребенка. И дом я свой хочу!

Тетка неловко приподнимается на локте:

– Так дом – вот он. Доча, это же наш общий… И все у нас вместе. Хорошо.

Она вдруг начинает плакать. Громко, как-то ранено вскрикивая и тряся конвульсивно головой. Маня встает на колени, чтобы прижать голову тетки к себе. Горло сводит судорогой, глаза щиплет. Слезы, проклятые слезы не дают сказать слова. Проглотив горький огненный кляп, Маня шепчет:

– Алечка, я очень тебя люблю и всегда буду рядом. Могу хоть каждый день приезжать. Ну как? Каждый день буду проверять, как ты тут себя ведешь, что ешь, пьешь. Аля, ты можешь поклясться, что не будешь доводить себя до свинского состояния? Я себе этого не прощу, Аля!

– Доча, все путем… Две к-капли для сос-судов.

Тетка трепещет в Маниных руках, льнет к ее груди, будто ища защиты.

– Ага, твои сосуды скоро не выдержат! А тебе еще на моей свадьбе плясать. Ты хоть понимаешь, что я жить с любимым мужчиной буду? Что я полюбила!

Аля с силой кивает, отодвигается и, покопавшись в кармане халатика, достает платочек, чтобы вытереть лицо. Потом она, горестно глядя на Маню, произносит:

– Да, доча. Будешь Полканихой. П-полканкой.

Маня вскакивает.

– Ну спасибо, тетушка. Еще поиздевайся надо мной. Посмейся! Значит, так: я собираюсь и ухожу. Звонить буду каждый день – утром и вечером. И приезжать по мере необходимости. И ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Я мамы своей не помню…

Голос Мани рвется, она отворачивается, кусая губы.

– Я не помню маму. Но думаю, что только ее я могла бы любить так сильно, как тебя. И… все. И проводи меня, если можешь.

Маня идет в комнату, в которой прожила целых двенадцать лет. Она стала для нее родным, надежным и самым уютным местом на земле. В прежней жизни у Голубцовой не было своей комнаты. Она жила с младшими сводными братьями в одной комнатке-пенале. За тонкой стенкой спали отец и мачеха. Она воспитывала Маню с младенчества, и Маня называла ее мамой. А та никогда не называла ее дочкой. Говорила: «она», «ты», «Машка»… И никогда не целовала. Она плела ей косы, почти ни в чем не отказывала и наказывала редко и нестрого – прикрикнет и спать погонит. Но Маня всегда знала, что мама любит братьев (они ведь маленькие и потому заслуживают этого!) и совсем не любит ее, старшую Маню.

Отец рассказал дочери о настоящей матери, лишь когда она закончила школу. Та погибла в аварии, когда Мане было девять месяцев: маршрутку закрутило на льду, вынесло на встречную полосу… Отец почти сразу женился на другой. Что было делать, как поднимать такую кроху одному? Маня папу поняла и даже не думала осуждать. Ведь вторая жена оказалась женщиной хорошей, работящей, спокойной и тянула, как могла, троих деток. Вот и ее, неродную Маню, подняла на ноги, выучила. Спасибо…

Два дня после оглушительной, перевернувшей мир новости Маня просидела на сундуке в чуланчике. Тут хранился дорогой ее сердцу скарб: первые коньки, кукла с рыжими вздыбленными волосами по имени Нонна (имя казалось Мане завораживающе красивым), баночка с мелкими ракушками, которые она привезла из единственной поездки к морю, в которую отец отправился с ней после того, как дочка перенесла тяжелое воспаление легких. Выйдя из чуланчика, Маня попросила отца показать мамину фотографию. Карточка сохранилась одна – крохотная, нечеткая. Кудрявая широколицая женщина улыбалась, сидя на каменном парапете набережной, задрав озорно голову. Маня была очень похожа на маму. Одно лицо.

– А ваши общие фотографии? Или мои с мамой детские? – спросила Маня.

Отец отвернулся.

– Мы думали, что не нужно травмировать тебя. Словом, решили все скрыть. Но сейчас я понимаю, что это было, наверное, неправильное решение. Прости, Марусь.

Папа всегда называл Маню Марусей.

– Все хорошо, папуль. Все хорошо… – улыбнулась сквозь слезы Маня и сдержалась. Смогла достойно вынести удар. Впрочем, она никогда не была истеричкой. Но в тот момент твердо решила, что пора уезжать и самой строить свою судьбу. Маня решила искать счастье в столице…

Засовывая вещи в чемодан, Голубцова прислушивается, что там в спальне? Аля молчит и к Мане не выходит. Собрав вещи, Маня идет в комнату к тетке. Аля, завалившись на бок поперек кровати, мирно посапывает, подложив руку под голову.

– Вот горе луковое! – ворчит беззлобно Маня.

Она с легкостью поворачивает тетку, укладывает ее голову на подушку, ноги закутывает одеялом и, судорожно перекрестив ее, будто стесняясь, выходит из комнаты, прикрыв дверь.

Маня гонит тяжкие, изматывающие мысли о своей вине, о боли, которую она причиняет Але.

«Я – права. Это – моя жизнь… Сейчас или никогда!» – как заклинание повторяет про себя Голубцова.

Она проходит на кухню: проводит ревизию в холодильнике, в шкафах.

«Еды на сегодня-завтра хватит. Водку она всю выпила, и ночью никуда идти не сможет. А завтра надо будет ей что-нибудь привезти».

Маня смотрит на посуду в раковине.

«Некогда! В конце концов, у меня сегодня романтический вечер или нет?» Она представляет Павла, ждущего ее в машине, – прямого, серьезного, сдержанного. Она гадает, какой у него дом и как она будет в нем смотреться и чувствовать себя. Маня мысленно видит себя у плиты, в ванной, в постели… От нахлынувших воспоминаний прошедшей ночи у нее будто что-то взрывается под ложечкой. Она брякается на табурет, вдруг обессилев и потеряв способность соображать. И тут же вскакивает в радостном предвкушении. «Скорее, к нему!»

* * *

Квартира Павла Ивановича Супина, находящаяся в кирпичном доме неподалеку от проспекта Мира, оказывается именно такой, как и представляла ее Маня. Сродни операционной. Белые стены, темный ламинат, неброская мебель: только самое необходимое, стоящее на раз и навсегда отведенных местах.

– Какая огромная комната, – присвистывает Маня, осматриваясь в гостиной, которая в то же время и кухня, и, кажется, гардеробная.

– Да, сломал перегородки, – сделал из комнатушки, кухни и коридора общее пространство. Свет, воздух…

Павел вешает Манино пальто в шкаф, который встроен в стену и совершенно не заметен.

– Просто покои снежного короля, – Маня нерешительно проходит, оглядываясь по сторонам.

– Белый цвет понятный и простой. Не люблю заморочиваться на том, что для меня несущественно. Все эти оттенки ванили и взбитых сливок. Брр!

Супин водружает пакеты с едой на длинный стол-стойку. В ресторане они решили не сидеть – сил уже не было держать лицо и спину на публике. Решили взять Манину любимую китайскую еду домой и пировать.

– Китайская кухня, конечно, сказочно хороша, – посмеивался Павел, принимая красочные упаковки у таджика в поварском колпаке. – Что ешь, не понимаешь, но очень все сладенько, и остренько, и кисленько. И главное, калорийно до жути.

– Прояви милосердие – не говори о калориях, – молила Маня, смеясь.

– У тебя комплексы по поводу веса? – удивлялся Супин. – Успокойся. Я признаю женщин со здоровой конституцией.

– А у меня, значит, здоровая? – не унималась Маня.

– Вполне. Я бы с тебя, Голубцова, картины писал.

– Ага, и подписывался – Кустодиев.

– Отличная фамилия! – хохотал коварный главбух.

И вот сейчас Маня смотрит на него – все такого же долговязого, несуразного, непроницаемого и деловитого, каким она знала его тысячу конторских лет, и думает, как это за один день человек может стать вдруг самым лучшим, нежным, родным.

«Как же я хочу… все хочу!»

Она подходит к Павлу, сосредоточенно достающему посуду из шкафчика, и с силой прижимается к нему, обвивает руками. Он осторожно ставит тарелки и, сняв очки, целует ее лицо, шею, плечи.

И хоть только что угрожал в машине, что о сексе и не подумает на голодный желудок, сам тянет ее к дивану. В одно мгновение они скидывают с себя одежду, и Павел с силой усаживает ее перед собой. Смотрит испытующе, властно и заставляет ее подстраиваться под нарастающий ритм, выгибать спину, корчиться и впиваться руками в его плечи…

А потом оказывается, что есть голышом утку по-пекински очень даже здорово и удобно. А главное, вкусно! И пить очередной, кажется, тысячный бокал вина, развалясь на диване и уложив ноги на живот сытого усталого мужчины неописуемой красоты – полный восторг и упоение.

– Я с тобой сопьюсь и… сожрусь, – сообщает Маня.

– Замечательно, – сквозь дрему отвечает Павел.

– А вот интересно, что мне отвечать завтра бабулькам? И Рите что говорить?

Супин зевает и отворачивается, пытаясь завернуться в одеяло. Ноги Мани съезжают к стене и тут же покрываются от холода пупырышками.

«Господи, а ведь только вчера я здоровалась с соседом Пупырниковым. И Тосик меня к нему ревновал. Что мне теперь до них? Смешное, жалкое прошлое…»

– Ничего никому не нужно говорить. Ты не должна ни перед кем отчитываться, – глухо, как из пещеры, говорит из-под одеяла Павел.

– Это ты привык так жить – молчком. К тебе попробуй подступись. Для меня это неестественно.

– Неестественно носиться с каждым встречным-поперечным как с писаной торбой.

Маня садится, настороженно глядя на взъерошенную макушку Супина.

– Это ты о чем? В смысле о ком?

– Это я в принципе. Вообще. И угомонись, наконец. Я после полуночи привык спать. Как правило, без сновидений.

– Может быть, мне вон в ту комнатку перебраться? Где твой компьютер и кушетка холостяка?

– Очень удобная кушетка, между прочим. Кстати, Маш, я ведь и вправду с тобой не буду высыпаться. А ты – со мной, – Павел вдруг поворачивается к ней, смотрит виновато, просительно. – Ну, привык я спать один. Недосып для меня – что смерть.

– Да какие проблемы? Я хоть сейчас на кушетку уйду.

Она пытается подняться, но Супин хватает ее, валит на подушку.

– Обидчивая кустодиевская девица! Смешная какая.

Он требовательно и долго целует ее, проводит рукой по телу, будто проверяет сохранность всех принадлежащих ему богатств. И снова Маня изнывает от блаженства, движения, усталости.

А потом она донимает его расспросами, несмотря на то, что время давно переваливает за полночь. Павел, обняв ее, тихо рассказывает о себе.

– В Советском Союзе я был бы одним из самых уважаемых и богатых людей. Авиаконструктор! Это ведь звучит гордо.

– Гордо, Паша, очень гордо, – шепчет Маня, уткнувшись в его щеку.

– Но я заканчивал институт и знал, что, предъявив диплом отцу, ради которого и учился по сути, займусь какой-нибудь бурдой, приносящей деньги.

– И стал бухгалтером?

– Нет, не сразу. Сначала я встретил генерального, стал у Бойченко кем-то вроде мальчишки на побегушках. Он, конечно, меня многому научил. Вот уж бизнесмен от Бога. Не мозг – калькулятор! Работоспособность буйвола. Никаких пустых амбиций и рефлексий. Все умеет, знает, просчитывает и при этом не боится рисков. Ну и скряжничает, конечно. За копеечную выгоду сам за руль сядет, помчится на другой конец света, не поспит три ночи. Так копейки и складываются в рубли. И в миллионы. Характер!

Павел вынимает затекшую руку из-под Маниной спины, вздыхает, натягивая одеяло под подбородок.

– Ты думаешь, он будет сейчас оплакивать свою карандашную империю, на которую угрохал десять лет? Да черта с два! Отряхнется, как псина после ушата воды, и пойдет рыскать дальше. И через год – помяни мое слово – сотворит что-нибудь не менее значительное.

– Так это здорово, Паша. Он ведь и тебя с собой возьмет. Ты ему нужен, как никто. Ведь это ты спас его, уничтожив документы! И вы столько лет вместе, доверяете друг другу.

Супин морщится.

– Во-первых, еще не факт, что спас и спасся. Во-вторых, в бизнесе до конца никто никому не доверяет. Запомни это раз и навсегда. Да, партнеры. И в то же время каждый – сам по себе.

– Это очень… тяжело. Я бы не смогла жить в таком напряжении и знать, что все время одна, – вздыхает Маня.

– Но ты ведь в Москву ехала совершенно одна! И не боялась. И смогла в общем, неплохо устроиться.

– Думаешь, неплохо? – скептически фыркает Маня. – Да нет, просто мне на людей везет. Алю вот встретила, Ритку. Тебя.

– Да, как это все вдруг перевернулось? Земля с орбиты определенно сошла.

Павел мотает головой и, вздохнув, отворачивается от Мани, подгребая подушку под шею.

– Спокойной ночи, – шепчет Голубцова, прижимаясь к его спине.

В шесть утра она просыпается от холода. Павла рядом нет. Его примятая подушка выглядит сиротливо. Маня встает, поднимая с пола соскользнувшее одеяло. На цыпочках она бежит к маленькой комнате. Заглядывает. Супин лежит на кушетке, поджав ноги и завернувшись в шерстяной плед, и спокойно похрапывает.

Маня возвращается в пустую кровать.

«Ну и ладно. У дворян, кстати, всегда были раздельные спальни. А он вообще одиночка, вещь в себе. Ничего страшного…» – успокаивает себя Голубцова, но до звонка будильника таращится в темноту, вздыхает и крутится, никак не находя удобного положения.

Глава восьмая

Утром в кабинет Михаила Николаевича Кашина входят его помощники. Лицо Эльзы кажется привлекательнее, чем обычно, из-за едва уловимой улыбки, немного скрадывающей тяжелую челюсть. Помощница выглядит радостной и энергичной. Недобритый Сурен же ничем своих эмоций не выдает. Он сосредоточен и готов к любым поворотам в деле с хлопотной «канцеляркой».

Кашин, потирая руки и сверкая белоснежными имплантами, встречает верных служак бодрым восклицанием:

– Ну что, бойцы невидимого фронта, завтра в это время будем пить шампанское, ёлы?

– Хотелось бы, – смеется «челюсть» и садится за стол.

– Я почитал контракт внимательно. Все вроде чики-пики? – обращается к ней Кашин.

– Все выверили с юристами. Никаких нестыковок. Ты же знаешь, на меня можно положиться, – с достоинством говорит Эльза.

– Ну, а на тебя, Суренчик? Можно положиться?

– Мой человек проверил Супина. Опасности прямой я не вижу. Он законченный офисный червь. Похоже, ведет свою игру с Бойченко. Его право. И да, живет с бухгалтершей из своего отдела по фамилии Голубцова. Носится с ней целыми днями.

– И она же дружит с Риткой?

– Дружит – не то слово, Михаил Николаевич. Меня еще вчера насторожил рассказ вашего водителя о фуре, перегородившей дорогу.

– Ерунда, случайность! – отмахивается Кашин.

– Хорошо бы, если бы так, – морщится помощник. – Дело в том, что эта Голубцова много лет снимает квартиру у одной пенсионерки. К пенсионерке частенько является ее племянник, некто… – «небритый» раскрывает кожаную папку, ищет глазами нужную запись. – Вот, некто Трофим Евгеньевич Седов. Он – дальнобойщик, владелец красного рефрижератора «вольво».

– Ну, ёлы, и что?!

– Красный рефрижератор хотел помешать движению вашей машины. Мне кажется, если бы в ней находилась Ника…

Сурена перебивает гомерический хохот Кашина. Эльза тоже скептически улыбается.

– Ты думаешь, что ради Ритки зашуганный жизнью дальнобойщик будет перебегать дорогу такому человеку, как Кашин?! Японская сакура, да это… это просто абевегедейка! Вот это что… о-ох!

Михаил Николаевич трясется и вытирает слезы. Его лицо и загривок наливаются краснотой.

Сурен тушуется.

– Ну, не знаю. Может быть, я перестраховываюсь, но Маргарита могла подкупить этого племянника. Или, не знаю… соблазнить.

– Соблазнить, конечно, могла, ёлы, без вопросов. Но даже у влюбленного водилы есть чувство страха за собственную шкуру. А денег у Ритки нет – все, по ходу, просрала, кукла.

Эльза философически вздыхает.

Кашин же, расхаживая по кабинету, засунув руки в карманы брюк, продолжает рассуждать:

– Единственное, что она могла сдуру сделать – сама кинуться под колеса или попытаться прорваться к Нике в школу. Верно этот Супин сказал – у баб от отчаяния сносит крышу. Поэтому дочка у меня до завтра и носу из дома не покажет!

– Ничего подобного про снесенную крышу Супин, кстати, не говорил, – замечает тихо Эльза.

– Ну имел это в виду, ёлы! – вопит Кашин, брызжа слюной. – Он адекватный человек. Я дам ему денег – заслужил. И пристрою в замы к Мещерякову. Пусть служит верой и правдой промокашкам и ластикам. Тут все будет тип-топ.

Кашин снова садится на начальственное место, начинает барабанить пальцами.

– Вы мне лучше скажите, что это за кодовое слово «Гамбург», про которое поет Супин? Что за ведьмины заклинания на крайняк, если Бойченко заартачится завтра? Выяснили?!

Он переводит хищный взгляд с Сурена на Эльзу.

Помощники опускают головы.

Наконец «челюсть» тихо произносит:

– Бойченко более десяти лет назад занимался поставками пестицидов. Часть из них проходила через порт Гамбурга. Видимо, что-то там было нечисто. Но вот что?

– Ясный пень – контрабанда. Но конкретика, цифры, имена?! – орет Кашин.

– Ничего. Этот жучок Супин хороший специалист. И тут все подчистил, – вздыхает Сурен.

– Но один бухгалтеришка все это не провернул бы. Кто тогда прикрывал их юридические дела, ёлы?

– Кто был – того уж нет, – спокойно произносит помощник.

– Ба, посадили?! – в изумлении откидывается на спинку кресла бизнесмен. – Или… списали?

– Да кто теперь узнает? Рак поджелудочной. А там уж… – Сурен чешет с хрустом небритую щеку.

– Ну да, ну да, все под Богом ходим, япония, – успокаивается Кашин. – Ну и черт с ними! Гамбург, так Гамбург. Не сработает, в один испанский сапог закуем эту парочку и серенады петь заставим. Но, ёлы, верю, что до этого не дойдет.

Через пятнадцать минут, решив все насущные проблемы с подчиненными, Кашин смотрит на часы и снова начинает наливаться краснотой и нервно постукивать пальцами.

– Ну а теперь решим, что будем делать с моей бывшей овцой. Нотариус здесь? И Маргарита?

– Я все узнаю, – поднимается из-за стола Эльза и стремительно выходит из кабинета.

– А я могу быть рядом. Вдруг что? – говорит Сурен.

– Ты телепузика-то из меня не делай, Суреша, – оскаливается Михаил Николаевич. – Уж со своей бывшей бабой я как-нибудь справлюсь. Она еще мне будет тут руки целовать и пол слезами от счастья поливать. Ну все, ёлы, иди!

Помощник идет к двери и, открыв ее, останавливается, выкатив черные глаза. В кабинет входит, гордо подняв голову, женщина невиданной красоты. Сурен Бегян, работающий на бизнесмена три года, видел Маргариту Кашину лишь на фотографиях. И недоумевал, чем не угодила ему такая бесподобная женщина. Но к тому, что Маргарита в жизни окажется столь прекрасна, он не был готов. Потому замирает, не в силах отвести от Риты глаз.

Кашин смеется, потирая руки.

– Ритуся, ты просто солнце, ослепляющее всех и каждого.

– Что, Миша? Я готова. Ника… тут? – кидается к бывшему мужу красотка.

– Э-э, не так скоро. Что там с юристом?! – кричит он, глядя в коридор.

На пороге возникает крошечный человечек с огромным портфелем, под тяжестью которого он будто липнет к полу.

– Сурен, ты умер, что ли? – шепчет на ухо «небритому» Эльза, с ненавистью разглядывая Ритусю.

Сурен вздрагивает и выходит за ней из кабинета.

– Закрой рот, дорогуша. Даже шоколад и устрицы надоедают. А уж ленивые жены, ковыряющие в носу перед зеркалом сутками, тем более, – припечатывает Эльза, дергая коллегу за лацканы пиджака и выдвигая воинственно челюсть.

Кашин читает документы, принесенные ему на подпись маленьким человечком, напряженно наморщив лоб.

«Как же я тебя ненавижу, бандюга. Так бы и перегрызла зубами жирную шею», – думает Рита, сцепив под столом до боли руки.

Наконец нестерпимое молчание нарушает рык Михаила Николаевича:

– Ну хорошо. Все нормально. Завтра подпишем и тогда…

– Как завтра?! – вздрагивает Рита.

– Завтра, когда будет решен вопрос с бизнесом, – непререкаемо гаркает Кашин.

– Но, позвольте, мой сегодняшний приезд – это ведь… черт знает что! – возмущается человечек, стукнув ногой по портфелю, притулившемуся у ножки стола.

– Двойной гонорар за беспокойство, миляга. Что там, ёлы, мелочиться не буду. Но и тупо рисковать не привык.

Нотариус вскакивает, сверкая гневными очами.

– Хорошо, о времени сообщите моему помощнику.

– Завтра в четырнадцать ноль-ноль по Москве, японский городовой. Че помощника приплетать?

Коротышка семенит к выходу, ссутулившись под грузом устрашающего портфеля.

– Я могу прочесть документ? – Рита протягивает руку.

– Сколько угодно, родная, – ощеривается бывший супруг. – Читай при мне и положим его в сейф. Чтоб не помялся, ёлы.

Он громоподобно хохочет и орет в селектор:

– Капучино Маргарите Иннокентьевне! И чтоб огненный и с коричкой. Видишь, я все помню, певунья.

– Не смей называть меня так! Я это ненавижу, – шипит Маргарита, пытаясь вчитаться в текст самого главного в ее жизни документа.

– Этого хоббита я пригласил, чтобы показать тебе, что мои намерения серьезны. По договору будешь получать хорошее бабло, ёлы. Ника не привыкла ни в чем знать отказа. Так что и тебе на шпильки перепадет.

– Помолчи. Не отвлекай, – огрызается Рита.

– Молчу-молчу, певунь… Ну ладно, не певунья, японский бог! Только скажи мне, зачем ты любовнице Супина кукарекнула про слив инфы из компьютера? Совсем мозг от нищеты растеряла? Она тут же главбуху трепанула, и он чуть все дело не испортил – все файлики, сука, подтер.

Маргарита изумленно смотрит на Кашина. Она так поражена, что даже ее совершенное лицо выглядит комично и глупо от такой неожиданной новости.

– Что значит, подтер? И какой еще, к черту, любовнице?

Михаил Николаевич прищуривается.

– Во, актрису ломать будет! Классно получается. Зря я тебе на сцену дорожку перекрыл. Ну ладно, хорошо то, что хорошо кончается, ёлы. Я своего добился, хоть ты мне подгадила малек.

Рита отводит глаза, судорожно соображая, что делать и говорить.

«Молчать, только молчать. Супин ведет какую-то свою мерзкую игру с этим упырем. И Маньку, судя по всему, в нее втянул. Ну ладно… Это потом. Это сейчас неважно. Важно, что все получается и завтра моя Ника, девочка моя ненаглядная…»

– Ну, ты че, читать устала? У меня каждый час – на десять тысяч баксов, – трясет перед ней ручищей Кашин.

– Да я сейчас. Я в порядке. Все нормально.

Секретарша вносит чашку кофе.

Когда Рита дочитывает договор и принимается за кофе, сосредоточенно глядя перед собой, Кашин вкрадчиво интересуется:

– А когда это ты успела с дальнобойщиком сойтись? На безрыбье – и жопа соловей, ёлы, да?

Маргарита вздрагивает и бледнеет.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Смотри, певчая птаха, если бы ты наломала дров с Никой, я бы тебя вместе с тем водилой на «вольве» в сугробе оставил на сохранение. До весны.

– У тебя горячка, что ли, Миша?

От смертельного ужаса в Маргарите просыпаются неведомые силы. Она полностью овладевает собой и смотрит серьезно и непонимающе на этого бритоголового монстра.

«На понт берет, проверяет или… или и тут Супин предал?»

