М. Дж. Роуз

Парфюмер Будды

Посвящается Джудит, обитающей в мире возможного

Но когда от далекого прошлого ничего уже не осталось, когда живые существа перемерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти еле ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья[1].

Марсель Пруст «В поисках утраченного времени»

M. J. Rose

The Book of Lost Fragrances

© M.J. Rose 2012. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© Рыбакова Ю.К., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Китайские власти запрещают живым буддам перерождаться, не получив на то разрешения

Пекин

4 апреля 2007

Живым буддам Тибета запрещается реинкарнация без особого разрешения китайского атеистического правительства. Запрет стал частью законов, нацеленных на установление влияния Пекина над своенравным и глубоко религиозным буддийским населением Тибета.

Впервые китайское правительство узаконило право не допустить выявления нового живого будды, тем самым положив конец мистической традиции, установленной еще в двенадцатом веке.

Китай настаивает на том, чтобы два самых влиятельных священника Тибета, Далай-лама и Панчен-лама, назначались только указом правительства. Заявление Далай-ламы в мае 1995 года о том, что в результате поисков в Тибете был найден одиннадцатый реинкарнированный Панчен-лама, умерший в 1989 году, взбесило Пекин. Мальчик, выбранный Далай-ламой, таинственно исчез.

Выдержка из статьи Джейн Макартни в газете «Таймс» (Великобритания).

Тот, чей взор обращен во внешний мир, видит сон, но тот, кто смотрит в себя, просыпается.

Карл Юнг

Глава 1

Александрия, Египет. 1799 год

Жиль Л’Этуаль был знатоком ароматов, но не грабителем. Он никогда ничего не украл, лишь сердце одной женщины, да и та призналась, что отдала его добровольно. Но в тот прохладный египетский вечер, спускаясь по стремянке в древнюю гробницу, он с каждым осторожным шагом приближался к преступлению.

До Л’Этуаля в гробницу уже проникли исследователь, инженер, архитектор, художник, картограф и, конечно же, сам генерал – все ученые наполеоновской армии интеллектуалов. Теперь они пробирались в недра священного захоронения, остававшегося неприкосновенным тысячи лет. Подземная усыпальница день тому назад была обнаружена исследователем Эмилем Сореном и его группой рабочих-египтян, которые во время раскопок наткнулись на замурованную каменную дверь. Теперь двадцатидевятилетний Наполеон был удостоен чести первым увидеть то, что пребывало в забвении тысячи лет. Не секрет, что он лелеял надежду на завоевание Египта, но великие амбиции генерала распространялись и за пределы военных побед. Под его эгидой история Египта исследовалась, изучалась и записывалась.

Спустившись по стремянке в тускло освещенное помещение, Л’Этуаль присоединился к избранному обществу. Он принюхался и узнал запах известняка и гипсовой пыли, затхлого воздуха и пота рабочих, а также едва ощутимый аромат, настолько слабый, что его едва можно было уловить.

Лазуритовый потолок, расписанный под звездное небо, опирался на четыре красные гранитные колонны, утонувшие в кучах песка и обломков. В стенах были вырублены несколько дверей, одна из которых казалась больше остальных. Сорен уже начал вскрывать ее долотом.

Стены помещения, в котором они находились, были покрыты изящными детальными фресками, выдержанными в терракотовых тонах. Фрески казались настолько свежими, что Л’Этуаль приготовился почувствовать запах краски, но ощутил лишь одеколон Наполеона. Внимание парфюмера привлек стилизованный орнамент водяных лилий, обрамлявший картины и покрывавший стены усыпальницы. Египтяне называли такой цветок голубым лотосом и тысячи лет использовали его аромат для создания духов. В свои тридцать лет Л’Этуаль, уже почти десятилетие изучавший сложное египетское парфюмерное искусство, был весьма неплохо осведомлен о свойствах голубого лотоса. Цветок отличался прекрасным ароматом и сильными галлюциногенными свойствами. Их он испытал на себе и нашел превосходными для случаев, когда его прошлое вторгалось в настоящее.

В цветочном орнаменте присутствовал не только лотос. На первой фреске рабы доставали из мешков семена, на второй – засеивали ими грядки. На других изображениях они ухаживали за проросшими растениями и деревьями, а потом собирали цветы, ветви, травы и фрукты. На последней фреске они приносили урожай человеку – по разумению Л’Этуаля, покойнику – и складывали все к его ногам.

Пока под ударами долота сыпалась штукатурка, Абу, гид Сорена, рассказывал о том, что они видели перед собой. Абу рассказывал интересно, но запахи пота, горящей пакли и едкой пыли сильно докучали Л’Этуалю. Он посмотрел на генерала. Как бы ни страдал парфюмер, он знал, что Наполеону сейчас было еще хуже. Из-за тонкого обоняния генерал с трудом выносил общество некоторых слуг, солдат или женщин, запах которых ему не нравился. Ходили слухи о том, как долго он принимает ванны и как обильно пользуется одеколоном, созданным специально дня него из ароматов лимона, цитрона, бергамота и розмарина. У генерала даже были особые свечи (теперь они освещали это мрачное помещение), сделанные из китового жира; их присылали из Франции, и при горении они источали менее неприятный запах.

Эта особенность Наполеона стала одной из причин, почему Л’Этуаль все еще оставался в Египте. Генерал попросил его задержаться, чтобы иметь при себе парфюмера. Л’Этуаль не возражал. Шесть лет назад, во время Террора[2], он потерял в Париже все, что было ему дорого. Дома его ждали только воспоминания.

Пока Сорен расправлялся с остатками гипса, парфюмер пристально разглядывал глубокую резьбу на двери. Здесь также имелся бордюр из голубого лотоса, обрамлявший картуши с такими же неразборчивыми иероглифами, какие можно было встретить по всему Египту. Возможно, камень, найденный недавно в портовом городе Рашида[3], поможет расшифровать эти надписи.

– Генерал, все готово, – произнес Сорен, передав инструменты одному из египетских юношей и отряхнув от пыли руки.

Генерал шагнул к двери и попытался повернуть блестящее медное кольцо. Закашлялся. Потянул кольцо сильнее. Генерал был щуплым, истощенным, но Л’Этуаль надеялся, что ему удастся справиться с замком. Наконец раздался громкий скрежет, и дверь распахнулась.

Сорен и Л’Этуаль присоединились к генералу на пороге. Все трое протянули свечи в темноту, осветив мерцающим желтым светом склеп и коридор, наполненный сокровищами.

На всю оставшуюся жизнь Л’Этуаль запомнил не богатую стенную роспись, не алебастровые кувшины, не изящные резные и украшенные скульптуры и не деревянные сундуки, наполненные сокровищами, а теплый, сладкий аромат, выплывший ему навстречу.

Парфюмер ощутил запах истории и смерти, слабое дыхание увядших цветов, фруктов, трав и деревьев. Большинство из них были ему знакомы. Но он уловил и другие ноты и, зачарованный этими слабыми и незнакомыми ароматами, интригующими и манящими, словно прекрасная мечта на грани исчезновения, устремился вперед.

Проигнорировав предупреждение Сорена о том, что перед ним неизведанная территория, где могут оказаться опасные ловушки и ядовитые змеи, и несмотря на опасения Абу о гневе стерегущих духов, более опасных, чем змеи, Л’Этуаль, опередив генерала и всех остальных, шагнул в темноту с единственной свечой, повинуясь своему чутью и стремясь отыскать источник таинственного аромата.

Он прошел по богато украшенному коридору во внутренний склеп и сделал глубокий вдох, словно пытаясь как можно больше вызнать у древнего воздуха. Воодушевившись, Л’Этуаль выдохнул и случайно погасил свечу.

Возможно, из-за усиленного дыхания, возможно, от спертого воздуха, у него закружилась голова. Но это не имело значения. Пытаясь справиться с головокружением, Л’Этуаль сильнее и глубже ощутил таинственный аромат. Наконец он начал различать специфические ингредиенты. Ладан и мирра, голубой лотос и миндальное масло. Все ароматы, что так популярны в Египте. Но было еще что-то, нечто соблазнительное, недосягаемое.

Одиноко стоя в темноте, он настолько сильно погрузился в свои ощущения, что не услышал приближения остальных членов группы.

– Что это за запах?

От звука голоса парфюмер вздрогнул. Он повернулся к Наполеону, который только что вошел во внутренний склеп.

– Аромат, который никто не вдыхал в течение тысячелетий, – прошептал Л’Этуаль.

Когда все вошли в помещение, Абу начал рассказывать, что теперь они находятся в погребальном склепе, и указал на яркие фрески. На одном усопший поклонялся огромной статуе мужчины с головой шакала, ставя к его ногам угощение. Немного позади стройная красивая женщина в прозрачном одеянии держала поднос с бутылочками. На другой картине она воспламеняла курильницу, от которой поднимался дым. На следующей панели Шакал стоял среди кувшинов, прессов и дистилляторов, предметов, которые Л’Этуаль видел в Париже в парфюмерном магазине отца.

Л’Этуаль знал, насколько важны были ароматы в Древнем Египте, но никогда прежде не видел столько изображений, связанных с изготовлением или использованием ароматов.

– Кто здесь похоронен? – спросил Наполеон. – Вы уже можете это определить?

– Пока нет, генерал, – ответил Абу. – Но здесь мы найдем больше подсказок.

Абу указал на середину помещения.

Черный гранитный саркофаг был больше обычного в пять раз. Его полированную поверхность украшали резные картуши, а также инкрустированное бирюзой и лазуритом изображение красивого, похожего на кота мужчины с венцом из голубых лилий на голове. Это был Неферт, сын Исиды. Бог ароматов.

Сцены фресок, орнамент из лилий, курильницы в углах комнаты – все это вдруг обрело смысл для Л’Этуаля. Это гробница древнеегипетского парфюмера. И судя по великолепию убранства – уважаемого священника.

Сорен начал отдавать приказания рабочим, и после некоторых усилий юноши подняли каменную крышку. Внутри находился большой деревянный гроб, расписанный новыми сценами, изображающими двух людей, уже представленных на фресках. Крышку гроба открыли без труда.

Внутри обнаружилась большая, покрытая черной грязью из Мертвого моря, мумия странной формы – нормальной длины, но вдвое шире обычной. Вместо одной золотой маски у мумии их оказалось две. Обе они были увенчаны головными уборами из бирюзы и лазурита, а на самой мумии лежали нагрудные пластины из сердолика, золота и аметиста. Одна маска была мужская, вторая – женская.

– Ничего подобного прежде не видел, – произнес Абу с благоговейным восторгом.

– Что это означает? – спросил Наполеон.

– Не знаю, генерал. Это совершенно необычно, – замялся Абу.

– Сорен, вскройте его, – приказал Наполеон.

Вопреки протестам Абу, Сорен настоял, чтобы юноши вспороли льняную оболочку и открыли мумию. Француз им платил, и они согласились. Насколько знал Л’Этуаль, древний метод бальзамирования с использованием ароматных масел и бальзамов в сочетании с сухим воздухом надежно препятствовал разложению мышц и мягких тканей. Сохранялись даже волосы. Л’Этуалю доводилось видеть мумии и раньше, и его всегда удивлял сладковатый трупный запах.

На то, чтобы разрезать и раскрыть почерневшую ткань, ушло всего несколько минут.

– В жизни не видал ничего подобного, – прошептал Абу.

У трупа мужчины, лежавшего справа, руки не были сложены крестом на груди, как того требовала традиция. Его правая рука была вытянута и держалась за руку женщины, вместе с которой они и были мумифицированы. Ее левая рука была переплетена с его рукой. Любовники сохранились настолько хорошо и тела казались настолько нетронутыми тлением, что создавалось ощущение, будто их похоронили не тысячи лет назад, а всего несколько месяцев.

При виде парочки, соединенной смертью, все собравшиеся вокруг мумий удивленно зашептались. Но Л’Этуаля поразило вовсе не то, что он увидел. Наконец-то нашелся источник аромата, который дразнил его с момента, как он начал спускаться по стремянке.

Он попытался отделить знакомые запахи от незнакомых, отыскивая ингредиенты, придававшие аромату обещание надежды, долгих ночей и чувственных мечтаний, призывов и объятий, возможности вечного союза, воссоединенных душ.

Вдохнув запах еще раз, парфюмер залился слезами. О таком аромате он всегда мечтал – аромате материализованной эмоции. Жиль Л’Этуаль дышал сейчас ароматом любви.

Парфюмер почувствовал, что впадает в отчаянье. Что придавало аромату такую полноту? Почему он был так соблазнителен? И почему никак не поддавался опознанию? Л’Этуаль знал и помнил ароматы более пятисот различных ингредиентов. Каков же состав у этого?

Если бы только существовало устройство, способное собрать весь воздух и разделить его на составляющие компоненты. Давным-давно он обсуждал с отцом подобное изобретение. Жан-Луи тогда лишь усмехнулся на слова сына, как он всегда делал, упрекая его в пустой трате времени на бессмысленные идеи и глупый романтизм.

– Духи могут вызывать чувства, папа, – спорил Л’Этуаль. – Представь, какое мы сколотим состояние, если начнем продавать мечты, а не просто ароматные смеси.

– Ерунда, – негодовал отец. – Мы не поэты, а химики. Наша задача – лишить людей уличной вони, скрыть запах тела и избавить чувства от потока неприятных, зловредных и заразных запахов.

– Нет, папа, ты не прав. Поэзия есть суть того, что мы делаем.

Несмотря на мнение отца, Л’Этуаль не сомневался, что аромат способен на большее, чем кажется. Именно поэтому парфюмер и прибыл в Египет. Здесь он понял, насколько был прав. Древние парфюмеры были священниками. Ароматы являлись составной частью священных ритуалов и религиозных обычаев. Душа поднималась в небеса вместе с фимиамом.

Генерал подошел ближе, чтобы осмотреть мумии. Когда он потянулся к саркофагу, Абу прошептал предупреждение. Наполеон отмахнулся от назойливых слов и вынул из руки мумии мужчины небольшой керамический предмет.

– Как необычно, – сказал генерал, извлекая идентичный предмет из женской руки. – Они держали одинаковые флаконы.

Наполеон открыл первый флакон, потом второй. Пролетело мгновение. Генерал вдохнул воздух. Потом поднес к носу каждый из флаконов, понюхал один, следом другой.

– Л’Этуаль, похоже, что жидкости в них пахнут одинаково, – Наполеон передал парфюмеру один из флаконов. – Это помада? Вы узнаете это?

Флакон был достаточно маленьким, чтобы уместиться в ладони. Белая глазурь, украшенная сложным коралловым и бирюзовым орнаментом с иероглифами по кругу. Забытый древний язык, который никто не мог прочесть. Но все же один язык Л’Этуаль мог распознать – запах. Парфюмер прикоснулся к восковой поверхности. Значит, сейчас он держал в руке источник аромата, который и привлек его к гробнице.

Он не был ни провидцем, ни сумасшедшим. Л’Этуаль чувствовал только одно: запах. Именно поэтому в свои двадцать лет он оставил Мари-Женевьеву и Париж в 1789 году, выбрав сушь и зной Египта ради изучения древней культуры и магических, завораживающих ароматов. Но ничто из того, что парфюмер узнал за все это время, не могло сравниться с тем, что он держал теперь в руках.

Вблизи аромат стал насыщенным, свежим, и казалось, будто он уносит Л’Этуаля прочь из гробницы, вверх под небеса, к луне, на берег реки, где чувствовался ветер и вкус прохладной ночи.

С парфюмером что-то происходило.

Он знал, кто он такой – Жиль Л’Этуаль, сын самого лучшего парфюмера и перчаточника Парижа. И он знал, где сейчас находится – в подземной гробнице в Александрии вместе с генералом Наполеоном Бонапартом. Но в то же время он перенесся куда-то и сидел теперь рядом с женщиной на берегу широкой реки, несущей свои зеленые воды в тени финиковых деревьев. Он чувствовал, что знал эту женщину вечно, но в то же время она оставалась незнакомой.

Она была прекрасна – высокая и стройная, с густыми черными волосами и темными глазами, наполненными слезами. Ее тело, обвитое тонкой хлопковой тканью, сотрясалось от рыданий, и это горе ранило его. Инстинктивно Л’Этуаль знал, что причиной ее горя было нечто совершенное или же, наоборот, не совершенное им и что избавить ее от страдания мог только он. Парфюмер должен был принести жертву. Если он этого не сделает, ее судьба станет преследовать его вечно.

Он снял с себя длинное льняное покрывало, накинутое поверх набедренной повязки, и опустил его край в воду, чтобы вытереть слезы с ее щек. Склонившись над рекой, он увидел свое отражение и не узнал того, кто смотрел на него из воды. Молодой человек, лет двадцати пяти, не больше, с более темной и золотистой кожей, чем у Л’Этуаля. Черты лица казались острее, чем у парфюмера, а глаза были темно-карими, не голубыми.

– Посмотрите, – послышался издали голос, – здесь папирус.

Голос показался Л’Этуалю смутно знакомым: Абу. Но гораздо четче он услышал внезапный стук конских копыт. Женщина тоже услышала это, и лицо ее исказил ужас. Он уронил покрывало и взял ее за руку, чтобы поднять и увести от реки, найти безопасное место и спрятать.

Послышался крик. На него кто-то навалился. Парфюмер услышал звон посуды, упавшей на каменный пол. Л’Этуаль снова был в гробнице и вместо прекрасного и печального женского лица видел перед собой Абу, прижимавшего к груди толстый свиток и уставившегося на разбитый глиняный флакон на полу.

Аромат погрузил всех в транс, но Л’Этуаль очнулся от него первым. Вокруг царил полный хаос. Люди шептали, рыдали и кричали, разговаривая на языках, непонятных Л’Этуалю. Казалось, они сражались с невидимыми демонами, боролись со скрытыми врагами, успокаивали и принимали утешения от невидимых друзей.

Что случилось с ним? Что случилось с людьми вокруг?

Один молодой египтянин прижался к стене, улыбаясь и напевая песенку на каком-то древнем языке. Другой лежал на полу и стонал, третий отбивался от невидимого противника. Двое ученых бездействовали, но с ужасом наблюдали за происходящим. Сорен стоял на коленях и с блаженным выражением лица читал мессу на латыни. Картограф бил кулаком по стене, снова и снова выкрикивая мужское имя.

Л’Этуаль разглядел Наполеона. Генерал неподвижно стоял возле саркофага, уставившись в точку на стене, словно это было окно. Лицо его побледнело больше обычного, а лоб покрылся потом. Выглядел он больным.

Существуют такие ароматы, что способны излечивать болезни, и такие, что могут стать их причиной; ядовитые ароматы, соблазняющие своей сладостью перед тем, как высосать из вас жизнь. Отец научил Л’Этуаля секретам таких ароматов и предупредил сына об их воздействии.

Теперь, здесь, парфюмер испугался за себя, и своего командира, и за всех в этом помещении. Неужели все они отравлены каким-то ядовитым ароматом?