Кашин не отводит от ее лица хищного взгляда.

И, слава Богу, кажется, верит ей. Цыкает зубом, смотрит на часы и вскакивает, хватая договор. Заперев его в сейфе, говорит деловито:

– Все, Ритуся, я погнал! Не засиживайся в моем кабинете. Не терплю чужих в своем личном пространстве, ёлы… Завтра в два еще кофе попьешь. Напоследок.

Он рывком срывает пиджак со спинки кресла и вылетает из кабинета.

Рита закрывает лицо руками и валится на стол. Она чувствует себя канатоходцем, движущемся без страховки над огненной пропастью.

* * *

Кажется, бабульки объявляют Мане бойкот. Во всяком случае, на ее радостное приветствие они лишь сухо кивают.

– Ну, какие новости от Люсечки? – как ни в чем не бывало спрашивает Маня, включая компьютер.

– Да какие уж у Люсечки новости? Это у вас с Павлом Ивановичем новости. Может, поделишься с нами? – ехидно спрашивает Блинова.

– О работе мы не разговариваем, – насупливается Маня.

– Ну конечно, когда вам о работе говорить? – хмыкает Наталья Петровна. – Так романтично и благородно связать свою судьбу с будущим зэком. На прописку с жилплощадью рассчитываешь?

– По себе, видимо, судите? – Маня краснеет и смотрит на противную тетку с презрением.

– Ну вот вы опять, девочки. Как так можно? – начинает квохтать Утка. – Манечка, ты в самом деле расскажи нам, что там с нашей фирмой. Люсечка под большим секретом сообщила, что грядут серьезные перемены. Начальство сменится не сегодня-завтра. Продает нас Бойченко на корню.

– Ага, вот выдала секрет Полишинеля, Ленушка! Это и так понятно.

– Ну, раз вы все знаете, то о чем разговор? – пожимает плечами Маня и с участием спрашивает Утинскую:

– Как ваш Бобочка, помирились?

– Не рассказывай ей ничего, Стефанна! Она с Полканом только посмеется над тобой вечером, в душевной обстановке.

– Да над чем там смеяться? – сникает Утка. – Борис дома не ночевал. Говорит, будет переосмысливать жизнь на даче в покое.

Елена Стефановна начинает всхлипывать.

– И химозу туда возить. Вот дурочка ты, Стефанна! Поезжай за ним немедленно и скажи, что прощаешь, – горячится Блинова.

– Я не знаю… не знаю, что и делать! И маляры эти денег требуют. Какую-то сумасшедшую сумму. А пол?! Всю комнату уже ободрали. Я не справляюсь с ситуацией, я просто в совершенном отчаянии!

– Елена Стефановна, милая, вы, правда, поезжайте к мужу. Ну, всякое бывает. Простите и забудьте. Это все того не стоит.

– А ты, Манечка, вот ты смогла бы простить? Предательство, подлость, слабость?

– Конечно! – Маня с готовностью кивает. – Нет такой вещи, которую бы я не смогла простить человеку, которого люблю. И который любит меня.

– Гордости у тебя нет! – заявляет Наталья Петровна.

– Нет, Ната. Не говори так. Сильный человек всегда милосерден и снисходителен. Я в этом не сомневаюсь. И вселенная таким благоволит. Это непререкаемый закон.

Утка торжественно поднимает палец. Она решает, что этим же вечером поедет за мужем и привезет его домой.

В обед, прогуливаясь до торгового центра, – благо, небо начинает проясняться и из-за редеющих клочковатых туч проглядывает робкое солнце, Маня набирает телефон Риты. Та долго не отвечает. Наконец в трубке раздается ее тихое «Але?».

– Ритусь, ну как ты? Что не звонишь? Есть новости от Кашина? – начинает радостно тараторить Маня.

– Ой, Манюнь, я сплю, – бормочет Рита. – Впервые за последние дни расслабилась и смогла уснуть.

– Ну, значит, хорошие новости?! – кричит Маня.

– Боюсь сглазить, но вроде бы надежда есть.

– Кашин отдает Нику?!

– Ничего конкретного. Завтра, Мань. Все завтра… Ну, а что ты? Как… Тосик?

Повисает пауза. Маня семенит по скользкой тропинке, напряженно глядя под ноги.

– Марусь, у тебя все в порядке?

– Да, Ритуся. Завтра генеральный подписывает продажу нашей компании.

– Я догадываюсь. А что тебя это так напрягает?

– Беспокоюсь за Супина.

– Да брось! Все у него будет хорошо. Он еще тот жучок, как я и предполагала. Или отныне критику в его адрес ты не принимаешь? Ну, колись, Голубцова, было?!

– Что? – включает «дурочку» Маня.

– О, господи, конспираторша! Спала с Полканом?

Маня вздыхает.

– Я к нему переехала, Рит.

– Пе-ре-е-ха-ла?!

Кашина не верит собственным ушам.

– Да. Мы любим друг друга, – с вызовом произносит Маня и отшатывается от пожилого дядьки с тележкой, который с интересом прислушивается к ее разговору.

Ритуся откашливается, окончательно прогоняя сон:

– Мань, ты знаешь, как я к тебе отношусь, поэтому в искренности моих слов можешь не сомневаться. Я не верю в скоропалительные чувства Супина. Не верю!! Тут что-то другое. Он ведет свою игру. И не знаю, насколько она полезна для тебя. Не доверяйся ему, Голубцова, мой тебе совет.

Маня не спешит с ответом. Она медленно подходит к громаде торгового центра, натыкается на какую-то заполошную девицу с ворохом сумок и останавливается сбоку от дверей, где курят два сумрачных мужика и отрешенная дама.

– Знаешь, Ритка, все это теперь совершенно неважно. Игра, сказка, ложь, правда… Главное, что я люблю. МНЕ он нужен. А там уж – как Бог даст.

– О Господи! – страдальчески тянет Рита. – Трудно иметь дело со святой и упрямой подругой. Мань, но я тебя предупредила. Мне это все не нравится.

– Ритусь, ты, конечно, не обижайся, но, может быть, ты мне немножко… завидуешь?

Кашина хохочет.

– Завидую, что ты спишь с Полканом?! Ну это уж просто без комментариев, подруга.

– Завидуешь, что я не одна.

– Да по мне лучше одной, чем с холодным, хитрым и ненадежным мужиком! Который связался с тобой только потому, что ляпнул Кашину о вашей связи – несуществующей на тот момент связи, заметь. Ну, видимо, для того, чтобы от меня дистанцироваться. Что, мол, не сообщница я ему, и не стучу, и детей на фурах с его помощью не ворую. Что-то вроде этого.

– Т-ты это серьезно? – севшим голосом произносит Маня.

– Абсолютно!

– Ну, спасибо, Рита. Ты настоящая подруга…

Маня как во сне движется, смотрит, отвечает на чей-то торопливый вопрос о том, как пройти на проспект. Телефон вдруг оживает, звонит надсадно, требовательно.

«Если это Павел, то все слова Ритки – вранье! Женская зависть…» – загадывает Маня и смотрит на экран. Сердце будто обрывается, ухает в бездну. Это не Павел, это – Трофим.

– Маш, мое почтение и пардон за беспокойство, – заводит философ.

– Ну что, Трофим? Мне некогда! Ты вынюхиваешь, что у меня с Супиным? Аля настропалила? Так вот знай – да, я с ним сплю, живу и… люблю. Ясно?! К вам не вернусь!

Маня выливает на неповинного Седова все свое смятение.

– Ясно, – глухо отвечает тот. – Я просто в квартиру тетки попасть не могу. Стою под дверью.

– Ты потерял ключ? Очень вовремя. Жди, когда Аля из магазина придет.

– Да нет, она дома. Заперлась на нижний замок, а у меня от него сроду ключа не было.

– Ничего не понимаю, – пугается Голубцова.

– Да вот и я не понимаю, – вздыхает Трофим.

– Утром с ней говорить было невозможно – еле языком ворочала. Я спросил, не нужно ли помочь, она в слезы. Ничего мне от вас не нужно – живите как хотите. А я, говорит, помирать собралась. Голова раскалывается, не соображает. Руки-ноги не слушаются. И что-то про сердце. О-ох, – Трофим переводит дух. – Машина моя на техобслуживании – как заложник я на этом комбинате! Ну, дела доделал – помчался к ней. И… все. Стою тут, как тополь на Плющихе.

«Дались им эти тополя!» – думает Маня, а сама уже мчится в сторону метро.

– Тосик, будь там, я сейчас же приеду!

Открыв дверь в теткину квартиру, Маня бросается в спальню:

– Аля! Алечка!

Трофим входит за ней и понимает, что они опоздали…

Он видит тетку в гостиной на кресле. Она сидит, неловко завалившись на правый бок. Лицо ее бело, глаза прикрыты и рука безжизненно свешивается.

– Аля! – кричит Маня, выбегая из спальни. Она видит Трофима, замершего на пороге большой комнаты.

– Алечка, нет! – вскрикивает Маня, кидаясь к тетке.

Та чуть приоткрывает глаза и, кажется, хочет что-то сказать. Но посиневшие губы, кривящиеся на сторону, не слушаются ее.

– Звони в «скорую»! – кричит Маня Трофиму, и тот бежит на кухню, где стоит допотопный телефон.

– Что, милая? Что?!

Маня пытается посадить тетку удобнее, распахивает на ее груди халат, целует щеки, лоб, трет ледяные, будто окаменевшие руки.

Она слышит, как Трофим бестолково объясняется с дежурным со «скорой».

– Скажи – сердечный приступ! Может быть, инсульт. И адрес, говори скорее адрес! – сквозь рыдания кричит Маня и снова принимается целовать и тереть Алины руки.

Тетка пытается что-то сказать, еще больше кривя рот.

– Д-ды-ы, – издает она протяжный звук.

Правая рука Али подрагивает – она хочет ее поднять.

– Что, что, родная?

Маня поддерживает ее руку, пытаясь понять, куда показывает тетка.

Аля едва шевелит указательным пальцем и переводит угасающий, пустой взгляд на полку с книгами.

– Хорошо, Алечка, я дам тебе потом твой любимый детектив. Врач уедет – и почитаю, всю ночь тебе читать буду. И чайку мы с тобой попьем, и поболтаем обо всем на свете. И Тосик будет нас смешить своими глупостями. А завтра я огромную курицу запеку, да. И… никуда, никогда, родная моя, я не уйду. Я не брошу тебя, слышишь?! Не брошу, мамочка моя… Мама…

Маня роняет голову в Алины колени. Плечи ее вздрагивают.

– Дд-ды, – с усилием тянет Аля.

И вдруг она обвисает на кресле, голова бессильно откидывается. Маня вскидывает голову и видит, что левая сторона Алиной шеи, щека и висок становятся бордово-лиловыми.

– Тосик, когда будет «скорая»? – в отчаянии кричит Маня.

– Сказали, машина едет. Но… пробки. Москва стоит.

Трофим подходит к креслу и тоже опускается на колени.

– Алюша, ты уж, пожалуйста, ты уж… не торопись… – голос его хрипит и срывается. Маня видит, как его дрожащая рука касается Алиной ладони. Маня накрывает их руки своей маленькой ладошкой, сжимает с силой, до боли.

В комнате становится тихо и пусто. Будто из свежего теплого воздуха, наполняющего дом, выкачали кислород. И жизнь в доме закончилась…

Маня вздрагивает от звонка в дверь.

– «Скорая»! – вскакивает она.

Трофим хочет сказать, что помощь опоздала, что все тщетно…

Но Маня уже вводит двух мужчин в синих робах. Один – маленький, молодой, несет большой оранжевый чемодан.

Тот, что повыше и постарше, – сухощавый, с колючим взглядом, подходит к Але, касается ее шеи, приоткрывает веко.

– Понятно. Смерть, скорее всего, от обширного инсульта.

– Как… смерть? Почему смерть? – негодующим шепотом произносит Маня, наступая на глупого, подлого, никчемного врача.

Тот поворачивается и тихо говорит про какой-то кубик фельдшеру, который раскрывает оранжевый сундук на журнальном столике. На нем все еще лежит газета со статьей об успешных женщинах.

– Присаживайтесь, – врач едва ли не толкает Маню на пустое кресло.

– Да не хочу я! Вы… Алю спасайте!

Врач протягивает руку к фельдшеру, и тот подает ему наполненный шприц и смоченную спиртом вату.

– Да оставьте вы мою руку! Да зачем мне! – не дается Маня.

К ней сзади подходит Трофим, с силой берет за плечи:

– Манюш, возьми себя в руки. Не нужно истерик при… ней.

Маня с ужасом смотрит на Трофима. Он строго качает головой. Его огромные, распахнутые глаза сосредоточенны и полны сочувствия.

«Все, все… Это так. Это не может быть иначе», – будто кто-то заводит пластинку в Маниной голове.

Она чувствует холодок около сгиба, у локтя, потом – легкий укол.

– Куда можно пройти, чтобы заполнить бумаги? Мне нужна точная картина происшедшего. Вы можете отвечать? – спрашивает врач у Трофима. – И милицию вызовите. Положено.

Трофим кивает и ведет врачей на кухню.

Маня, прижимая вату к руке, встает, подходит к Але.

Она сидит с закрытыми глазами. Спокойная, тихая, расслабленная, будто спящая. Только неестественное лиловое пятно на шее и лице заставляет верить в то, что сон этот страшен, непреодолим…

Маня вдруг кидается к книжной полке.

«Молитвы положено читать по усопшим. Но я ничего не знаю, не понимаю в этом. И молитвенник, был ли он у Али? Не видела никогда… Но она хотела слова! Она тянулась к книжкам. Что она хотела услышать? Быть может, ответ на какой-то мучительный, главный вопрос. Или послание для меня, бессердечной твари!»

Маня хватается то за один, то за другой корешок. Вынимает пару томов. За ними, в глубине, видит прозрачный файл с каким-то документом.

Маня вынимает бумагу… и понимает, что это дарственная на Алину квартиру. Вернее… Манину квартиру. Потому что Альбина Спиридоновна Седова подарила ее Марии Дмитриевне Голубцовой полгода назад. Маня еще раз читает документ и убирает файл обратно за книжки, как было.

«Ни за что. Нет. Позже я уничтожу эту бумагу. Никто об этом не узнает, и Трофим вступит в права как единственный наследник».

Мане кажется, что такого нечеловеческого напряжения она выдержать больше не сможет. После часового сидения врачей, которые терзают вопросами Трофима с пристрастием следователей, является милиционер. И снова – расспросы, протоколы. К тому же молодой страж порядка слегка подшофе. Маня вскрикивает, когда он, подойдя к креслу и посмотрев на Алю, изрекает:

– Ну да. Определенно пожилая женщина.

И кладет свою фуражку ей на колени, покачнувшись.

– Я сейчас же подниму все ваше начальство! Это… беспредел, мерзость! – взрывается Маня, тряся кулачками.

Трофим уводит ее из комнаты и просит заварить ему чай и пожарить яичницу.

– Делом меня занять хочешь? Думаешь, такой терапевтический прием? Не поможет, Тосик. Ничто не поможет. Я – убийца! Я никогда себе…

Она вдруг бросается на шею Трофима, давясь слезами.

– Ты слова-то что такие… гнилые говоришь? Аля бы тебя за них… не знаю даже, что и сделала.

Трофим неловко обхватывает Маню, поглаживает ее по плечам, но не прижимает. Стесняется. Или… презирает?

Голубцова отшатывается от него.

– Да, Трофим, я все сейчас сделаю, конечно. Иди к этому оборотню в погонах. А то он один там с ней, и это неправильно.

Трофим уходит, и тут начинается самое ужасное. Лихие агенты ритуальных услуг приступают к осаде квартиры покойной: звонки по телефону, в дверь, деловитые выкрики, уверения в том, что «это самый бюджетный вариант»… Маня, зажав трясущимися руками уши, вбегает в комнату, где все еще торчит пьяный мент, пытаясь что-то с трудом карябать на листе.

– Трофим, я не могу, не знаю, что отвечать?! Что мне делать?

Седов, выпроводив милиционера и отстранив Маню от телефона, все берет в свои руки.

Маня закрывается в комнате с теткой. Предметы тонут в сумерках. Голубцова поворачивает голову, смотрит на белеющую на подлокотнике кресла руку Али. С улицы доносится взрыв хлопушки и восторженный мальчишеский смех, крики, возня.

– Я, дай теперь я. Ты всегда так! Дай мне, говорю!

Раздается рев, топот, крики удаляются. Все стихает. Лишь кто-то негромко заводит мотор машины. Мягкое, ненавязчивое, вполне обыденное и потому хорошее урчание. Сродни кошачьему…

«Скоро приедет особая машина, и Алю увезут. Это так. Это не может быть иначе», – звучит сухой речитатив в Маниной голове.

– Алечка, родненькая, – шепчет Маня, вставая перед креслом тетки на колени. – Зачем ты так? Я ведь люблю тебя. Я всех вас люблю…

Дверь в комнату вдруг приоткрывается и показывается голова Тосика.

– Мань, тут тебя к телефону. Нет, не агенты… Это, кажется, Супин.

Маня медленно встает.

«Какой Супин? Зачем? Это ни к чему. Ошибка…» – думает она в смятении.

– Ну что, сказать, чтобы позже перезвонил на мобильный?

– Н-нет, я поговорю.

Маня оглядывается на Алю, «спящую» в кресле, и бредет в кухню.

– Да? – механическим голосом произносит она.

– Маша, ты где там пропала? Мобильный не берешь. С работы сбежала. Я у Кашиной Алин номер узнал. Что, надралась свински тетушка? – хмыкает Полкан.

– Нет, Павел Иванович. Она умерла.

– Ч-что? – недоверчиво цыкает Супин.

– Она умерла. Ждем с Трофимом… «труповозку», – жестко произносит Голубцова.

– Маня, ты в порядке? Я… должен приехать?

– Ты ничего мне не должен. Ничего.

– Но… судя по-твоему тону, я все же виноват. Хотя бы косвенно.

– Нет, Паш. Виновата я. В собственной глупости.

Павел долго молчит, потом вздыхает и говорит устало:

– Тебя не ждать сегодня? Или, может быть, все же заехать? Как ты там одна? Зачем?

– Я не одна. Трофим останется. Мне, кстати, его покормить надо, так что, Паш, извини, я просто падаю от напряжения.

– Да, Маша, я понимаю. Ты отдохни, постарайся поспать, я завтра позвоню.

Кажется, он вешает трубку с облегчением.

Глава девятая

Ясное тихое утро предвещает погожий день. Солнце бьет в больничные окна, играет самоцветами снеговой накидки на крыше. У кардиологического корпуса на припорошенной рябине семья синичек устроила громкое пиршество – желтопузые пичуги голосят по-весеннему радостно.

Супин смотрит за стекло из палаты «люкс», следит за птичьей суетой и едва заметно вздыхает. До весны ой как далеко. И теплые больничные стены, кажется, ничуть не греют. Северный, зубодробительный холод царит в этой бело-стерильной комнате. Полкан вздрагивает и отводит глаза от яркой, живой картины за окном. Он обменивается тяжелыми недоверчивыми взглядами с четырьмя мужчинами, находящимися в палате.

Владимир Федорович Бойченко, сидящий на кровати в высоких подушках, не скрывает ненависть и ярость, которую он готов излить на пришлых захватчиков. Злоба Бойченко ничуть не сбивает делового настроя Сурена. Он внимательно следит за тем, как перо Владимира Федоровича скользит по документам.

«Все, последняя страница. Мы сделали это…» – с облегчением думает помощник Кашина и красноречиво переглядывается с юристом.

Это пожилой господин с бородкой клинышком, в костюме-тройке и круглых очочках: ни дать ни взять – земский врач из 19-го века. Он смотрит на Сурена кротко и невозмутимо. «Небритый» знает, что об этом милом господине по имени Марат Валентинович ходят легенды. Достаточно того, что, когда Кашина в 97-м заключили под стражу, верный адвокат не только отмазал его, но, поговаривают, и общак группировки держал. Впрочем, все это может оказаться и романтической сказкой.

– Нате, жрите! – откидывает документы Бойченко.

Он не может встречаться взглядом с кашинскими «бульдогами», потому смотрит испытующе на Супина, сидящего у кровати. Главбух держится хоть куда. Бледный, конечно, как смерть, но апломба и невозмутимости ему не занимать. Владимир Федорович поднимает глаза на своего юриста. Тот стоит, ссутулившись, у стены, и без конца «умывает» пухлые руки: трет и трет их как заведенный.

«Евгений Макарович, кажется, совсем плох. Хоть самого в больницу клади. И вроде нестарый, румяный, жизнерадостный, а вот, поди ж ты – какой впечатлительный. Весь конопатый лоб в поту. И это мелькание пальцев с ума может свести. Впрочем, его перспективы с потерей компании также неясны, как и мои. А вот Супин? Что он себе думает?» Бойченко откидывается на подушки и закрывает глаза.

– Ну вот-с, кхе! – Кашинский юрист Марат Валентинович прочищает горло.

– Сделку можно считать удачно завершенной, с чем я всех ее участников и поздравляю.

– Что значит всех?! Вашего бравого лидера я в глаза не видел. Боится прямых вопросов? – хрипит бывший генеральный.

– Не будем предаваться эмоциям. Вы же прекрасно понимаете, что бизнес – дело сложное, хлопотное. Кто-то больше выигрывает, кто-то меньше. Сегодня вы, завтра мы, – философски замечает Марат Валентинович, снимая очки и протирая их велюровой тряпочкой.

– У Михаила Николаевича, кстати, очень веские личные причины, по которым он не мог быть. Впрочем, передавал вам привет и поклон.

Адвокат изображает что-то вроде улыбки – растягивает на долю секунды рот.

Сурен аккуратно складывает бумаги в папку и молча идет к выходу. Он распахивает дверь, пропуская Марата Валентиновича, и, обернувшись на поверженных противников, еле заметно кивает.

Когда посетители удаляются, Бойченко накидывается на Супина.

– Что же ты скрыл от меня, что чертова Кашина работает у тебя в отделе?! Я две ночи голову ломал, почему мне эта фамилия знакома как родная. А оно вот оно, бухгалтерша с такой фамилией у нас под боком пригрелась.

– Ну это же было очевидно, Владимир Федорович. Конечно, Маргарита Кашина и навела своего бывшего мужа на нашу компанию. Но она ничем не выдавала себя и за руку ее никто не ловил, – стараясь не терять апломба, отвечает Полкан.

– Ах, конечно! Штирлиц в юбке! – издевательски вскрикивает Бойченко, но, болезненно скривившись, машет рукой:

– Ладно! На чужом несчастии счастья не построишь. Все им это аукнется, помяните мое слово.

– Ох, хотелось бы, Владимир Федорович. Но нам-то что? Что нам делать?! – выдыхает юрист, вытирая лицо платком.

– Пока отдыхать, Евгений Макарыч. С голоду, авось, не помираем. А там решим. Или вы уже подыскали себе тепленькие варианты? – он щурится и цепко смотрит на Супина.

Тот пожимает плечами:

– Я – нет. Откуда?

– Да куда же мы без вас, Владимир Федорович? – блеет юрист. – Столько лет, одной командой, при полном доверии и открытости…

Евгений Макарович вдруг осекается, наткнувшись на стальные, окатывающие льдом глаза бывшего главбуха.

* * *

Маргарита, замерев, следит за рукой Михаила Кашина. Тот сосредоточенно выводит свои каракули под заветным документом.

Нотариус, сложив губки трубочкой, отрешенно созерцает мозаичное панно на стене: скалы, шторм, грозовое небо.

«Чтобы жизнь медом не казалась?.. Страшные люди…» – сокрушенно думает маленький человечек, мечтая побыстрее убраться восвояси.

– Ну, вот, кажись, и все… Да-а, доброта меня погубит, ёлы, – грустно говорит Кашин, подвигая документ нотариусу.

– Где Ника? Когда я увезу ее?! – хватает за руку бывшего мужа Рита.

– Когда? Когда водитель ее привезет. Я дал ему команду выезжать. Ну, пробки пока, то да се, ёлы. Это же Москва, сама понимаешь.

«Понимаю, что ты бандюган недорезанный!» – думает Ритуся.

– Я буду встречать ее внизу!

Она встает, не в силах больше выносить висящего в воздухе напряжения.

В приемной Рита сталкивается с Суреном. Тот почтительно кивает и краснеет: лиловая щетина приобретает бордовый оттенок.

– Сурен… э-э, не знаю, к сожалению, вашего отчества, – с очаровательной улыбкой воркует Ритуся.

– Просто Сурен.

«Небритый» еще больше тушуется и начинает переставлять карандаши в стаканчике на столе секретарши, которая выглядит силиконовым солнышком в мрачных кашинских владениях. «Солнышко» настороженно смотрит на странную парочку.

Ритуся вдруг решительно кивает Сурену, и он выходит за ней из приемной. Секретарша мчится к двери, приникает ухом к щели, но нет, Кашина уводит помощника шефа подальше.

– Послушайте, Сурен, у меня есть к вам вопрос. Поймите меня правильно, это совершенно не касается моих отношений с Михаилом. Все, эта проблема снята! К моей огромной радости.

– Да, Маргарита. И я рад за вас. Искренне.

Небритый смотрит на Ритусю столь похотливо, что она с опаской отступает на пару шагов.

– Мне нужно выживать. Думать о работе. Да, средств Михаил нам выделяет не так много… Впрочем, это все лишние слова. Скажите… – она запинается, но тут же берет себя в руки.

– Что вам известно о Бойченко и Супине? Что заставило их согласиться с грабительскими условиями сделки? Файлы и налоговые документы уничтожены, я знаю. Так что же? Или… вы ждете, что я заплачу вам за информацию, Сурен?

– Нет, Маргарита, – улыбается «небритый», наступая и дыша отрывисто в ее лицо.

– Денег у вас нет, а на ужин я пригласить вас не могу. Увы. Боюсь непредсказуемого Михаила Николаевича. Быть может, позже, когда вы крепче будете стоять на ногах, мы и вернемся к этому разговору. О плате.

Он поднимает руку, пытаясь коснуться ее волос. Рита снова отступает.

– Так что же, Сурен? Можете сказать – что за этим стоит?!

«Небритый» скучнеет и опускает руку.

– Все довольно туманно. Бойченко раньше занимался грузоперевозками. Видимо, активно возил контрабанду. Думаю, взрывчатые вещества или что-то в этом роде, так как он специализировался на пестицидах. Попал в серьезную пертурбацию в Гамбургском порту. Откупился. В этом ему помогали Супин и покойный ныне адвокат Рощин, работавший на Бойченко. История была благополучно похоронена. Значит, толком о ней знают лишь двое. Но лично мне кажется, что третий участник и свидетель – не слишком надежный – заболел и умер очень вовремя.

– Ч-что вы имеете в виду?!

– Я – человек дотошный и подозрительный. За это меня и ценит ваш бывший муж. Так вот, я узнал вчера, что адвокат Рощин проходил лечение в клинике, где работала Ирина Супина. Жена вашего главбуха. И так она хорошо его лечила, что адвокат благополучно в больнице помер. А Ирина уехала в Германию, якобы выйдя замуж. Это я не раскапывал.

– О Господи, – Рита шепчет, прижимая ладонь к губам.

– Возможно, все это несчастливое стечение обстоятельств, и не более того. А Супин искренне хотел помочь коллеге и поместил его к своей жене, в дорогую клинику. Бог весть… Но факт остается фактом. Вот, собственно, и вся информация к размышлению.

«Небритый» снова подвигается к Рите, вдыхает запах ее волос, которые покоя ему не дают, прикрывает глаза.

– Спасибо, Сурен. Это очень… интересно, – бормочет Рита.

И вдруг она слышит звонкий девичий голосок, несущийся снизу, с первого этажа.

– Ника-а! – кричит Маргарита, кидаясь к лестнице и тут же забывая о гадком Супине, похотливом Сурене, беспощадном Кашине.

Навстречу ей, раскинув руки, бежит очаровательная девчушка десяти лет с длинными темными волосами, в элегантной дубленочке. Ее карие глаза сияют радостью и нетерпением.

– Ма-а-ма! Мамочка моя! – кричит она, повисая на Ритиной шее.

– Деточка моя родная, Ники моя ненаглядная… Я, я так ждала…

Рита прижимает дочку, осыпает ее личико поцелуями и плачет, плачет навзрыд.

– Мамочка, я так соскучилась! Ну что ты плачешь?

Ника вытирает ладошками слезы с Ритиных щек и вдруг, хватая ее руку, прижимается к ней, щекочет ресницами.

– Помнишь нашу игру – бабочка прилетела? Бабочка-шоколадница. Вот, на палец перелетела… А теперь ей хочется к тебе на лобик!

Ника тянется вверх, обхватывает мамину голову.

– Помню, доченька, помню. Теперь мы всегда будем вместе. Всегда!

Ника вдруг смотрит на Риту серьезно и говорит твердо:

– Я вот не плакала. Я только злилась и говорила папе, что буду писать в ООН, в комитет по правам детей. Я все про это в Интернете узнала. Такой шум хотела поднять, чтобы он меня за ручку к тебе привел, вот!

Рита с изумлением смотрит на свою кроху, так похожую на красавицу маму и унаследовавшую железный характер отца.

– Ники, ну какой ты у меня боец! Не то что твоя слабенькая мама.

– Да уж! Он испугался и отобрал у меня компьютер. На три дня, правда. Но теперь вернул. И на няню перестал орать, – деловито сообщает Ника, глядя через Ритино плечо.

Маргарита поворачивается. Полная женщина с открытым круглым лицом, одетая в кургузый пуховичок, стоит рядом, вытирая слезы. Рита порывисто обнимает няню.

– Галочка, сколько же и тебе досталось, милая. Теперь все будет по-другому.

– Да, Риточка, я надеюсь. Я очень хочу, – кивает та.

* * *

Маня сидит в кухне, уперев взгляд в тарахтящий холодильник, и считает.

«…сорок семь, сорок восемь… Сорок восемь секунд он живет, а потом на пять минут помирает. Или дольше? Надо поточнее засечь, на сколько он помирает. Пять минут – и много, и мало… За пять минут можно полюбить. Да, можно, я знаю. А можно свести счеты с жизнью… А можно сложить эти минуты в часы, месяцы, годы и бездарно прокуковать их. И ничего не понять про жизнь, людей, про то, что настоящее, а что – пустое. О Боже, снова телефон… И Тосик запропастился куда-то. Впрочем, он все взял на себя, носится по этим жутким конторам, а я? А я сижу и считаю, на сколько времени оживает доходяга-холодиль– ник».

Телефон не сдается. Маня идет на его звук. Ее мобильный лежит в гостиной на газете со статьей про успешных женщин. Маня поднимает телефон, хватает газету и идет на кухню.

– Да? – говорит она в трубку и выбрасывает газету в помойное ведро.

– Маш, я у подъезда. Я приехал за тобой. Прошу, выходи… – Павел Супин говорит едва слышно.

– Паша, я думаю, что земле пора вернуться на свою орбиту. В общем, это уже произошло. Сумасшествие закончено.

– Маша, зачем ты ломаешь то, что только начинает… жить? Зачем?! Смерть Али – трагедия. Я сам себе места не нахожу. Но ведь есть будущее. Ты ведь… ты говорила о чувстве. И я нуждаюсь в тебе.

– Нуждаешься?! Но не любишь.

– Я… боюсь громких слов, прости, – голос Супина тускнеет.

– Я останусь тут, – твердо произносит Голубцова.

– Из-за того, что я не Ромео и не пою серенаду под балконом?!

– Ромео не пел серенад. Кажется.

– Мань, это все просто глупо! Я вымотан. Я совершенно раздавлен. Катастрофа с компанией, неопределенность будущего, и ты еще мучаешь меня. Зачем? Это… бессердечно. А может, я ошибаюсь? И все придумал про наши ночи, про твою нежность, искренность…

– Нет, Павел Иванович, ошибки нет. Я – Мария Голубцова вздумала влюбиться в собственного начальника, а он, кажется, просто хотел продемонстрировать своим врагам мифическую связь с невзрачной подчиненной.

Полкан вдруг начинает хохотать.

– Ну, конечно! Не обошлось без ведьмы Кашиной. Муж да жена – одна сатана. Маргарита тебя настроила. Я о чем-то подобном думал. Да, я сказал этим упырям, что ты – моя любовница. Так получилось. Вырвалось у меня! От страха, слабости, боязни быть заподозренным в сообщничестве с Ритой. Но уже тогда в наших с тобой отношениях все стало меняться. Всерьез, по-настоящему. Ну что мне еще сказать в оправдание, черт возьми?!

Павел срывается на крик, но тут же обуздывает себя, напяливает привычную маску индифферентности.

– Если ты не поверишь мне и не поедешь со мной, я смирюсь, исчезну. И это будет… катастрофой. Я почему-то стал верить, что смогу жить так, как мечталось. С верным, нужным мне человеком. Все, не могу говорить, не могу!

На Маню обрушиваются отрывистые, колючие гудки.

Она с изумлением смотрит на телефон, потом на полку, где стоит Алин портрет. Трофим увеличил и вставил в рамку теткину фотографию. Она на ней моложавая, улыбчивая, снисходительная… Она все понимает и никогда не осудит Маню. Никогда.

«Что я творю? Почему не верю? Сердце ведь вопит: он любит, он любит тебя! Все остальное не имеет никакого значения. Никакого…»

Она кидается в прихожую, набирая номер Павла:

– Паша, не уезжай! Паша! Я иду к тебе…

Услышав Манин крик в трубке, Супин резко жмет на педаль тормоза – машина виляет и останавливается в нескольких сантиметрах от фонарного столба. Павел сидит, вцепившись в руль, и смотрит на убаюкивающее кружение снежинок в узком потоке искусственного света.

«Неужели это возможно? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже мне, чурбану с калькулятором вместо сердца, как говорила моя бывшая жена, невозможно больше жить так, как раньше. Пустота, холод, люди-маски и друзья-функции. Обман… Беспросветный обман, как принцип моей жизни. Нет, выживания. Я никогда не верил, что такие женщины, как Маша, могут существовать. И ей не верил до последнего. Выгода, тщеславие, удобство – все, что угодно, но только не искренность, не чувство. Она, смешная, все про любовь… Да какое значение имеют слова? Ну пусть это называется так: любовь. Маня Голубцова может ею жить и одаривать. Я – нет, конечно… Только и без этого тепла, душевного уюта, заботы мне уже будет слишком трудно. Меня приручили. Как волкодава беляшами. Или незаметно и ловко приковали к мягкому и теплому дивану, с которого вовек слезать не захочешь. Да и зачем с него слезать? Нет, идиотские сравнения! Даже сейчас за цинизмом я пытаюсь скрыться от простой, железобетонной истины. Человеку необходим не только дом, где ему будет хорошо, но и человек в этом доме, который будет ждать и принимать всегда, при любых обстоятельствах. И сколько бы я ни гнал от себя эту правду, она будет всплывать в моей замусоренной башке в виде смеющегося лица простодушной бухгалтерши и дразнить: “Ну что, не уберег главного человека в жизни? Бестолковый калькулятор…”»

Он видит Маню, выбегающую из подъезда в распахнутом пальто, с растерянным лицом, ищущими глазами.

– Маша! Ма-ша, я здесь, я замучился уже тебя ждать! – кричит он, выскакивая из машины и взмахивая руками, как человек, потерпевший кораблекрушение и подающий отчаянные сигналы с утлой лодки, которую вот-вот разобьет в щепки лютая волна.

* * *

– Все ты врешь. Тебе просто нравится, что я мягкая и теплая. И буду жарить мясо к твоему приходу и запекать картошку, как ты любишь.

Маня потягивается и снова утыкается носом в его щеку.

Так уютно просыпаться с любимым мужчиной, который полночи говорил тебе, что чуть с ума не сошел, когда понял, что единственная женщина на земле, которая ему дорога, готова раствориться, исчезнуть. Страшный сон…

Явь превосходит все сказочные ожидания. Маня наслаждается своим королевским положением. Земля, сорвавшаяся с орбиты, продолжает сумасшедшее кружение: горячка и сладость ночи сменяется утренней ленивой негой.

– Да, ты очень мягкая и теплая. Это – аргумент. Аргументище! – Павел очень удобно помещает голову на пышной Маниной груди.

– Насколько мягкая? – встревоженно приподнимается Маня.

– Лежи смирно, иначе я скачусь! – грозит Павел. – Мягкая ты в пределах нормы.

– Чьей нормы? – не унимается она.

– Моей нормы. Самой нормальной нормы на свете. Лежи, не кипишуй, а то приставать начну.

– Ну-у попробуй, – томно выгибается Маня и вдруг обхватывает Супина руками-ногами, шепчет, закатывая глаза:

– Да, еще разочек пристань, пожалуйста…

Господи, почему она не выключила телефон?

– Не бери, не надо, – отрывисто говорит Павел, не выпуская ее.

– Нет, вдруг Трофим. Я должна. Похороны завтра.

Маня мягко отстраняет Супина, дотягивается до телефона. Странно, незнакомый номер.

– Манечка, милая, прости, что в субботу и с утра пораньше, и вообще у тебя там беда, а я вот тут… прости, дорогая! – голосит в трубке Блинова.

– Наталья Петровна?! Что случилось?

– Случилось, Маня. Я просто не представляю, кто меня может из этой проклятой передряги вытащить. Эта стенка меня доконает! Ну, моя, румынская, в хорошем состоянии.

– Я не понимаю, а чем я-то могу помочь?

– Детка, можешь! Это Люсечка, чтоб ее черти сожрали, надоумила меня позвонить тебе и телефон твой нашла тут же. Кто бы сомневался? Короче, привезли мы с моим сыном ей стенку, все честь честью. Ну, она немножко решила нам потери компенсировать, но это к делу не относится! Словом, втащили мы половину в ее скворечник, а половина не влезает!

– Что значит – не влезает? – хмыкает Маня, кивая Супину, который уже качает головой, закатывает глаза и шепчет в ухо:

– Не сдавайся! Пошли ее.

– А вот так. В прямом смысле. Нету места. Не-ту! Теперь она пищит и трясет кудрями, что такая непрактичная, а вчера изображала верх предприимчивости. Дур-ра набитая! Думает, за триста доллар… словом, что может измываться над людьми за здорово живешь!

– Наталья Петровна, но я-то при чем?

– Так Люсечка уверяет, что ты живешь рядом. Ты ведь на Енисейской? А она на Широкой! Это же две минуты, Манечка! И места у тебя много в трешке. И главное, сервантик и шкаф в идеальном, просто отличном состоянии. Сама увидишь. Это изумительный подарок – ты еще спасибо мне сто раз скажешь, Манюнечка. Ну не назад же мне все тащить или бросать у помойки?! – Блинова истерично всхлипывает.

– Так, может быть, Елене Стефановне все же пригодится мебель, ей она нужнее, – хватается за последнюю соломинку Маня.

– Ха! Наша космическая Утка помирилась с Бобочкой, и у них новый виток романтических отношений! – вопит Наталья Петровна. – Они в ИКЕЮ поехали. Новые вибрации покупать на седьмом десятке лет!

– Ну да, понятно, – совсем теряется Маня. – Но я не дома.

Блинова затихает.

– Ясно. Извини, что потревожила, – говорит она сухо, будто стоя перед Полканом в его кабинете.

– Подождите, Наталья Петровна, я позвоню Трофиму – это племянник тети Али. Он должен быть у нее. Я перезвоню вам.

Она, скрепя сердце, звонит Седову, говорит с ним подобострастно, выслушивает его вздохи и недовольное бормотание. Да, Маня понимает, что поступает по-дурацки, не дает измученному человеку покоя и вообще… Свинья она, одним словом, а не Маня Голубцова! Но она не может не помочь Блиновой. Не потому, что боится или пресмыкается, а потому что жалеет непутевую тетку. Всех этих непутевых теток из своей бух-столовки она жалеет, японский городовой!

Трофим, наконец, соглашается встретить «сервантик и шкаф в хорошем состоянии», и Маня с облегчением собирается нырнуть в постель. Но кровать пуста, а в ванной льется вода. Супин выходит из душа деловой и неромантичный.

– Ты будешь опекать всех тетушек, встречающихся на твоем пути? – говорит он, доставая из холодильника сок.

– Нет, избранных. И скажи спасибо, что тетушек, а не дядюшек.

Маня пыхтит и краснеет. Павел хрюкает, давясь соком.

– Вот за это, конечно, спасибо.

Через полчаса Маня сидит перед телефоном с записной книжкой Али в руке и обзванивает методично всех друзей и знакомых тетки, чтобы пригласить их на завтрашние похороны. Список невелик: восемь человек, включая «полезную» регистраторшу из поликлиники. Аля ее терпеть не могла, но «полезностью» грубиянки пользовалась.

А в это время Трофим вместе с сыном Натальи Петровны пытается втащить на третий этаж сервант, который и наполовину не входит в лифт. На закономерный вопрос Трофима: «А где же грузчики?» Наталья Петровна ажитированно машет рукой:

– Ну их к черту! Такое хамье!

Трофим, пыхтя, соглашается взяться за край мастодонта и прокладывать дорогу. На повороте стеклянная дверца серванта распахивается и лупит по лицу сына Блиновой: тщедушного раздражительного парня, находящегося в нижней позиции. Он охает, руки его соскальзывают с полированного бока, и сервант, угрожающе накренившись и побалансировав при поддержке теряющего силы Трофима, валится вниз. Раздаются апокалиптический грохот, звон, визг, и часть румынской стенки в хорошем состоянии превращается в груду эксклюзивных деревяшек для растопки.

«Стекла я буду выметать аккурат до похорон», – думает Трофим, с грустью созерцая радужное крошево.

Но стекла достаются Мане. Она приезжает вскоре, мучимая совестью и подталкиваемая неотложными делами: нужно организовать стол. Супин с готовностью помогает ей закупить продукты. Он и платить вызывается, но Маня категорично его предложение отвергает. Впрочем, Павел долго и не настаивает.

«Я – сильная, независимая женщина. Ни на чьей шее сидеть не собираюсь. И вообще, мухи отдельно от котлет. Железный принцип», – хорохорится Маня, снимая до копейки деньги с карточки.

Втащив сумки с продуктами в квартиру (Павел не решается встречаться с Седовым, и это кажется Мане разумным), она кричит:

– Трофим, я дома!

– Ты… одна?

Настороженный дальнобойщик появляется в коридоре. Выглядит он – хуже некуда. Осунувшееся, будто пергаментное лицо, бескровные губы, запавшие от бессонницы глаза – глаза брошенного хозяином пса. Маня видела такие у грязного и отощавшего спаниеля, который сидел как-то у помойки во дворе: вслушиваясь, всматриваясь, вскакивая на кажущийся знакомым запах, силуэт.

«Я заставляю его страдать. Я снова виновата. Кругом виновата».

Маня не может смотреть на отчаявшегося, но не смеющего упрекать ее мужчину. Она наклоняется, долго расстегивает молнию на сапогах, копошится в обувнице, якобы ища тапки, которые стоят перед ней.

– Ты… разбери пакеты. Сейчас поставлю кур в духовку, все приготовлю для салатов. Осторожно с бутылками! – лепечет она через силу.

– Стенку довезли с потерями, – вздыхает Трофим, подхватывая сумки.

– Что значит с потерями?

Маня заглядывает в свою комнату, перегороженную монументальным темным шкафом, который смотрится в ее светелке как миноносец в декоративном пруду.

Трофим сообщает из кухни:

– Сервант разбили. Замучился я стекла выгребать на лестнице, куча еще осталась. И Вася, сын Натальи Петровны, ушиб сильно голову. В общем, все страшно неудачно. Как всегда. Наверное, ты права, что решила переехать к трусливому бухгалтеру. Я порчу жизнь всем, с кем имею дело. Такая судьба…

Маня входит в кухню и видит, что Трофим, ссутулившись и закрыв лицо руками, – задранные локти торчат, будто ощетинившиеся противотанковые ежи, – сдерживает рыдания, уткнувшись в припадочный холодильник.

– Тосик, милый ты мой друг, я виновата, что бросила тебя в такой тяжелый момент, я виновата, Тосик, прости…

Она гладит его по спине. Губы ее дрожат и кривятся.

– Никто не виноват, никто! Каждый имеет право на свой выбор, на свое счастье. Или на призрак счастья. Все так сложно и просто, Мань. Я не дурак, я просто… неудачник, урод. И я все понимаю.

И тут Маня срывается на крик, прижимаясь к большому, надежному, смешному Трофиму, истерзавшему ее своим благородством.

– Ну, заори, Трофим! Ударь, плюнь в меня, пустышку! Я больше не могу выносить твоего гребаного снисхождения! Я ведь люблю тебя как… брата, близкого моего человека, но я не могу стать такой, как ты, я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь… Но я всегда буду рядом, когда надо, Тосик. Ты слышишь?

Он вдруг поворачивается к ней, обнимает жаркими ручищами, прижимает голову к своей груди, бешено вздрагивающей от биения огромного щедрого сердца.

– Молчи, Маня. Не говори так. Ничто не изменит нас, я знаю. Будь счастлива. Будь!

Он с силой поднимает ее лицо, целует неуклюже, по-детски беспомощно.

Маня мотает головой, высвобождаясь из его объятий.

– Мы должны выдержать это. Должны проводить Алю. Все остальное – потом. Все – потом…

Она вдруг начинает метаться по кухне.

– Господи, нужен, наверное, какой-то мешок, чтобы собрать стекла на лестнице? Я все уберу.

– Да, да… – Трофим, будто опомнившись, утирает лицо, хватается за веник, приткнутый им к ножке стола.

– Мы все сделаем вместе, как следует. Мы перенесем это. Так надо.

– Да, Маша. И это пройдет, я знаю. Я справлюсь. Когда умерла мама десять лет назад, я три месяца лежал и смотрел на люстру. А потом заметил, что в углу появилась паутина – красивая такая, совершенная кисея. И я встал, и прогнал паука. И начал жить заново. Пауки только кажутся страшными, а на деле пугаются прямого света, движения и чистоты. Так будет и в этот раз.

– Ты очень умный, Тосик. Ты ведь философ и поэт. Ты образованный и столько книг прочел, что мне за три жизни не осилить. Один твой Манн чего стоит. Этим же томом можно убить!

– Да, Томасом Манном проще убиться, чем дочитать его до конца. Но я справился и даже испытал что-то сродни катарсису.

– Но вот, какие умные слова ты знаешь, которых я не знаю. Я рядом с тобой – просто… прыгучая и похотливая блоха.

– Не смей говорить так о моей любимой женщине, не смей! – Трофим грозит ей веником. Глаза его сверкают праведным гневом. – Я всего лишь водила, Маня. Тупой дальнобойщик. И никакого большого пути – одна грязная и опасная дорога. А ты – красавица и лучшая женщина на земле. И вот, кстати, большой пакет.

Маня смотрит на пакет, который протягивает ей Трофим, и улыбается. И с новыми силами принимается за дела: метет лестницу, жарит кур, варит овощи, сервирует стол в гостиной и посматривает на Алин портрет. На фотографию чужого-родного человека, которого будет любить и помнить всегда. Всегда…

Глава десятая

В понедельник Маня просыпается от яркого солнечного света, бьющего в окно.

«О Боже, одиннадцать часов! Не может быть!»

Она хватает будильник, потом обводит глазами свою комнату и упирается в деревянный «миноносец».

«Да, помню: Блинова, Павел… Аля! Алю хоронили вчера. Было страшно холодно. Томительное ожидание у крематория. А потом? Что было потом»?

Маня отчетливо помнит лишь то, что не могла согреться. И плакать не могла. Крохотная нарядная женщина в гробу казалась очень молодой и… хорошенькой. Румяные щечки. Кажется, Трофим был сердит, что тетка похожа на куклу… Потом странные поминки, на которых женщина в черной шали – вроде регистраторша из поликлиники – напилась и вздумала петь блатные частушки. Куда-то Трофим ее увел. Впрочем, Маня и это помнит не очень отчетливо.

Она встает, трет ноющую спину. Да, спина не давала ей покоя и ночью. Допоздна они с Трофимом мыли посуду. Седов не бросил Маню, помогал, хотя на следующий день должен был отправляться в рейс. Маня слышала, проваливаясь в тяжелый сон, как за Трофимом хлопнула дверь. Кажется, он уехал в два ночи.

Голубцова шлепает на кухню, включает чайник, кивает ожившему холодильнику.

«Трофим уже вовсю крутит баранку, в бух-столовке бабульки уже попили чайку и оплакали “стенку в хорошем” состоянии, попутно помыв косточки бесстыжей Марии. А что Павел? Как он, почему не звонит?»