Он должен был помочь. Вытащив маленькую золотую коробочку из кучи сокровищ у дальней стены, он открыл ее, вытряхнул на пол золото и цветное стекло и быстро спрятал в ней неповрежденный глиняный флакон. Собрав с пола осколки флакона, уроненного генералом, Л’Этуаль положил их в коробочку и захлопнул крышку.

Запах все еще ощущался, но теперь, когда флаконы лежали в золотой коробочке, аромат начал слабеть. Л’Этуаль увидел, как очнулся первый, потом второй человек, как оглядывались они по сторонам, пытаясь прийти в себя.

Раздался громкий треск, когда Наполеон свалился на деревянный саркофаг, расколов крышку. Парфюмер слышал сплетни, что генерал страдает падучей болезнью, тем же недугом, который терзал его кумира, Юлия Цезаря. Теперь на губах генерала выступила пена, и он забился в конвульсиях.

Адъютант подбежал и склонился над ним.

Неужели странный запах вызвал приступ? Несомненно, он подействовал на Л’Этуаля. Головокружение и дезориентация, возникшие с момента появления его в гробнице, начали проходить только сейчас.

– Это проклятое место! – завопил Абу и швырнул папирусный свиток обратно в саркофаг на оскверненные мумии. – Надо поскорее убираться отсюда! – Он выбежал из усыпальницы и помчался по коридору.

– Гробница проклята, – дрожащими голосами повторяли рабочие, последовав за проводником, толкаясь и пинаясь в узком проходе.

За ними побежали слуги.

Адъютант Наполеона помог генералу, который справился с недугом, но все еще был слаб, и повел его наружу, оставив Л’Этуаля одного в усыпальнице парфюмера и захороненной с ним женщины.

Склонившись над любовниками, Л’Этуаль схватил папирус, брошенный Абу, и засунул его в свою сумку вместе с золотой коробочкой.

Глава 2

Нью-Йорк, наши дни. Вторник, 10 мая, 8.05

Когда Жас Л’Этуаль было четырнадцать лет, мифология спасла ей жизнь. Она помнила все про этот год, особенно то, что пыталась забыть, причем в мельчайших подробностях. Так бывает всегда, не так ли?

Девушке-подростку, ожидавшей ее теперь у телестудии на Западной Сорок девятой улице, было не больше четырнадцати. Долговязая, неуклюжая, но восторженная и пугливая, словно жеребенок, она подошла ближе и протянула копию книги Жас «Искатели мифов».

– Можно ваш автограф, мисс Л’Этуаль?

Жас только что закончила в эфире утреннее ток-шоу, рекламируя свою книгу, но знаменитостью она себя не считала. Ее шоу по кабельному каналу, тоже под названием «Искатели мифов», изучающее происхождение легенд, насчитывало менее миллиона зрителей, поэтому такие встречи были неожиданными и приятными.

Заказанное такси поджидало ее у обочины, шофер наготове стоял возле пассажирской двери, но не возражал, если Жас немного задержится. Там, куда она направлялась, ее не ждал никто, кроме призраков.

– Как тебя зовут? – спросила Жас.

– Мэдди.

Жас ощутила легкий лимонный одеколон, которым надушилась девушка. Подростки и цитрусовые ароматы были неразлучны. Открыв авторучку, Жас начала писать.

– Иногда полезно знать, что герои существуют, – восторженно произнесла Мэдди. – Что люди действительно способны на замечательные поступки.

Шумная людная улица, на которой находился Музыкальный зал Радио-Сити, казалась странным местом для таких признаний, но Жас кивнула и участливо улыбнулась Мэдди.

Слишком долго она испытывала такой же голод.

Когда Жас впервые начала изучать происхождение мифов, путешествуя по древним городам мира, посещая музеи, частные коллекции и библиотеки, изучая руины исчезнувших цивилизаций, она надеялась, что все находки окажутся интересными и познавательными. С этой целью она искала за титаническими образами из легенд простых людей. Она писала о том, как совсем незначительные события, иногда даже просто случайности, превращались в великие свершения. Жас писала о том, как редко гибель мифологических героев действительно была великой, значимой, ослепительной и как рассказчики преувеличивали реальные события ради создания метафор, вдохновляющих и поучающих.

Ей казалось, что она разоблачает мифы. Развенчивает их героев. Но оказалось, что делает она совершенно противоположное.

Доказательство того, что мифы действительно основаны на фактах, что древние герои, боги, фурии и музы хоть в какой-то форме, но действительно существовали, давало ее читателям и зрителям надежду.

Именно поэтому они писали Жас восторженные письма и благодарственные записки, именно поэтому телешоу Жас продержалось на экране два года, и подростки, подобные Мэдди, охотились за ее автографом.

Именно поэтому Жас чувствовала себя мошенницей.

Жас знала, что вера в героев могла спасти жизнь, но она также знала, что вера в грандиозный вымысел могла столь же легко ее разрушить. Этого она Мэдди не сказала, лишь сделала надпись, вернула книгу, поблагодарила и нырнула в поджидавшую ее машину.

Спустя сорок пять минут аромат возвышавшихся сосен и свежераспустившихся багряников оповестил ее о том, что она добралась до кладбища Слипи-Холлоу, расположенного в зеленой долине реки Гудзон. Она оторвалась от чтения в тот момент, когда вдали показались витые железные ворота.

Когда машина проезжала в ворота, Жас развязала и снова завязала ленту, удерживающую ее локоны. Потом еще раз. Ленты она коллекционировала с детства, их у нее были целые коробки: атласные ленты, шелковые, бархатные, муаровые и жаккардовые, чаще всего найденные в антикварных магазинах в корзинках остатков. Такого нежного атласа у них оказалось семь ярдов на искореженной сыростью бобине с надписью «Траурный шелк».

Водитель проехал по центральной кладбищенской дороге до развилки и свернул направо, и пока он маневрировал по узким дорожкам среди надгробий, мавзолеев и памятников, Жас завязывала и развязывала свой длинный белый шарф, высматривая из окна знакомое гранитное украшение в виде сферы и креста.

За последние сто шестьдесят лет все родственники по материнской линии были похоронены на этом викторианском кладбище, раскинувшемся на вершине холма над рекой Покантико. При таком количестве родственников, упокоившихся в разросшемся мемориальном парке, она чувствовала себя тут как дома. Неуютно и беспокойно, но как дома в этом обиталище мертвых.

Водитель направился к рощице акаций, припарковался и вышел, чтобы открыть ей дверь. Решимость Жас боролась со страхом. Поколебавшись всего несколько секунд, она вышла из машины.

В тени деревьев Жас остановилась на ступеньках мавзолея в греческом стиле и попыталась открыть его дверь ключом. Прежде никаких проблем с этим у нее не возникало, но в прошлом году из замочной скважины не сыпалась ржавчина – время не пощадило механизм. Ковыряясь ключом в замочной скважине, она заметила, как сильно поросли мхом каменные блоки справа от двери.

На притолоке располагались три бронзовые головки, побитые погодой. На нее смотрели лица Жизни, Смерти и Бессмертия. Жас взглянула на каждое из них, продолжая греметь ключом в замке.

Пятна на лице Смерти странным образом смягчили его выражение, особенно вокруг закрытых глаз. Палец, приложенный к губам, обезмолвивший их навечно, почти совсем истлел, так же как и венок из маков – древнегреческий символ сна.

В отличие от своих великовозрастных подруг, Бессмертие была еще молода, но змея, обвившаяся вокруг ее шеи и проглотившая собственный хвост, покрылась черно-зелеными пятнами, не соответствующими древнему образу вечности. Лишь символ человеческой души, бабочка в центре лба Бессмертия, осталась безупречной.

Жас продолжала сражаться с замком. При мысли, что войти не удастся, у нее даже закружилась голова. Но замок торжественно щелкнул и наконец-то поддался. Открываясь, дверь застонала, словно старуха. Сразу же пахнуло камнями и затхлым воздухом, смешанным с запахом гниющих листьев и сухого дерева. Жас называла это «ароматом забытого прошлого».

Она остановилась на пороге и всмотрелась внутрь.

Свет позднего утра, проходящий сквозь два витражных окна, украшенных сиреневыми ирисами, заполнил внутреннее пространство меланхоличной синевой, разлившейся по распростертому на алтаре ангелу. Лик его был скрыт, но печаль сквозила в тонких пальцах, обхвативших пьедестал, и в том, как скорбно опустились его крылья, касаясь кончиками пола. Под каждым из двух окон стояли гипсовые урны с прошлогодними подношениями Жас: давно засохшими яблоневыми ветвями.

Посередине небольшой гранитной скамьи в нише сидела в ожидании женщина и смотрела на Жас со знакомой печальной улыбкой. Голубой свет проникал сквозь облик женщины, освещая ноги Жас.

Я боялась, что ты не придешь. Казалось, что тихий голос исходит из воздуха вокруг прозрачного видения, а не из него.

Входя в склеп, Жас напомнила себе, что женщина не реальна, и закрыла за собой дверь.

Призрак матери был отклонением от нормы, плодом ее воображения, остаточным явлением заболевания. Последним реликтом тех страшных времен, когда в зеркале Жас видела не свое отражение, а принадлежавшее кому-то неузнаваемому. Когда она была настолько уверена, что в карандашных рисунках изображены не вымышленные пейзажи, но места, где она жила, что даже пыталась отыскать их. Когда она слышала крики людей, сожженных заживо… Похороненных заживо… Крики, которые не слышал никто, кроме нее.

Когда покойная мать впервые заговорила с ней, Жас было четырнадцать лет. Поначалу это происходило ежечасно после ее смерти, потом случалось каждый день, затем реже. Но переехав из Франции в Америку, Жас слышала мать всего раз в году, здесь, в склепе, в годовщину ее погребения. Одри покинула дочь слишком рано и слишком трагично, умерев в парфюмерной мастерской, в окружении самых прекрасных в мире ароматов. Для Жас, обнаружившей труп матери, это навсегда осталось шокирующе страшным воспоминанием. Ароматы роз и лилий, лаванды, мускуса и пачули, ванили, фиалок и вербены, сандала и шалфея сочетались с широко распахнутыми мертвыми глазами, смотрящими в никуда. Лицо, прежде всегда столь оживленное, теперь застыло навсегда. Одна рука была вытянута на колене, словно в последний момент Одри вспомнила, что забыла нечто важное, и потянулась к нему.

Продолжая сжимать в руках цветущие ветви яблони, Жас прошла в склеп и положила цветы на мраморный пол рядом с античной урной. Ей надо было сделать кое-какую работу. Прошлогодние засохшие ветви рассыпались, когда Жас их вынимала. Опустившись на колени, она рукой собрала мусор в кучку. Конечно, можно было нанять службу ежегодного ухода, но для Жас это было приятным занятием, дававшим ощущение чего-то конкретного и ощутимого.

Она была не единственным ребенком, но каждый год в склеп приходила одна. Жас всегда напоминала брату о дате, надеясь, что он придет, хотя и знала, что этого не произойдет. Ожидания вели лишь к разочарованиям. В детстве мама научила ее не быть жертвой соблазнительных жизненных надежд.

– Людям, умеющим выживать, – говорила она, – свойственно смотреть фактам в лицо. Ты из семьи мечтателей, но между реальностью и видимостью реальности существует большая разница. Ты понимаешь? Обещаю, тебе это поможет.

Это был жестокий и, возможно, ядовитый урок маленькой девочке со стороны женщины, неспособной следовать собственным советам.

Но мечты маленькой Жас были совсем не такие, как у остальных людей. Их наполняли страшные звуки и уродливые видения, страхи, от которых невозможно было избавиться. Мечты Робби были фантастичны. Робби верил, что однажды они найдут книгу ароматов, которую их предок привез из Египта, и он воспользуется ее рецептами для создания прекрасного эликсира. Когда бы он ни заговаривал об этом, Жас только снисходительно улыбалась, как это делают старшие сестры, и говорила:

– Мама сказала мне, что это лишь мечты.

– Нет, папа говорит, что это правда, – возмущался Робби. Потом он бежал в библиотеку за старинной книгой по истории в кожаном переплете, открывал ее на нужной странице и указывал на гравюру Плиния Старшего, римского писателя и философа.

– Он видел книгу Клеопатры с рецептами духов. Здесь он об этом пишет.

Ей не хотелось разочаровывать брата, но важно было, чтобы он понял, что это всего лишь большая выдумка. Если бы ей удалось переубедить его тогда, то, возможно, она и сама поверила бы в это.

– Возможно, у Клеопатры на фабрике духов была инвентарная книга, в которой записывались рецепты, но у нас ее нет. И не существует никакого Аромата Памяти. Не бывает духо́в, помогающих вспоминать разные вещи. Все это сказки, придуманные нашими предками, чтобы Дом Л’Этуаль выглядел особенным. Двести лет наша семья создает духи и продает в своем магазине. Просто духи, Робби. Смеси масел и спирта. Не сны. Не фантазии. Все это придумано, Робби. Чтобы нам было не скучно.

Мать научила ее всему, что касается историй. Одни создаются нарочно, но бывают и такие, что являются непрошеными. «Даже когда они страшные и захватывают тебя, их можно контролировать», – говорила Одри, глядя на дочь мудрыми глазами. Жас все понимала. Мама подарила Жас отгадки, помогла ей справиться с тем, что делало их обеих не такими, как все.

Несмотря на эти советы, теперь воображение почти лишило Жас рассудка. И без того тяжелые видения усилились после смерти матери. И Жас никак не могла убедить себя, что они не реальны.

После нескольких месяцев, проведенных в клинике, когда врачи прописали ей процедуры и лекарства, которые не только не помогали, но иногда даже заставляли ее чувствовать себя еще более сумасшедшей, один из докторов наконец-то заглянул ей в душу и все понял. Он научил ее поступать со своими страхами так же, как парфюмеры поступали с цветами, забирая их аромат. Потом он научил ее выделять суть из всех галлюцинаций, полных криков и потоков крови. Он научил Жас находить символику в бредовых видениях, используя мифологические и духовные архетипы, чтобы интерпретировать их. Доктор говорил, что символы необязательно связаны с реальной жизнью человека. Чаще всего они лишь часть коллективного бессознательного. Архетипы являются универсальным языком. Это ключи, необходимые Жас для того, чтобы расшифровать ее кошмары.

В одном из самых ужасных кошмаров Жас оказалась заперта в горящем помещении высоко над неким апокалиптическим городом. Четвертая стена была стеклянной. Когда дым устрашающе начал обволакивать Жас, девушка в отчаянье попыталась открыть окно. Если бы она выбралась наружу, то смогла бы расправить свои прозрачные крылья, сложенные на спине.

Где-то за пределами комнаты она слышала голоса людей, хотя в реве пожара это было невозможно. Она стала кричать о помощи. Но никто не мог ее спасти, она должна была погибнуть.

С помощью доктора Жас изучила свое подсознание и смогла найти в этом кошмаре параллели с легендой об Икаре и Дедале. Важной деталью, ставшей ключом к пониманию этого сна, оказалось то, что в ночном кошмаре она была одна. Отец и мать бросили ее. Несмотря на то что Икар не послушался отца, тот не оставил сына, предложив ему по крайней мере совет. Но никто не предупредил Жас о том, чтобы она не приближалась к солнцу или морю. В своей западне она была одинока, обреченная сгореть заживо.

Изучение архетипов и символики воображения стало первым шагом на пути, приведшем ее к написанию книги «Искатели мифов», потом к продюсированию шоу на кабельном телевидении. Вместо того чтобы стать парфюмером, как ее брат, отец и дед, Жас стала исследователем, взявшись за изучение происхождения древних мифов. Она оживляла легенды и поэтому могла вернуть их на землю. Путешествуя из Афин в Рим и в Александрию, она искала археологические ориентиры и исторические записи, доказательства того, что люди и события, впоследствии превратившиеся в мифы, действительно существовали.

Жас хотела помочь людям понять, что истории были метафорами, уроками и картами, но не правдой. Магия могла быть опасна. Реальность была всесильна. Не существовало Минотавра. Не было единорогов, или фей, или богов. Было лишь соотношение между фактами и фантазией. И став взрослой, Жас никогда не теряла бдительности.

И только здесь, каждый год, десятого мая, в годовщину смерти матери, осторожность оставляла ее.

Лучи света переместились. Жас знала, что это из-за движения облаков, но создавалось впечатление, будто ангел дышит. Замечательно верить, что каменный ангел может ожить. Что на свете существовали герои, неспособные разочаровать. Что мама действительно разговаривала с ней из могилы.

Но я же разговариваю, послышался шепот в ответ на мысли Жас. И ты знаешь, что я разговариваю. Знаю, что ты очень боишься поверить мне. Но поговори со мной, родная, это поможет.

Жас встала и начала разворачивать яблоневые цветы, которые принесла на могилу. С призраком она не разговаривала никогда. В действительности ее мать была не здесь. Явление было вызвано аномалией мозга. Она видела магнитно-резонансную томограмму на столе отца и прочла письмо врача.

Тогда Жас было всего четырнадцать лет, но даже теперь ей бы пришлось справляться о некоторых словах в справочнике. Сканирование показало то, что они назвали очень незначительной редукцией объема фронтального белого вещества, зоны, где иногда локализуются признаки психического заболевания. Это стало доказательством того, что причиной ощущения, будто она сходит с ума, является не гиперактивное воображение, а нарушения, обнаруженные врачами.

Однако при таких изменениях они не были уверены в методике лечения. Долгосрочный прогноз пациентки казался неопределенным. Состояние ее могло оставаться стабильным и никогда не ухудшиться. Либо могли развиться более тяжелые биполярные нарушения. Врач посоветовал срочное лечение наряду с курсом психомедикаментозной терапии и наблюдение за улучшением симптомов.

Жас сняла с букета целлофановую обертку и смяла ее. Шум целлофана оказался достаточно сильным, чтобы заглушить голос матери.

Дорогая, я знаю, что это неприятно, и очень сожалею.

Поставленные в урну под витражным окошком слева яблоневые цветы источали свой аромат. Жас обычно предпочитала более сдержанные лесные ароматы, запах острых приправ и мускуса, мха и перца с легкими оттенками роз. Но мама больше всего любила яблоневые цветы. Поэтому из года в год Жас приносила их ради напоминания обо всем, чего ей не хватало.

Небо потемнело, и по стеклу внезапно застучали капли. Сев на корточки возле урны, Жас прислушалась к шуму дождя, обрушившегося на крышу и стучавшего в окна. Обычно она с нетерпением спешила по делам, чтобы сменить обстановку. Старалась не задерживаться. Готова была на все, лишь бы избежать уныния, вызывавшего чрезмерные грустные размышления. Но здесь, в этом склепе, раз в году, предаваясь своим страхам, грусти и разочарованию, Жас чувствовала какое-то болезненное облегчение. В этой бездне, залитой печальным голубым светом, она могла замереть и сильно разволноваться, вместо того чтобы хранить спокойствие. Она могла позволить себе грезы. Могла испугаться их, а не сопротивляться. Только раз в году. Только здесь.

Когда я была маленькой, то верила, что этот свет является мостом, открывающим мне путь из мира живых в мир мертвых и обратно.