Маня бежит за телефоном в комнату, набирает номер. «Абонент – не абонент», – сообщает предупредительная донельзя тетечка.

– Все, довольно разнюниваться! На работу! Вперед и с песней! – подбадривает себя Голубцова, начиная спешно собираться.

В это время канцелярскую контору сотрясают новости. Главная – появление нового генерального. Это бойкий молодчик в потертых джинсах и свитере. И он срочно собирает начальников отделов.

«Вот же кошмар, кошмар!» – комментирует обезумевшая от горя Люсечка, бегая по кабинетам. Ей уже прозрачно намекнули на скорое увольнение. Люсечка так и видит за своим родненьким столиком чужую наглую девицу с чувственным ртом и бюстом пятого размера. Наверняка смоляную брюнетку, наверняка!

Другая сногсшибательная новость – появление Супина в отделе. Он выглядит безукоризненно: никаких голубых носков и линялых штанов. И очки, откуда ни возьмись, залихватские, узенькие.

«Неужто золотые?» – поражаются тетки до глубины души и шепчутся:

– Во как любовь прихватила!

– Да уж. Но перед смертью, как говорится, не надышишься.

Впрочем, тетушки решают, что он слишком бодр для предсмертной вылазки к врагу.

Супин вдруг сообщает, что решил взять с собой на ковер к новоявленному шефу Наталью Петровну.

– Зачем?! Чем я провинилась? – белеет Блинова, прилипая к стулу.

Ритуся и Елена Стефановна смотрят на нее как на молодогвардейца, поднимающего красное знамя перед фашистами.

– Думаю, все будет хорошо, Наталья Петровна, – улыбается Супин.

Перед дверями приемной Наталье Петровне становится и вовсе худо. Но Павел Иванович неумолим:

– Возьмите себя в руки. Все будет в полном порядке!

Когда они заходят, на бывшего главбуха обрушиваются сочувственные приветствия и взгляды. В приемной царит тягостное молчание. Логисты, маркетологи, рекламщики – словом, вся верхушка команды Бойченко крепится из последних сил, ожидая окончательного и бесповоротного изгнания из родных стен.

– О, Павел Иванович, вот и вы. Можем начинать!

«Молодчик» приветствует Супина радостно, выскакивая из кабинета.

– Давайте, друзья, без церемоний, располагайтесь у меня, – великодушным жестом приглашает он всех.

– Демократию разводит, волчонок в овечьей шкуре, – шепчет логист Полкану. Но тот будто не слышит его слов.

Когда все рассаживаются у стола для совещаний, странный новый генеральный, блистая улыбкой, начинает вываливать в пулеметном темпе информацию.

– Итак, господа, меня зовут Денис Денисович Мещеряков. Сразу хочу успокоить всех – пока никаких экстраординарных мер по штатному расписанию и по персоналиям принимать я не намерен. Буду присматриваться к вам. А вы – ко мне, – он едва ли не подмигивает смурному логисту.

– Но это не значит, что какие-то нововведения не последуют в работе, когда я оценю всех и каждого. Всех и каждого! – улыбка исчезает так же моментально, как и появляется. – Самый существенный момент на сегодняшний день – назначение моего заместителя. Я принял решение и уже подписал свой первый приказ, – дурашливый Денис Денисович машет листом с подписью-кляксой. – Назначаю заместителем генерального директора моей… – он делает резкое ударение на слове «моей» и выдерживает паузу: –…моей компании Павла Ивановича Супина. Не слышу ликования? – разводит он руками.

Все, захлопнув рты и пригасив ошалелые взгляды, дружно кивают.

– Павел Иванович – опытный и в высшей степени искушенный специалист по продажам нашей продукции.

Денис Денисович глумливо хихикает.

– Уверен, мы с ним сработаемся.

Супин спокойно смотрит из-под роскошных очков на нового шефа и с достоинством кивает. Будто рублем дарит.

Логист покрывается апоплексическими пятнами и вытирает пот со лба.

– Не решен вопрос с главным бухгалтером. Вещь, как вы понимаете, принципиальная. У вас есть, Павел Иванович, своя кандидатура? – деловито интересуется «молодчик».

– Да, Денис Денисович. Я бы предложил Наталью Петровну Блинову. Она – самый опытный специалист в моем отделе… Бывшем моем отделе. Я ей доверяю, и в коллективе она пользуется, бесспорно, уважением.

Повисает нарочитая пауза. Наталья Петровна, из белой превратившись в пурпурную, хватается за коленки, пытаясь унять дрожь.

– Ну хорошо. Это мы еще обсудим. Я приму окончательное решение позже. А пока… пока Наталья Петровна будет и.о. главбуха, чтобы этот участок не болтался без надзора. А сейчас – иные темы.

Совещание несется галопом. Мещеряков вываливает на подчиненных массу идей и прожектов, которые необходимо реализовать, чтобы встряхнуть «зарастающее тиной болотце». Супин едва заметно морщится, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и думает о том, что этот молодой, да ранний бизнесменишка доведет, пожалуй, карандашную империю до ручки. Пока этого не случилось, он, Павел Иванович, должен выжать из ситуации максимальную, а лучше – баснословную пользу.

После совещания Наталья Петровна, поддерживаемая Полканом, вплывает в бух-столовку.

Бухгалтерши вытягивают в нетерпении головы. Супин холодно смотрит на Маню, которая опоздала на три с половиной часа и еще не успела включить свой компьютер. Маня же с удивлением разглядывает новые очки Павла.

– Новый генеральный директор нашей компании принял решение назначить и.о. главного бухгалтера Наталью Петровну Блинову. Поздравьте нашу коллегу, – Полкан изображает подобие улыбки.

– Но… а как же? А как же вы? – придушенно спрашивает Утка.

– А я, к сожалению, не смогу видеть своих прекрасных сотрудниц слишком часто. Увы, – вздыхает Супин. – Я занимаю кабинет на третьем этаже.

– Заместителя? – удовлетворенно спрашивает Ритуся.

– Да. На меня сваливается много новой, сложной работы, – скорбно выговаривает Полкан.

Все, кроме Мани, начинают поздравлять Павла Ивановича. Но он смотрит только на Голубцову и ждет ее слов.

Она подходит к Павлу и, всматриваясь в его лицо, произносит:

– Вы – загадочная личность, господин Супин. Очень загадочная.

Полкан морщится.

– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, госпожа Голубцова.

Он отворачивается от Мани.

– Наталья Петровна, пройдемте в мой, вернее, в ваш кабинет!

Проходя мимо пальмы, он вытягивает палец вверх:

– А что с нашей подопечной? Где ее макушка?

– Вы имеете в виду цветочки? – хмыкает Ритуся. – Завяли с горя и осыпались.

– Да, не могла же она цвести вечно, в самом деле, – бормочет Супин и отпирает дверь, с которой кто-то успел до начала рабочего дня сорвать бумажную полоску с печатью.

Когда он выходит из кабинета, оставив в нем охающую Блинову, то видит, что Манино рабочее место пусто.

– А что же Голубцова? Не успела прийти с опозданием на три часа и уже умчалась, – кидает он в пространство, изображая недовольство.

Рита и Елена Стефановна испуганно косятся друг на друга.

С Маней он сталкивается в коридоре. Она идет, опустив голову, и о чем-то сосредоточенно размышляет.

– Иди-ка сюда, – хватает ее Супин за руку и тащит к лестнице.

– Куда? Паша!

Он смотрит из-под своих шикарных очков странно, зло и тащит ее вниз.

Они пробегают по гулкому неуютному коридору в сторону складов. Затащив Маню в темную нишу, Павел хватает ее за плечи:

– Не смей так на меня смотреть! Я хотел все объяснить тебе дома сегодня. Я просто… ни в чем не был уверен.

Голубцова выворачивается из его рук.

– Можешь не оправдываться, я ни о чем тебя не спрашиваю.

– Нет, спрашиваешь! Не веришь, злишься.

– Злишься, по-моему, ты.

– Да, я злюсь, потому что противно чувствовать себя чертовым интриганом. Слышать гадкий шепот за спиной. Впрочем, плевать мне на остальных, но в твоих глазах я выглядеть мерзавцем не могу.

– А ты мерзавец? – Маня снисходительно смотрит на Супина.

– Это – бизнес. Всего лишь – бизнес. Звезды сложились так, что я смог избавиться от этого ярма – вечных указок и давиловки Бойченко. Знаешь, сколько лет я пашу на него в предвкушении манны небесной, которая все не спешит свалиться на мою голову?! Знаешь? Пятнадцать лет! Пятнадцать лет безукоризненной, рабской службы. И что взамен?!

Супин шипит, скорчив болезненную гримасу. Маня опускает глаза, не может смотреть в неузнаваемое, искаженное злобой лицо.

– Вся прибыль, все заработанные, отмытые, принесенные на блюдечке мною деньги он, как одержимый, вкладывал в расширение. Господи, как я ненавижу эти слова: расширение и развитие! Годами я подсчитывал, сколько домов, машин, поездок, прекрасных вещей проплыло мимо меня! Каждый новый филиал – это моя, понимаешь, моя квартира в Венеции, в Гонконге! Мой дом в Майами!

– Ты был в Майами? – хмыкает Маня.

Он снова вцепляется в ее плечи.

– Нет, я нигде не был! Потому что девять лет работаю без отпусков. Потому что дерьмовый ремонт делал два года, выгадывая на материалах. Я заслужил, потом и кровью заслужил то, что дали мне эти бандюки за ерундовые сведения о Бойченко, который тоже не ангел с крылышками. Не ангел, Маша! Ты пойми и не спрашивай меня об этой грязи, которую не нужно тебе знать. Ты слышишь?! Это не нужно пускать в нашу жизнь.

Маня пытается стряхнуть руки Павла.

– Прекрати меня трясти. И нашу жизнь невозможно разделить на настоящую и ту, что понарошку. Ты хочешь, чтобы я жила с тобой понарошку, надев розовенькие очки в золотой оправе?

Супин отшатывается, срывает с лица очки, тычет ими в Манино лицо:

– Да, это символ! Пока ты оплакивала тетку, я сидел в роскошном салоне оптики и тупо ждал, чтобы мне срочно, немедленно сделали очки, о которых только мог мечтать! Я заслужил их!! – взвизгивает Павел.

Маня берет из его рук очки, аккуратно надевает их на Павла, улыбается, глядя в его измученное горящее лицо.

– Паш, ну, заслужил и заслужил. Хорошо. Что ты так орешь и бесишься, будто я тебя осуждаю? Ты же не убил никого, в конце концов. Насколько подло ты поступил по отношению к генеральному, я тоже оценить не могу. Думаю, что не вправе вообще об этом судить. И генеральный мне никогда не нравился. Надутый и хитрый. Думаю, никакими страшными тайнами из вашего прошлого ты меня не удивишь. Не представляй меня святошей или дурой.

Павел вдруг набрасывается на нее, принимается целовать как одержимый.

– И тебя, Голубцова, я заслужил! Заслужил!

– Паша… родной… нас увидят, прекрати. Слышишь, грузчики совсем рядом ржут и матерятся, сейчас сюда пойдут… Ты кофту мне рвешь… Господи! Да оставь колготки, оставь… – Маня пытается схватить руки обезумевшего Супина. – Меня же никто не отнимает. Я с тобой! – вскрикивает она.

Он отпускает ее, тяжело дыша. Во взгляде появляется осмысленность, краснота сходит с лица.

– Да, ты со мной. И никому я не позволю что-то изменить.

* * *

Рита входит в квартиру, с трудом втаскивая сумки с продуктами. Она спешит порадовать дочку ее любимыми пирожными, за которыми пришлось ехать на Арбат, в знаменитую кулинарию «Праги».

– Ники, тетя Галя, как вы у меня?! – кричит она, снимая шубку. – Я страшно устала и есть хочу. Вы ужинали?

В коридоре показывается нянька. Вид у нее замученный.

– Ох, Риточка, а мы-то как устали. Общественным транспортом пилить из гимназии – это мука мученическая. Никочка расплакалась, когда ее в метро стиснули. И в маршрутке укачивало сильно. Нет, эта дорога ей не под силу.

– Господи, что же делать? – руки Риты падают, она смотрит на тетку беспомощно.

– Не знаю… Или водителя нанимать, или отдавать ее в школу поближе к дому.

– Да какие в этом районе школы?! – ужасается Рита.

– Ну, какие-никакие. Все лучше, чем девчонку в шесть утра поднимать. Она ведь так измучилась, что, как приехали, легла в постель и не просыпается.

Нянька берет сумки и тащит их на кухню.

– Она спит?! Тетя Галя, да что же я с ней ночью буду делать? Как ее подниму завтра в шесть? – негодует Рита.

Галя лишь машет рукой и отворачивается.

– Еще вот что… Я и сама не знаю, справлюсь ли, – нянька от неловкости почесывает то нос, то бровь, то хватается за подбородок. – Давление скачет – еле встаю утром. А тут ведь – готовка, уроки… И прибраться надо. Но главное, конечно, дорога. Она убийственная, Рита, поверь.

– Да верю я! Но утром ведь я отвожу ее. И потом, между прочим, сама весь день вкалываю.

Подбородок Гали начинает дрожать.

– Рит, и еще я не могу спать на кухне. Ну, ты сама посуди, в мои годы на раскладном кресле…

Нянька смахивает слезы.

Рита смотрит в замешательстве на Галю и не находит слов. Ничего она не может ей пообещать! Ритино положение после возвращения дочери оказывается значительно хуже, чем представлялось вначале. Вчера, подсчитав по-бухгалтерски дотошно все возможные расходы, Кашина поняла, что оставшихся средств ей будет едва ли хватать на шпильки, которые по «доброте душевной» посулил бывший муж. Поэтому Маргарита решила жестко экономить. Зачем девочке четыре секции? И нагрузка непомерная, и деньги на ветер. И без конного спорта проживет, не королевских кровей, поди. Тогда же Рита предложила няньке кухарить и прибираться за небольшую доплату: все дешевле, чем нанимать повариху и горничную. Но, похоже, ее план терпел полный провал.

В кухню входит заспанная надутая Ника.

– Пить хочу!

– Никуся! – бросается к ней Рита. – Вот, как раз любимый твой сок манго купила. И пирожные с шоколадным кремом. Через всю Москву за ними моталась.

Ника брезгливо смотрит на коробочку с пирожными, которую ставит на стол мама.

– Я такие уже сто лет не ем. Крем гадкий – терпеть не могу.

– Ну… ладно. Завтра другие куплю, какие скажешь.

– Я такие люблю, как повар наш Лелик пек. Таких ты не найдешь, они по тайному французскому рецепту.

Рита садится на стул, бледнея. Горло сжимает спазм. Она готова разрыдаться, завыть, обрушить гнев и боль… на кого? На кого ей обрушивать свою ненависть?!

– Ника, ты не младенец. И ты должна понимать, что прежняя жизнь, как у папы, закончена. Ты была у меня здесь не раз. Ела со мной и спала. И знала, как мы будем жить. Ведь главное, мы любим друг друга, не можем друг без друга!

Маргарита старается говорить сдержанно и вкрадчиво.

Ника сидит, болтая ногами, и разглядывает с брезгливой гримаской круглый телевизор на полке.

– Какой же страшный у тебя телевизор, ма. И стулья все облезлые – я только сегодня разглядела. Вот ты говоришь, что, как раньше, не будет. Но почему мы не можем жить у нас, почему? Папа ведь уехал жить за границу! Пусть отдаст нам дом!

Ника вскакивает, капризно сморщив лобик, готовясь расплакаться.

Рита обнимает дочку, гладит ее по шелковистым волосам, заглядывает моляще в глаза.

– Это его дом. Он будет еще туда приезжать. Может быть, продаст. Это нас больше не касается, Ники. И потом, мы никогда не сможем содержать такой огромный дом. Но у нас тоже будет свой уютный и дорогой дом, потерпи чуть-чуть.

Ника отталкивает ее.

– А сколько ждать?

– Ну-у… не знаю. Пару лет, – теряется Рита.

Нянька скорбно смотрит на нее, потому что прекрасно понимает, что и за десять лет Кашиной не накопить на приличное жилье для избалованной дочки.

– Все, мам, я спать хочу. И в школу не пойду ни за что! – выкрикивает Ника и выбегает из кухни.

– Это почему еще?! – бросается за ней Рита.

– Потому что меня будет тошнить на обратном пути в маршрутке. В вонючей бомжатской маршрутке!

Ника кидается на кровать, плачет, зарываясь в подушку.

– Ну хорошо, доча, обратно будете ездить на такси. Это мы потянем. Ники, это мы решим, я тебе обещаю. Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо, все! И бассейн, и конная секция, все будет по-старому. Верь своей маме.

Рита обнимает дочку, целует ее сжатые кулачки.

Когда Ника засыпает, Кашина тихонько поднимается с кровати, вытирает заплаканное лицо и идет в кухню.

– Да, Галя, – обращается она к няньке, хозяйничающей у плиты. – Придется решать эту ситуацию кардинально. И я, кажется, знаю – как.

Ее черные глаза горят отчаянной решимостью. Она идет в коридор и достает из сумочки небольшой листок. На нем записан номер телефона и имя: Сурен Бегян.

Через два часа Ритуся въезжает в ворота закрытого жилого комплекса на Ленинградском шоссе, проходит мимо консьержа, почтительно кланяющегося роскошной посетительнице. На пятнадцатом этаже, у открытой двери, ее ждет помощник Кашина: глаза его горят нетерпением и радостным возбуждением.

– Вы – отчаянная женщина, Маргарита, и это совершенно сводит с ума.

– Вы боитесь своего шефа даже на расстоянии нескольких тысяч километров?

– Нет, сейчас, увидев вас, я уже ничего не боюсь.

Он собственнически обнимает ее, противно дышит в лицо.

– Так пройдемте в дом и… пообщаемся?

– Пообщаемся, – шепчет Бегян и, втянув Маргариту в квартиру, захлопывает дверь.

* * *

На следующее утро Рита входит в приемную генерального и его зама. За Люсечкиным столом уже сидит новая секретарша: брюнетка с чувственным ртом и бюстом пятого размера. Она ощупывает Кашину ревнивым взглядом. Маргарита не остается в долгу, презрительно кривит губы.

– Денис Денисович занят, – манерно говорит секретарша.

– Я к Супину. Он у себя? – Рита кивает на правую дверь.

– Да, кажется, у себя, – теряет интерес к сопернице красотка и сообщает селектору:

– Павел Иванович, к вам посетительница.

– Бухгалтер Кашина по срочному делу, – подсказывает Рита.

Когда она входит в кабинет, то понимает, что конструктивного диалога с Полканом может и не получиться. Он настороженно смотрит на Ритусю, будто готовится к яростному отпору.

Рита без приглашения садится к столу.

– Я надеюсь, в вашем кабинете нет подслушивающих устройств и камер?

– А я надеюсь, что вы не будете злоупотреблять моим вниманием – у меня масса работы.

Супин сдвигает очки на кончик носа, смотрит на Риту как на ядовитое насекомое.

– Я с деловым предложением. Относительно организации работы экономического отдела, – сухо произносит она.

– Интересно. А это можно изложить коротко?

– Да. Блинова не справляется с обязанностями главбуха. Она старая и разбросанная тетка. Я предлагаю свою кандидатуру.

Супин смотрит с изумлением на Кашину, а затем, выдохнув и немного расслабившись, берет карандаш, начинает им постукивать по столу.

– Хорошо, Маргарита, я обдумаю ваше предложение.

– Нет, вы пойдете сейчас же к генеральному и скажете, что меняете свое решение.

– Но это не мое решение! Назначает Мещеряков. Завтра он, скорее всего, приведет своего проверенного человека. Блинова – временная фигура.

– Так и назовите ему этого проверенного человека. Жена бизнесмена Кашина – куда уж проверенней?

– А… а если я не хочу, чтобы вы возглавляли отдел? Из личных, субъективных причин? – Супин отбрасывает карандаш и берет другой.

– Тогда вы мне не оставляете выбора, Павел Иванович, – Рита подается вперед и начинает говорить медленно, будто объясняя сложный урок отстающему ученику.

– У меня есть сведения о том, что десять лет назад вы дали развод и разрешение на выезд своей жене и сыну – Ирине Супиной и Ивану Супину в обмен на лечение, убившее неудобного вам и Бойченко юриста.

Маргарита делает паузу. Полкан, не мигая, смотрит в ее черные глаза. Рита облизывает пересохшие губы и переходит почти на шепот.

– Сведения эти могут попасть в правоохранительные органы России и Германии. Насколько я знаю, бывшая жена ваша замужем за врачом мюнхенской клиники, в которой и сама работает медсестрой? Да, нехорошо все может получиться и для нее, и для мужа – Ганса Крабе. А главное – для вас. Нет, этого нельзя допустить. Никак нельзя, – озабоченно кивает головой Ритуся, добавляя зычности голосу.

Супин, побелев, встает, хватается за узел галстука, который вдруг начинает его душить.

– Покиньте мой кабинет. Немедленно, – выговаривает он едва слышно, сжимая в правой руке карандаш, как смертельное жало, нацеленное на Риту.

– Я так и знала, что это – правда, – удовлетворенно вздыхает Кашина. – И времени на раздумье у вас, так и быть, – сутки. Кстати, оклад главбуха в нашей конторке не так велик, как хотелось бы. Так что вы еще и поделитесь со мной по дружбе средствами Кашина. Он ведь выписал вам премию в размере миллиона долларов? Я ничего не путаю? Так вот: я претендую всего лишь на треть. Не более.

– Вон! – шепчет Полкан, который не может справиться с голосом. – Или… или я тебя…

Карандаш ломается в его скрюченных пальцах, и он бросает его на ковер.

Рита прыскает.

– Еще и меня прихлопнете? Ну вот это уж никому не нужно. И очень опасно для вашего здоровья. Так же, как химиотерапия, прописанная вашей женой несчастному юристу…

Она идет к дверям с гордо поднятой головой.

Покинув приемную, опускает руку в сумку и нажимает кнопку на диктофоне.

«Надеюсь, все записалось. По крайней мере, отпираться он не посмел. Уже – хлеб. Если что – будем действовать через Маню. Это даже гуманно – открыть ей глаза на этого убийцу! Нет, Манюне нужен хороший мужик вроде Тосика, а не этот целлулоид бездушный. Этого можно приберечь и для себя, если, конечно, он в гору пойдет. А почему нет? Я-то с ним про любовь и совесть чирикать не буду. Не до сюсюканий. Нам с Никой выживать надо».

И Рита, исполненная праведной решимости, спешит в бух-столовку, где Блинова, войдя в новую роль, уже костерит несчастную Утку из-за задержки зарплатных ведомостей.

– Это ты мне стенку свою простить не можешь, да, Ната? – причитает Елена Стефановна. – Будто я ее разбила! Но как я могла пойти против воли Бобочки, с которым у нас теперь совершенно иные отношения, просто иной уровень, Ната!

– Вот только от описания ваших вибраций избавь, Ленушка, – отмахивается от нее Наталья Петровна. – Ничего личного. Отныне и всегда! Я не собираюсь садиться в лужу с первыми же отчетами. А так как знаю, что все вы делаете в последний момент, с кондачка, а целыми днями треплетесь на отвлеченные темы, то и намерена поставить этому заслон, ясно, Кашина? – Она поворачивается к вошедшей Ритусе. Та фыркает новой начальнице в лицо:

– А Голубцовой вы замечаний отныне и всегда делать не намерены? Из-за ее привилегированного положения?

Рита тычет большим пальцем в потолок.

– Какая низость – обсуждать личные отношения сотрудников во всеуслышание. Я этого, Кашина, не потерплю в своем отделе!

Она удаляется в кабинет, хлопая дверью.

– Не было печали, – качает головой Утинская. – А какой девчонкой хорошей была. Как власть меняет людей.

– Елена Стефановна, вы как ребенок – совершенно в людях не разбираетесь, – говорит Маня, отвлекаясь от компьютера.

– Как раз дети очень хорошо чувствуют людей, Манечка. Это нам, взрослым, голову очень просто задурить, – вздыхает Утка.

– Это точно, – зло произносит Рита, кидая на Маню острый взгляд.

Но Голубцова ничего не замечает вокруг. Она с рассеянной улыбкой смотрит на экран монитора.

Глава одиннадцатая

Супин в панике ходит по кабинету, запретив секретарше соединять его с кем бы то ни было. Он пытается найти решение, призывая весь свой недюжинный рационализм. Да, он предчувствовал, что слишком гладко игра с Кашиным ему не сойдет с рук. Эта мегера с ангельским личиком сумела надавить на своего непробиваемого бандюгу, выудила сведения! Впрочем, и черт бы с ними. Конечно, что-то они разнюхали о юристе… Он, паскуда, предать их с Бойченко решил тогда, десять лет назад. Верил, что его спасут от безнадежной болезни денежки конкурентов. Клиника в Израиле, операция… Не успел! У Иры в больнице помер. И ничего никто доказать не сможет – стандартное лечение, включая химиотерапию. А то, что сердце не выдержало, – так это бывает. Кто же знал?..

«Кто?! Ира знала! Я знал! И толкнул ее на это. И проклятие ее заслужил. Как же она сказала тогда?.. Да, руки подняла, будто шаманка настоящая, а не медичка-материалистка и кандидат наук, и прошипела: “Проклинаю тебя и Бога в свидетели беру, что никогда ты не найдешь счастья и покоя в жизни. Никогда!” Вот оно, проклятие, материализуется. Хоть в петлю. И поделом!..»

Павел смотрит в окно на соседнюю бетонную коробку. В ней тоже располагается контора по продаже какой-то смехотворной белиберды вроде наполнителей для кошачьих туалетов, на которой серьезные дядьки и хищные тетки делают миллионы. Может, прав Бойченко со своим Валдаем? Впрочем, и там не за фантики жизнь устраивать придется. За проклятые, ненавистные деньги.

Супин вздрагивает от звонка мобильного. Маша… Сердце прерывает гонку, дыхание останавливается. Он дрожащим пальцем дотрагивается до экрана.

– Я выскочила из бух-столовки, где бабки переругались вконец, и почему-то решила сказать тебе, что умираю от любви! – слышит он радостный шепот Мани.

– И еще я совершенно не могу сидеть на стуле. Все болит и ноет. Вот как ты меня замучил ночью. Что ты молчишь? У тебя люди?

– Нет. Я один. И я тоже… умираю.

– От любви?

– Да, Маш. Да.

– Это просто счастье, – выпаливает Маня, и в трубке раздаются гудки.

«Вот чего я боюсь больше всего на свете! Маниного презрения и недоверия. Я не могу потерять ее, не могу!»

Супин подходит к столу, берет очередной карандаш, крутит его в руке. Он уже знает, что пойдет на все условия Кашиной.

* * *

Ночью Мане снится кошмар. Аля подходит к ее кровати, тычет пальцем в лицо и говорит странно, нараспев:

– Такой длинный путь, а ты все спишь. Ты же не успеешь.

– Куда, Алечка, куда? – спрашивает Маня шепотом, боясь разбудить Павла. Он уже вторую ночь не уходит от нее в маленькую комнату – спит, крепко прижавшись, будто боится, что она вскочит и убежит.

– Проводить Трофима в рейс. Дорога далекая, плохая. Вот, на-ка, возьми ему рыбки – Тосик любит рыбку жареную.

Аля сует Мане огромную рыбину. Маня отстраняется и видит, что огромная скользкая рыба еще трепещется, поводит страшным пустым глазом, а из-под жабр сочится кровь, которая заливает простыню…

Маня вскрикивает и просыпается. Павел поднимает голову:

– Что, Манюш?

– Ой, сон дурацкий. Страшный такой, про Алю.

– В церковь сходи, свечку поставь, – зевает он и поворачивается на спину. – Покойники вроде любят, когда свечи за них ставят. Впрочем, я в эту ерунду не верю. Просто ты перенервничала в эти дни. Ничего, в выходные поедем с тобой в Звенигород. Там красотища, тишина… И гостиница очень хорошая есть. Не боишься горок крутых? Усядемся на тюбинг – и в полет. Лепота…

– Не-а, я с тобой ничего не боюсь, – Маня прижимается к Павлу, целует его в шею, шепчет, что вот так, обнявшись, им ничего не страшно. Ничего.

Утром Маня никак не может найти свой мобильник, который запропастился невесть куда.

– Ну Бог с ним, Маш! Какие там срочные звонки у тебя? Вечером найдешь.

– А вдруг Тосик позвонит? Он сегодня из рейса возвращается и обязательно позвонит, будет нервничать, где я и что.

Она вытряхивает все из своей сумищи на кровать.

Супин подходит к Мане, растерянно щупающей подкладку сумки.

– Я вот что хочу тебе сказать, Маш. Трофим, конечно, хороший мужик, и какие-то родственные чувства ты к нему вполне можешь испытывать. Но… мне это, откровенно говоря, не слишком приятно. Все-таки он – мой соперник.

Маня хмыкает.

– Тосик – соперник? Скажешь тоже. Ты еще к братьям моим сводным меня приревнуй.

– Да, я ревную. Мне вся эта ситуация неприятна. Ты всю жизнь будешь носиться с чужим Тосиком как с писаной торбой?

Супин смотрит на часы и хватает со стула портфель. Времени – в обрез, а Павел Иванович никогда в жизни не опаздывал на работу.

– Паш, но это невозможно, взять – и отрезать в один день. Тосик и Аля – это уже моя жизнь.

– А я? Я – жизнь или так, временное явление?

– Ты – мое счастье.

Маня подходит к Павлу, обвивает его руками.

Супин смотрит на нее строго.

– Тогда немедленно хватай сумку и иди за мной в машину. Водитель уже наверняка приехал.

– Ах да, мой повелитель, у вас же теперь личный водитель. Как же я забыла?

– Да, помни, пожалуйста, что у нас теперь СВОЯ жизнь. И твое прошлое к ней не имеет никакого отношения.

– А твое прошлое?

Супин резко отворачивается и идет к двери:

– У меня нет прошлого. Оно забыто, похоронено и даже… Ну, ты готова?

Он вдруг наклоняется и поднимает Манин телефон, который лежит под зеркалом.

– Вот, Маша-растеряша, твой телефон! Едем!

Лишь в машине Маня включает телефон и видит два пропущенных звонка. Необычный, чужой номер, кажется, не московский. Она не слышала вызова, так как телефон был поставлен на бесшумный режим.

– Кто-то мне звонил в семь утра. Странно…

– Кому надо – перезвонит. Но это наверняка ошибка. Все время ошибаются люди! Я никогда не откликаюсь на незнакомые номера, – замечает Супин.

– Да, наверное… – соглашается Маня.

Но лишь успевает она прийти в контору и сесть за рабочий стол, как незнакомый абонент снова звонит.

– Да? – настороженно спрашивает Маня.

– Хех, Это Москва? Мария… хех? – раздается пыхтящий женский голос.

– Да, кто это?

– Вам знаком Трофим, хех, Седов?

– Да, конечно! – поднимается Маня, чувствуя неприятное покалывание в области солнечного сплетения.

– Это медсестра из больницы города Гагарина. Трофим Седов находится у нас в реанимации. Хх-ех.

– Что случилось? – Маня едва удерживает трубку.

– Авария. Ситуация серьезная. Если вы родственница, приезжайте скорее, хех. Если нет, то дайте нам телефон родственников. А то у него в телефоне все ваш да ваш номер.

– Да, я родственница! Я – единственная родственница! – кричит Голубцова…

Через полчаса водитель Супина уже гонит машину по Минской трассе. Но Мане кажется, что едут они страшно медленно, что Трофим не дождется ее, уйдет так же страшно, жестоко, неправильно, как Аля. И снова Маня чувствует вину и непереносимую тяжесть… предательства. Разумные доводы не действуют. Да, у Трофима опасная работа. Да, это могло произойти в любой день и час. Но произошло именно сейчас, когда Манина жизнь стала так круто меняться. Будто незримый хозяин ее судьбы схватил бестолковую девчонку за руку, притащил на место преступления и выкрикнул: «Вот, смотри, что ты делаешь с собой и жизнью близких! Порхаешь в иллюзиях и бросаешь то, что ценно по-настоящему…»

Маня старается отбросить эти неудобные докучные мысли и обращается к водителю:

– Скоро, уже скоро?

Пожилой и надменный дядька недовольно кривится.

– Да. И не нужно так нервничать. Дорога плохая, скользкая. Еще самим в аварию попасть не хватало.

– Да, извините, – бормочет Маня и снова молит лишь о том, чтобы машина ехала быстрее…

* * *

Трофим приходит в сознание. Он чувствует саднящую боль в голове, стянутой бинтами, как пыточным колпаком, и со стоном проваливается в забытье. Его преследует навязчивый сон, в котором события текут, как в замедленной съемке. Трофим отчетливо видит лица героев этого странного сна, который оборачивается страшной явью. Или нет, наоборот, светлая действительность превращается в кошмарное видение, и Трофим мучается тем, что не помнит, удалось ли ему хоть немного помочь…

Ему снится эта семья. Молодая стройная мать в короткой дубленочке и трое мальчишек-погодков, которые высыпали из маленького «ситроена», как горошины из стручка. Они затеяли возню на стоянке для большегрузных машин, где ранним утром решил остановиться Трофим: выпить крепкого кофе перед последним отрезком пути до Москвы. Обычно он не гнал фуру ночью. Но в эту ночь спать Седов не мог – маялся, даже сигарет купил, чего не случалось много лет, раскурил одну и бросил. И решил ехать…

Младшего сына мать отвернула к кустам и спустила с него дутые штанишки. Мальчишка вырывался, хохотал, что-то выкрикивал и совершенно не хотел заниматься делом, ради которого мама остановила машину.

«Какое богатство – три сына. Вот ведь богатство какое людям досталось…» – улыбался Трофим, завинчивая крышку термоса. Он наблюдал за детьми, бегающими вокруг его фуры, и думал, что через несколько часов окажется в своей крохотной пустой квартире. И некому ему будет позвонить, чтобы спросить: «Как вы там, мои бесценные?» Это был многолетний ритуал. Звонок, голоса родных женщин, покой на душе… Трофим звонил сначала Але, которая непременно жаловалась на ноги и голову, потом Мане, которая со смешком отговаривалась работой и называла его бесценным занудой.

И это было правильно и хорошо: они ждали его из рейса. Конечно, ждали.

В это холодное утро его никто не ждал. И это было странно и больно. Неправильно это было, нет…

Трофим осторожно вырулил со стоянки, увидев в боковое зеркало, что молодая мать усаживает на заднее сиденье своих «горошков».

«Как она пристегивает их троих, интересно?» – мелькнуло в его голове.

Седов порядком разогнался. Но «ситроен» нагнал его уже через несколько секунд и буквально насел на фуру. «Ладно, мадам, прошу покорно», – хотел моргнуть он поворотником, чтобы маленькая легковушка обошла его слева, но в эту минуту Трофим увидел громаду лесовоза, которого будто сносило на встречную полосу.

– Да ты что, брат, очумел?! – буркнул себе под нос дальнобойщик и понял, что лесовоз через мгновение окажется на его пути. Трофим видел, что успевает проскочить, рванув вправо. Худшее, что может произойти, – встречная машина заденет хвост рефрижератора. И неминуемо встретится с «ситроеном»… Трофим ничего не решал, потому что на принятие решений не было никакого времени. Он просто дернул руль влево, отпустил педаль газа и закрыл глаза.

«Только бы она успела уйти на обочину, только бы…» – мелькнуло в его голове, и после короткой дикой вспышки все стихло и погасло…

* * *

В приемный покой больницы города Гагарина прорывается съемочная группа местной телестудии. Им необходимо взять интервью у врачей, наблюдающих водителя Седова. Молодая вертлявая корреспондентка, вооруженная микрофоном, и флегматичный, но упорный парнишка-оператор ни на шаг не отступают с крыльца – линии обороны, которую держит больничный охранник.

– А я вам говорю – не положено! В реанимацию с уличной инфекцией и этими еще, вашими бандурами! – отмахивается от микрофона крохотный тощий охранник, тело которого, кажется, сглодала неистребимая природная ярость.

– Вот, пожалуйста, Игорь Александрович, двери ломают! – жалуется он вышедшему на крыльцо реаниматологу, который, похоже, решил смилостивиться над журналистами.

– Ну, давайте ваши вопросы, – кивает молодой и симпатичный врач корреспондентке, и та с энтузиазмом сует ему под нос мохнатый микрофон:

– Скажите, есть ли шансы у Трофима Седова на выздоровление? Уже сегодня весь город только и говорит об удивительном поступке, даже подвиге этого водителя, принявшего на себя удар лесовоза и загородившего легковушку с женщиной-водителем и тремя ее детьми.

– Про подвиги я ничего не знаю, – морщится реаниматолог, поправляя куртку на плечах и мечтая лишь о тарелке борща и мягкой подушке после дежурства.

– Мое дело – лечить людей. Седов без сознания. Состояние тяжелое. Переломы, ушибы, в том числе внутренних органов. Но главное – повреждение позвоночника. Только когда будет изучена до конца картина с позвоночником, можно будет давать какие-то прогнозы.

– Но он выживет?!

– Мы делаем все возможное. Пока трогать его нельзя, но если состояние улучшится, думаю, родственники перевезут его в специализированную клинику.

– А родственники уже здесь? Они знают о случившемся?

– Вроде да, дозвонились, – пожимает плечами врач.

Корреспондентка благодарит его и поворачивается к камере:

– Наш канал принял решение открыть счет, на который можно перечислять деньги на лечение Трофима Седова. Напомню, что водитель большегрузной машины, рискуя собственной жизнью, не раздумывая, перестроился в соседний ряд и принял на себя удар лесовоза, выскочившего на встречную полосу. Тем самым он спас жизни троих детей и их матери, сидящей за рулем малолитражки. Начато следствие, которое должно выяснить, почему груженый лесовоз выехал на встречку. Скорее всего, водитель уснул за рулем. Его жизнь вне опасности – он также находится в этой больнице.

И еще: смотрите в вечернем выпуске программы «Наш город» большой репортаж из дома Аллы Порошиной, которая избежала смертельной опасности и считает, что только благодаря подвигу Трофима Седова может обнять сегодня своих детей. Алла и ее муж Игорь обещают сделать все возможное, чтобы помочь человеку, имя которого никогда не забудут в их семье. Мы же считаем, что имена таких людей, как Трофим Седов, – настоящих героев, должна знать вся страна. Елена Лесная, Петр Заварзин, «Городские новости».

– Ну что, дубль? – спрашивает корреспондентка у оператора и отдувает со лба челку.

– Не, и так нормалек, – отвечает тот, выключая камеру.

– Ну и отлично! В дневные новости успеем! Слушай, не слишком пафосно я про этого Седова?

– Да вроде не… – лениво говорит молоденький оператор, катая во рту жвачку. – Если он и в самом деле лесовоз таранил из-за этой легковушки, то тут уж – респект и уважуха. Но чей-то мне не верится, что такие чудеса возможны. Я бы так не смог. Вот по чесноку, не смог бы. Сам за рулем три года, и тут просто инстинкт срабатывает – уйти от опасности. А тут лесовоз поймать кабиной – это ж офигенски страшно!

– Да, верится с трудом, – скептически кивает головой корреспондентка. – Но какой материал?! А?! Раз в сто лет такая пруха.

– Ага, – оператор выплевывает жвачку и начинает сматывать провод от микрофона. И вдруг он цыкает своей коллеге, копающейся в сумочке:

– Пст, Ленка, атас! Смотри, какая тачка крутая с московскими номерами. Ну, вон, вон, баба вылезает из «тойоты» с перевернутым лицом! Зуб даю – родственница Седова.

Корреспондентка, крикнув: «Врубай камеру!», мчится наперерез Мане, растерянно оглядывающей больничный корпус. У нее бледное испуганное лицо, отекшие от слез глаза и искусанные в кровь губы.

– Здравствуйте, вы родственница Седова?! – радостно вопит журналистка, кидаясь к Голубцовой.

Маня видит странный азарт в глазах девчонки, ловко скачущей к ней на непомерных каблуках по обледенелой тропинке.

– Вы… из больницы, сестра? – настороженно спрашивает Маня.

– Я журналистка, а ваш Седов – герой! Он ведь ваш… муж? Или брат? Если можно, несколько слов для нашего канала.

Журналистка нетерпеливо оглядывается, ища глазами оператора. Тот уже приближается с включенной и нацеленной на Маню камерой.

– Что это? Зачем?! Мне нужно немедленно видеть Трофима и врачей, и… прекратите это! Совесть у вас вообще есть?!

Маня растерянно отступает к машине и вытягивает ладонь в сторону черного и наглого глаза объектива.

Ей на помощь приходит надменный водитель. Он вылезает из-за руля и начальственным тоном гаркает на беспардонных служителей масс-медиа.

– А ну-ка, вон подите со своими камерами! Ишь, воронье! Идите, Мария, к корпусу и не обращайте на этих бесстыжих никакого внимания. Я прослежу за ними и, если что… – он потрясает внушительным кулаком!

Оператор опускает камеру от греха подальше, а стушевавшаяся корреспондентка жалобно пищит в спину Мани:

– Я только хотела узнать, к Седову вы или нет? Неужели так сложно ответить? Мы ведь тоже на работе.

Голубцова, едва поворачивая голову, бросает:

– Да, к Седову.

– Супруга? – издает последний вопль надежды журналистка.

– А… нет, сестра…

Маня увеличивает шаг и через несколько мгновений оказывается в мрачноватом вестибюле корпуса больницы, куда свирепый охранник ее беспрепятственно пропускает, услышав фамилию – Седов…

Трофим открывает глаза и видит склоненную русую голову.

«Маня не любит свои кудри. Почему? Это ведь так красиво…» – думает Седов, любуясь пышными волосами, блестящими под холодным светом больничных ламп, и закрывает глаза. Все это ему лишь снится. Сквозь сон прорывается боль в голове и груди – тупая, неотвязная боль. Нет уж, лучше забытье. Пусть эти мальчишки бегают вокруг его фуры. Трофим не хочет знать, что для них все кончено, так же, как и для него самого. Наверное, нужно подождать чуть-чуть, и Аля встретит его, она ведь должна быть где-то рядом?

Он чувствует около лица быстрое движение, слышит шепот. И это ему мешает. К чему суета? Больно даже думать о суете, усилии, жизни.

– Тосик… Тосик…

Вот те и на! Голос Мани. Кто еще будет так звать неуклюжего водилу?

Трофим приоткрывает глаза. Маня наклоняется к нему, едва касается губами щеки. Правая сторона его лица пострадала не так сильно от осколков, лишь два глубоких пореза. Если бы Маня могла облегчить прикосновениями боль, вылечить раны – она бы не отходила от Трофима ни на секунду! Жалость… Конечно, она жалеет его, страдает, как за родного человека, за брата. Ну да, брата… Так Маня привыкла думать и говорить. Но так ли это?! Сейчас, сидя у больничной койки, она осознает, что ничего важнее спасения Трофима в ее жизни не существует. Страсти по Супину, любовная горячка, которая завладела ею, как дурманящая зависимость, кажутся сейчас такими ненастоящими, далекими. Будто все то, что она придумала про Полкана, из чужой иллюзорной жизни. Или из сна? За которым следует пробуждение…

– Тосик, милый, ты слышишь меня?

Он открывает и закрывает глаза. Свет режет, мешает ему. Маня рядом. Это странно.

– Трофим, родной, я рядом. Я с тобой. Все будет хорошо…

Да, это хорошо. Хорошо, что она рядом. Пусть и в небытие.

Он снова открывает глаза, но вместо милого и заплаканного лица Мани видит острый мужской профиль. И голос – резкий, властный. Зачем снова суета и движение? «Не хочу», – думает Трофим и проваливается в пустоту.

Маню медсестра просит выйти из палаты: пациенту нужно ставить новую капельницу, делать перевязку.

Мария выходит из палаты следом за врачом, который не нравится ей своей молодостью и надменной красотой. Она обращается к нему, заискивая, пряча глаза и злясь на себя за то, что не может вести себя с достоинством и твердостью. На ее вопрошающий лепет реаниматолог раздраженно морщится.

– Я же говорю вам, что ближайшие сутки выявят какую-то динамику. Пока – все тяжело. Мягкие ткани – ерунда. Это поправимо. И кости срастутся. Остальное – не в наших руках.

– А в чьих руках, в чьих? – выкрикивает Маня, хватая вдруг врача за пуговицу халата.

Он руку ее стряхивает, трет нетерпеливо лоб.

– Мы делаем все возможное. Организм у вашего брата крепкий, судя по всему, но… тут уж как Бог даст. Единственное, что скажу определенно, – нижняя часть тела обездвижена, бесчувственна. Решение об операции на позвоночнике не нам принимать.

– Господи, да мне-то что делать?!

– Ждать! Пока это – все, – припечатывает врач и отходит от Мани.

Она садится на банкетку, нащупывает в кармане телефон, набирает номер.

– Паша? Да, это я. Все плохо. Если Тосик… выживет, его надо переводить в другую клинику. Где могут оперировать позвоночник?

Павел что-то долго и с жаром говорит. Маня кивает.

– Да, я поняла. Да, мы поможем ему. Спасибо… Нет, я не могу уехать. Деньги? Да, ты ведь что-то дал мне. Хорошо, буду звонить.

Она сидит, обхватив себя руками, и смотрит на истертый линолеум на полу. Ждать, надеяться, отчаиваться и снова надеяться. Сколько времени и сил потребуется ей на это изматывающее ожидание? «Ждать и догонять – хуже нет!» – говорила Аля. Нет, есть… Пустота после ухода близкого человека и еще понимание: ну, вот и все – конец, безнадежность… И потому Голубцова должна, собрав все силы, терпеть и верить. И быть рядом с человеком, у которого никого, кроме «сестры» Мани, на свете нет.

Глава двенадцатая

Эта зима превращается для нее в один бесконечный серый день, наполненный больничными хлопотами вокруг Трофима, который и мучается, и радуется тому, что Маня бестрепетно ухаживает за ним. Трофим уже может сидеть, с аппетитом ест все, что приносит из дома Голубцова, читает взахлеб сложные и скучные в Манином представлении тома классиков и подолгу смотрит в окно на белый больничный двор, в котором происходят едва заметные, но неумолимые изменения. Преддверие весны угадывается и в нависающих над окнами узловатых сосульках, и в черной змейке первой проталины, и в яркости и высоте клубящегося голубого неба.

Маня наводит порядок в тумбочке и украдкой бросает взгляды на Трофима, созерцающего светлый квадрат окна. Она подмечает, что бледность на его запавших щеках сменяется слабым румянцем, а в огромных глазах, кажется, не стоит привычная безысходность. В последние дни Трофим все больше сосредоточенно размышляет о чем-то, а не оплакивает себя.

– Ну, Тосик, ты готов к полету за океан?

Маня с улыбкой подходит к «брату».

– Перестань, Манюнь. Пустое… – без всякого выражения спокойно отвечает Трофим.

– Да почему же пустое? Павел все узнал, дело верное. Как можно отказываться от такого шанса? Тосик, ты у меня не только ходить, ты бегать будешь!

Он мотает головой, поджимает губы. Маня обнимает его за плечи:

– Знаешь что, дорогой, с таким настроением, конечно, ничего не получится!

– Дело не в настроении, а в несентиментальной реальности… У меня нет денег на поездку и операцию. От мнимого самаритянина – твоего жениха я деньги не приму. Это так же очевидно, как то, что эта сосулька, сколько бы она ни росла, в конечном итоге растает. Непреложный закон.

Трофим указывает пальцем на окно.

– Так, ты делаешь попытки обобщать и философствовать. Уже хлеб! – заключает Маня, заправляя прядь буйных волос за ухо.

– Ну ладно, Бог с ним, с Павлом! Таких средств, я думаю, и у него не найдется. Но у нас же есть две квартиры! Огромное богатство! Куда его и тратить, как не на здоровье? А, Трофим, ну, если ситуация так сложилась?

– Я ни за что не посягну на твою квартиру! Ты что же, сестрица, подонком меня выставляешь? – отшатывается от Мани Седов.

Он откатывает коляску от окна, подвозит к кровати.

– Нет, я сам! – категорично выбрасывает руку, запрещая Мане себе помогать. Когда он грузно перекатывается на кровать, Голубцова, подтыкая под его ноги одеяло, начинает лепетать:

– Трофим, деньги от твоей проданной фуры не бесконечны. Нужно как-то выкарабкиваться. Я ведь… живу у Павла. Зачем мне Алина квартира, которая летом станет по закону твоей?

– Да, жена должна жить с мужем. При условии, что муж надежен и не выгонит ее на улицу при изменении направления судьбоносных ветров, – изрекает Трофим, отворачивая лицо к стене.