Жас почти ощутила, как мама погладила ее по голове, тихо нашептывая слова, как она делала это, укладывая дочь спать. Жас закрыла глаза. Тишину заполнил шум дождя, пока Одри не заговорила снова.

Вот что это для нас, дорогая? Это мост?

Жас молчала. Она не могла говорить. Она слушала слова матери, но слышала дождь, а потом скрип дверных петель, когда открылась тяжелая витая дверь из железа и стекла. Порыв влажного холодного ветра ворвался в склеп, и она повернулась. Тень мужчины на пороге поначалу показалась Жас тоже нереальной.

Глава 3

Китай, Нанкин. Вторник, 10 мая, 21.05

Молодой монах на мгновение склонил голову, словно молясь, а потом зажег деревянную лучину. Его спокойствие и безмятежность казались почти блаженными, миг полного внутреннего покоя.

Выражение его лица едва ли изменилось, даже когда он поднес горящую лучину к своей одежде, пропитанной бензином. Монаха охватило пламя того же цвета, что и его одеяние.

Се Пин отвернулся от монитора и взглянул в глаза Кали Фонг, не удивившись тому, что они переполнены слезами.

– Это кошмар, – прошептала она дрожащими губами. Невысокая двадцатитрехлетняя Кали могла сойти за подростка. Казалось, что она не могла быть создателем изысканных картин, иногда весьма внушительных размеров. Страсть, с которой она говорила о правах человека и свободе творчества, иногда сотрясала ее маленькое существо. Такая прямолинейная девушка была не очень разумным выбором Се для тесной дружбы. Но он давно решил, что избегать отношений так же подозрительно, как поддерживать их.

– Не надо больше сидеть за компьютером, – сказал Се. – И плакать тоже не надо, пожалуйста. Только не при людях.

Несмотря на то что многие студенты и преподаватели обсуждали их отношение к последним неспокойным событиям в Тибете, для него было бы слишком опасно привлекать внимание.

– Но это же важно, и…

– Кали, мне надо уйти, – сказал он, пытаясь привлечь ее внимание. – На мне висит проект, придется полночи работать над ним. Почему бы тебе не очистить свой браузер, чтобы мы могли идти?

Каждый компьютер, продаваемый в Китае, имел программу, блокирующую сеть, чтобы никто не мог зайти на сайт Би-би-си, Твиттер, Ю-Тьюб, Википедию и блоги. Правительство заявило, что это делалось ради борьбы с порнографией, но все знали, что целью являлось закрытие доступа к новостям о демократии, Тибете или о членах запрещенного духовного движения Фалуньгун[4]. Посещение политически направленных или порнографических вебсайтов считалось преступлением, как и любые попытки обойти интернет-запреты.

Именно в этом Кали стала экспертом. Пока она стирала информацию, Се закрыл глаза и погрузился в свое сознание, чтобы найти уголок покоя, и мысленно начал произносить мантру, которую выучил, когда ему было всего шесть лет.

Ом мани падме хум.

Сделал он это медленно, четыре раза, и на несколько секунд из интернет-кафе пропали шум и суета. Се был слишком возбужден просмотренным, чтобы позволить заметить это Кали или, что еще хуже, тому, кто следил за ним.

Коснувшись руки Се, Кали вернула его в реальность.

– Сколько еще трагедий должно случиться, чтобы международная общественность начала действовать?

– Они ничего не могут сделать. Финансово все повязаны. Они все должны нам слишком много денег. Китай держит всех в заложниках. – Слова Се прозвучали очень рационально, но сам он чувствовал что угодно, кроме рассудительности. Пародия, разыгрывающаяся в его стране, ухудшалась с каждым днем. Пришло время действовать. Выбора у него не осталось. Время вышло. Скрываться больше нельзя, независимо от того, насколько трудной и опасной была его дорога.

В окно он заметил группу полицейских в синих мундирах, идущих по своим делам. В городе постоянно проводились облавы и слежки за подпольщиками, и ему не хотелось быть пойманным.

– Надо идти, – сказал Се, поднимаясь.

– За последние шесть дней сто три монаха сожгли себя заживо.

– Знаю, Кали, знаю. Пошли.

– Сто три монаха, – повторила она, пытаясь постичь это число.

Се схватил ее за руку.

– Надо идти.

Когда они выходили в дверь, четверо полицейских, замеченных в окно, перешли улицу и направились в кафе. Оказавшись в безопасности, Кали задала вопрос, над которым размышлял и сам Се, но не смел произнести это вслух.

– Как все это может помочь несчастному мальчику? Найдут ли его когда-нибудь? Зачем именно сейчас так усердствовать с исполнением Приказа номер пять? Неужели они не знали, что это лишь приведет к новым неприятностям? И почему они так уверены в том, что делают? Насколько может быть опасен маленький мальчик?

– Если этот маленький мальчик Ким, то он очень опасен.

Приказ номер пять был издан в 2007 году и давал правительству право регулировать реинкарнацию живого Будды, требуя регистрации каждого кандидата.

Конечной задачей был не контроль над реинкарнациями сам по себе, а запрет на инкарнации, которые были способны помешать китайскому правительству репрессировать Тибет и тибетский буддизм. Закон требовал, чтобы «живой Будда соглашался» на государственную регистрацию, и в то же время запрещал любые инкарнации в определенных регионах. Неудивительно, что из списка были удалены самые священные города Тибета, Синьцзян и Лхаса.

Се помнил, как его дед рассказывал ему о том, как впервые услышал в 1937 году об обнаружении ныне живущего Далай-ламы, духовного лидера тибетского буддизма и главы государства. Малышу было всего два года, когда поисковая группа искала реинкарнацию тринадцатого ламы, Тхуптэн Гьяцо, который в трехлетнем возрасте стал Далай-ламой в 1879 году и умер в 1933-м.

Первым намеком на то, где следует искать ребенка, было, когда голова забальзамированного тела ламы повернулась. Покойник, голова которого была обращена на юг, вдруг повернулся лицом на северо-восток.

Другой лама увидел во сне здания и письмена, отраженные в священном озере. Эти подсказки привели их в определенный монастырь в районе Амдо, где монахи помогли им отыскать ребенка.

А потом был проведен последний экзамен, предназначенный для подтверждения достоверности возможной реинкарнации: мальчику показали несколько предметов, среди которых были личные вещи ламы.

– Это мое и это мое, – сказал он, выбрав только то, что принадлежало умершему ламе, не обратив внимания на остальные предметы. Сперва четки ламы, а потом его очки.

Спустя тринадцать лет, в 1950 году, Коммунистическая партия Китая захватила Тибет и установила контроль над правительством. Спустя еще девять лет четырнадцатый Далай-лама, покинув родину в возрасте двадцати четырех лет, уехал в Индию. С тех пор, более чем через сорок лет, неразрешенный конфликт только усилился. Последний инцидент привел к тяжелым беспорядкам и насилию.

События, спровоцировавшие новое трагическое восстание, произошли в Лхасе две недели назад, когда на сутки пропал трехлетний ребенок, сразу после того, как он был признан реинкарнацией ламы.

С тех пор восстания на улицах тибетских городов не прекращались, а решительные и безжалостные меры полиции довели ситуацию до полного кризиса, самого тяжелого после ужасных протестов и убийств во время Олимпийских игр в 2008 году.

– Такое случалось и раньше, не так ли? – спросила Кали.

– Да, и почти так же.

Более двадцати лет тому назад, когда четырехлетний тибетский мальчик был признан новым Панчен-ламой, он внезапно исчез вместе со всей семьей.

Сотни лет Панчен-лама помогал найти Далай-ламу. Китайское правительство продолжало заявлять, что мальчик жив и здоров и что теперь он работает инженером в Пекине.

Неофициально большинство людей считали, что он убит. Надежду на то, что однажды он объявится, хранили немногие.

Последние несколько кварталов по пути в Нанкинский Институт искусств, который они заканчивали и где уже работали помощниками преподавателя, друзья хранили молчание.

Возле входа в здание Се поцеловал Кали на прощание в щеку.

– Завтра увидимся?

Она кивнула.

Осторожно взяв ее за руку, он тихо и решительно произнес:

– Знаю, как ты расстроена, но, пожалуйста, никому не рассказывай о том, что видела. Это опасно, а я хочу, чтобы с тобой все было в порядке.

– Мне бы хотелось, чтобы ты был немного смелее.

Он так много жаждал рассказать. Из всех жертв, требуемых от него, ни одна не ранила больше, чем невозможность говорить Кали всю правду.

– Я хочу, чтобы с тобой все было в порядке, – повторил он.

Глава 4

Нью-Йорк, кладбище Слипи-Холлоу. 9.30

Жас сильно удивилась, увидев на пороге склепа брата. Путь с парижской Рю де Сен-Пер к каменному мавзолею на кладбище в тридцати милях от Нью-Йорка был довольно долгим.

– Ты меня напугал, – сказала она, вместо того чтобы признаться, как обрадовалась его появлению.

– Прости, – извинился Робби и вошел в склеп, улыбаясь, несмотря на ее сдержанное приветствие.

С букета яблоневых цветов у него в руке и зонтика с деревянной ручкой, некогда принадлежавшего их деду, капали дождинки. Несмотря на дождь, на Робби были легкие кожаные туфли ручной работы. Ее брат всегда одевался очень старательно, но вещи носил с легкой небрежностью. Робби был самодостаточен настолько, что Жас ему завидовала. Слишком часто ей казалось, что живет она не в своей шкуре.

Глаза у Робби были миндалевидные, как и у сестры, лицо овальное, а волнистые рыжевато-коричневые волосы всегда зачесаны назад и собраны в хвостик. В левом ухе поблескивала изумрудная серьга, а на платиновых кольцах, украшавших почти все его пальцы, кроме больших, сверкали капли дождя. Свет в склепе изменился, воздух наполнился новыми ароматами.

Они никогда не ссорились. Но за последние несколько месяцев ситуация изменилась, и Жас не могла забыть их спор по телефону три дня тому назад. Это была очень серьезная размолвка. Жас смотрела на брата и знала, что он больше не думал о ссоре. Он просто был рад видеть сестру.

Жас ждала, что он скажет еще. Но, как и отец, Робби чаще предпочитал общаться жестами, а не словами. Иногда это раздражало ее, так же, как и Одри. Жас посмотрела на мраморную скамью – привидение исчезло. Неужели Робби спугнул Одри? Она снова посмотрела на брата.

Жас привыкла думать, что из них двоих она была просто хорошенькая, а Робби красавец. Черты лица у них были похожи, но в мужском варианте они смотрелись гораздо привлекательнее. Для женщины те же черты казались немного грубоватыми. Глядя на брата, Жас словно смотрелась в таинственное зеркало и видела другой вариант себя самой. Их сходство, думала она, сближало их больше, чем других братьев и сестер, но, кроме того, их сближала еще и общая трагедия.

– Удивлена, что ты пришел, – наконец произнесла она. Вместо того чтобы обрадоваться брату, она вспомнила все те дни, когда ей приходилось бывать здесь в одиночестве. – Разве не ты говорил мне, что никогда не станешь отмечать ничью годовщину смерти? Что ты даже не веришь в смерть мамы?

– О, Жас, конечно, я верю, что она умерла. Конечно, я верю. Та мама, которую мы знали, ушла. Но я верю… я знаю… дух ее не покинет нас никогда.

– Милое замечание, – произнесла она, не скрывая сарказма. – Наверное, приятно иметь такую жизнеутверждающую веру.

Несколько секунд он всматривался в ее глаза, пытаясь увидеть что-то, чего не мог понять. Потом Робби подошел к ней, наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.

– Хотел составить тебе компанию. Это всегда грустный день, не так ли?

Жас закрыла глаза. Как приятно, что брат рядом. Она взяла его за руку и сжала ее. Долго злиться на Робби было невозможно.

– Ты в порядке? – спросил он.

Робби заговорил с ней по-французски, и Жас автоматически перешла на этот язык. С матерью-американкой и отцом-французом они свободно говорили на двух языках, но Жас предпочитала английский, а брат французский. К добру или к худу, но она была маминой дочкой, а он папиным сынком.

– Прекрасно.

Она бы никогда не рассказала ему о том, что слышит мамин голос, хотя почти всю свою жизнь делилась с братом всем. Несмотря на такую разницу, между ними всегда существовала сильная связь, такая, как бывает у детей проблемных родителей.

Робби снова наклонил голову, и Жас заметила в его глазах сомнение. Он ей не верил, но она знала, что давить на нее он не собирался. Это не метод ее брата. Он был терпелив, спокоен, никогда не спорил.

По крайней мере, до последнего времени.

Жас было четырнадцать лет, а Робби одиннадцать, когда умерла Одри. Следующий год был потерянным. Тогда видения Жас стали гораздо серьезнее, и ее таскали от врача к врачу. Один диагностировал бредовые состояния, другой шизофрению. Наконец она попала в швейцарскую клинику, где ей помогли, и спустя год Жас почти выздоровела. После этого, в пятнадцать лет, она уехала жить в Америку с сестрой матери и ее мужем, а Робби остался в Париже с отцом. Но каждое лето брат и сестра приезжали в Грасс на юге Франции и проводили там три месяца в доме бабушки, где их дружба возобновлялась.

Полгода тому назад их отца признали недееспособным в связи с болезнью Альцгеймера, и они вдвоем унаследовали семейный бизнес. Они даже не представляли, насколько были близки к банкротству. Робби работал над собственной линией нишевой парфюмерии. Жас жила не во Франции и не занималась постоянным бизнесом. Оба были потрясены финансовым состоянием компании. Им трудно было договориться, каким путем идти, и позднее их межконтинентальные телефонные переговоры стали заканчиваться ссорами. Тяжелые проблемы, переполнявшие Дом Л’Этуаль, испортили их отношения, как никогда прежде.

– Они прекрасны, – Жас кивнула на яблоневые цветы, которые Робби все еще держал в руках.

Он взглянул на вазу, уже заполненную цветами.

– Кажется, для них места не осталось.

– Та пустая, – Жас указала на вторую вазу позади него и стала наблюдать, как брат пристраивает букет.

Насколько она знала, он здесь прежде никогда не бывал. Робби разглядывал каменного ангела в человеческий рост, витражные окна и мраморную стену с именами и датами, выгравированными аккуратными строчками. Читая их, он протянул руку и коснулся пальцами букв в центральном третьем сверху ряду. Имя их матери. Этот жест сильно разволновал Жас.

– Когда она была счастлива, – сказал он, – не было более любящей женщины, более прекрасной.

Он повернулся и улыбнулся сестре. Месяцы ссор по телефону растаяли на его гладком спокойном лице. Еще до того, как Робби начал изучать буддизм, он отличался рассудительностью и сосредоточенностью, чего Жас никогда не удавалось. Больше всего ей хотелось, чтобы они перестали спорить и всегда были вместе, не забывали друг друга.

– Ты приехал, чтобы подписать бумаги? – спросила она. – Другого решения просто нет. Продажа нам необходима.

Деточка, не надо давить на него.

Жас вздрогнула от этого совета, и ей стоило усилий не повернуться в сторону маминого голоса. Ей казалось, что Одри ушла.

Робби, словно эхо, повторил слова матери, разворачивая цветы:

– Не надо, Жас, не теперь. У нас еще будет много времени, чтобы поговорить. Давай хотя бы немного просто побудем вдвоем?

«Но мы так долго не были просто вдвоем», – подумала она.

Как и отец, в детстве они мечтали делать с ароматами то, что делали скульпторы с камнем и художники с красками. Они мечтали стать поэтами ароматов. Жас отказалась от возвышенной цели, когда увидела, как родители страдали от своих артистических амбиций.

Их отец был одержим идеей создания единственного безупречного аромата, способного повлиять на воображение. Поначалу его решимость и разочарование ввергли отца в отчаянье. От этого страдали они все, особенно мама. Одри была уважаемым поэтом, одержимым настолько сильными демонами, что борьба с ними не оставляла ей сил, чтобы избавить отца от его мрака. Чтобы сбежать от него, она бросалась то в одну разрушительную аферу, то в другую и наконец поплатилась за это жизнью.

Возможно, твой отец и я сдались. Ты тоже, возможно, сдалась, но только не Робби. Он никогда не сдастся. Никогда.

Эти слова задели Жас. Но мать была права. Жас отказалась от усилий, даже не начав. А Робби оказался самым стойким. Он вознамерился исправить отцовские неудачи и отомстить за материнские страдания.

А ее долгом было спасти его от всех этих глупостей.

С одной из веток только что поставленного в вазу букета сорвался цветок. Белый с розовым оттенком, в голубом свете он казался серовато-лавандовым. Жас подняла его и склонилась, чтобы вдохнуть аромат.

– Как мог человек, создававший изысканные ароматы, ужиться с женщиной, которая любила такие сладко пахнущие цветы? – спросила она. – В этом есть какая-то ирония, не так ли?

– В наших родителях вообще было много иронии.

Он замялся, вздохнул и сказал очень тихо, словно шепот мог ослабить эффект:

– Вчера я видел папу перед отъездом в аэропорт.

Она не отреагировала.

Твоему отцу надо было стать писателем. Тогда бы воображение принесло ему успех. Вместо этого его фантазии совершенно истощили знаменитый и уважаемый Дом Л’Этуаль…

Одри горько рассмеялась. Эта интонация плохо вязалась с ее красотой: с прекрасными сияющими глазами и роскошными золотисто-коричневыми волосами, с нежно очерченными губами и высокими скулами.

В своих мавзолейных беседах, как стала называть их Жас, Одри никогда не называла мужа по имени, никогда не произносила «Луис» или «Луи», как было принято у французов. Она всегда говорила «твой отец», будто отдаляясь от него еще больше. Словно его присутствие на другой стороне могилы было недостаточным расстоянием.

От Одри Жас узнала, что когда люди ранят или разочаровывают тебя, надо как можно больше стереть из своей памяти. Просто выбросить. И она освоила этот метод. Она никогда не думала о том, что случилось с Гриффином Нортом. Никогда не пыталась представить, что он делает или кем он стал.

А разве не этим ты занимаешься теперь? – дразнила ее Одри. – В любом случае, – добавила она, – он был тебя недостоин.

Жас и Гриффин повстречались в колледже. Он был на два года старше ее. Когда она поступила в аспирантуру, то оказалась в трех часах езды от места, где Гриффин защищал диплом. Каждые выходные он приезжал повидаться с ней. Но Жас была плохим водителем, и мысль о том, чтобы остаться одной в машине, пугала ее. А если видения навестят ее в тот момент, когда она будет за рулем? Поэтому по выходным Жас ездила к нему на свидания на автобусе. И стараясь побыть с ним подольше, возвращалась домой последним автобусом – в воскресенье в семь вечера. Перед уходом она постоянно забывала поесть, а когда возвращалась в школу, то столовая была уже закрыта.

Однажды вечером, когда она садилась в автобус, Гриффин сунул ей бумажный пакет. Сев на свое место, она его раскрыла. В пакете был бутерброд, завернутый в вощеную бумагу и перевязанный белой лентой, которую она, должно быть, забыла у него. На ленте он написал: «Не хочу, чтобы ты голодала из-за меня».

Мама была не права. Гриффин был вполне ее достоин. Проблема состояла в том, что он сам так не думал, поэтому и ушел от нее.

Жас носила ленту в бумажнике, пока та совсем не истрепалась. Потом она спрятала ее в шкатулке для драгоценностей и хранила до сих пор.

Самоубийство матери стало для Жас первым уроком потерь. Гриффин, совсем молодой человек, разделявший ее страсть к мифологии, дышавший ароматом древних лесов и прикасавшийся к ней, словно к драгоценности, стал последним уроком.

Робби что-то сказал, но Жас не расслышала его.

– Прости, что ты сказал?

– Думаю, врачи ошибаются насчет того, как мало он помнит.

– Еще бы ты думал иначе. Ты же граф Tourjours Droit, – засмеялась Жас. Она придумала ему прозвище «Граф Всегда-Прав», и оно понравилось родителям и дедам. – Куда этим врачам с их образованием до тебя!

Теперь засмеялся Робби. Еще ребенком он менял правила и обычаи так, что всегда оставался прав. Иногда это веселило ее, иногда бесило, в зависимости от ситуации. Когда ему было восемь лет, а ей одиннадцать, Жас провела сложную церемонию в саду, отделявшем дом от парфюмерного магазина. С помощью зонтика посвятив брата в рыцари, она нарекла его этим именем.

– На этот раз папа тебя узнал?

– Он четко знает, что я тот, кто заботится о нем, – каждое слово было исполнено боли. – Но едва ли он понимает, что я его сын.

Жас не хотелось этого слышать. Образ отца, который представил ей Робби, будет преследовать ее много дней, просачиваясь сквозь стену, которую она воздвигла.

– Несмотря на все, что отец забыл, он по-прежнему помнит наизусть рецепты духов и напоминает мне про маленькие секреты, связанные со смешиванием различных ароматов, – продолжил брат. – Он разучился читать, но точно знает, сколько капель розового масла надо смешать с эссенцией ванили. И когда он говорит о своих рецептах, то всегда произносит: «Приготовь один флакон специально для Жас».

Робби широко улыбнулся. Доброта брата была его самым большим украшением. Но, несмотря на такое признание, его способность видеть хорошее в каждом раздражала Жас, когда речь заходила об отце. Тот был эгоистом, причинившим им всем немало боли.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила Жас.

– Нам надо поговорить о нем.

Она покачала головой.

– Не теперь. Не здесь. Это выглядит неуважительно.

– По отношению к маме? – Робби казался растерянным.

– Да, по отношению к маме.

– Жас, ее тут нет. Она нас не слышит.

– Спасибо, что напомнил. Ну, если так, продолжай. Закончи то, что хотел рассказать про отца. Он не знает, кто ты такой, но помнит мое имя…

– Послушай, нам надо поговорить об этом.

Она сделала глубокий вдох.

– Ладно, прости. Рассказывай.

– Иногда у него такой напряженный взгляд, словно он пытается разом включить все клетки своего мозга, сосредоточившись на какой-то мысли. Иногда, в какие-то мгновения, ему это удается. Но когда ему это не удается, он переполнен отчаяньем. Жас, иногда он плачет, – последние слова Робби прошептал.

Жас молчала. Она не могла представить своего жесткого, требовательного отца плачущим.

– Сожалею, что ты это видел. Хотелось бы, чтобы это не было так трудно.

– Я говорю не о том, как было тяжело мне. Я о том, как трудно ему. Хочу, чтобы ты это поняла. Пожалуйста, навести его. В его памяти осталось только твое имя. Не мое, не Клэр. «Не забудь приготовить флакончик «Руж» для Жас», – сказал он мне, когда я уходил.

Робби улыбнулся нестерпимо грустно.

– На свете нет дороже подарка, чем прощение. Пожалуйста, навести его.

– Дорогой мой брат, когда это буддисты успели научить тебя проповедям? – произнесла она, рассмеявшись слишком громко и выдав себя, когда смех застрял у нее в горле.

Жас хотелось бы, чтобы в ее силах было сделать его счастливым. Она хотела, чтобы все, во что он верил, было реальностью, и все его надежды осуществились. Мечтала суметь простить отца.

Надеялась, что существовал легкий путь решения их финансового кризиса. Она хотела, чтобы действительно существовала книга старинных рецептов духов и мазей, использовавшихся в древнеегипетских ритуалах, чтобы она попала во Францию и оказалась спрятана где-то в их фамильном доме в Париже.

Но жить в грезах опасно. И в первую очередь требовалось обезопасить самого Робби. Он был последним ее родственником, оставшимся в живых.

Жас взглянула на ангела скорби.

– Смотрится так, словно на крыльях весь груз печали по усопшим, и они никогда больше не расправятся.

Робби подошел к ней, обнял за плечи и прижал к себе.

– Ангелы всегда могут летать.

Она вдохнула сложный вихрь ароматов, витавший возле него. Прохладный воздух, дождь, яблоневый аромат и многое другое.

– От тебя пахнет, – сказала она, наморщив нос. – Так замечательно.

Она могла дать ему хотя бы это.

– Это мои образцы. То, над чем я работал. То, о чем я говорил тебе по телефону. У меня назначены встречи. Бэтфорд. Бендель. Барни. У нас тут связи.

– По поводу наших классических духов.

– Им интересно то, что есть у меня, Жас.

– Даже если так, у Дома Л’Этуаль нет денег, чтобы открыть новое подразделение.

– Я найду инвестора.

Она покачала головой.

– Я сделаю это, – настаивал он.

– Тысячи нишевых парфюмеров разоряются. Потребители не покупают новые изобретения дважды. И каждый день все новые ингредиенты запрещают ради защиты окружающей среды.

– Еще несколько лет, и парфюмерам из-за глобального потепления запретят использовать… Все эти возражения я уже слышал. Но всегда есть исключения из правил.

– Ты понапрасну тратишь время, – не сдавалась Жас. – Рынок переполнен. Если бы Дом Л’Этуаль был сейчас в моде, то возможно, но это не так. У нас есть линия духов, выдержавших испытание временем. Нам нельзя экспериментировать с нашей репутацией.

– Что бы я ни говорил, ты готова спорить, не так ли? Нельзя ли попридержать свой цинизм хотя бы на время? А что, если у меня есть решение? Что, если нам необязательно продавать нашу классику?

– Робби, пожалуйста. Ты должен подписать бумаги. Это единственная возможность спасти компанию, сохранить магазин и дом в Париже, остаться на плаву.

Он обошел ангела, положив руку на крылья, словно утешая его… или пытаясь удержать равновесие. Жас однажды видела фотографию Оскара Уайльда в возрасте двадцати девяти лет – столько же лет было сейчас Робби. На Уайльде был элегантный бархатный пиджак и красивые туфли. Прекрасный молодой человек, сидящий на роскошном стуле в окружении персидских ковров с книгой в руке, склонивший голову на руку и смотрящий на зрителя с нежностью и участием.

Брат смотрел на нее именно так.

– Мы должны банку три миллиона евро. Мы не можем заложить дом на Рю де Сен-Пер. Отец уже это сделал. Остается лишь продавать активы, – сказала Жас.

– Дом Л’Этуаль теперь принадлежит нам, тебе и мне. Он существует почти двести пятьдесят лет. Мы не можем его уничтожить. Ты только понюхай, над чем я работаю.

– Последние шесть лет ты провел в Грассе, в волшебном королевстве лавандовых полей, работая над хрустальными флакончиками ароматов, словно живешь сто лет назад. Какими бы замечательными ни были твои новые ароматы, на них не заработать тех денег, которые нам нужны. Придется продать «Руж» и «Нуар». Но и тогда в залоге останется дюжина классических ароматов.

– Ты даже не хочешь понюхать то, что я сделал, даже не разрешаешь мне попытаться предпринять меры и найти инвестора.

– У нас нет времени.

– У меня есть план. Пожалуйста, только доверься мне. Дай мне неделю. Кто-то должен влюбиться в то, что я создал. Настало время для таких ароматов. Мир настроен на них.

– Ты ужасно непрактичен.

– А ты недоверчива.

– Я реалистка.

Робби кивнул в сторону молчаливого ангела:

– Он грустит именно об этом, Жас.

Глава 5

Китай, Нанкин. 21.55

Когда Се вернулся в студию, там никого не оказалось, и он с благодарностью окунулся в тишину. Разложив перед собой инструменты, он приступил к работе, начатой в полдень. Сконцентрировавшись на кончиках пальцев, он постарался отключиться от мучительных и сомнительных мыслей. Се полностью отдался движению, жизнь его сосредоточилась на краю линий, покрывавших бумагу. Вскоре он перестал думать и слышать звуки, доносившиеся из открытого окна и коридора, ощущая только нежное скольжение кисти по листу бумаги.

Древнее искусство каллиграфии, в отличие от других традиций, дожило до настоящего времени, в основном благодаря Мао Цзэдуну, который понял, что в стране сотен диалектов каллиграфия, несмотря на элитарную историю, будет самым эффективным средством общения и стоит того, чтобы ее приспособить к современности. Диктаторский режим сделал каллиграфию универсальным средством общения, понизив ее с уровня высокого искусства до обыденности.

Некоторые художники придавали своим работам мятежные интонации, тушью и кистью выражая свои настроения. Се этого не делал. Его работы были аполитичны. В своей каллиграфии он не пытался кричать, но высказывался шепотом. И за пределами Китая нашлись те, кто его услышал.

Стиль Се отличался от традиционного тем, как он использовал печати. Обычно резная печать содержит инициалы художника, и для нее используются красные чернила или киноварь. Се использовал печати, чтобы скрыть в своих работах повествование. В течение многих лет он вырезал сотни таких печатей, дополняя каждую новыми изобразительными элементами: от натуралистичных листьев, цветов, облаков, лун до человеческих фигур, лиц, рук, губ, глаз, ног.

Работы молодого каллиграфа были выразительны, изысканны и замысловаты. И с каждой работой он рисковал своей жизнью, потому что в каждой новой печати скрывалась крошечная изогнутая линия: молния. Его второй автограф.

Это было послание, адресованное всем, кто знал, что искать: он не погиб, он все еще жив.

Несмотря на усилия Се, в самый разгар его вдохновенного состояния образ горящего монаха не давал ему сосредоточиться. Он редко терял контроль над собой. Пытаясь успокоить шум сознания, Се подавил воспоминание и направил волю в черную тушь. Обычно, когда он писал, то был совершенно свободен. Но не сегодня, когда бремя трагической жестокости казалось ему невыносимым.

Когда в студии работает много художников, кто-нибудь постоянно входит или выходит. Поэтому, когда открылась дверь и послышались шаги двух человек, Се не посмотрел в их сторону. Не теперь. Завершив цветочный сюжет, он оторвался от работы лишь тогда, когда услышал свое имя и поднял глаза с чувством досады. Он узнал голос Люй Чуня. Он знал, что эта встреча состоится в ближайшую неделю, но не ждал, что это случится сегодня вечером.

– За хорошим обедом профессор Ву, – Люй Чунь кивнул на своего спутника, – рассказал мне замечательные вещи о твоей последней работе.

Он подошел ближе, наклонился к плечу Се и посмотрел на незаконченный рисунок.

– И понимаю, почему.

Чунь постоянно что-то ел, жевал и глотал, издавая мелкие хлюпающие звуки. Как обычно, Се с раздражением услышал, что он сосет очередную конфетку.

Неожиданные визиты пекинского чиновника, коротышки с детским лицом, никогда не были приятны, но после недавнего нелегального просмотра сайта в Интернете этот визит был особенно некстати.

– Благодарю вас, – пробубнил Се сдержанным тихим голосом, не поднимая глаз в знак уважения, как его научили много лет назад.

– Хочешь конфетку? – спросил Чунь, протянув ему коробочку, завернутую в съедобную бумагу. – Твои любимые. Рисовые конфеты.

Се взял ужасную сладость и положил ее на табурет рядом.

– Сохраню ее на потом. Не люблю есть во время работы.

В детстве, в детском доме в предместьях Пекина, у Се было много учителей, преподававших ему математику, историю, географию, язык, естественные и общественные науки, рисунок и игру на скрипке. Но Люй Чунь был учителем особенным. Начиная с шести лет и до тех пор, пока ему не исполнилось двенадцать, Се проводил с Чунем по два часа каждый день отдельно от остальных детей, в занятиях по так называемому «нравственному обучению», в которое входила этика с упором на патриотизм, любовь к партии и народу. Занятия всегда начинались с того, что они с Чунем в течение десяти минут прослушивали музыку, и заканчивались похвалами Се и предложением ему рисовых конфет в знак поощрения его хорошего поведения.

В этот момент, опуская руку в коробку с конфетами, Се всегда чувствовал страх. Ему почему-то казалось, что у него отвалится палец, упадет в коробку, и Чунь захлопнет ее прежде, чем Се успеет его достать.

Ом мани падме хум.

Несмотря на то что Се был неглупым ребенком, когда занятия начались, он не знал таких слов, как «промывание мозгов». Но он понимал, что Чунь пытался изменить его мысли, и занятия его пугали. Поэтому во время двухчасовых занятий Се научился раздваивать свое сознание. Оставаясь в настоящем ровно настолько, чтобы слышать пропагандистские речи Чуня и при необходимости реагировать на них, он стал пользоваться мантрой как щитом. Начатая мантра эхом звучала глубоко внутри, поднималась вверх, заглушая все посторонние шумы, слова, тревоги, и сохраняла его внутренний мир нетронутым.

Ом мани падме хум.

Постепенно он научился параллельно поддерживать два сознания.

– Угощайтесь, – теперь Чунь предложил конфеты профессору Ву.

– Да, благодарю вас, – произнес наставник Се, беря конфету. Декан факультета каллиграфии Ву в свои восемьдесят сохранил моложавость и здоровье, словно ему было на тридцать лет меньше. Молодость и довольство жизнью он не растерял благодаря своей работе. Он читал студентам лекции о духовной и психологической пользе каллиграфии и прочих искусств, о том, как она связана с историей и бесконечностью вселенной, как свободна от политики, даже если служит политическим целям, и что она обращена напрямую к лучшему, что есть в человеке.

– Изумительный вкус, – сказал Ву, кинув сладость в рот.

Чунь достал из коробочки вторую конфету для себя. При двух жующих мужчинах комната вскоре наполнилась тошнотворным запахом. Се с трудом подавил рвотный позыв.

– Ваше посещение студии большая честь для нас, – уважительно произнес Ву.

Се не хотелось рассказывать профессору Ву о прошлом. Лучше промолчать, чем рисковать. Над Се довлела кармическая ответственность. Любое привлечение внимания к себе, кроме успехов в рисовании, могло уничтожить все надежды на достижение цели. Но Ву был проницательный и мудрый. Он знал, что юноша скрывает страшную тайну, угнетающую его.

– Профессор Ву также говорил, что твоя работа завоевала первый приз в конкурсе выпускников, – произнес Чунь, пережевывая конфету. – Поздравляю.

Се кивнул, не поднимая глаз, словно смущенный похвалой.

– Благодарю вас.

– Ты по-прежнему доволен своими занятиями в институте искусств?

Вечный вопрос. Вечно неизменный ответ.

– Да, я всем очень доволен.

– Природа – замечательный предмет для постижения, – сказал Чунь.

– Рад, что вам нравится, – Се выбрал эту специализацию именно за ее нейтральность. Никого никогда нельзя обвинить в неблагонадежности за рисование гор, рек и облаков. А стихам, украшавшим его работы, были сотни лет.

Несмотря на то что прославление государства все еще поощрялось, за последнее десятилетие появились критически настроенные художники, которые даже имели успех. Наиболее экстремальные из них, создающие сексуально откровенные работы или открыто критикующие решения правительства, теперь признавались как часть китайского культурного истеблишмента и даже занимали посты в университетах. Но, несмотря на эти изменения, Се не мог позволить себе вызывать подозрения и воздерживался от политических намеков.

Или так лишь казалось.

– Профессор Ву еще сказал мне, что ты один из четырех выпускников, чьи работы отобраны для выставки в Европе. Это большая честь. Мы все тобой гордимся.

Се выразил еще одну благодарность.

Чунь вздохнул.

– Это все? Спасибо?

Се знал, что его молчаливость раздражала пекинского наставника, но если молчишь, то не можешь сказать ничего предосудительного. Или почти ничего. С тех пор, как Се попал в детский дом, он говорил очень мало.

Почувствовав запах дыма, Се подумал: зачем монахи зажгли жертвенные костры задолго до заката? Но, несмотря на желание разобраться, он не сдвинулся с места. Шестилетний мальчик, которого тогда звали Доржи, проживал в монастыре Цечен Дамчос Линг уже несколько месяцев, изучая искусство дзогчен. В сердце древнего и прямого источника мудрости царила дисциплина. Доржи медитировал. Ничто не должно было отвлекать его.

Но он не мог не слышать криков и бегущих ног.

– Доржи, иди за мной, – в дверях внезапно появился Рибур Ринпоче. – Быстро. Монастырь горит.

В коридоре было много дыма, пахнущего горелой резиной. Так пахло топливо. Огонь охватил стойла яков, как они теперь согреются зимой?

Снаружи Ринпоче усадил Доржи под деревом, окутанным снегом, и велел ученику держаться подальше от горящего здания.

– Это опасно, ты можешь быть ранен. Понятно?

Доржи кивнул.

– Если боишься, то повторяй мантру и медитируй.

Эти слова стали последними, перед тем как он убежал обратно к монахам, пытаясь спасти святилище, вековые рисунки танка, священные реликвии и редкие картины.

Ом мани падме хум.

Доржи повторял и повторял мантру, но она не помогала. Огонь поглотил крышу монастыря и добрался до священной Горы Кайлаш. Что происходило внутри монастыря? Прав ли Ринпоче? Почему он не выходил?

Потом рот Доржи зажала чья-то рука. Чьи-то пальцы сдавили его поясницу. Он попытался крикнуть, но губы накрыла чья-то ладонь. Он стал брыкаться, чтобы освободиться, но мужчина держал его слишком сильно.

– Мы спасаем тебя из огня, глупышка. Перестань сопротивляться.

Чунь и остальные верили, что пожар, жертвоприношение его учителей и последующее «спасение» мальчика, а именно так они называли похищение, травмировало его, и он почти онемел.

Они дали ему новое имя и спрятали в приюте под Пекином, но Се все знал. Однако ему было удобнее, чтобы они оставались при своем мнении.

Чунь пытался вызвать мальчика на разговор, предупреждая, что если он будет молчать, то никогда не женится и у него не будет детей. Угрозы не пугали Се, Ринпоче в Тибете предупредил его, что ему предназначена необычная судьба.

Теперь голос Чуня вернул Се в реальность.

– Профессор Ву сделал официальный запрос, чтобы тебе позволили съездить в Европу на выставку вместе с другими художниками. Именно поэтому я здесь. Чтобы поговорить с тобой об этом. Ты этого хочешь?