– Ты о чем?! – выпрямляется Маня, пыша праведным гневом.

– Я о том, что твоя, подчеркиваю, твоя квартира неприкосновенна.

– Нет, начал говорить о Павле, так договаривай!

– Я не начинал, это ты все время мне тычешь им в лицо. Супин – то, Супин – это. Ладно, спасибо Супину за все. За терпение и благородство. Но на этом – все. Не вмешивай его в мою жизнь.

– Но у нас с ним – общая жизнь, Трофим. Да, как бы тяжело это для тебя ни звучало! Я должна отрезать его даже мысленно, входя в эту палату? Как ты себе это представляешь? Нет, ты повернись, повернись и ответь!

Трофим поворачивает к ней осунувшееся лицо, залитое слезами.

– Мань, прости ты меня и не мучай. Оставьте вы мою душу в покое! Трудно тебе, противно – не приходи. Совсем! Санитарка Роза поможет мне, ведь на это даже моих жалких копеек хватит! Хватит!

Трофим вскидывает руки, прижимает сжатые кулаки к лицу.

– Я… работать буду. Колл-центром на дому, репетитором по химии для семиклассников, сексом по телефону, черт его возьми! Или… придумаю что-нибудь поэффективней и надежней… Простое и быстрое решение.

Трофима душат рыдания, он пытается спрятать от Мани искаженное лицо, мечется под ее пристальным и странным взглядом.

– Тосик! – вдруг жестко хватает она его руки. – Я. Никогда. Тебя. Не брошу. И если ты еще раз посмеешь намекнуть на свое самоубийство, я буду считать тебя не только самым слабым, но и самым подлым человеком! Да. Сдаться после всего того, что мы перенесли вместе, после всех моих мучений и надежд, – это не просто подлость, это поступок, который… который не имеет названия! Не смей так со мной поступать, слышишь?

Маню подводит голос, который вдруг становится хриплым и низким. Спазм душит горло, кровь бросается в лицо, и Маня хочет отойти от Трофима, но его сильная рука сжимает ее запястье. Голос Седова звучит полновесно и искренне.

– Маша, я клянусь тебе, что больше никогда… Никогда! Маша! Я, конечно, безногий, но небездушный человечишка. Я никогда не причиню тебе боль. Ты веришь мне?

Маня смотрит в горящие глаза Трофима, полные раскаяния и любви, и с улыбкой кивает…

Придя домой, в квартиру Павла, она мечтает лишь об одном – о полной неподвижности и сне. Маня скидывает сапожки, проходит к дивану и в изнеможении валится на подушки.

«Нет, разлеживаться времени нет. Супин придет через полчаса. Быть может, раньше. Скорее кинуть котлеты, купленные на ходу, на сковородку и сварить рис. Что там, интересно, в холодильнике?»

Маня поднимает себя рывком, шлепает на кухню. Да-а, паршивая она, оказывается, жена. Ни овощей, ни любимых Павлом творожков. Снова придется выслушивать упреки и сдерживать натиск ревности: «Конечно, Тосику протертый супчик с курочкой успела сварганить, а любимому мужчине – шиш, котлеты из кулинарии!»

Господи, конечно, он прав: Маня совершенно забросила их общее хозяйство. И Павлу, наверное, уделяет слишком мало времени. Что это, вообще, за любовница, которая засыпает, едва коснувшись подушки?

Но как ей разорваться, все успеть? Супин помогает, чем может, – вон, в хорошую клинику Трофима поместил, полтора месяца с охотой давал деньги на больничную няньку, которая дежурила с Седовым ночами, когда он был еще в тяжелом состоянии. Правда, Трофим деньги вернул, как только его знакомый по автокомбинату продал несчастную фуру. Но дело ведь не в деньгах, а в отношении! Трофим для Павла – совершенно чужой и даже не слишком симпатичный мужик. Однако же он не просто терпит, но проявляет снисходительность, понимание…

В замке поворачивается ключ, и Голубцова кидается к входной двери.

– Пашенька, я только сковородку ставлю, милый. Подождешь чуть-чуть ужин? – винится она.

Супин целует ее в макушку и нос, снисходительно улыбается.

– Расслабься, несознательная женщина. Я роллы притащил.

– Горяченькие, в обсыпочке?! – с восторгом пищит Маня.

– Ага, как ты любишь. Говорят, никакого отношения к японской кухне эти твои «в обсыпочке» не имеют.

– Ну и плевать! – хватает Маня из рук Павла пакет.

Когда они наедаются и Супин по новой привычке закуривает тонкую душистую сигарету, Маня решается завести с ним разговор о Трофиме. Она укладывается под бочок к расслабленному Павлу и начинает вкрадчиво:

– Тосик отчаивается. Нет, он, конечно, пытается держаться, но я вижу, как ему тяжело. Ты когда планируешь проконсультироваться с этим звездным врачом относительно операции?

Павел снимает руку с Маниного плеча, гасит в пепельнице сигарету и тянется к портфелю, стоящему у дивана.

– Вот! Заключение звездного врача. Я второй день не решаюсь тебе его показать.

На колени Мани пикирует тонкая папка с рентгеновскими снимками и какими-то справками. Она достает бумаги, пытается вчитаться.

– Я ничего не понимаю! Каракули и латынь. Что, впрочем, одно и то же, – трясет головой Маня.

Супин вырывает из ее рук справки, кидает их на столик.

– Я тоже ни хрена не понимаю во врачебных каракулях. Но врачи еще и разговаривать умеют. Этот врач категорично утверждает, что Трофим Седов никогда… никогда, Маша, не сможет ходить.

Он смотрит на Маню прямо, безжалостно и сжимает с силой ее руку.

– Жестоко, наверное, так вот резко вываливать все это на тебя, но лучше жесткая правда, чем аморфная и бесполезная ложь.

Маня испытующе, с недоверием смотрит в стальные глаза Супина.

– Я н-не верю этому врачу. В больнице нас обнадежили, давали какие-то телефоны специалистов. У меня они целы, я попробую обратиться к этим врачам. Недаром же существуют консилиумы!

Павел раздраженно отмахивается от нее, встает с дивана. Ему хочется выпить. Ему отчаянно, вот уже который день хочется напиться. С тех пор, как он подкупил профессора и тот написал липовое невразумительное заключение. Решение с подкупом пришло, когда Маня трещала по телефону. Она и перед сном умудрялась заниматься чертовым Тосиком – давала ему указания относительно аутотренинга, про который начиталась в Интернете. Вот тогда Супин окончательно понял, что Трофим не должен встать с инвалидного кресла. Никогда! А эта Манина блажь – ухаживать за больным, проявляя чудеса милосердия, быстро пройдет. Особенно если появится ребенок. Да, ребенок – тоже обуза, забота, и Маня снова забросит Супина. Но она будет рядом, и она, жена, будет обязана ему служить!

– Что ты ищешь, Паша, вон же вино твое любимое? – спрашивает Маня, видя, что Супин долго копается в баре.

– Водка оставалась. Ты не переставляла бутылку?

– В холодильник поставила. Водка хороша холодной.

– Вот это ты умница!

Павел достает внушительный фужер.

– Не велика ли тара под водку? – хмыкает Маня.

– В самый раз.

Он наливает полный фужер и залпом выпивает.

Маня с изумлением смотрит на Павла, который вновь берется за бутылку.

– Паша, что с тобой?

– Со мной?! – выкрикивает он, неприятно ухмыляясь. – Лучше скажи мне, что с тобой? Почему ты, моя женщина, предпочитаешь здоровому, обеспеченному, надежному мужику инвалида-нытика?

– Я… не предпочитаю. Но зачем ты так говоришь о Трофиме? Он благородный человек. Да он просто… герой!

Маня в волнении встает и начинает ходить по комнате.

– Ему бы орден за мужество дать при всем честном народе в Кремле, а не только операцию оплатить!

– Вот-вот, – хихикает Супин и выпивает еще один фужер водки. – Пусть президент в Георгиевском зале вручит Тосику пару миллионов рублей. А лучше – пяток. Да, думаю, на все – про все пять лямов понадобится. Готов помочь с составлением петиции на самый верх. Это уж мне не столь накладно выйдет.

Он осекается, видя, что Маня, замерев, смотрит на него, как на привидение.

– Подожди, так все-таки операция возможна? Просто ты не хочешь помочь в поиске средств? Или… жалеешь денег, которые я готова тебе вернуть, продав Алину квартиру?! Ты ведь знаешь, что она оставила мне дарственную! Да ты просто… знаешь, кто ты? – Голубцова сжимает в отчаянии кулачки.

– Мань, я сейчас тебя ударю, если ты не замолчишь, – Супин подходит к ней, резко замахиваясь.

Она, не шелохнувшись, с насмешкой и вызовом смотрит ему в глаза.

– Ты можешь меня ударить?

– Нет, конечно, нет! – порывисто обнимает ее Павел, принимается осыпать поцелуями лицо. Хмель мгновенно слетает с него.

– Это я от отчаяния, от ревности. Я измотан не меньше тебя. Маша, давай поженимся, давай начнем, наконец, жить как настоящая семья! Трофим не может быть вечным нашим подопечным. Это ненормально! У него будет лучшая сиделка, у него будут деньги, я обещаю! Он не пропадет, Маша. Ведь он головастый и рукастый мужик. Найдет надомную работу, сможет выезжать на прогулки на самой навороченной коляске из возможных, которую мы купим…

Маня касается рукой его губ:

– Нет, Паша. Я не брошу Трофима. В память об Але хотя бы не брошу.

И тут Полкан взрывается. Он кричит, оттолкнув Маню и тыча в нее длинным острым пальцем – совершенной, аристократической, как придумалось когда-то Мане, формы.

– Я не могу больше слушать эти сопливые отговорки! Я не верю тебе совершенно! Если ты любишь его, наслаждаешься выносом горшков за ненаглядным – то что ж?! Это твой выбор, дорогая моя! Твой!

Он вдруг бледнеет, срывает с лица очки, подходит вплотную к Марии, испытующе глядя ей в глаза:

– А может, ты спала с ним? Вернее, и не переставала спать? И… сейчас тоже? Он ведь уже вполне себе ничего, сам с коляской инвалидной управля…

Павел не успевает договорить, так как на его щеку обрушивается хлесткий удар Маниной ладони. Он закрывается руками, а когда отнимает их от лица, то видит, что Маня, накинув пальто, уже открывает входную дверь.

– Маша, не делай этого, я умоляю! Я заклинаю тебя, не уходи!! Я ляпнул дикую глупость! Я кругом виноват, Маша!

– Прекрати орать, Павел.

Маня поворачивает к нему усталое, но спокойное лицо. Лицо человека, смирившегося с неизбежным.

– Мы так оба устали, что, думаю, будет лучше пожить пока врозь. Свой липовый больничный я продлю на очередную неделю. Да, и еще. Ни за что не выйду замуж за алкаша. Прости.

Маня выходит и тихо прикрывает за собой дверь.

Супин кидается к столику с водкой, но вдруг зажмуривается и, облокотившись на стол, роняет голову на руки. Он видит перед собой милое Алино лицо. Она улыбается и кротко говорит: «Если вы обидите мою Манечку, вам стыдно будет». Да, она говорила это тогда, на кухне с жутким воющим холодильником. И она была права… Такого стыда и боли Супин не испытывал еще никогда. Он рывком наливает водку в бокал и судорожно, сквозь спазм в глотке, заставляет себя пить…

Маня выбегает из подъезда, кусая губы, сдерживая рвущийся наружу вопль. Она не в силах нести боль молча, в себе, и потому хватается за телефон. Услышав напевный голос подруги, Маня припадочно кричит, не обращая внимания на двух долговязых подростков, кидающих на нее заинтересованные и скептичные взгляды:

– Ритуся, я ушла от Супина! Он хотел меня ударить, но ударила его я сама. Я просто в отчаянии, Ритка!

– Ясно. Этого следовало ожидать, – говорит бестрепетная Кашина. – Все мужики – собственники. Ты что, думала вечно между Тосиком и Полканом разрываться? Ты вообще, Мань, разберись в себе. Вот по чесноку разберись! Любишь Супина – будь примерной его бабой. Любишь Трофима – так и признай это. И не мучай никого.

– И ты, как Пашка, туда же! Я его люблю! Я хочу замуж. А Трофима просто жалею, – рыдает Маня.

– Вот только про братские чувства тут не надо заливать. Я, конечно, не очень в психологии святош разбираюсь, может, у вас и правда чувство долга превышает все остальные чувства, но, сдается мне, подоплека тут иная, – вздыхает Рита.

Похоже, взрыв истерики у обессиленной Голубцовой подходит к концу. Она уже может говорить без надрыва, жалостливым голоском:

– Супин водкой накачивается, и это мерзко. Но теперь мне и его жалко. Он страдает из-за меня. Да что же делать?! – всхлипывает Маня.

– В Алину квартиру ехать! Отсыпаться и в себя приходить. Завтра помиришься со своим «супчиком». Куда вы денетесь, персонажи Шекспира? – изрекает Рита.

Закончив разговор с Маней, она сидит несколько секунд в раздумье с телефоном в руке, а потом вызывает нужного ей абонента. Тот долго не отвечает, но, наконец, раздается коронное:

– Д-да! Супин!

Язык Полкана слушается и вправду не слишком хорошо. И Маргарита решает действовать.

– Ой, Павел Иванович, простите, случайно нажала. Подруге звоню. Ошибка, извините уж… – щебечет Кашина.

– Вот только ваших ошибок мне н-не хватало! – рявкает Супин, пытаясь обуздать непокорный язык, и дает отбой.

Маргарита ухмыляется и, подстегиваемая азартом игрока, мчится в ванную – приводить себя в порядок.

Через полтора часа она решительно звонит в дверь супинской квартиры. Впрочем, едва она нажимает на звонок, как дверь распахивается. Павел стоит, покачиваясь, в одних брюках, с сигаретой в руке и смотрит на Риту, ничуть не удивляясь ее приходу.

– О! Она решила прислать разведчика-переговорщика, – разводит он удовлетворенно руками.

Рита протискивается в квартиру.

– Никто ничего не решил. Я сама пришла. Выпить с вами мировую.

– Пф-ф, это не понял сейчас, – мотает головой Полкан.

– Да нечего понимать! Расслабьтесь, Павел Иванович. Вам нужен настоящий утешитель. Друг, можно сказать.

Рита деловито проходит в комнату, скинув шубку и оставшись в короткой юбочке и прозрачной кофте. Она ставит на стол бутылку виски, по-хозяйски достает пузатые бокалы из шкафа.

Супин доходит до дивана, не спуская глаз с Ритуси, и в изнеможении валится на него.

– У вас, конечно, сумасшедшие ноги и высокая попа и все… такое остальное… но что, собственно, происходит?

– Принесла отличное виски. Что, на брудершафт? – Кашина подходит к нему с наполненными бокалами.

– Ну, пожалуй, – кивает оторопело Павел, беря бокал.

После выпитого виски и невинного Маргаритиного поцелуя он выглядит совершенно сбитым с толку.

– Но… тебя точно не Маша прислала? Мириться? – глаза у Супина распахнутые, хмельные и по-детски беспомощные.

– Нет, бедненький ты мой, – качает головой Рита. – Она, конечно, помирится с тобой и снова поссорится. И снова помирится. И будет это продолжаться до бесконечности, пока она не останется окончательно и бесповоротно в хибарке Тосика, с которым рай и в шалаше.

Супин порывается встать, но Рита удерживает его, прижимается, часто дыша.

– Да, она не любит меня. Не любит! – будто уговаривает сам себя Павел, глядя в черные глазищи Маргариты.

– Конечно. Ты – ягода другого поля. Колючая такая, непростая ягодка, в ста одежках. И лучше эти одежки не ворошить. Вдруг что под ними ненужное, ядовитое откроется?

Рита гладит Супина по волосам, шее, проводит пальцем по лицу, задерживаясь на губах. Павел смотрит на нее с болезненным интересом. Рита касается его обнаженных плеч, ласкает грудь, ненароком опуская руку все ниже.

– А я – что? Я все знаю о тебе. Все твои тайные преступления и страхи. И, в общем, не придаю им никакого значения.

– Ты… ты используешь меня! – цедит сквозь зубы Павел, клонясь к прекрасному и манящему лицу Маргариты.

– А ты используешь Машу. Как безотказную, верную, комфортную вещь.

– Это неправ…

– Это правда, – она не дает ему говорить, обхватывает его губы своими, мягкими и умелыми. Супин откидывается на подушки, задохнувшись, чувствуя ее настырный и жаркий язык, ее верткие руки.

Лишь на миг она прекращает бешеное движение, которому заставляет подчиниться трепещущего под ней Павла, чтобы прошептать:

– Я буду с тобой, потому что мне не к кому идти и не на кого надеяться. И я смогу помочь и поддержать. Я! Не она…

Среди ночи Павел просыпается от назойливого звонка.

– Да! Супин, – говорит он, пытаясь проглотить гадкий наждак, трущий нёбо и язык. Похмелье… С юности с ним такого не случалось.

– Пашечка мой, прости… – хлюпает в трубку Маня. – Я напридумывала про тебя Бог знает что. И, конечно, заставляю тебя ревновать. Мне так стыдно. Я очень люблю тебя, я выйду за тебя, как только… вот прям сразу, как подниму Трофима на ноги. Ты готов ждать до лета?

– Да, готов, – в бессилии выдыхает Супин, отворачиваясь от совершенного профиля Маргариты, который кажется восковым в лунном свете.

Кашина лежит с ним рядом, положив руку на его грудь, и смотрит расслабленно в потолок.

– Ты еще пьяный? Не можешь говорить? – лепечет Голубцова. – Я так хочу к тебе!

– Да, Мань, я тоже хочу. Очень. Но я дико на-дрался, прости… – шепчет он, отворачиваясь к стене.

– Ладно, спи, родной. Завтра созвонимся и… я приеду. Я обязательно приеду и буду примерной женой.

– Идет, целую, – улыбается Павел.

Когда он засовывает телефон под подушку и натягивает одеяло на голову, Рита поворачивается к этой «мумии» и насмешливо произносит:

– Можешь быть спокоен, Супин. Я ни намеком не выдам нашу тайну.

– У нас нет никакой тайны. Ты просто воспользовалась моей слабостью, это все водяра проклятая и твой подлый расчет! – высовывает Супин нос из-под одеяла.

– Ш-шш, расслабься. Я – не ангел. Но слово держать умею. И, кажется, что-то начинаю понимать в людях на четвертом десятке лет. Жизнь покажет, кто чего «очень хочет». А я умею ждать и добиваться своего. Да.

Она поворачивается на живот и с удовлетворением закрывает глаза.

Глава тринадцатая

Маня смотрит в плачущее окно. Стекло залито мартовской капелью и ярким, пекущим солнцем. Дорожки во дворе прорезаны юркими ручейками, бегущими между рыхлыми черными сугробами. Городская распутица… Всегда она, неприглядная, радовала Маню. Грязный снег сойдет быстро, и земля обнажится и вздохнет под натиском тепла и света.

«Вот и зиме конец. Конец больничным страданиям», – думает Маня, открывая створку, вдыхая свежий звенящий воздух.

Сейчас приедет Павел и они поедут за Трофимом.

Маня смотрит на нераспакованное инвалидное кресло, которое стоит посреди гостиной.

«Почему я, трусиха, боюсь его раскрыть? Мне же надо научиться с ним управляться. В первые дни я не доверю Тосика этой противной сиделке, которую присмотрел Паша. У нее взгляд гестаповки».

Маня берет приготовленные для поездки вещи Трофима, складывает их в сумку и думает, думает об одном и том же. Об изматывающих спорах с Супиным, который заставляет везти Трофима в его однушку. Нет, формально он прав. Сиделку и лекарства можно оплачивать, сдавая квартиру Мани, раз Голубцовой неловко брать деньги любовника. Он так и говорит все время: «Я же у тебя в статусе любовника застрял до лета».

Маня застегивает сумку и выносит ее в коридор. По новой привычке заглядывает в шкаф, в тумбочку. Дело в том, что у Голубцовой развилась настоящая мания на почве необъяснимой пропажи. Маня не может вспомнить, куда она с горя спрятала дарственную на квартиру? Вроде бы сунула в день Алиной смерти за книжки, как было. Полезла через несколько дней, чтобы сжечь, а дарственная… испарилась. Маня перелопатила все книги, вытащила белье и посуду из шкафов – ничего! Первая мысль была: Трофим нашел документ и перепрятал. Маня все порывалась спросить его об этом и каждый раз одергивала себя. Спросить – выдать само существование дарственной, а значит исполнить волю тетки, которую Трофим не нарушит ни за что на свете. Потому она искала документ у себя, искала у Седова в однушке, но загадочная дарственная улетучилась, как и не бывало ее вовсе. «Может, и к лучшему, и ладно», – уговаривала себя Маня, но время от времени лазала по шкафам и полкам.

Раздается трель мобильного. Супин говорит деловито и сухо:

– Мы с Ольгой Аркадьевной внизу. Ты готова, кресло распаковала?

– Д-да, почти, – оправдывающимся голоском пищит Маня.

Всю эту тяжкую зиму она только и делает, что оправдывается перед всеми.

– Поня-атно, ничего не сделала! – бросает он и отключается.

Когда они садятся, наконец, в машину – в новенький слоноподобный джип Павла Ивановича, «гестаповка»-сиделка смотрит на Маню, как на проштрафившуюся малолетку:

– Мария, вы купили продукты по моему списку? Сейчас очень важен режим питания.

– Да-да, все купила. И бульон сварила. Наваристый получился, блеск!

– С жиром? С курицы не сняли жир и кожу?! – ужасается сиделка.

Маня отворачивается от нее, смотрит на пробегающие в окне качели и горку, сверкающую медным языком под солнцем, и произносит сквозь зубы:

– Сами в следующий раз сдерете. И жир, и кожу.

В больнице Павлу приходится подняться в палату Трофима, чтобы помочь Мане с новым креслом.

– Тосик, Павел Иванович поможет нам немного. А потом уж мы сами, – виновато говорит она Трофиму, который не горит желанием видеть Супина.

– Да, Мань. Делай, как удобно, – вздыхает Седов.

Выглядит он уже бодро. Полные щеки покрыты привычным румянцем, светлые глаза с поволокой снисходительно смотрят на мир. Лишь большой шрам на лбу, который закрывает длинная челка, напоминает о страшной аварии.

– Эти замечательные рисунки ребят мы повесим в твоей комнате, Трофим!

Маня ловко снимает со стены листы с яркими карандашными рисунками. На двух – огромная красная машина мчится на всех парах по дороге. На третьем нарисована кривоватая елка в праздничных шарах и рядом с ней маленький дед-мороз с грустными глазами и огромным мешком за спиной. Это спасенные мальчишки Порошины подарили Трофиму свои шедевры. Они пару раз с родителями навестили героя в московской больнице. И деньги, собранные жителями города, принесли в золотистом конверте. Трогательную сцену снимало не только местное телевидение, но и один московский канал. Репортаж показали поздно ночью. Так поздно, что Маня чуть его не проспала. А, посмотрев, вконец расстроилась.

«Сестра» героя выглядела на экране нелепой и толстой. И кудри чертовы торчали, как охапка сена на пугале.

Зато денег милосердных гагаринцев хватило на дорогостоящее исследование, что стало на несколько дней темой номер один в бух-столовке.

Елена Стефановна, промокая глаза платочком и морща лобик, причитала:

– Мир не без добрых людей, я всегда знала, что не без добрых!

На что разжалованная в простые бухгалтерши Блинова отвечала из-под засохшей пальмы:

– А что же эти, спасенные, одними рисуночками отделались? Вот тебе и не без добрых!

– Ната, но у них же ипотека! Трое деток! А они простые инженеры. Вспомни, что Манечка рассказывала?

– Да, нарожают, а потом спасай их, – махала пятерней Наталья Петровна и упирала горестный взгляд в монитор.

А главбух Маргарита Кашина ничего по этому поводу не говорила. Ей некогда было. Она с ужасом осознавала, что не справляется с работой, и потому все шастала в кабинет зама генерального, просила помочь. Но это бабульки уже комментировать боялись. И при Мане, и даже без нее.

Все-таки камера где-то тут, в каморке, была припрятана, определенно была! – сложилось у бухгалтерш твердое мнение…

– Ну, собрались? – в палату с улыбкой входит любимая Манина нянечка – тетя Роза.

– Да вроде собрались. Главное, с креслом этим мудреным разобрались.