Се даже не моргнул, лицо его казалось совершенно безучастным, он продолжал смотреть на рисунок. Он обмакнул кисть в чернила и небрежным движением провел линию, изобразившую половину иероглифа. Дух буквы был подобен птице, летящей высоко над горами. Се знал, что Чунь ждет его ответа. Долго молчать было нельзя. Когда Чунь нервничал, то начинал злиться, а Се не хотел навлекать на себя его гнев.

– Если мое правительство хочет, чтобы я поехал, то буду рад.

Чунь улыбнулся. Предложение из десяти слов от Се было подобно поэме в устах другого человека. Словно в награду он достал из красного целлофанового пакета еще одну рисовую конфету и положил ее себе в рот, предложив по конфетке профессору Ву и Се, который принял ее с тихой благодарностью и положил на табурет.

В приюте было два типа детей. Одни принимали конфеты Чуня и сразу их съедали, поспешно и без промедления, пытаясь получить хотя бы какое-то утешение и удовольствие от угощения и особенности момента, хотя бы какого-то разнообразия в детдомовской рутине. Другие дети брали конфеты осторожно, словно те были сделаны из стекла, клали их в карман и сохраняли на потом.

Некоторые были умнее, копили конфеты и обменивали их на услуги. Другие сохраняли конфеты, чтобы потом, наедине с собой, вспомнить о временах, когда они жили в семье и знали любовь близких.

Се ничего из этого не делал. Когда кто-то из детей грустил, он дарил им свои конфеты. Его радовало, что на несколько минут кто-то становился счастливее.

Взамен он лишь просил детей не рассказывать об этом воспитательницам. Он боялся, что Чунь узнает о его доброте и заподозрит, что промывание мозгов не работает.

Ву верил, что каллиграфия не сможет выжить, а уж тем более процветать как современное искусство, если молодые мастера не будут приобщаться к новым интерпретациям и технологиям. Под его руководством студенты обучались не только поэзии, музыке и рисованию, но и осваивали западные материалы, цвета и концепции. Он поощрял креативные способности учеников, умение работать с формой и фактурой образов, которыми они пользовались. Он поощрял их смелость и пренебрежение правилами.

Но самым большим нарушением правил стали его ежегодные беседы с Се.

Перед тем как включить студентов в свою программу, профессор приводил их к водопаду в старинном парке и просил выполнить спонтанный рисунок, выражающий ощущение священного места.

Ву изучал, как перспективные студенты взаимодействовали с природой, кистью, чернилами, а потом, основываясь на их усилиях, уже решал, принимать или не принимать молодого художника в свою группу.

Когда Се закончил рисунок водопада, Ву похвалил его работу и пригласил к себе на занятия. Се склонил голову и сказал, что для него это большая честь.

Потом Ву положил руку ему на плечо. Это случилось впервые с того давнего времени, когда Ринпоче прикасался к нему таким же жестом.

– Я вижу в твоих глазах великое страдание. Сынок, что случилось с тобой?

Сдавленным, тихим голосом, заглушаемым шумом древнего водопада, Се, прежде никому не рассказывавший о пережитом в детстве, никого не пускавший в свое прошлое и молчавший о том, что знал о себе, рассказал профессору, кто он такой.

Позднее он удивлялся, что заставило его быть таким откровенным, почему он доверился старому человеку. Неужели он почувствовал родную душу? Или ему отчаянно хотелось встретить кого-то, кто бы помог ему? Или же это был просто забытый утешающий жест того, кто стремился к нему?

Раз в году Се и Ву отправлялись к водопаду и там под шум воды, заглушающей их разговор, обсуждали судьбу Се, вынашивая план. Не спеша, терпеливо.

– Вы говорили о бокале вина перед возвращением в гостиницу. Это еще в силе? – спросил Чунь профессора Ву.

Се вернулся к своим кистям и чернилам. Его «особый» наставник был, как обычно, голоден. Голодный, суетливый, с ленцой, вечно ищущий легких путей.

– Да, если только вы найдете время посмотреть на это, – Ву протянул Чуню документ, разрешающий Се поездку в Англию, Италию и Францию. Десять дней путешествия вместе с дюжиной других китайских художников.

Голодный, ленивый, торопливый. Станет ли Чунь изучать документ внимательно?

Се отвел взгляд, боясь смотреть в ту сторону, и сосредоточился на рисунке, но сознание его было встревожено. Собирался ли его бывший наставник проверять даты? Записать их, чтобы отвезти в Пекин и сверить с каким-нибудь контрольным документом, отслеживающим перемещения глав правительств? Вдруг поездка задержится из-за бюрократических проволочек? Или не разрешат?

Се снова обмакнул кисть в чернила, напоминающие безлунное небо, и коснулся бумаги. Он позволил запястью и пальцам двигаться так, как им хотелось, позволил им парить над бумагой.

– А теперь как насчет вина? – спросил Чунь, положив документ на стол.

Глаза Се скользнули в его сторону.

Роспись была неряшливой, буквы лишены изящества, как и сам оставивший их человек. Но документ был подписан.

Глава 6

Нью-Йорк. Среда, 11 мая, 18.00

Робби подошел к вилле в стиле королевы Анны, с фронтонами, горгульями из побитого камня и витой оградой. Ему нравилось, что реконструкторы Манхэттена, постоянно уничтожающие старое, чтобы освободить место для нового, более широкого и высокого, казалось, пропустили этот маленький уголок Вест-Сайда. Вычурные детали здания девятнадцатого века помогли Робби почувствовать себя дома, словно он вернулся в Париж.

В свете ранних сумерек Фонд Феникс выглядел почти таинственным. Казалось, что все проводимые внутри этого здания исследования по реинкарнации, синхроничности[5] и параллельности жизней, утраченных и снова найденных, сложные философские, религиозные и научные идеи, вызванные этими исследованиями, придавали зданию особенный налет.

Робби никогда прежде здесь не бывал, хотя его сестра с детства знала содиректора Фонда доктора Малахая Сэмуэльса, а Робби представил Малахая Гриффину Норту. Теперь с некоторым возбуждением он взошел по шести каменным ступеням, каждая из которых приближала его к расшифровке того, что он нашел в Париже среди папиных бумаг.

Когда Робби приступил к поиску рецептов духов «Руж» и «Нуар», которые потребовались его сестре, он пришел в ужас от полного беспорядка. Болезнь, поразившая мозг отца, казалось, проявилась в полном хаосе, царящем в его мастерской. Содержимое всех ящиков и шкафов валялось на полу. Все книги сброшены с полок и свалены в кучи. Все масла, эссенции и растворы были открыты и испарялись. Материал на сотни тысяч евро уничтожен. Медленно и терпеливо Робби пытался разобраться в беспорядке, накопившемся… за сколько лет? Никто не знал, как долго болел отец. Луис всегда был эксцентричен, всегда балансировал на тонкой грани помешательства.

Потом Робби нашел мешочек с керамическими черепками, валявшийся на дне картонной коробки. Поначалу черепкам с бирюзовым, коралловым и черным орнаментом на белой глазури он не придал никакого значения. Но, сложив два осколка, он понял, что это иероглифы. Склонившись над головоломкой и пытаясь сопоставить другие осколки, он почувствовал слабый запах. Всего лишь намек на запах. Но для него – важный намек. Необходимо было, чтобы сестра понюхала эти осколки. У Жас очень чуткий нос. Когда они были детьми, отец проверял их на сочетание ароматов и эссенций на льняных лоскутках. Робби угадывал запахи в половине случаев, Жас не ошибалась никогда. В процессе обучения нюх его улучшился, но у него никогда не было таких способностей, как у сестры. Отец говорил, что у Робби была вера, а у Жас нос, и пока они будут работать вместе, Дом Л’Этуаль в надежных руках еще на одно поколение. Но если они разойдутся, то семейное дело в опасности.

По крайней мере, теперь он наконец-то был в Нью-Йорке. Настало подходящее время для его медитативного пути к спокойным, сдержанным ароматам, основанным на естественных созвучиях, каждый из которых составлен так, чтобы вызвать чувство духовности, просветления, единения. Кто-то должен был влюбиться в его новые духи.

И возможно, наступило то время, когда он, будучи членом своей знаменитой семьи, обнаружит очень древний аромат, который спасет Дом Л’Этуаль. Стоя у большой деревянной двери, Робби внимательно разглядывал барельеф в виде огромной птицы, поднимающейся из пламени с мечом в когтях. На одном из черепков был изображен гриф, очень похожий на эту птицу. Робби изучил мифический образ. Ему захотелось достать из портфеля фотографии, чтобы сравнить двух фениксов сразу, но вместо этого он протянул руку и позвонил в дверь.

Через несколько секунд он услышал ответный сигнал, и дверь открылась. Войдя в дом, Робби оказался в прошлом среди убранства девятнадцатого века. Канделябры в стиле Тиффани заливали зеленым и голубым светом полированный черно-белый пол прихожей. Рядом с позолоченным деревянным резным столом в кашпо стояла пальма с длинными листьями.

– Я к вашим услугам. – Администратор провел его внутрь.

– У меня назначена встреча с Гриффином Нортом.

– Да… мистер Л’Этуаль. Он выйдет через минуту.

В ожидании Робби наслаждался декором. Он догадался, что причудливая лепнина осенних тонов, украшавшая высокий потолок и обрамлявшая обои в стиле ар-нуво, была подлинной, хотя в Америке ни в чем нельзя быть уверенным. Особняк его семьи в Париже был построен в середине восемнадцатого века. Нет необходимости ломать прошлое, чтобы открыть дорогу будущему. Именно так забываются уроки истории. Искусство сохранения цивилизации, так же как искусство создания духов, состояло в умении смешивать различные ингредиенты.

– Робби, как замечательно видеть тебя, – произнес Гриффин, направляясь к нему.

Мужчины обнялись и расцеловались в обе щеки на французский манер.

В первый год, когда Жас и Гриффин сошлись, он приезжал с ней в дом их бабушки в Грассе. Тринадцатилетний Робби тогда благоговейно трепетал перед девятнадцатилетним американцем, знавшим так много про археологическую историю района. Они втроем бродили по многим древнеримским местам, исследуя руины прошлого. Из легенд, которые рассказывал Гриффин о катарах[6], живших на этих холмах в двенадцатом и тринадцатом веках во время инквизиции, мальчик впервые узнал о реинкарнации. Через какое-то время это привело его в буддизм и изменило жизнь.

Робби разглядел своего друга. Волосы, волнами ниспадавшие на лоб, были все еще густыми, но кое-где виднелись серебряные пряди, а в уголках глаз и губ пролегли тонкие смешливые морщинки. Но серо-голубые глаза исследователя остались такими же проницательными, как и прежде.

Лама Еше, у которого Робби учился буддизму, однажды сказал, что самоуверенность – это чувство не превосходства, а независимости. Гриффин всегда выглядел умным без снисходительности и самоуверенным без надменности.

Робби знал, что его друг такой, поскольку ничто не давалось ему легко. Когда Гриффин учился на первом курсе института, его отец, безнадежный игрок, исчез в последний раз, оставив после себя счета и такие долги, что его жена так и не смогла их оплатить. Учась в институте, Гриффин постоянно работал, а по окончании стал археологом. Его печаль превратилась в решимость, одиночество – в энергию. Каждое открытие, каждая новая идея уводили его все дальше от судьбы отца.

– Как давно это было, – сказал Гриффин. Он провел друга по коридору, освещенному бра из цветного стекла. – Кажется, почти шесть лет.

– Девять лет. Тебе надо чаще бывать в Париже.

– Не спорю, но я слишком много работаю.

– Слишком много рассудка в ущерб душе?

Робби волновался, что это могла быть и проблема его сестры. Глядя на своих друзей-буддистов во время медитации и на знакомых лам, он замечал, что они способны понять мировую скорбь и страдания, но сохраняют свое юное ощущение довольства. Если вы живете разумно, усталость не имеет над вами такой власти.

– Я имею дело с гораздо более реальными проблемами. Частная школа стоит целое состояние. Не говоря уже о бракоразводном процессе.

– Развод? – Робби вытянул руку и остановил Гриффина. Они оказались в круге теплого света, и Робби разглядел печаль в глазах друга. – Стало быть, это твоя душа. Я так сожалею. Ты уверен?

– Если честно, то нет. Мы не уверены. Мы сильно увязли во всем этом, но слишком расстроены по поводу нашей дочери и того, что с ней станет после всего. Поэтому подписание бумаг решили отложить на несколько месяцев. Злости нет, просто застой. Пока я здесь, то живу внизу в студии, которую раньше сдавали.

– Когда ты возвращаешься на раскопки в Египте?

– До осени не поеду.

Защитив диссертацию, Гриффин работал на раскопках в ста восьмидесяти шести километрах от Александрии, в поисках гробниц Клеопатры и Марка Антония. Еще он опубликовал книгу и каждую осень преподавал в Нью-Йоркском университете. В связи с разводом он решил отложить возвращение в Египет еще на несколько месяцев и работал в библиотеке Фонда Феникс, изучая происхождение теории реинкарнации в Древней Греции.

Хотя египтяне верили в жизнь после смерти, они не признавали, что мертвые могли вернуться на землю. Кроме того, иероглифические письмена, найденные за пределами Александрии, предполагали, что вера греков в перемещение душ прижилась в Египте во время эллинистического периода. Гриффин пытался выяснить, как развивалась эта философия и как она повлияла на религиозную практику Египта.

– Стало быть, теперь вы с Терезой сблизились через отдаление?

От вопроса Робби Гриффин нахмурился.

– Ах, какой же ты замечательный психолог.

– Надеюсь, ты найдешь правильное решение. – У Робби советов не было. Его собственные личные отношения были довольно необычными. Партнеры, как женщины, так и мужчины, от начала и до конца оставались его друзьями. Он никого не бросал. Даже если страсть выгорала, любовь не умирала никогда. Опекая тех, до кого ему было дело, он всегда держал их поблизости от себя.

Только однажды он встретил женщину, воспоминание о которой до сих пор преследовало его. Она осталась единственной любовницей, которую он потерял.

Гриффин остановился у двери справа.

– Заходи.

Робби окинул взглядом переполненную предметами комнату. Во всех углах, на всех полках и столах сверкало золото и серебро, бронза и медь, нежно мерцал хрусталь.

– Что это такое, пещера Али-Бабы?

– Почти. Это камера редкостей Талмеджа. Моя любимая комната в институте. Тревор Талмедж основал Клуб Феникс в 1947 году вместе с Генри Дэвидом Торо, Уолтом Уитманом, Фредериком Лоу Ольмстедом и другими хорошо известными трансценденталистами. Его первоначальная миссия, поиск знаний и прозрения, привела к появлению этой коллекции, которую я превратил в свой офис, пока работаю здесь, – он указал на стол со стопками книг и ноутбуком. – Библиотека огромная, но она под землей, и потом, она слишком стерильная для меня. Поэтому я приношу сюда для работы все, что могу, – сказал Гриффин. – Позволь показать тебе кое-что из находок.

Стены были отделаны панелями из орехового дерева, как в библиотеке у него дома в Париже. Вдоль стен стояли изысканные стеклянные шкафы. Робби заглянул в одну из витрин с серебряными и золотыми чашами. Каждая была выполнена в форме человеческого лица с очень реалистичными стеклянными глазами. В другом шкафу хранилась птичья клетка с бронзовым деревом, украшенная птичками из бирюзы, оникса, малахита и аметиста среди нефритовой листвы. Все были словно живые, готовые улететь в любую минуту. Третий шкаф был переполнен человеческими и обезьяньими черепами, скелетами птиц и грызунов, чучелами ящериц и змей. В четвертом хранились яйца.

– Меня просто сразили эти wunderkammers, – сказал Гриффин. – Комнаты редкостей впервые вошли в моду в семнадцатом веке, когда людей волновала тема неизбежности смерти и мимолетности жизни. Коллекционирование стало протестом. Такие предметы свидетельствовали о постоянстве. Спустя двести лет сторонники идеи реинкарнации, вроде Талмеджа и других членов Клуба Феникс, увидели в них пример бесконечности и повторяемости цикла жизни и смерти. – Гриффин указал на шкаф в углу комнаты: – Подойди и посмотри.

Подойдя ближе, Робби увидел окаменевшую ягодку, застывшую в куске янтаря миллионы лет назад. Золотистый предмет сиял, словно медленный огонь.

– Это потрясающе, – произнес Гриффин. Один за другим он открыл маленькие, превосходно выполненные ящички, демонстрируя бесценную коллекцию янтаря с навечно погребенными в нем насекомыми и земноводными животными. Все они казались живыми, от крошечного жучка до большого паука, словно готового схватить насекомое, попавшее в его паутину.

– А теперь самое интересное, – произнес Гриффин, открыв самый нижний ящик. В каждом из дюжины отделений, выстланном бархатом шоколадного цвета, было углубление посередине. В этих углублениях, кроме последнего, хранились флаконы с красивыми крышечками из янтаря и серебра. Флаконы были заполнены вязкой жидкостью. За более чем сто лет духи загустели.

– Можно понюхать?

– Попробуй.

Робби поднял первый флакон и понюхал. Запах был базовый и первобытный. Насыщенный аромат ладана. Он понюхал еще: огуречник аптечный, ароматический бальзам и мирт.

Мгновение он не мог перевести дух. Запах был почти мучителен.

– Что тебе известно об этом?

– Это эксперимент, проведенный основателями Клуба Феникс, которые постоянно искали таинственные средства для воспоминаний. Один из этих ароматов должен был способствовать погружению в состояние глубокой медитации.

– Чтобы вспомнить прошлые жизни?

– Да, они надеялись именно на это.

– Как в нашей семейной легенде.

– Что? – удивился Гриффин.

– Разве ты не помнишь? Один из моих предков предположительно нашел в Египте «душеобъединяющий» аромат, а еще книгу рецептов…

– С фабрики духов Клеопатры. Да, теперь вспомнил. Твоя бабушка рассказывала мне об этом.

– Она любила эту легенду, – Робби закончил нюхать второй флакон. – Знаешь, это слегка разные варианты одного и того же запаха.

– Это имеет какое-то значение? – спросил Гриффин.

– Понятия не имею.

– У тебя появились какие-нибудь воспоминания?

– Не из прошлой жизни, но все эти ароматы мне знакомы. Эссенции, история которых уходит в историю Древней Греции, Египта и Индии. Все они по-прежнему самые распространенные ингредиенты и в наши дни.

Робби внимательно рассмотрел флакон со всех сторон и пристально изучил выгравированные отметины.

– Знаешь, откуда все эти флаконы?

– Если верить Малахаю, Клуб Феникс имел дело с французским парфюмером в разработке рецепта в начале девятнадцатого века.

– Дизайн соответствует французским флаконам того периода. – Робби посмотрел один из них на свет. Медленно поворачивая его, он внимательно вглядывался к грани и наконец что-то нашел. Потом он проверил другой флакон, затем третий.

– Никто не убедит меня, что это простое совпадение, – сказал он, передав один из флаконов Гриффину и указав на место возле донышка флакона. – Видишь?

– Эти царапины? Подожди. – Гриффин опустил со лба на нос очки для чтения и посмотрел внимательнее. – Вижу, но не могу разобрать. Позволь взять более сильные…

– Нет, я знаю, что это. Это знак производителя. Прочитать трудно, если не знаком с таким обозначением. В те времена у каждого парфюмера были разные флаконы, изготовленные стекольщиком. Покупатель выбирал понравившийся флакон, который заполнялся духами по его выбору. – Робби коснулся янтарной крышечки в серебре.

– Тебе знаком этот знак, верно? – спросил Гриффин.

– Конечно, знаком. Это L и E внутри полумесяца. Цифры внизу означают дату: 1831. Это знак моей семьи.

– Дом Л’Этуаль? Ваша семейная фирма? Уму непостижимо! – Гриффин покачал головой и засмеялся. – А еще есть люди, которые не верят в синхроничность и коллективное бессознательное.

– Ты удивишься еще больше, когда увидишь, что я собираюсь тебе показать. – Робби открыл портфель, вынул из него пачку фотографий глиняных черепков, которые нашел в отцовском хламе, и протянул их Гриффину.

Просмотрев фотографии, Гриффин вернул их Робби.

– Выглядит как поздний Египет, но чтобы убедиться в этом, мне надо видеть сами предметы, хотя осколки керамики многого не стоят. Всего несколько тысяч долларов. Возможно десятки, в зависимости от того, что на них написано. – Гриффин знал про финансовые проблемы Дома Л’Этуаль. – Извини.

Робби покачал головой.

– Pa de probleme[7]. Я и не думал, что это поможет нам избавиться от нашего кризиса. Говорил о них с подругой, курирующей «Кристис», и она сказала то же, что и ты. Если бы они были целыми, то представляли бы ценность как интересный артефакт, но керамические осколки не очень ценны.

– Тогда почему ты хочешь, чтобы я на них взглянул?

– Мне надо, чтобы ты помог их перевести.

– Скорее всего, на них просто какая-то молитва об усопшем.

– Мне надо знать точно.

– Зачем?

– Я нашел их в мастерской и уверен, что они имеют какое-то отношение к душеобъединяющему аромату, о котором я говорил.

– В таком случае они могут иметь какую-то связь с ароматами в этих хрустальных флаконах? Робби, неужели ты думаешь, что нашел некий инструмент памяти?

– Знаешь, я верю, что всё, даже ничтожные мелочи, связано со всем, и что в жизни не бывает простых совпадений… И все же подобное… это кажется невозможным, не правда ли?

Глава 7

Франция, Париж. Четверг, 19 мая, 20.30

Тома Хуанга предупредили, чтобы он не опаздывал, поэтому он поспешил через улицу, оглядываясь в поисках дома номер восемнадцать. Чайный дом находился в районе Парижа, который они называли Quartier Chinois[8], но привлекательным в этом районе было только его название. В отличие от прелестных узеньких улиц и очаровательной атмосферы центра Парижа, Тринадцатый округ – Чайнатаун был перенаселен и плотно застроен небоскребами и супермаркетами. Здесь не было ни шикарных кафе, ни милых цветочных магазинов, ни восхитительных бутиков и старинных булочных, благодаря которым город становился таким привлекательным. Этот Париж Хуанг не любил и всегда чувствовал себя здесь неуютно, особенно днем, когда уродливые дома были отчетливо видны во всех неприятных деталях.

Теперь же, ночью, ослепительные неоновые вывески, рекламировавшие все, что только можно, от «Макдоналдса» до традиционной французской кухни, хотя бы визуально улучшали атмосферу, и это вполне соответствовало тому, что он теперь чувствовал. Тайная встреча с главой китайской мафии даже для Хуанга была событием неординарным. Но вчера, получив информацию о том, что куратор «Кристис» ознакомился с фрагментами некоего предмета, который, предположительно, мог быть инструментом реинкарнации памяти, Хуанг начал действовать.

Наконец он отыскал ресторан, зажатый между банком и прачечной. Маленькое неопрятное заведение представляло собой всего одну комнату, заставленную столами из пожелтевшего огнеупорного пластика и креслами из потрепанной красной кожи. Пол был выстлан черно-белым линолеумом, грязным и выцветшим. Несмотря на поздний час, половина столиков были заняты китайцами, которые пили чай и разговаривали на многочисленных китайских диалектах. Стены были увешаны сотнями каллиграфических рисунков, черными иероглифами с редкими мазками красного. Стекла, под которыми они хранились, покрывала многолетняя ресторанная копоть.

Несмотря на внешнюю неопрятность обстановки, Хуанг ощутил покой от знакомого запаха чая, заваренных цветов, специй, жареного риса и запеченного ячменя. Хуанг обошел столы и направился в дальний правый угол, где спиной к стене сидел одетый в простую одежду старый человек, лысый и слегка сгорбленный. Именно этот человек контролировал сеть десятков тысяч человек преступного братства, занятого широкой криминальной деятельностью, специализирующейся на контрабанде, махинациях с налогами, перевозке наркотиков и многом другом.

Хуанг задержался на минуту, пока официант ставил на стол керамический чайник. Его проинструктировали, чтобы он вел себя так, будто они уже знакомы, поэтому он кивнул, поприветствовал мужчину, выдвинул стул и сел. На столе перед ним стояли тринадцать фарфоровых чашек, расставленных прямоугольником с одной чашкой посередине.

Ритуал, в котором Хуанг должен был принять участие, насчитывал более трех тысяч лет, и большинство главарей Хак Ши Вуи отказались от него, но глава местного теневого сообщества, которое белые люди называли триадами, все еще придерживался старых традиций. Древняя церемония должна была проверить незнакомца и определить, принадлежит ли он к тайному обществу. Это имело значение, когда не было Интернета, телефона или почты, но теперь стало не более чем очередной блажью Гу Женя.

Хуанг потянулся за одинокой чашкой в середине. На языке триад это означало, что он один из них, буквально свой.

Гу Жень налил чаю себе, а потом гостю. Хуанг наблюдал, злясь на нарочито медленные, проверяющие движения Женя, когда тот ставил чайник на место. Если бы Жень поставил чайник носиком в сторону Хуанга, это означало бы, что разговор окончен, что он рассмотрел его предложение, что он ему не доверяет или что он им расстроен и не собирается помогать Хуангу или не благословляет его.

Носик чайника отвернулся от него. Это означало, что теперь Хуанг должен вылить свой чай в чайник и поставить чашку на стол донышком вверх, подав знак, что хочет что-то обсудить. Хуанг так и сделал.

Гу Жень кивнул.

– Я могу тебе помочь, – прошептал он очень тихо. – Но это дорого. Мы не любим иметь дело с тем, что не относится к нашим обычным делам.

– Деньги не вопрос. Наше правительство не желает, чтобы игрушка попала в плохие руки.

Старик поднял седые брови.

– Игрушка? – Это слово он произнес так, будто пробовал его на вкус, а потом отпил чаю из своей чашки.

Хуанга предупредили, что если он хочет получить помощь для выполнения своей миссии, то ему лучше проявить уважение к старику, принять участие в церемонии чаепития и не проявлять никаких признаков нетерпения. Поэтому он сдержался, спокойно потягивая чай из маленькой расписной фарфоровой чашки всего в двадцати минутах, но на расстоянии восьми километров и целого мира от элегантного офиса в министерстве иностранных дел Народной Республики Китай на улице Георга Пятого.

– Так что вы можете сказать мне об этой игрушке, как вы ее называете? – спросил Гу Жен.

– Предположительно, это нечто вроде древнего инструмента, помогающего людям вспомнить их прошлые жизни.

– И вы думаете, что это просто шутка?

– Неважно, что думаю я. Эту войну мы ведем безрезультатно. Ситуация такая, что конца этому не видно. Буддисты не сдаются. Мир все еще на стороне изгнанников Тибета, несмотря на то что большинство правительств нас боятся. Нам эти беспорядки не нужны. Мы не хотим, чтобы монахи становились мучениками, поджигая себя. Меньше всего нам нужно, чтобы поползли слухи, будто появилось доказательство реинкарнации.

Хуанг слышал про другие порталы, помогающие людям связаться с их прошлыми жизнями. В Вене хранилась древняя флейта. В Риме кучка камней. Китайцы так и не смогли добраться до этих предметов. Но, согласно новой информации, поступавшей к нему по тайным каналам в буддийском сообществе, один из предметов находился здесь, в Париже.

– Если это попадет в руки религиозных фанатиков, у них появится стимул. Две недели назад они нарушили закон, заявив, что нашли реинкарнированного ламу в Лхасе. Это совершенно запрещено, – выпалил Хуанг. – Всякий раз, когда они устраивают так называемый мирный протест, они знают, что мы вмешаемся. Затем борьба начинается заново, и все больше монахов сжигают себя заживо. Это привлекает внимание средств массовой информации, и разыгрывается международное представление. В Тибете об этом знают. Этот волк в монашеской рясе тоже знает. За последние две недели убито двести человек. И у нас руки в крови.

– У кого этот инструмент? – спросил Гу Жень. – И волнует ли вас, что с ним может случиться?

Глава 8

Нью-Йорк. Пятница, 20 мая, 11.20

– В середине девятнадцатого века один из моих предков вместе с другими членами Клуба Феникс приступил к осуществлению проекта, целью которого был поиск аромата, способного помочь людям вспомнить их прежние жизни, – произнес доктор Малахай Сэмуэльс и с сияющей улыбкой передал Жас красиво ограненный флакон, наполовину заполненный вязкими золотистыми духами. Когда она взяла его в руки, солнечный свет, проливавшийся сквозь французское окно из сада, осветил его. Яркие искры отразились на потолке, заиграв радугой.

В детстве, когда мама хотела заняться своими стихами, а няня в это время была с Робби, Одри иногда отводила Жас в мастерскую. Иногда двери в сад были открыты. «Ветер сдувает мои ошибки», – всегда говорил отец. Так и было. В те дни Жас вообще не чувствовала никаких духов, только запах травы и кипарисов и всего, что цвело: роз, гиацинтов или пионов. Луис обычно клал для нее на пол подушки и давал Жас коробку, наполненную флаконами без крышек и крышками без флаконов.

С этим она любила играть больше всего.

Жас расставляла флакончики так, чтобы на потолке нарисовался узор.

– Мой светохудожник, – с радостью говорил отец и аплодировал ее стараниям.

Это было самое счастливое время, проведенное с отцом в его мастерской, когда солнце и ветер не подпускали к ней незнакомые видения.

– Открой, – сказал Малахай, возвращая ее в реальность. – Понюхай. Хочу знать, что ты об этом думаешь.

Тяжелая серебряная крышка, украшенная янтарем, легко поддалась. Жас склонила голову и вдохнула ароматную смесь. Запах был обычный, смесь ладана и мирры. Ароматический бальзам. Пахнет так же, как выглядит, – плоский запах, лишенный яркости и жизни.

– Знаете, насколько древний это аромат? – спросила она.

– Согласно переписке, которую я обнаружил, это приблизительно тридцатые годы девятнадцатого века.

– И вы знаете, кто его создал?

– Клуб Феникс воспользовался услугами парфюмера из Франции, чтобы он создал аромат…

Она подняла взгляд от флакона и посмотрела на Малахая, догадавшись, о чем он собирался ей рассказать.

– Парфюмер был из Дома Л’Этуаль?

Он кивнул.

– Робби сказал, что я буду удивлена.

– Надеюсь, приятно удивлена.

– Какое потрясающее совпадение, – как только она это произнесла, то поняла, что ее сейчас поправят.

– Синхроничность не есть совпадение, – сказал Малахай. – Это главный мотив, лежащий в основе всего опыта человека в течение всей истории человечества. Сопутствующие события, которые кажутся простым совпадением, часто оказываются тесно связанными.

Жас дождалась, пока закончится лекция.

– Там есть метка производителя? – спросила она.

Малахай протянул ей увеличительное стекло.

– Внизу, – указал он. – До последней недели я думал, что это печать ювелира. Возможно, именно поэтому мой поиск всегда был безрезультатным. Мне в голову не приходило, что печать может поставить парфюмер и что у меня столько веков была сильная связь с семьей парфюмеров.

Он улыбнулся – для него это означало лишь движение губ, в то время как глаза не выражали никаких эмоций, связанных с улыбкой. По его лицу невозможно было определить, доволен ли он, есть ли у него чувство юмора или доброта. Выражения он надевал, как маски. Но рядом с ним Жас всегда чувствовала себя спокойно и приземленно.

Шестнадцать лет назад из бездны безумия ее спас его ум, а не сердце.

Болезнь Жас достигла своей кульминации после смерти матери. От галлюцинаций не помогали избавиться никакие лекарства. Она изнемогала от таблеток, мозг ее истощился. От страшной электрической машины, которая мучила ее электрошоком, не проходили тошнота и страх. После невыносимых шести месяцев всевозможного лечения бабушка заступилась за нее и увезла в Цюрих в сомнительную клинику Бликсер Рат.

Этим «последним шансом», как назвал клинику отец, руководили ученики Карла Юнга, верившие, что все психические отклонения Жас необходимо начинать лечить прежде всего с ее души. Подобно своему учителю, Рат верил, что к исследованию психики следует подходить с позиций мистики и духовности и к медикаментозному лечению можно прибегать только в крайних случаях и в малых дозах.

Традиционное медицинское сообщество открыто не одобряло такой холистический, сосредоточенный на душевном состоянии пациента подход. Во время девятимесячного пребывания в клинике Жас не принимала никаких лекарств. Вместо этого она подверглась глубокому психологическому анализу, нацеленному на укрепление ее собственных способностей к выживанию. Чтобы понять символизм видений и рисунков, выполненных после долгих медитаций, чтобы расшифровать симптоматику и выявить возможные синхронические события ее жизни, которые могли иметь глубинное значение, Жас должна была выучить универсальный язык души, как Юнг называл мифологию. Этому языку ее учил доктор Малахай Сэмуэльс.

Завершив свою практику в Фонде Феникс, Малахай стал работать в Бликсер Рат как психолог-юнгианец, но не как специалист по реинкарнации. Он никогда не говорил со своими пациентами о вероятных эпизодах из их прошлых жизней. Только спустя годы, прочитав в журнале статью о Малахае, Жас поняла, что в клинике он работал над своей теорией, согласно которой в большом проценте случаев диагноз «шизофрения» ошибочно ставится тем людям, которые переживают воспоминания своих прошлых жизней.

– Ты можешь по штампу определить дату изготовления? – спросил Малахай, глядя через ее плечо, пока она рассматривала гравировку.

– Нет. Я не знакома с историей так хорошо, как следовало бы.

Малахай пожал плечами.

– Это совершенно нормально. Я и не собирался говорить с тобой о прошлом, Жас, просто хочу, чтобы ты мне помогла его раскопать.

Сочетание пристального взгляда и сладкозвучного голоса гипнотизировало. Он совершенно завладел ее вниманием и полностью отдал ей свое внимание. Она не помнила, чтобы, разговаривая с ней, он когда-либо был невнимателен. Это было ее первое воспоминание о нем в Бликсер Рат. Туда она прибыла робким, истощенным подростком, напуганным тенями, преследовавшими ее днем и ночью. Она не могла смотреть ему в глаза дольше минуты. Во время разговора с ней он не отводил от нее взгляда. Ни тогда, ни теперь.

Во время курса лечения в Цюрихе и всегда во время сеансов в последующие годы она думала о нем как о волшебнике, который умел останавливать время. Здесь, в этой библиотеке, с ее деревянными панелями, богатым восточным ковром и абажурами от Тиффани, казалось, что это Нью-Йорк столетней давности. Но дело было даже не в обстановке. Малахай одевался и разговаривал формально, в классическом стиле, но это не выглядело старомодным. Современный темно-синий костюм, старательно завязанный шелковый галстук и монограмма на его накрахмаленной белой сорочке – все это походило на гардероб джентльмена прежних времен.

– Жас, позволь мне построить для тебя парфюмерную лабораторию здесь, в Фонде. Это будет произведение искусства. Летом у тебя нет шоу, верно? Работай здесь и создавай аромат, над которым работал твой предок. Если ты преуспеешь, то я смогу заплатить тебе достаточно, чтобы будущее Дома Л’Этуаль было надежным.

– Робби рассказал вам про наши финансовые проблемы?

Бабушка Жас научила ее никогда не обсуждать денежные дела вне семьи, даже с теми, кто значил для нее столько, сколько Малахай, и было неловко делать это теперь. Жаль, что в электронном письме брата было так мало подробностей о его встрече с доктором.

– Да, но я об этом уже прочел в газете.

Жас обратила свое внимание на хрустальный флакон, который все еще держала в руке, и еще раз понюхала старинные духи. Она была потрясена. Не самим предложением Малахая, но верой, с которой он его сделал.

– Вы готовы понести любые затраты ради изучения фантазии?

– И вы, и все остальные знают, что я не верю, будто реинкарнация – это фантазия.

Со времени, проведенного в Бликсер Рат, она многое узнала о Фонде Малахая и о том, что Малахай работал с множеством детей, которые помнили свои прошлые жизни. Он и его тетя, второй содиректор, задокументировали путешествия детей, и у них появились превосходные доказательства жизней, обнаруженных во время их регрессий.

– Да, но вы действуете как опытные психологи, серьезно исследующие ДНК психики. Ваши исследования проводятся под строгим научным контролем. Вы добились, чтобы ваша работа была свободна от популистских извращений. Как это может сочетаться с такой фантастической идеей, как духи́, помогающие людям вспоминать их прошлые жизни?

– Реинкарнация – это признанный факт, – ответил Малахай. – Факт жизни. Факт смерти. И поскольку я знаю, что реинкарнации реальны, то знаю и то, что существуют реальные инструменты, способствующие восстановлению воспоминаний о прошлой жизни. Кажется, я говорил тебе, что присутствовал при массовой регрессии, когда сотни людей под гипнозом одновременно переживали воспоминания из прошлой жизни. Потрясающий момент. И это дает нам право доказывать факт реинкарнации.

– Когда в вас выстрелили? Да, но вы не сказали мне…

– Я уверен, что они существуют, – перебил ее он. – Жас, инструменты…

Никогда прежде не наблюдала она в нем такого вдохновения.

– Некоторые из них потеряны, – продолжал он, – некоторые уничтожены… Но существуют другие, еще ждущие своего появления… Возможно, они не использовались с древнейших времен, но они существуют. Я знаю, что существуют.

Его темные глаза засветились, губы дрожали, в лице психолога появилось нечто схожее с сексуальным экстазом.

Он жаждал этого знания.

Жас сложила руки на груди. Малахая она знала очень давно. Он никогда не терял контроля над собой, был неэмоционален, сдержан. Жас никогда не видела в нем такого воодушевления.

За последние несколько лет его жизнь стала более насыщенной. Дважды он был под подозрением в разных криминальных ситуациях, включающих кражу древних артефактов, и его стали воспринимать как человека, заинтересованного в таких кражах. Из-за Малахая последние два года Фонд Феникс стал появляться в новостях гораздо чаще, чем за несколько предыдущих десятилетий. Неужели артефакты, о которых он говорит, являются инструментами памяти?