Маня кивает на инвалидное кресло, в котором уже сидит одетый в спортивный костюм, ботинки и вязаную шапку Трофим.

Ольга Аркадьевна с воодушевлением держится за ручки кресла, будто готовится к ответственной гонке с препятствиями.

Павел, подхватив сумки с пола, поворачивается к нянечке, и Маня видит, что на лице ее сначала появляется недоумение, а затем… ужас. Будто она смотрит не на живого и респектабельного мужчину, дежурно улыбающегося, а на зомби – материализовавшегося и скалящего в бесновании рот.

Супин, отведя взгляд от странной бабки, выходит из палаты, буркнув, что ждет всех у лифта. Сиделка вывозит Трофима, пожавшего с жаром руку Розы, за дверь, и Маня в недоумении спрашивает:

– Что случилось, тетя Роза? Что-то не так?

Женщина опускает голову, прячет глаза. На ее щеках загораются два маленьких, будто диатезных пятна.

– А кто этот мужчина с вами, Машенька?

– Это… мой муж. А что с ним не так, тетя Роза?

Нянька трясет головой, пытается улыбнуться.

– Да нет, я, видно, обозналась. Вашего мужа как зовут?

– Павел. Павел Супин. – Маня вдруг начинает смеяться:

– Да неужели он такой непривлекательный, теть Роз? Мне вот как раз кажется…

Но нянька не слушает. Пятна на ее щеках расползаются, пунцовеют, и тетя Роза, кивнув, выбегает из палаты.

Маня выходит за ней, хочет догнать, но нянька будто сквозь отмытый до блеска пол проваливается. Навстречу Голубцовой идет лечащий врач – бодрый кругленький весельчак неопределенного возраста.

– О, вас-то мне и надо! – подхихикивает он. – Выписку придется подождать полчасика, не меньше. Сложного пациента привезли, приходится отвлечься от писанины, уж не обессудьте.

– Ой, полчаса – многовато, – теряется Маня.

– Тогда вот что! Езжайте домой, а время будет – на днях заедете за выпиской. Я ее в ординаторской положу с запиской: «Для Седовой!».

– Э-э, я не Седова… Впрочем, это неважно! Да, для Седовой напишите.

Маня идет к лифту, оглядываясь по сторонам: вдруг увидит тетю Розу? Но – нет, та не показывается. И что могло ее так поразить? Откуда она знает Павла? – недоумевает Маня.

Сев в машину и удостоверившись, что с Трофимом все в порядке – он выглядит радостным и смущенным, предвкушая скорый приезд в родные стены, Маня обращается к Супину:

– Ты знаком с нянькой?

– С какой нянькой? – изображает недоумение Супин.

– С Розой, которая на тебя смотрела, как на восставшего из ада.

Павел морщится:

– Я не понимаю, о чем ты.

Джип выезжает из больничных ворот на шумную весеннюю улицу.

– Вот и зиме конец, и страданиям нашим, да, Трофим? – спрашивает Маня, оглядываясь на «брата».

Он улыбается и качает головой:

– Как знать? Мы предполагаем, а Бог, как говорится…

Его перебивает «гестаповка»:

– Главное – это настрой! – она поднимает палец.

– Режим, бодрость, оптимистичные мысли. Подсознание творит чудеса – это я вам как опытный медицинский работник скажу. Один вроде и не так уж плох, а сникает после больницы и – все, пиши пропало. А другой, – сиделка выпячивает плоскую грудь, – а другой борется, верит, гимнастикой себя изматывает и, глядишь, волшебным образом поднимается. Ну и, конечно, питание и строгое исполнение всех рекомендаций врачей! Вот за это можете быть полностью спокойны.

Ольга Аркадьевна подобострастно смотрит в затылок Супина. Но ему не до глупой болтовни. Он видит перед собой только гримасу ужаса на лице больничной няньки. Супин узнал Розу. Слишком поздно узнал, иначе бы ни за что не попался ей на глаза. Но, как говорила бабушка Павла: «Бог шельму метит». И этой «метки» необходимо избежать. Поставить полный заслон между Маней и больничным персоналом, с которым, возможно, еще придется общаться из-за Седова – блаженного, так некстати затесавшегося в Манину жизнь проклятого Дон-Кихота – Седова…

– Я останусь на эту ночь здесь, вдруг что? – извиняющимся голоском заводит Маня, когда Павел, раскланявшись с сиделкой и Трофимом, с облегчением начинает собираться.

Супин пребольно хватает ее за руку, тащит в коридор, шипит, брызгая слюной в лицо:

– Объясни мне, что вообще происходит? Благотворительность, чувства добрые и прочая ерунда – это все прелестно! Но у нас своя жизнь! Своя! Или опять – двадцать пять? Я вообще для тебя кто?

– Не кричи, умоляю, – прижимает руки к груди Маня.

– Я кричу? Я?! Ты забыла, как я кричу? От боли, обиды, ревности!

Маня судорожно захлопывает дверь в гостиную, где Трофим смотрит телевизор. В кухне «гестаповка» начинает нарочито греметь посудой.

– Ты – мой мужчина. Мой муж. Я люблю тебя, – лепечет Маня.

– Неужели?! – оскаливается Супин. – А мне кажется, что любишь ты совершенно другого человека. Судя по твоим поступкам. Сколько я могу выносить эту твою сомнительную жертвенность?

– Паша, выслушай меня! – вскрикивает Маня.

Она слышит, что Трофим усиливает громкость телевизора, который разражается автоматной стрельбой и криками атаки: «брат» смотрит советский фильм о войне.

– Мне нужно сегодня поговорить с ним об одном важном деле. Об этой квартире. Ну, это связано с той дарственной, которая… словом, я не говорила тебе. Было не до того…

– О Боже, ты еще что-то скрываешь от меня? Надеюсь, не фиктивный брак с Седовым?

– Ну что ты несешь! – взмахивает руками Маня. – Я обещаю, клянусь тебе, что завтра вечером буду дома. У нас дома!

Голубцова пытается обнять Павла.

Он хватает пальто с вешалки, начинает одеваться, скорбно глядя перед собой.

– Ладно, в самом деле, наладь тут все, поговори со своим протеже по душам. Что-то меня несет, как Остапа. Извини. До созвона.

Он холодно касается Маниной щеки и, сдернув портфель с пуфика, уходит.

Маня идет в гостиную, садится на диван, смотрит на мрачное лицо Трофима, рассеянно следящего за мельканием картинок на экране.

– Тосик, я хочу с тобой поговорить.

– О Супине? – спрашивает он, не отрываясь от телевизора.

– Почему о Супине? Вы сговорились меня изводить друг другом?!

Она берет пульт и выключает телевизор. Трофим откидывает голову на кресло, закрывает глаза.

– Я хочу спросить у тебя, не находил ли ты нотариально заверенный документ?

– Алину дарственную? – Седов говорит, не открывая глаз. – Я ее не находил, потому что всегда знал, где она находится, и спрятал в день смерти тетки.

– Чтобы… уничтожить? – шепчет Маня.

– Нет, чтобы предъявить в нужное время, через полгода. У меня были сомнения, что документ доживет в целости и сохранности до вступления законной наследницы в права.

– Ты думал, что я откажусь от Алиного подарка?

– Я и сейчас так думаю, Маня. Я не прав?

– Да, ты прав. Чужой человек не может владеть тем, что принадлежит другому. У этой квартиры есть истинный наследник.

– Чужой человек не может мазать пролежни и выносить горшки за беспомощным мужиком! Вот что не может делать чужой человек! Если он, конечно, не монахиня или сестра милосердия. Которые, кстати, тоже служат небесплатно. Тарифы можешь посмотреть на сайте Мил-точка-ру.

Трофим резко дергается в кресле, разворачивает его, отъезжает к окну.

– Если мы будем играть в эту никчемную игру «свои-чужие», то тогда я прошу тебя, уезжай отсюда и не приезжай, пока не придет срок соблюсти все формальности. Дарственная в надежном месте, и воля Али, конечно, будет выполнена, – металлическим голосом произносит Трофим.

– Ты гонишь меня? – в тон ему говорит Маня.

– Нет, я хочу, чтобы всем было удобно. Я… не хочу никому мешать, быть обузой. Неужели ты не понимаешь, как это все невыносимо, как унизительно?! – голос Трофима дрожит и срывается.

Маня подходит к нему, кладет руки на плечи.

– Ну, значит, так. Я продам эту квартиру летом, когда она станет моей, и отвезу тебя в Америку, в Антарктиду, к черту на рога! Куда надо, чтобы только попытаться поставить тебя на ноги. А там уж избавлю тебя от своего присутствия.

– Маша! Это все никчемность, мираж. Я не встану. Я буду сидеть в этом «бесподобном» кресле, как на троне, пока не сдохну от тоски! Зачем ты делаешь вид, что не понимаешь этого? Зачем?!

Маня отворачивается, запрокидывая голову, чтобы не дать слезам воли, чтобы не зареветь в голос. Она держится из последних сил.

– Я не могу больше спорить. Я устала спорить с двумя взрослыми, упрямыми, жестокими мужиками. Слабаками! Дьявол вас со всем возьми.

Она бежит к двери, распахивает ее.

– Хочешь сидеть и оплакивать себя – сколько угодно! А я буду действовать. И попробуйте мне только с Супиным помешать!

Маня выходит в коридор, шуршит курткой, визжит молнией на ботинках. Но через несколько мгновений заглядывает в комнату:

– И не вздумай вылить свой ночной кефир в раковину. Узнаю – убью! Раньше твоей тоски.

Трофим закрывает руками заплаканное лицо и улыбается. От накатившего вдруг теплого, благодарного чувства к этой смешной и отважной женщине. Самой лучшей на свете.

Оказавшись на улице, Маня хватается за телефон.

«Звонить Павлу и просить, чтобы он вернулся за мной? Нет, нехорошо. И не хочу я говорить с ним, объясняться. Нет у меня никаких больше сил. Приеду позже как нечаянная радость». Она вдруг принимает неожиданное решение: находит в списке контактов телефон врача и нажимает вызов. Абонент долго не отвечает. Наконец раздается глухой заспанный голос.

– Ой, Валерий Иосифович, простите, я вас разбудила. Вы ведь с дежурства, – тушуется Голубцова.

– Нет, ничего, а кто это?

– Это Голу… Это Седова! Только один вопрос – выписка Трофима Евгеньевича готова?

– Да, можете забрать ее хоть сегодня, если так уж торопитесь.

– Спасибо, огромное спасибо!

Маня смотрит на часы. Шесть вечера – как раз самое «больничное» время для посетителей. И Голубцова, стянув потуже на шее шарф, направляется к метро.

Сегодня эти казенные стены не кажутся ей безнадежно тоскливыми. Чистенько, светло и даже уютно: мягкие кожаные кресла в холле, огромный телевизор, живые цветы в вазончиках – вон какие свеженькие и умытые, не то что бух-столовская пальма, доживающая, похоже, последние дни.

Маня здоровается со знакомыми сестрами и нянечками, которые улыбаются ей по-родственному, и подходит к ординаторской. Но тут видит, что из ближайшей палаты выходит Роза. Маня кидается к ней.

– Тетя Розочка, и снова – здравствуйте!

Нянька вздрагивает, смотрит испуганно, поправляя марлевую повязку на лице.

– Я вот за выпиской. И… хорошо, что мы встретились, я бы хотела все-таки спросить у вас… – тараторит Маня.

– Ой, мне совершенно некогда, совершенно! Очень тяжелый больной и вообще, – машет рукой нянька.

– Послушайте, Роза, я хочу сказать вам откровенно: ваше поведение мне кажется не просто странным, а несколько… диким и неприличным. Мы знакомы с Павлом Ивановичем давно, дело у нас идет к свадьбе, и я очень счастлива, что этот человек…

И тут нянечка хватает Маню за руку:

– Так вы не расписаны с ним? Нет?!

– А при чем тут это? Живем мы вместе, и штамп в паспорте ничего не изменит.

Роза увлекает за собой Маню. Они вбегают в процедурную, слепящую чистотой и резким холодным светом.

Нянька сдергивает повязку с лица, смотрит на Маню затравленно. На щеках ее горят два диатезных пятна.

– Мария, вы чудная девушка, не связывайте жизнь с этим страшным человеком, не надо! – говорит она с мольбой и отворачивается.

– Господи, Роза, да что вы несете?!

Нянечка глухо произносит:

– Из-за этого Супина и его жены я лишилась работы медсестры в одной престижной клинике. И не только я. Впрочем, Ирину Вадимовну тоже можно считать жертвой…

– Подождите, Роза, я ничего не понимаю, какая Ирина Вадимовна, при чем тут клиника, Павел?

– Сядьте, я расскажу вам, – машет рукой нянька и сама усаживается на высокий белый стул. Маня присаживается на банкетку.

В дверь заглядывает сердитый больной с загипсованной рукой:

– А где пеленки-то чистые взять? Ничего тут у вас не найдешь!

– На посту! – в один голос отвечают Маня и Роза.

Загипсованный захлопывает дверь.

– Так вот, – вздыхает Роза. – Десять лет назад я работала в крупной клинике вместе с женой вашего Супина – онкологом Ириной Вадимовной. Она была молодым врачом, но уже со степенью. Кандидат наук, перспективный специалист и все такое. И красивая она очень была – просто куколка с золотыми кудрями.

Маня непроизвольно касается своей буйной шевелюры.

– И вот попадает к нам один больной. Супина его опекала особо, как близкого приятеля своего мужа. И муж этот, Супин, часто приходил, навещал, значит. Губки поджатые, глазищи из-под очков настороженные… Ну, навещал и навещал. А я капельницы ставила этому Рощину – ну, больному. И вот как-то Ирина Вадимовна приходит и сама с капельницей возится. Другой раз лекарство ставит. Ну, я значения не придала – хочет со знакомым сама колупаться, пожалуйста, мне забот меньше. А ему вдруг на вторую ночь после препаратов-то плохо стало. В кому он впал, да на третий день и скончался.

– Ну а при чем тут Павел?! – вскрикивает Маня.

Роза вздыхает и качает головой.

– Это уж потом открылось, когда жена Рощина бучу подняла. Дело замяли, меня и еще одну медсестру уволили вроде за халатность. А какая халатность?! Я вообще к пациенту не подходила в тот вечер! – пятна на щеках Розы расползаются.

– Словом, только слухи и догадки, но я ни минуты не сомневаюсь, что так оно все и было. Мешал им этот господин Рощин – Супину и его партнеру. Он его вроде по доброте душевной в клинику положил, а сам жену заставил убить больного.

– Что значит заставил? Да с чего вы это взяли?! – вскакивает Маня.

– Да уж с чего! Разговор слышала. Поздно уже было, народу никого. Я хотела выйти покурить на заднее крылечко, ну, дверь на лестницу приоткрыла и услышала, что там Ирина с мужем. Плакала она, кричала. А он ей рот зажимал и шипел что-то про измену, про то, что она хочет его бросить и ребенка увезти за границу. А за такое нужно платить.

– Платить?! – эхом отзывается Маня.

– Ну, мол, ты мне с проблемой помоги, а я тебя с любовником отпущу в Германию. И сына отдам. Я же говорю, страшный человек. Торговался с ней, будто речь о контракте каком выгодном шла.

– И что же? Она отравила Рощина? И уехала за границу безнаказанно?

– А никто ничего не доказал! Химиотерапия пациенту прописана была. Так и главврач ее отмазывал – никакого, мол, преступления. А сам сказал – убирайтесь-ка вы, Ирина Вадимовна, подобру-поздорову, раз элементарных вещей не понимаете, кому, что и как назначать. Ну, и меня с Зинкой, еще одной сестрой, уволил. Для острастки. Жена этого Рощина вроде угомонилась, смирилась, что сердце мужа не выдержало препаратов. Вот и все. Но глазищ я этих супинских – холодных, будто стальных, никогда не забуду. И торга с женой. А ведь он любил ее, не мог не любить! И тебя вот, добрячку, может, любит. Да что с той любви? Ненадежная она, гнилая. Все они, мужики, с гнильцой, ни одного я порядочного и верного не знаю, не-а.

Пятна сходят со щек няньки, которая обретает привычную уверенность и рассудительность.

– Ну, довольно, тетя Роза. Я поняла. Спасибо…

Маня поднимается, идет к двери, ничего не видя и не слыша, будто контуженная. Она машинально движется по коридору, заходит в ординаторскую, что-то говорит, смотрит на бумагу с печатью…

Приходит в себя она только на улице. К ночи подмораживает. Мокрый асфальт покрывается тонкой ледяной коркой. Парень с девушкой спешат с цветами в руках в корпус, навещать больного.

– Удобно падать! Прямо-таки в нужном месте, – кричит парень, поскальзываясь.

– Конечно, грохнешься, переломаешься, а тебе, не отходя от кассы, квалифицированную помощь окажут, – хохочет в ответ девушка, крепко держа за руку провожатого.

«Помощь… Хорошее слово. Откуда ее ждать? Кому верить? Что делать и… как со всем этим жить?!»

Маня останавливается, переводя дух. Силы вдруг оставляют ее. Она не может заставить ноги повиноваться, облокачивается на лавочку и хочет отмахнуться от этого непонятного, ужасного, допекающего голову звука. Будто дрожащая струна вот-вот лопнет в мозгу. Но это не струна, не галлюцинация. Это вибрирует в Маниной сумке мобильный телефон. Голубцова смотрит на экран. Рита? Вот ведь как странно. Раньше бы она, не раздумывая, бросилась звонить Ритусе. Но все изменилось в эту зиму.

Да, земля сошла с орбиты.

– Алло, Рит, что ты хотела?

– О, как официально! Мань, чего ты, как неродная? Я хотела узнать, как Трофим, как устроились? Раз я главбухша, то теперь и позвонить подруге не могу, что ли? Я ведь действительно за вас переживаю.

– Все нормально, Рит.

– Ну, судя по голосу, Голубцова, все абсолютно ненормально! Ты вообще где и с кем?

– Я вообще на улице и совершенно одна.

– Маня, да что там у вас случилось?! – взрывается Рита. – Супин напал на Тосика из ревности?

– Нет пока. А ты думаешь, может?

– Конечно, может! – хмыкает Рита.

– А… убить может?

Рита затихает.

– Манька, ты шутишь или всерьез?

– И сама не знаю, Ритусь. Голова лопается. Такое ощущение, что я влезла в мрачную пещеру со средневековыми скелетами, которая казалась раньше миленьким уютным убежищем.

Рита снова выдерживает паузу, а потом говорит очень серьезно:

– Значит, так, Голубцова. Бери-ка ноги в руки и приезжай ко мне. Есть у меня к тебе разговор про пещеру со скелетами. А лучше так. Я подхвачу тебя где-нибудь по дороге, и посидим мы с тобой в кафе, на нейтральной территории. У меня тут тоже дома – не сахар.

Подруги встречаются в одной из кофеен на Тверской. Рита бросается к подруге, раскрыв руки.

– Манька, ну наконец-то мы вместе! Ты уж не обижайся на меня, я на работе веду себя как последняя баба-яга. И Тосика ни разу не навестила в больнице, бессовестная. Правда, у меня Ника та-акой подарочек я тебе скажу, – Рита закатывает глаза и шлепается на стул, хватает меню.

– Да ладно, Ритусь, мы и не говорили толком за зиму ни разу. Ты на меня тоже не обижайся. У тебя вон какие дела творились, а тут я со своей нагрянувшей любовью до помутнения разума.

– Это бывает, – снисходительно играет бровями Ритуся и заказывает у подошедшей официантки кучу десертов. В последнее время Кашина забросила все свои диеты и отменила жесткие правила. Только сладкое и жирное дает ей иллюзию комфорта и расслабления, что незамедлительно сказывается на стройных боках и лице. Ритуся округлилась, пополнела и стала выглядеть проще. И во взгляде ее появились обреченность и тоска.

Когда официантка отходит, она решительно наседает на подругу, требуя откровений. И Маня рассказывает ей о Розе. В ответ она выслушивает жесткий и правдивый монолог подруги о сделке Супина с Кашиным, об устраненном много лет назад коллеге при помощи несчастной жены и… Нет! О ночи с Павлом Рита не рассказывает. И о поцелуях, с которыми она обрушивается иногда на начальника в кабинете, заходя вроде бы по делу. С течением времени Павел дает настойчивой бухгалтерше все менее решительный отпор. Вчера вот она даже остановила его, чтобы он не содрал с нее брюки и не уложил страстную подчиненную на стол.

Покончив со своим выверенным до мелочей рассказом и отодвинув пустую креманку из-под пломбира, Ритуся откидывается на спинку стула.

– Словом, решай сама, Мань, что лучше: принимать все как есть, не строя иллюзий, и находиться рядом с этим притухшим вулканом, от которого не знаешь, что и когда ждать, или… или беги от него, как от чумы. Вот, собственно, и вся правда.

Маня сидит, растерянно раскинув руки, и смотрит на остывшую чашку с кофе.

– Почему ты мне не рассказала про эту историю с женой Супина раньше, как только узнала?

– А зачем? Ты любишь Полкана, счастлива с ним, ну и дай вам Бог!

– Но сама-то ты могла бы жить с убийцей и шантажистом?

Ритуся презрительно пыхает:

– Пфф, я именно с таким и жила! Тебе это прекрасно известно. Правда, ничего хорошего из этого не вышло, но… я кое-чему научилась у Кашина. Например, правилам торговли. Ты это называешь шантажом. Имеешь право. Мань, ты можешь мне не верить, но я действительно тебя люблю и желаю добра, потому просто заклинаю тебя, не рассказывай ты ничего Полкану! Не спрашивай. Вдруг он и вправду… того?

– Что того? – отчаянно смотрит на Ритусю Голубцова. – Убьет меня? Или тебя? А лучше – надоевшего Тосика: подсыплет в слабительный чай стрихнину руками сиделки. Ну, что молчишь?!

Рита ежится под ее страшным взглядом.

– Ничего, я так, Мань, с перепугу. Делай, что считаешь нужным. Я тебе рассказала все, что знаю.

– Да, спасибо, Ритусь. Ты подтвердила все слова Розы. И я совершенно не знаю, как с этим быть.

От усталости и непереносимого напряжения Маня, оказавшись в вагоне метро, проваливается в тяжелый и крепкий сон. Ей снится серая, чуть припорошенная снегом дорога, хмурые сугробы по краям и среди них – ершистые бурые кусты. Маня знает, что должна влезть в эти заросли и сорвать ветку примороженного репейника. Колючки лезут в лицо, царапают щеки, ладони. Но Маня должна, обязательно должна сорвать этот проклятый репейник. Она подбадривает себя каким-то ладным мотивчиком, чем-то душещипательным и сиропным, вроде песни Киркорова про «единственную», и прокладывает дорогу в кустарнике. Зачем он ей? Кто гонит ее в эти ощетинившиеся дебри? Репейник с силой впивается ей в щеку, и Маня, вскрикнув, просыпается.

Слева от нее сидит пожилая тетушка в пальто «букле». На шершавое плечо тетки Маня заваливается все время, что едет в вагоне. Тетушке надоедает эта болтанка, и она Маню грубо отпихивает.

– Я пела?! Пела в репейнике? – ошалело спрашивает Маня у тетки, разлепляя воспаленные глаза. Наконец, ей удается высвободиться из наваждения сна, и она оглядывается по сторонам. Супружеская парочка напротив делает вид, что Мани не существует в этом пространстве и времени. Они со скукой смотрят поверх ее головы…

Через час Маня открывает дверь в Алину квартиру и, кивнув изумленной «гестаповке», проходит в свою комнату.

Она тянется к городскому телефону, набирает номер Супина.

– Паша, я завтра на работу не приду. И в ближайшие дни не приду – заболеваю.

– Манюш, так давай я перевезу тебя к нам! Грипповать нужно в спокойной обстановке, – бодро отзывается Полкан.

– Нет, я хочу побыть одна.

– То есть как одна? Ты ведь с Трофимом и Ольгой Аркадьевной.

– Да, вот она тут лишняя. Я подумаю над этим.

– Маша, что происходит? Меня это уже не просто напрягает, меня это выбешивает! Я не позволю так манипулировать своей жизнью!! Хватит уже!! – верещит высоким голосом Супин.

– Павел, а ты часто вот так кричал на Ирину Вадимовну – онколога и кандидата медицинских наук? Или только когда угрожал отобрать ребенка? – устало спрашивает Маня.

– Ч-что? Ты… о ком сейчас ты… – еле слышно произносит Супин.