– Вы с вашей тетушкой завоевали огромное уважение среди специалистов благодаря тщательности, с которой вы проводили исследования, – произнесла Жас. – Если вы всерьез гоняетесь за ароматами, которые, как вам кажется, помогают людям вспоминать прошлые жизни, вы рискуете подорвать репутацию вашего учреждения и свою собственную.

Малахай откинулся на спинку стула, лицо его расслабилось, и перед Жас снова появился солидный психотерапевт, уверенный, эрудированный, харизматичный.

– В древние времена священники курили ароматный фимиам и верили, что души умерших могут путешествовать в иную жизнь на клубах дыма. Мистики дышали ароматами, чтобы войти в транс и посещать другие измерения. В некоторых культурах ароматы использовались для открытия «третьего глаза», чтобы постигать иные физические состояния, доступные только таким способом.

– Я знаю, для чего использовались ароматы.

– Тогда тебе понятно, почему я верю, что запах способен помочь вспомнить наши прошлые жизни.

– Даже если бы хотела этого, я не могу вам помочь. Малахай, я не парфюмер, я специалист по мифологии. Почему бы не предложить эту работу Робби? Он верит в то же, что и вы.

– Робби сказал, что его нос не такой чуткий, как у тебя, что только ты способна на это. – Он протянул ей хрустальный флакон. – Что ты интуитивно знаешь, как создать аромат на этой основе.

Когда-то, целую жизнь тому назад, ей казалось, что она хочет быть парфюмером. Но эта идея умерла вместе с матерью, и мысль о том, чтобы сидеть за органом парфюмера, вызывала у нее отвращение.

Ее дед всегда говорил, что она стала венцом династии великих парфюмеров, что только она, а не отец и не брат, должна была стать великим носом. Робби в это тоже верил и иногда упрекал сестру, что она занимается не тем, для чего была рождена. Он недоумевал, почему Жас не захотела стать художником такого уровня, на какой была способна.

– Брат сильно ошибается по поводу меня и моих способностей.

– Он казался очень уверенным, – сказал Малахай и добавил: – Рад, что вы стали так близки друг другу. Это же так, верно?

В его словах послышалось что-то печальное. Возможно, ей это лишь показалось, потому что последние несколько месяцев они с Робби не ладили, и Жас скучала по их дружбе. Жас стало больно от того, что она предала Робби. Ей не удалось придумать план, который спас бы Дом Л’Этуаль от финансового кризиса, не нанеся при этом компании непоправимого вреда.

Малахай пристально следил за ней, ожидая ответа.

– Да, мы по-прежнему в добрых отношениях.

В обычно непроницаемых глазах Малахая появилась печаль. Что в этом разговоре расстроило его настолько сильно, что он ослабил бдительность? Он никогда прежде не поворачивался к ней этой стороной своего характера. Жас никогда не видела его эмоциональных переживаний. Что это? Она знала, что он не женат и у него нет детей, но, возможно, у него есть брат или сестра? Возможно, его разлучили с ними? Или, что еще хуже, возможно, его брат или сестра тяжело болеют или умерли?

Несмотря на то что в ее жизни Малахай занимал так много места, Жас ничего не знала о нем. Он пристально следил за ее карьерой, словно гордый и любящий отец. Но, как большинство отцов, он редко делился рассказами о себе, только о работе.

Малахай достал из кармана пиджака колоду игральных карт и стал их тасовать. Шуршанье показалось Жас знакомым и раздражающим.

– Я совершенно спокойна, – сказала Жас.

Она знала, что, работая с молодыми пациентами, Малахай использовал карточные фокусы для их утешения.

Он засмеялся.

– Конечно, дорогая. Это лишь привычка. – Он протянул ей колоду. – Но, пожалуйста, сделай мне одолжение.

Жас сняла карту, отметив сложно раскрашенный орнамент из геральдических лилий, позолоченные края карты. У Малахая таких была огромная коллекция.

– Какие они красивые.

– От двора Марии-Антуанетты. Полагаю, самые красивые карты среди всех французских коллекций.

Она поежилась. Это чувство возникло глубоко внутри ее, потекло из кончиков пальцев и вздыбило волоски на затылке, пробежав холодком между лопаток. Она оглянулась, ища причину внезапного озноба. Окна с обеих сторон были открыты.

– Ты замерзла? – спросил Малахай. Кончики губ у него загнулись в любопытной улыбке, словно он знал, что она чувствует, но не догадывается, что это.

Жас покачала головой.

– Возможно, это просто сквозняк.

– Конечно, – сказал Малахай, но голос его прозвучал так, словно он ей не поверил. – Хочешь, я закрою окна?

– Нет, все хорошо. – Она заглянула в маленький дворик с его нерегулярным садом. Вишня, дикая яблоня и шиповник уже зацвели, и она насладилась их слабым ароматом. В их парижском доме сад был гораздо больше и служил для них с братом волшебной игровой площадкой, огородом для повара и естественной лабораторией для многих поколений парфюмеров, выращивавших для себя большинство экзотических растений.

– Тебе по-прежнему неинтересно, испытывала ли ты воспоминания о прошлых жизнях? – спросил Малахай, слегка наклонившись вперед.

– Пока нет. – Ответ последовал незамедлительно. Даже слегка холодно. В этом вопросе, как ей казалось, он часто нарушал границы. Она понадеялась, что Малахай больше не будет давить на нее. Жас надоел разговор. На эту тему она предостаточно наговорилась с Робби, который верил во многое, но совсем не в то, что интересовало ее.

– Следовательно, если я найду эти инструменты памяти, тебе будет интересно проверить их?

– Я уважаю вас и то, что вы делаете, – резко произнесла она. – Знаю, что дети, которых вы лечите, ужасно несчастны, и я горда, что вы им помогаете. Этого не достаточно? Вам от меня надо больше?

– Позволь соблазнить тебя легендой об инструментах памяти?

Ей хотелось возразить, но он упомянул о том, чему она не могла противостоять.

– Существует поверье, что четыре или шесть тысяч лет тому назад в долине Инда были созданы приспособления для медитации, помогающие людям впадать в глубокий транс и расслабляться настолько, что они могли испытывать воспоминания о своих прошлых жизнях. – Голос Малахая стал убаюкивать ее, как это случалось давным-давно, и она прислушалась к истории. – Существовали двенадцать таких инструментов. Двенадцать – мистическое число, которое мы встречаем во многих религиях, как и везде в природе. Двенадцать предметов помогают вызывать воспоминания сквозь пелену времени. Думаю, в этом со мной соглашаются многие эксперты. Похоже, что за последние несколько лет два из этих предметов были найдены. Первый предмет – это мешочек с драгоценными камнями, второй – древняя флейта, сделанная из человеческой кости. Согласно газетным статьям, в которых пишется о том, что случилось с этими предметами, готов заверить тебя, что добраться до них стало невозможно, и в настоящий момент о них ничего не известно. И это ужасно.

– Как они пропали?

– Бюрократия. Безумные протоколы. Несчастные случаи. Судьба. И все это несмотря на то, что я тратил время, чтобы помочь людям заглянуть в прошлое. Но в подобных условиях это невозможно. Что прошло, то прошло. Не хочу потерять возможность найти остальные инструменты. – Он помолчал и всмотрелся в ее лицо, словно искал в нем что-то. Когда он снова заговорил, голос его зазвучал более серьезно. – За последние сто пятьдесят лет члены нашего общества слышали про эти инструменты или встречались с людьми, знавшими о них, или, в некоторых случаях, возможно, даже видели их, или владели ими. – Малахай широко раскинул руки, словно пытаясь обхватить все сразу. – Одним из инструментов был запах. И те истории, что я слышал, странно похожи на семейную легенду, которую ты рассказала мне много лет назад.

– Что, как вам кажется, является важной частью синхроничности.

– Я это твердо знаю. Согласно древним теориям, уходящим в глубь вековой истории, ничто не случайно и не является простым совпадением. На Востоке такой скептицизм в отношении моментов, являющихся частью грандиозного события, показался бы настолько же странным, как и сомнения в мокрости воды.

Жас предпочла не спорить с ним. Она уже делала это прежде. Малахай обычно начинал перечислять имена всех гениев, которые верили в реинкарнацию за всю историю человечества, начиная с Пифагора и заканчивая Бенджамином Франклином, Генри Фордом и Карлом Юнгом.

– Если бы ты смогла обнаружить аромат, действующий как возбудитель памяти, это стоило бы целое состояние.

Малахай никогда раньше не казался похожим на того, кто заботится о деньгах, и Жас сильно удивилась, что он заговорил о них. Но этот разговор во многом был неожиданным.

Словно предвосхитив ее вопрос, Малахай сказал:

– Деньги для меня не главное. Все они принадлежат тебе, и их вполне достаточно, чтобы обеспечить будущее Дому Л’Этуаль. Мне нужен только инструмент памяти.

– Чтобы помогать детям? – Жас не сомневалась, что ему надо было больше. И ей захотелось узнать, что именно.

– Конечно, – нахмурился он. – Ты в этом сомневаешься? Я всю жизнь пытаюсь им помочь.

Она не подозревала его в чем-то предосудительном, никогда не сомневалась в его высокоморальных намерениях. Но что же так настораживало ее в этом разговоре?

Жас подняла флакон на свет.

На манжете белой рубашки Малахая блеснула радужная полоска. Она повернула флакончик, и радуга метнулась на стену.

– В письмах было что-то о рецепте? Вам известно, на чем был основан этот аромат? – спросила она.

– То, что я нашел, было перепиской между двумя членами общества. Один жил в Нью-Йорке, другой во Франции. Француз писал о парфюмере, которого повстречал в Париже и у которого хранились остатки древнего аромата, который, как он верил, служил порталом в прошлые жизни. Фонд финансировал его попытку создать новый аромат, основанный на тех остатках.

Жас кивнула.

– В те времена потребовалось бы немало догадок и большая удача. Если это был древнеегипетский аромат, то к девятнадцатому веку он бы сильно выветрился. Со временем эссенции теряют свои свойства. И к девятнадцатому веку сохранились совсем немногие древние ароматы. Даже понюхав, узнать их было невозможно, а уж тем более отыскать аналоги.

Малахай пристально смотрел на нее.

– Что?

– Я никогда не говорил тебе, что это был древнеегипетский аромат.

Где-то в здании зазвонил телефон и закрылась дверь. Жас так увлеклась их разговором, что забыла про то, что в доме могли быть еще люди. Она тряхнула головой и вернулась к фактам.

– Малахай, даже если бы я хотела вам помочь, смесь в этом флаконе нельзя считать даже основой. Это всего лишь сочетание четырех или пяти ароматов.

– Но это именно основа, – упорствовал он. – Парфюмер работал по какому-то рецепту, Жас. У меня есть чемодан с одиннадцатью вариантами этой самой основы.

– Вы мне этого не говорили. Одиннадцать вариантов этого аромата. Но почему одиннадцать? Это нечетное число.

– В чемодане имеется место для двенадцатого.

– Один разбился?

– Возможно, в одном из них был инструмент памяти, и кто-то забрал его.

Жас покачала головой.

– Это миф. Вы научили меня, что мифы – это коллективные сны народов. Короткие истории, которые среди тысяч таких же историй были теми, что стали близки большинству людей, потому что содержали паттерны коллективного бессознательного. По мере использования истории меняются, разрастаются, становятся более причудливыми и магическими, словно сталактиты в пещере, начинающиеся с одной капли воды.

– Робби и Гриффин предупредили, что тебя будет трудно уговорить. Я сказал им, что они ошибаются, что ты мыслишь более широко. Полагаю, я сильно ошибся.

Жас положила руки на резные львиные головы подлокотников кресла, вцепившись пальцами в резьбу.

– Гриффин? – Она попыталась говорить равнодушным ровным голосом.

– Гриффин Норт, друг твоего брата. По тому, как он говорил о тебе, я понял, что вы с ним хорошо знакомы.

Услышав имя Гриффина в таком контексте, она смутилась.

– Да, я его знаю. Знала. Давно с ним не виделась. Вы с ним знакомы?

– Робби познакомил нас несколько месяцев назад. Гриффин хотел поработать в наших архивах для своей книги. Робби встречался с ним здесь около двух недель назад. Было просто волшебным совпадением, что Гриффин показал Робби чемодан с флаконами духов. Я давно о них позабыл.

– Не знала, что Робби встречается с Гриффином в Нью-Йорке.

Во время разговора Жас было трудно притворяться. Гриффин здесь работал? Неужели он и теперь здесь? Не он ли звонил по телефону? Неужели это он закрыл дверь, шум которой она только что слышала?

Когда его книга впервые была издана, Жас увидела ее в магазине, ознакомилась с содержанием и биографией Гриффина. Жас знала, что он жил в Нью-Йорке и в Египте, работал на важных раскопках под Александрией, был женат и имел ребенка. Но это была очень официальная информация.

Цвет обоев в его рабочем офисе, улица, по которой он ходил домой в конце дня, вид из окна, когда он смотрел в него, оторвавшись от работы, – все эти подробности были ей недоступны. Она сопротивлялась любой информации о нем, без собственного на то желания. В то же время она ревновала его к Робби и Малахаю. Ревновала к комнате в этом здании, где Гриффин дышал, к стулу, который помнил его, ревновала к той, на ком он был женат, к тому, сколько было лет его сыну или дочери.

Гриффин обидел ее. Покинул. Нельзя доверять тому, кто хоть раз предал.

– Простите, – она встала. Это не имело никакого отношения к тому, что Гриффин здесь работал. Было просто нелепо даже вообразить, что существовал аромат, способный помочь вспомнить прошлые жизни. Она постоянно говорила это Робби с самого детства. И даже если бы такой аромат существовал, после стольких лет Жас не собиралась играть в парфюмера. Малахай тоже встал и обошел стол, чтобы проводить ее. Она не верила ни в каких богов, но взмолилась, лишь бы только не встретить здесь Гриффина.

– Стало быть, ничто из мною здесь сказанного не заинтересовало тебя, – произнес он.

Она засмеялась.

– Не могу себе позволить любопытство.

– А если я пообещаю тебе необходимые три миллиона, чтобы расплатиться с банками? Тогда ты примешь мое предложение?

– Это предложение?

– Какая разница?

– Даже если бы я могла это сделать, у меня нет времени, чтобы выполнить свое обещание. Мне надо раздобыть деньги немедленно. – Отчаяние в голосе совпало с отчаянием во взоре.

– Ну хотя бы пообещай мне, что подумаешь об этом? Подумай, как было бы здорово доказать такой миф.

– Я неисправимый скептик. Вы называли меня именно так, а теперь просите поверить в какую-то мечту.

– Жас, а если ты ошибаешься? Если это не мечта?

Глава 9

Франция, Париж. Понедельник, 23 мая, 10.15

Гриффин никогда не видел таких дорогих poupees[9], как называли их французы, и знал, что жена не одобрила бы его выбор. Но Терезы здесь не было, а лишить себя радости увидеть дочь, которая открывает коробку и восхищается парижской куклой, он не мог. У шестилетней Элси были светлые волосы, как у ее матери, и серо-голубые глаза, как у него. Она была серьезным ребенком и отлично играла на пианино. Гениальный ребенок, однако они с женой решили не омрачать жизнь ранимого виртуоза. Гриффин сам во многом был лишен детства понимал, как оно важно.

Его сердце болело за девочку, он беспокоился, как развод повлияет на нее. Конечно, он не мог защитить дочь полностью, но ему не хотелось стать тем, кто омрачит ее жизнь. Если они с Терезой разведутся, он не оставит Элси так, как сделал его родной отец, покинув сына. Но результат вряд ли будет иным.

На стойке регистратора лежала маленькая брошюра, история магазина на пяти языках. Maison des Poupés[10] стоял на этом углу более ста лет. Казалось, что в Европе с большим уважением относились к традициям и заведениям. К чему-либо новому здесь относились не так уважительно, как у него дома.

Дома.

Что же, это почти сработало, грустно подумал про себя Гриффин. Он сумел нацелить свои мысли на преходящую природу вселенной, но они вернулись обратно к его маленькой девочке.

Он был плохим отцом, и на то, чтобы понять, почему, не понадобилось много лет. Но с высоты понимания ошибок собственного отца Гриффин не переставал тревожиться. Тереза не хотела переезжать, а ему приходилось проводить в Египте по крайней мере пять месяцев в году. Из-за его отъездов их брак сильно страдал. Насколько хуже станет ситуация, когда в нее втянут ребенка? Тереза настояла и через какое-то время победила.

С первых дней своего отцовства Гриффин удивлялся силе чувств к маленькой Элси. Он сказал Терезе, что у него словно вынули сердце.

Появилась продавщица с большой подарочной коробкой.

– Вуаля, месье Норт, – сказала она, протянув ему красиво завернутую покупку.

Он распорядился, чтобы ее доставили в гостиницу «Монталембер» ближе к вечеру, а потом отправился по Рю де Сен-Пер, где, зажатый между двумя старинными магазинами, находился парфюмерный магазин Л’Этуаль.

В летнее время, которое он обычно проводил вместе с Робби и Жас во Франции, их бабушка развлекала его рассказами о семейной истории в дореволюционном Париже и о перчаточнике Жан-Луи, который стал заниматься производством духов, чтобы ароматизировать перчатки; ими он торговал в этом самом здании. Открыв парадную дверь, Гриффин прислушался к красивому колокольчику, оповестившему о его появлении. Не тот ли это самый колокольчик, что звонил при жизни Жан-Луи?

Люсиль, менеджер, оторвалась от чтения журнала, чтобы поприветствовать его, и встала. На ней было вечно современное черное платье, черные туфли на высоких каблуках и черный шарф, что сильно выделялось на фоне магазина восемнадцатого века. Все стены здесь покрывали старинные потемневшие зеркала. Потолок тоже был зеркальный. Углы его украшали розоватые пухлые ангелочки и цветы пастельных тонов в стиле Фрагонара[11]. По комнате были расставлены четыре подлинных небольших стола в стиле Людовика XIV, так же как и несколько стульев, обитых бархатом цвета авокадо, а также застекленные шкафчики из розового дерева, наполненные старинными предметами. Увеличенные флаконы каждого из сорока духов Дома Л’Этуаль, полное собрание сочинений, как называл их Робби, выстроились на зеркальных полках, подписанные посередине передней стенки флакона: «Бланш», «Верт», «Руж» и «Нуар» – все они были созданы в период между 1919 и 1922 годом и до сих пор входили в десятку лучших духов парфюмерной промышленности, наряду с такими классическими ароматами, как «Шанель № 5», «Шалимар» и «Мицуко».

Люсиль сообщила Гриффину, что Робби ожидает его, и распахнула одну из стенных зеркальных панелей. Гриффин прошел в секретную дверь и поспешил по коридору, соединяющему магазин с мастерской. Коридор был узкий, темный и ничем не декорированный, абсолютно невзрачный в сравнении с теми помещениями, которые он соединял.

Он постучал в дверь.

– Entrer[12].

Гриффин открыл дверь.

Несмотря на то что последние четыре дня он работал с Робби, Гриффин не переставал восхищаться старинной мастерской. Он словно бы попал в калейдоскоп света и аромата. Тысячи бутылочек с жидкостями всех оттенков желтого, янтарного, зеленого и коричневого сверкали и мерцали в лучах утреннего солнца.

В обильный и почти совсем заросший сад вели французские двери. Картина была прекрасная, пока, приглядевшись, вы не замечали, что краска на дверях облупилась, а цветущие клумбы и зеленые деревья сильно нуждались в заботе садовника.

Робби сидел за столом и читал что-то на дисплее компьютера, нетерпеливо постукивая ногой и нахмурившись.

– Что случилось? – спросил Гриффин.

Даже перед лицом нависшего над ним кризиса Робби оставался безмятежным, невозмутимо продолжая работу. Гриффина это не только восхищало, но и казалось невозможным. Сейчас же он впервые увидел друга по-настоящему нервничающим.

– Я получил химический анализ керамических осколков.

– Они смогли определить хотя бы какие-то ингредиенты?

– Да, – Робби показал на экран. – Выделили остатки по крайней мере шести ароматов, пропитавших глиняные черепки. Из них всего три идентифицированы, а о трех я догадался сам.

– Почему не смогли определить остальные?

– В их базе данных нет подходящих химических образцов. От времени ингредиенты могли разложиться, и теперь их невозможно опознать. Вероятно, химический состав мог измениться из-за металлической прослойки между глиной и воском, что помешало анализу. Либо ингредиенты просто испарились.

– Проклятье, – Гриффин тоже надеялся на другой результат. Пододвинув стул, он сел за противоположную сторону большого стола. Это было его местом работы, пока он жил в Париже.

Робби говорил, что с 1780 года каждый директор Дома Л’Этуаль вел все дела на этом месте. Гриффин восхищался таким постоянством. История утешала. То, что один человек терял за свою жизнь, казалось несравнимым с тем, что виделось сквозь призму времени. Для Гриффина перспектива имела большое значение. Он полагался на нее, она помогала ему сконцентрироваться, когда все остальное было бессильно.

– Не беспокойся, – сказал Робби, вставая. Оптимизм в его голосе говорил о том, что настроение у него уже поднялось. – Что бы там ни говорила их машина, мы сами отыщем эти ингредиенты.

Он прошелся по комнате и остановился перед натюрмортом с изображением ирисов и роз в китайской вазе. Робби потянул картину, открыл ее, как дверцу, – за ней скрывался старинный сейф, – и повернул диск сначала вправо, потом влево и снова вправо.

В последнюю пятницу, когда Робби отправил черепки в лабораторию, он объяснил, что машина под названием ГХ/МС, или газовый хроматограф/масс-спектрометр, обычно использовалась для определения наркотиков, экологических исследований и обнаружения взрывчатки. Парфюмерные фирмы применяли высокосложный прибор для изучения продуктов конкурентов: буквально за несколько дней прибор мог расшифровать формулу, по которой те в течение долгих месяцев создавали свои духи.

Из сейфа Робби достал ювелирный футляр, выстланный черным бархатом, закрыл стальную дверцу сейфа, вернул на прежнее место натюрморт и бодро прошел обратно к столу, поставив футляр перед Гриффином.

Керамические осколки, словно драгоценные камни, с равными промежутками были разложены на бархате.

– Ответ должен быть в той части надписи, которую ты еще не перевел, – произнес Робби.

– Не исключено.

Гриффин открыл «дипломат» и достал записную книжку, очки и черную лакированную авторучку. У него был лэптоп, мобильный телефон с видеозаписью, но на этом этапе работы он любил писать черными чернилами по белоснежной бумаге записной книжки. Помимо отцовских священных ритуалов, он придумал и собственные.

Мужчины принялись рассматривать глиняные черепки, покрытые белой глазурью, некоторые из которых были размером всего в полтора дюйма, и все они были украшены орнаментом из бирюзы и кораллов, а также покрыты черными иероглифами.

За время пребывания в Париже Гриффин сумел подобрать больше половины осколков и точно определить возраст разбитого флакона, относящегося к эпохе Птолемеев, от 323 до 30 года до нашей эры. Он перевел двадцать восемь египетских слов и смог прочесть историю, упоминание о которой отсутствовало во всех компьютерных базах. Надо было посетить некоторые библиотеки, но он сомневался, что в них найдется более подробная информация.

Это была история двух влюбленных, похороненных с флаконами духов в руках, чтобы они могли унести их в свои жизни после смерти. Когда влюбленные должны были возродиться в следующих жизнях, этот аромат помог бы им отыскать друг друга и воссоединиться через века.

В то время как жизнь после смерти была частью египетской религии, мнения о том, что в ней принималась идея реинкарнации, подвергались сомнению.

Имя фараона Аменемхета Первого означало «Тот, кто рождается снова». Имя фараона Сенусерта Первого означало «Тот, кто продолжает рождаться». А в Девятнадцатой династии духовное имя (или ка-имя) Сетекхи Первого означало «Заново рождающийся». Но большинство экспертов, занимающихся сравнительным анализом религий, верят, что эти имена обращались к душам, возрождающимся в других мирах после жизни, но не возвращающихся в наш мир.

Гриффин знал, что некоторые из частей египетской «Книги Мертвых» могли быть переведены так, чтобы соответствовать идее реинкарнации. Но он никогда не встречал явных доказательств, что древние надеялись возродиться снова в облике человека на земле. Его собственная теория состояла в том, что существовала твердая вера в реинкарнацию в завершающие годы великой династии.

Последний эллинистический владыка Египта правил из Греции, и следующие триста лет все цари и царицы, взошедшие на престол после него, включая Клеопатру, разговаривали не только на родном языке, но также изучали историю Греции и философию. Это доказывает, что они были знакомы с учением Пифагора, великого сторонника реинкарнации.

Следуя этой логике, более чем вероятно, что концепция возрождения души в новом теле стала пользоваться популярностью. Возможно, осколки являются ощутимым тому доказательством.

Гриффин был уверен, что если ему посчастливится найти доказательство, его теория привлечет внимание академического сообщества. Но достаточно ли будет такого внимания, чтобы очистить его репутацию?

За год до этого Гриффин опубликовал книгу, в которой исследовалась связь текстов Ветхого Завета и египетской Книги Мертвых. Книга вызвала большой интерес у читателей и продавалась лучше, чем сухие тома его отчима, известного египтолога Томаса Вуда, а также многих его коллег. Гриффин радовался признанию книги, пока не вышла статья Вуда, в которой тот обвинял Гриффина в плагиате.

До этих обвинений Гриффин не догадывался, что все сноски в его манускрипте при издании были исключены. Ни научный консультант, ни редактор, ни Гриффин этой ошибки не заметили. Каким-то образом при редактировании книги все сноски на первоисточники исчезли.

Несмотря на исправление редакторских упущений и опротестование обвинений, ущерб его репутации был нанесен огромный. Гриффина и прежде обвиняли в плагиате, еще в институте. От этого чуть не пострадала его диссертация и он лишился любви той, которую боготворил.

И вот ему снова пришлось пройти через все это.

Событие могло бы пройти для него незаметно, если бы не сомнения в глазах жены, те же сомнения, что он видел в глазах Жас много лет назад.

Он сообщил Терезе, что хотел бы разойтись с ней.

Все оставшееся утро Гриффин пытался соединить между собой несколько черепков. Ему удалось разобрать иероглифы на трех новых осколках и понять значение, сверяя их с прежними, отказываясь от некоторых находок, подбирая альтернативные интерпретации и снова проверяя себя.

Во время работы Гриффин почувствовал ароматы, витавшие вокруг него и растворяющиеся друг в друге.

– Что ты смешал? Пахнет, как в древней гробнице.

– Принимаю это как комплимент, – сказал Робби и показал на дюжину стеклянных бутылочек на столе. Каждая была наполнена небольшим количеством жидкости различных оттенков янтаря, от бледно-желтого до густого цвета красного дерева. Свет, проливавшийся из дверей, играл на густых эссенциях цветными бликами.

– Пытаюсь собрать все известные нам эссенции и растворы, которые использовали египтяне и которые до сих пор существуют. Хочу подготовиться к тому моменту, когда ты расшифруешь ингредиенты…

– Если, – прервал его Гриффин.

– Когда, – поправил его Робби с воодушевлением.

Энтузиазм Робби был так же заразителен, как и прежде. Гриффин помнил его тринадцатилетним мальчиком, рыскающим среди древних развалин в Лангедоке, на юге Франции. Они исследовали руины замка с самого утра того жаркого августовского дня. Вдруг Робби резко крикнул и подпрыгнул. На мгновение мальчик завис в воздухе с раскинутыми руками, его силуэт застыл на фоне солнца в восторженной позе.

Робби нашел помятую пряжку с выгравированным на ней голубем и был уверен, что это реликвия катаров. Он был так восторжен и уверен, что Гриффин не удивился, когда, спустя время, эксперт подтвердил происхождение пряжки и определил, что она относилась к раннему тринадцатому веку.

Немного раньше часа дня зазвонил телефон Гриффина. Это был Малахай Сэмуэльс, и Гриффин ответил на звонок.

– Твоя сестра не приняла его предложение, – сообщил Гриффин Робби, закончив разговор.

– Расстроен, но не удивлен. С тех пор как умерла мама, никому не удавалось затащить ее в мастерскую. Мне казалось, что она соблазнится хотя бы мифом о реинкарнации.

– Малахай ужасно расстроен. Спросил о химическом анализе, и это не улучшило его настроение. Тем не менее, когда он узнал, чего я добился с переводом, он поднял цену за черепки.

Робби вел себя так, словно ничего не слышит.

– Время для кофе со сливками, а?

– Робби, Малахай настроен на покупку черепков чертовски серьезно. Позволь хотя бы сказать, сколько он предлагает.

– Я не могу их продать.

– Не хочешь даже услышать сумму?

Робби рассмеялся.

– Неужели он предлагает тебе процент от сделки?

– Мне бы обидеться, – резко ответил Гриффин и добавил: – Двести пятьдесят тысяч долларов.

– Не продается, – повторил Робби, открывая дверь.

Он исчез на несколько минут и, вернувшись, склонился над плечом Гриффина, разглядывая загадку на черном бархате.

– Существует много вариантов прочтения одних и тех же символов, – сказал Гриффин. – Кажется, что идешь в правильном направлении, но появляется другая часть головоломки, и все вдруг приобретает другой смысл. Послушай: «И тогда сквозь время его душа и ее душа смогли отыскать друг друга снова и снова…»

– Можно я прочитаю? Все, что ты перевел?

Гриффин протянул ему записную книжку.

Пока Робби читал, Гриффин стоял на пороге французских дверей и смотрел в сад.

Окруженный каменной стеной высотой в пятнадцать футов, сад был невидим с улицы. Созданный в начале восемнадцатого века, густой и тенистый petit parc[13] был засажен деревьями древних пород, кустами, фигурно подстриженными на египетский манер, и украшен статуями. В центре сада находился лабиринт из кипарисов. В субботу Робби рассказывал историю сада, пока Гриффин бродил по блестящим черно-белым камушкам, выстилавшим дорожки лабиринта до самого его центра, где в маленьком оазисе стояла каменная скамейка со сфинксами по краям и высокий подлинный известняковый обелиск.

Послышался стук в дверь.

– Entrer! – отозвался Робби.

В комнату вошла Люсиль с подносом.

Только в Париже, подумал Гриффин, наблюдая, как она поставила перед каждым из них по чашке. Трапеза была доставлена из соседнего кафе вместе с фарфоровыми чашками, стаканами воды, салфетками и ложками. Круассаны на завтрак и бутерброды или выпечка на полдник.

Робби поставил свою чашку кофе на парфюмерный орган и присел. Это было восхитительное приспособление, созданное по принципу музыкального инструмента с таким же названием. Длиной в восемь футов и высотой в шесть, он был сделан из древесины тополя и занимал почти четверть комнаты. На консольных полках вместо клавиш стояли ряды маленьких стеклянных бутылочек с различными эссенциями. Здесь их было более трехсот.

– Что ты знаешь о происхождении органа? – спросил Гриффин.

Робби ласково погладил край полки.

– Не знаю, кто именно создавал этот стол, но если верить дедушке, он такой же старинный, как и магазин.

– Стало быть, он древнее Французской революции?

Робби кивнул и отхлебнул кофе.

– В течение столетий парфюмеры занимались своим ремеслом за такими столами. – Он поставил чашку, взял одноразовую пластиковую пипетку, открыл маленькую бутылочку, набрал немного жидкости и капнул несколько капель темно-желтой жидкости в стеклянный пузырек. – Даже несмотря на то, что многие современные лаборатории перестали пользоваться такими органами, для меня это самый лучший способ работы. Духи хранят прошлое… хранят воспоминания… Это как работать со снами. – Он развел руками. – Все поколения парфюмеров моей семьи пользовались этими бутылочками и сидели в этом кресле.

– А теперь самый молодой из Дома Л’Этуаль хранит старинный метод составления духов, – сказал Гриффин.

– Традиции очень важны, не так ли? Они дают нам основу. А мой отец все это подверг риску, сам не понимая, что творит.

Гриффин кивнул. Он знал, что чувствует его друг, и положил руку на плечо Робби.

– Подумай о предложении Малахая. Несмотря на результаты лабораторного анализа, он готов заплатить тебе в три раза больше того, что даст аукционный дом.

– Сумма очень щедрая, но этого не хватит, чтобы расплатиться с долгами. Теперь, когда я знаю, что написано на черепках, надо будет хорошенько подумать. Я решил, что сделаю с ними.

– Да?

– Как только ты закончишь перевод, хочу передать осколки Далай-ламе.

– Далай-ламе? Ты с ума сошел? На что ему коробка с черепками?

– Для него это имеет гораздо большее значение, чем для Малахая, который собирается выставлять их в одном из своих миленьких шкафчиков. Последние два дня, с первого успешного результата твоего перевода, я ни о чем другом не думал. Если когда-то реально существовал аромат, помогающий людям вспомнить их прошлые жизни, то может появиться и другой такой же. По сути, это станет для населения Тибета очень важным событием, бесценной помощью в их борьбе. Это поможет укрепить веру и привлечь больше внимания к кризису.

– Робби, это всего лишь надпись на глиняных черепках, – сказал Гриффин. – Мы даже не знаем, существовал ли такой эликсир на самом деле. Возможно, в бутылочке были простые духи, а легенда – это просто древняя версия современной торговой рекламы.

– А возможно, действительно существовали духи, вызывающие воспоминания о прошлом. Ты как моя сестра. Почему меня окружают такие циники? – Он покачал головой. – Его Святейшество будет в Париже на следующей неделе. Я пытаюсь устроить с ним встречу через ламу, у которого учусь в буддийском центре.

– Вот оно что. Ты жаждешь избавиться от этого сокровища? Неужели тебя нельзя отговорить от этого?

– Зачем пытаться? Его Святейшеству это нужно гораздо больше, чем мне.

– Даже если это поможет выплатить часть долгов твоей компании?

– Деньги Малахая покроют лишь малую часть того, что мы должны. Задолженность перед банком все равно останется. Я хочу предоставить решение своей сестре. Тогда большая часть будет выплачена. – Он щелкнул пальцами. – Одним ударом гильотины.

– Но черепки имеют историческую ценность.

– И ничто тебе не помешает это доказать. У тебя осталась почти неделя. Тогда сможешь перевести, а также выверить свою работу.

– Я думаю не о себе и своей работе, – возмутился Гриффин.

Но правда ли это? Неужели он волновался именно об этом? А если он не успеет вовремя сделать перевод? Конечно, можно сделать фотографии, но работать в двухмерном пространстве гораздо хуже. Очень важно иметь возможность подержать предмет в руках, повернуть его так, как тебе надо.

– Они хранились в твоей семье веками, – Гриффин не мог сдаться так легко. – Важно не быть эгоистом, но нельзя же доходить до самоуничтожения.

– А здесь, друг мой, ты не прав. Героизм – явление весьма эгоистичное. Доказательство того, какого уровня просветленности я способен достичь.

Робби добавил во флакон две капли желтовато-коричневого вещества и три капли желтого.

– Неужели ты не видишь? Даже малейшее доказательство реинкарнации поможет Далай-ламе сохранить тибетскую культуру и веру и убережет ее от уничтожения китайскими атеистами. На кон поставлены образ жизни и культура, существует опасность их полного исчезновения. Ходят разговоры о том, чтобы просто назначать преемника Его Святейшества, а не полагаться на принцип реинкарнации.

Наконец он перемешал содержимое флакона.

– Понюхай это.

Гриффин вдохнул аромат из стеклянной трубочки.

– Назови место, – сказал Робби. – Первое место, которое пришло тебе в голову.

– Церковь.

– Точно. Ты понюхал ладан, мирт и ароматы нескольких экзотических деревьев. Это древнейшие из известных нам ингредиентов. В течение шести тысяч лет древние священники Индии, Египта и Китая использовали эти элементы для создания аромата. Ароматы считались священными задолго до того, как стали использоваться в косметике. Люди верили, что душа возносится на небеса с помощью ароматного дыма, прямо к богам.

– Робби, у нас нет никаких доказательств реинкарнации, – сказал Гриффин. – Мы нашли только миф, написанный на глиняном флаконе.

– Это все, что мы имеем, но есть еще шесть дней до приезда Далай-ламы. Шесть дней для меня, чтобы устроить встречу, и у тебя, чтобы узнать остальные ингредиенты… и, возможно, самим совершить путешествие в прошлую жизнь.

Глава 10

Париж, Франция. 14.12

Франсуа Ли стоял в вестибюле и ждал вызова наверх. Красота доходного дома, в котором жила Валентина, заключалась в том, что движение здесь не прекращалось никогда, даже в ранние дневные и ночные часы. Никто из следивших за входом не обратил бы внимания на троих человек, прибывших сюда один за другим в течение сорока минут.

Он ногтем начал выстукивать ритм на своих часах. Запах лука и чеснока напомнили ему, что он голоден. Франсуа надеялся, что Валентина захватит какую-нибудь еду. Пропустив завтрак, он теперь чувствовал, как ворчит его желудок. Валентина должна была заботиться о продуктах на кухне, но часто об этом забывала. Она старалась, но не любила домашнюю работу, а он ее за это не винил. Валентина работала на триаду в течение почти десяти лет и хотела больше ответственности, желала быть в деле как можно чаще. Но она женщина, а организация была традиционно патриархальной. Франсуа предупреждал об этом, когда она впервые заявила, что хотела бы присоединиться. Но Валентина была упряма и уверена, что заставит их изменить свое отношение. Что она будет исключением.

– Посмотри, что я уже сделала, – говорила она и смеялась. – Ты же не думал, что я когда-нибудь добьюсь такого, верно?

Поначалу не думал. Конечно, не в морозную февральскую ночь двенадцать лет назад.

В два часа утра Франсуа закончил работу в «Крутом