– Я хочу побыть одна. И подумать. И отоспаться. И котлет Тосику завтра накрутить. Прощай…

Вырвав телефонный провод из розетки и выключив мобильный, Маня идет в гостиную. Трофим лежит на диване, а сиделка стоит рядом и что-то капает в крохотную рюмку.

– Что это? – резко спрашивает Маня.

– Валокордин. Трофим Евгеньевич плохо спит, – удивленно поднимает брови Ольга Аркадьевна.

– Мань, я думал, это мне только слышится или снится: твой голос за стенкой. Очень уж сердитый голос, – улыбается Трофим, глядя на Маню.

– Нет, Тосик, я ничуть не сердита. Просто устала и жутко соскучилась по нашему дому. Не хочу никуда уходить.

– Это же здорово, Мань… – Трофим поднимает большой палец и улыбается.

Щеки его собираются смешными бульдожьими складками, и это делает его лицо беззащитным.

– Вот, примите капли, – сиделка сует стаканчик Седову.

Маня берет стаканчик из ее рук и тихо произносит:

– Ольга Аркадьевна, я бы хотела рассчитаться с вами за работу и сказать спасибо.

– То есть как это – спасибо? – вытягивается и без того узкое лицо «гестаповки».

– Спасибо и… всего доброго. Думаю, мы сами справимся.

Ольга Аркадьевна круто поворачивается, как солдат на плацу, и выходит с прямой недрогнувшей спиной из комнаты.

Полночи Маня ходит, обхватив себя руками, из гостиной в кухню и обратно. Она заглядывает в комнату Трофима – тот мирно сопит, раскидав во сне исполинские руки.

«Только бы и мне немного поспать, только бы чуть расслабиться, – молит кого-то Маня. – Так ведь и с ума сойти недолго. Да, я, кажется, уже готова тронуться…»

Она выпивает валокордин, сосет таблетку глицина – все впустую! Успокоение не приходит. И плакать Маня не может – в груди будто стоит жесткий ледяной ком. Да еще пустой желудок начинает тянуть немилосердно. Голубцова идет на кухню, достает из холодильника, собирающегося забиться в припадке, курицу, отдирает ножку.

«Всю кожу содрала, гестаповка!» – думает она, откусывая нежную мякоть.

Но и утолив голод, Маня не может заснуть, мечется на подушке, то откидывает, то натягивает одеяло. Наконец, она садится, свешивая ноги с кровати.

«Нет, не могу это принять! Не могу в это поверить! Я снова совершаю чудовищную, роковую ошибку, за которую буду расплачиваться всю жизнь. Я спрошу его, увижу его глаза и все пойму. Он не может быть расчетливым убийцей. Это совершенно невозможно. И никакие слова Розы и Риты меня в этом не убедят. Только его глаза».

Маня вызывает такси и уже через полчаса тихо отпирает своим ключом замок в квартиру Павла. Чтобы не испугать его, она старается очень медленно и бесшумно открывать дверь. И вдруг слышит через образовавшуюся щелку странный стон и шепот.

«Господи, да я и его с ума свела!» – в ужасе думает Маня, но… вдруг понимает, что Павел не просто стонет и шепчет. Он мечется, жарко дышит и обращает свои слова не в черное пространство, а к живому человеку, который находится рядом с ним:

– У-ум, д-да… Что же ты делаешь со мной? Я привыкаю к тебе… о-о… так, да! Я хочу, я думаю о тебе слишком часто… Это Иркино проклятие. Это все проклятие моей жены. Еще, вот так, еще… Не прекращай, пожалуйста, еще! – стонет он.

Но та, что бьется у его ног, поднимает голову и выговаривает Ритиным грудным голосом:

– Да, мы, женщины, все до одной ведьмы. Ну, тебе хорошо со мной? Ведь хорошо, любимый? – она снова склоняется перед ним, движет ритмично головой.

– Да, да, – заходится в конвульсиях Павел, с силой держа Маргариту за волосы.

Маня медленно приближается к ним, понимая, что сейчас, наверное… умрет. Но сначала уничтожит этих страшных, огромных, шипящих змей, тела которых блестят и лоснятся ядом. Она успевает взять с кухонного стола полупустую бутылку виски.

Рита первой чувствует опасное движение за спиной.

– Паша, она убьет нас! – верещит Кашина, вскакивая с колен.

Но Маня уже выпускает бутылку из рук, теряя сознание от непереносимой боли и усталости, заваливается на журнальный столик с остатками неприглядного пиршества. Будто издалека, сквозь пелену, доносятся до нее жалкие слова Полкана:

– Она одна виновата во всем! Она позвонила, узнала, в каком я жутком состоянии после твоих слов про бывшую жену… Иркино проклятие…

«Нет, никаких слов. И никаких проклятий. Больше – никаких…» – вспыхивает в Манином гаснущем сознании, и она погружается в вязкую и глухую темноту.

Глава четырнадцатая

Прошел год

Весеннее солнце бьет в квадратные окна бух-столовки. Новая пальма тянет к свету молодые сочные листья. Столы в отремонтированной каморке заменили на современные, пластиковые. И компьютеры – им под стать, с плоскими стильными мониторами, мышками без проводов. Словом, прогресс и загляденье!

Только бабульки, кажется, ничуть не изменились за прошедший год.

Блинова ворчит на Утку, которая только и делает, что пылинки сдувает с Бобочки, а он даже дверцы шкафов ровно повесить не смог за все это время! У Блиновой внук уже родился, а Утинская все со своей домашней вселенной разобраться не может.

Вот Кашина – молодец, времени даром не теряла: захомутала-таки шефа. Она теперь – мадам Супина. Нервная, резкая, подозрительная, с намечающимся вторым подбородком, зато с новой квартирой и надежным штампом в паспорте.

А что же Маня? Где она? За ее столом сидит новая розовощекая девчонка. Она хлопает круглыми глазищами и жадно слушает удивительные рассказы Елены Стефановны про легендарную Голубцову.

– Ну, и что, как же она его спасла – этого героя-водителя? – спрашивает глазастая Светочка, заправляя за ухо волнистую непослушную прядь.

– О, это тоже подвиг, детка. Только избранным вселенная дает такие силы, – кивает значительно Утка, прижимая платочек к глазам.

– Ага, вселенная! – басит из-под пальмы Наталья Петровна. – Это тетка покойная, а не вселенная ей дала квартирку в Москве в сто метров. Вот и весь Манькин подвиг.

– Она продала квартиру, чтобы сделать операцию своему Трофиму? – изумляется Светочка.

– Она сделала по уму, тут ничего не скажешь! – грохает Блинова. – Квартиру они продали маленькую, Трофимову, и операцию ему сделали на «ура». И ничего не за границей, а у нас, в хорошем медицинском центре.

– Да, слава Богу, этот чудесный мужчина встал на ноги. Все по великим законам добра и справедливости, – пафосно воздевает личико Утинская.

– А Голубцова вышла замуж за Трофима, да? Она же ведь его не любила? – спрашивает Светочка.

– Конечно, любила, детка, и сейчас любит. Мы сами подчас не понимаем, что есть любовь, а что – наваждение.

– Вот тут ты, Стефанна, права. Вечно мы, бабы, как обморочные от любви становимся. Но у Маньки закалка не наша – сибирская!

– А я, между прочим, с Урала, – с гордостью произносит Светочка.

– Ну, тогда тоже своего дальнобойщика с квартиркой найдешь. Это у вас, приезжих, ловко получается, – язвит Блинова.

– Ната, ну что ты все выворачиваешь в негатив? Нельзя же так! Это очень светлая и очень грустная история. И, я надеюсь, Манечка счастлива.

– А… что же Супин? – шепчет Светочка.

Блинова замахивается на нее и шикает. Утка поджимает губки и философски изрекает:

– Живет, как того заслуживает. Космос не обманешь.

Из каморки главбуха, из-за двери раздается грозный голос Маргариты, говорящей по телефону:

– Я сейчас проверю, зайду. Нет уж, будьте любезны, ящички не запирайте!

Она вылетает из кабинета и проносится в коридор.

– Полундра, берегитесь, кто может. Пошла урожай бутылок собирать к благоверному, – фыркает Блинова и начинает яростно стучать по клавишам.

Рита фурией вбегает в кабинет Супина. Он сидит в кресле, развалясь, и крутит в руках очки.

– О, ревизор нагрянул незаметно! Немая сцена, – говорит он заплетающимся языком и выбрасывает руку на манер нацистского приветствия. Глаза Полкана масляно блестят. Он выглядит благодушным и даже кротким.

– Да что же это такое? Генеральный за порог – и ты тут как тут, нажрался! Паша, сколько я могу тебя спасать и отмазывать? Да когда же эта мука закончится? Неужели нельзя жить нормально, спокойно, с тихими выходными, интересными отпусками, нескучными разговорами, встречами? Мы же в бронтозавров каких-то превращаемся! И дочка все это видит. Она скоро возненавидит тебя, Паша! Я уж не говорю про уважение.

Рита выдвигает ящики стола, кидается к шкафам, осматривает полку за полкой.

– Ищешь, ищешь – не найдешь, а отыщешь… в зад пойдешь, – Супин тоненько хихикает.

– Черт малахольный! Связалась я с тобой, с Полканом недобитым. Все силы, всю красоту на тебя угробила. Господи, да где же нормальные мужики обитают, на какой планете? Ну вот скажи мне, чем я плоха? Что я делаю не так? Я все для тебя готова вытерпеть, всем готова пожертвовать. И делаю это каждый день как дур-ра!

Супин брезгливо щурится, снова поднимает руку и трясет длинным пальцем:

– Вот только не надо гнать тут пургу, как говорит твоя дочь.

– Наша дочь! – взвизгивает Рита.

– Да, наша Ника. В пентхаусе живешь, водителя имеешь, с фитнес-инструктором спишь – чего тебе еще надо?! Какого черта тебе надо в моем столе?! Пошла вон, стерва!

Он напяливает очки на нос и принимается колотить по столу руками.

– Тише, Паша, тише! Услышит эта грудастая, настучит Мещерякову, а ты и так на сопле одной висишь. Уволят ведь, Пашенька, – Ритуся кидается к мужу, прижимает его голову к себе.

– Черта с два! – вырывается Супин. – Они вот где у меня все! – он потрясает кулаком.

– Ага, кулачком он трясет своим хилым. Господи, да за что мне все эти мучения? За что?! Я ведь все правильно сделала. Правильно рассудила, – заламывает она руки и принимается плакать.

– Ну ладно, Рит, не плачь. Ну, Ритусь, прошу, – Супин дергает жену, сажает ее себе на колени. – В субботу поедем куда скажешь. Буду за тобой пакеты носить в зубах, как настоящий Полкан. Ну, не плачь, красавица, умница, спасительница моя ласковая, – он сюсюкает, качает ее на ноге, вытирает Рите слезы.

– Совсем ты не любишь меня, Паша. Пакетами откупаешься. Как это все не по-человечески.

– Ох, Рит, по-человечески – это у людей.

– А мы что, не люди? Не люди, а монстры, так?!

– Не знаю. Я – бухгалтер, а не биолог. И… дай мне еще полглоточка выпить. Пока Мещеряков не явился. Я зернами кофейными зажую и – комар носа не подточит, ну вот честное супинское! – моляще складывает руки Полкан.

Маргарита встает и устало смотрит на него.

– Честное супинское – это сильно. Это очень сильно, Паша.

* * *

Маня ставит чистые тарелки на сушку и вытирает руки полотенцем. Прислушивается, не проснулся ли Трофим. Нет, все тихо. Маня с гордостью смотрит на новый бесшумный холодильник.

«Просто символ моей спокойной, надежной жизни», – улыбается она.

Сейчас ей кажется, что пережитые год назад боль и отчаяние были всего лишь ужасным сновидением…

Из навязчивого кошмара ее вытащил Трофим. После той страшной ночи у Павла Маня не вставала с постели пять недель. Она все время спала. Вернее, проваливалась в странное забытье, как в спасительное укрытие. Ей казалось, что все ее существо будто сдавлено, сковано, пленено. Неизбывная тяжесть не давала возможности двигаться, мыслить, полнокровно дышать. Если бы не Трофим, Маня, наверное, не выжила. Он, отбросив немощь и саможаление, превратился в сильного, рассудительного и непреклонного главу семьи. Их с Маней семьи.

Поскрипывание колес его кресла Маня слышала то в кухне, то в ванной, то возле своей кровати: Трофим ненавязчиво, тактично заботился о Маше.

– Сырники, Маш. С вареньем, как ты любишь… Ну, посмотри, какие они смешные у меня получились? Какие-то горбатые все, – говорил Трофим, касаясь Маниной руки.

Она открывала глаза, смотрела на Трофима, протягивающего ей тарелку – Манину любимую, с нарисованными земляничинами, и шептала:

– Я не хочу.

Трофим – серьезный, осунувшийся, с тревожным взглядом вздыхал и опускал тарелку.

– Ну, значит, на выброс.

Маня протягивала руку, снисходя до его заботы.

– Хорошо, Тосик, я попробую.

И Трофим с радостной горячностью кормил ее. Лицо его было серьезно и даже одухотворено, будто он выполнял высокую ответственную миссию.

«Почему я раньше не замечала, что у моего смешного Тосика – ручного и безропотного очень значительное, породистое лицо? Крупный горделивый нос, большие умные глаза, высокий лоб… Да он похож на какого-нибудь сильного и властного римского патриция. На Федерико Феллини!» – думала Маня, открывая рот и послушно жуя пересоленные и недопеченные сырники.

– Что ты хмуришься? – спрашивал ее Трофим встревоженно.

– Мне нужен Интернет. Я срочно хочу кое-что посмотреть.

Трофим с изумленной улыбкой убирал тарелку.

– Вот это добре. Это уже славное дело. Что ищем?

Он подкатывал кресло к столику и открывал ноутбук.

– Феллини!

– Отличная идея – посмотреть хорошее кино. Давай каждый день смотреть классику?

– Да, Тосик, и правда хорошая идея. А сейчас дай мне посмотреть фотографии Феллини.

Трофим ставил ноутбук Мане на колени, взбивал у нее под спиной подушку.

– Ну конечно, это же вылитый ты, Трофим! Посмотри, вы с Феллини – одно лицо! Феноменально! – Маня трясла рукой и улыбалась в первый раз за много дней.

Трофим смущенно глядел на фотографию киношного гуру. Он ни капельки не был похож на русского дальнобойщика. Но для Мани Седов готов был стать хоть Гаем Юлием Цезарем – только бы она ожила, стряхнула с себя эту страшную оторопь, забыла унижение, боль.

– Ну, что-то еле уловимое… может быть… – мямлил он.

– Да ничего не еле! Патриций, легионер – вот кто ты у меня! – с гордостью заявляла Маня, вручая ноутбук Трофиму. Он краснел и спрашивал, хочет ли она еще сырников?

– Нет, спать буду. Закрой занавески – мешает свет.

Маня снова была апатичной, отворачивалась к стене. Трофим подъезжал к окну и поправлял тяжелую занавеску: апрельское солнце ликовало и дразнило, ложась широкими яркими полосами на постель его любимой.

Трофим не рассказывал Мане о звонках Супина. Впрочем, она сама запретила даже упоминать имя этого человека. Один раз Седову пришлось пригрозить пьяному Полкану, который орал, что намеревается прийти и, если надо, выломать дверь, чтобы объясниться с Маней и «вырвать ее у проклятого инвалида». Тут Трофим не выдержал и, вспомнив все известные ему ненормативные словесные конструкции, эмоционально объяснил, что, не задумываясь, пустит в ход газовый пистолет, с которым не расставался в поездках. И если Супин сомневается в стрелковых качествах соперника, то может приезжать и удостовериться, что Трофим был когда-то одним из лучших стрелков в армии – выбивал десять из десяти.

– Сумасшедший калека! Урод! – выпалил Супин и бросил трубку.

Больше он не появлялся в их жизни…

Трофим нанял сестру милосердия, застенчивую молчаливую женщину. Она не только ухаживала за Трофимом и Машей, но готовила и убирала в доме. А еще она подолгу сидела, шевеля губами, рядом с Маней, которая лежала на спине, запрокинув голову, и смотрела в потолок болезненными горящими глазами. Посиделки эти очень успокаивали Голубцову.

– Мне с вами не страшно, Сонечка. Хорошо… – сказала ей как-то Маня.

– С молитвой все хорошо, – улыбнулась сестра. – Вы бы встали, походили. И Трофиму Евгеньевичу помогли. Он ведь с ног сбился… образно говоря, – Сонечка смутилась.

– Куда он все звонит? – с тревогой спросила Маня, прислушиваясь к голосу Трофима, который говорил в кухне по телефону.

– Про операцию договаривается. Дай-то Бог! – тихо произнесла сиделка.

– В Америке?!

Маня быстро села.

– Да в какой Америке! – отмахнулась Сонечка. – Очень хорошего специалиста порекомендовали вашему брату в московском госпитале. Надеюсь, завтра мы с ним поедем на прием к этому врачу.

Маня стремительно вскочила:

– Поедете? Без меня?! Да что же я лежу, квашня несчастная!

Маня стала судорожно надевать халат, рукава которого никак не хотели слушаться. Впрочем, голова тоже Мане едва подчинялась: казалось, комната пустилась в морское плавание. Покачнувшись, Маня закрыла глаза. Но тут же, сцепив зубы, заставила себя держаться на ногах ровно.

– Правильно, Маша, вот это вы молодец! Ваш брат нуждается в поддержке, – улыбнулась Сонечка.

– Он мне не брат, Соня. Он… мой любимый, самый близкий человек.

– Я знаю, Маша. Знаю, – сестра милосердия кротко и тепло смотрела на Маню.

– А я вот долго этого не знала. Слишком долго… – Маня резко провела ладонями по лицу, отгоняя слезы – первые слезы за пять беспросветных недель.

Маня вышла из комнаты и тихо подошла к двери кухни, за которой Трофим жестко и деловито говорил кому-то:

– Да, квартира невелика, вы правы, но она в идеальном состоянии – это первое. И второе – она прекрасно расположена. Близость к метро и в то же время – парк, вся инфраструктура…

Вдруг он осекся.

– Д-да, продажа срочная, – задумчиво сказал он и тяжело вздохнул. – Хорошо, я понимаю, что из-за срочности покупателей выбирать не приходится. Давайте подождем еще пару дней, и, если желающих на мою однушку больше не окажется, я соглашусь на эту скидку. – Он положил трубку, и Маня открыла дверь.

– Ты твердо решил продавать квартиру, Тосик? – растерянно спросила она.

Седов резко дернул коляску, увидев растрепанную, бледную и невероятно встревоженную Маню.

– Да, Манюнь, тут, кажется, решается вопрос с операцией. Деньги нужны… Но ты, ради Бога, не беспокойся! Я ведь снимать могу жилье. Если все пройдет удачно, то вернусь к работе, как-нибудь налажу нормальную жизнь. Ну… а если не повезет… то все равно еще куча денег останется, – Трофим отвернулся, подъехал к плите, переставил кастрюльку с одной конфорки на другую.

Холодильник, к которому прислонилась Маня, рыкнул и стал набирать обороты, будто собирался взлететь.

– Что ты несешь, Трофим? Что ты?..

Она подошла к Трофиму, пытаясь поймать его взгляд. Но Седов отворачивался и подносил руки ко лбу, будто закрывался от Мани.

– Это – наш дом, наш общий дом! И наша общая с тобой жизнь. Завтра я поеду с тобой в клинику, и мы сделаем операцию, и ты еще будешь носить меня на руках, как какую-нибудь императрицу. Римские императоры носили своих императриц, как ты думаешь?

– Смешная ты, Манька. Из меня римлянин, как… как… из «уазика» «вольво»! – улыбался и прятал лицо Трофим.

– Помолчи, – она вдруг, резко развернув инвалидную коляску, нагнулась и с силой прижала свои губы к его губам. Трофим попытался отстраниться, процедил:

– Не жалей меня, не надо.

– Помолчи и… поцелуй меня!

Она встала на колени, с силой прижалась к Трофиму, обхватила его руками, будто боясь, что он оттолкнет ее.

– Ну, обними же, обними меня, родной…

Трофим осторожно тронул ее подбородок, стараясь поднять и рассмотреть Манино лицо, залитое слезами, и стал целовать его нежно, с благоговением.

Холодильник вдруг охнул и затрясся, будто в предсмертном припадке.

Маня на миг оторвала свои губы от губ Трофима и, вдохнув как перед рывком, выпалила:

– Когда мы сделаем операцию и начнем обустраивать все в нашем доме, то первым делом выкинем этот жуткий агрегат.

– Да, да… – пробормотал Трофим и приник к ней нетерпеливым, требовательным поцелуем…

Маня решает пройти в свою комнату, чтобы прилечь: в последнее время ее одолевают сонливость и страсть к выпечке. Пончики она готова есть с утра до вечера. Встать, наесться пончиков и лечь, чтобы провалиться в блаженную дрему, в которой снова вокруг нее будут витать пончики, хворост и чак-чак.

Когда Маня приходила последний раз в женскую консультацию, ее отчитывала и пугала врачиха: «Ладно, сами растолстеете, хуже всего – ребенка раскормите, мамочка! Нужно вам – с ожиревшим ребенком мучиться? Куча болезней приплюсуется. А ведь это вполне возможно, учитывая наследственность. Вон какой папа у малыша полный, да и вы – не дюймовочка».

Конечно, за четыре месяца беременности Маня располнела, и ноги уже стали отекать – просто безобразие! Но что же поделать, если хочется сладенького? Маня вздыхает, смотрит на накрытую салфеткой пахлаву в вазочке и выходит в коридор. Она улыбается новым кремовым стенам, и светлому ламинату, и вешалке – солидной и яркой. «Хорошо… как хорошо и спокойно», – вздыхает Маня и слышит поскрипывание диванных пружин. Кажется, Трофим поднялся. Она заглядывает в спальню. Муж – заспанный, с отлежанной бордовой щекой, напоминающий огромного растерянного младенца, тянет к ней руки, сидя на постели.

– Ты так уютно посудой звякаешь. Как же хорошо дома… Отвык я, Манюнь, от большого пути.

Маня подходит к нему, обнимает и покачивает:

– И Бог с ним, с твоим большим путем. Извелась вся, пока тебя из рейса ждала. Ты еще палку не берешь! Куда это вообще годится? А если упадешь, поскользнешься?

– Ничего, палка не спасет. Я и без нее уже плясать могу, – Трофим хлопает себя по коленкам и осторожно встает. – Господи, привыкнуть не могу! Все кресло нащупать хочу.

Он прохаживается взад-вперед по комнате.

– Вот и ходи побольше, Трофим. Может, в самом деле, Бог с ним, с рулем? Придумаем тебе какую-нибудь мирную профессию? Я, когда тебя жду, так нервничаю, что еще больше сладостей ем. Смотри, какая толстуха! Скоро тебя в весе перегоню. Ну их, эти машины, а?

Она пытается заглянуть Трофиму в глаза, но он садится и прижимает голову к Маниному округлившемуся животу.

– Нет, Пенелопа моя, я только оживать начал, своим делом занявшись. Я сам себе его выбрал: независимость, свобода и движение. Важнее этого для меня только ты… и он.

Трофим настороженно прислушивается.

– Она, Тосик! Будет толстая девчонка, – смеется Маня. – И перестань давить на живот – все равно ничего не услышишь, рано еще!

– Да, молчаливое создание, не в маму, – вздыхает Седов.

– В папу будет – большая, благородная и умная.

Маня садится рядом с мужем. Трофим берет ее правую руку и качает сокрушенно головой.

– Опять кольцо сняла и бросила куда ни попадя. Какая же ты Пенелопа после этого?

– Ой, я убиралась на кухне… Тосик, с кольцом неудобно, ну, честное слово! И мало оно мне уже, – вырывает руку Маня.

– Я же говорю – никудышная Пенелопа, – вздыхает Трофим, с любовью глядя на свое тоненькое обручальное колечко.

– Знаешь, что, Трофим Евгеньевич?! Я, конечно, не ждала тебя двадцать лет из похода, но натерпелась за этот год побольше какой-то греческой богачки, которой к тому же и не существовало никогда.

Трофим подносит ее сжатую в кулачок руку к губам, потом к глазам.

– Ты – лучше всех сказочных и существующих женщин на свете. Ты… моя Маня. И я тебя никуда не отпущу…

Content

Анастасия Машкова
Поющая в репейнике

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая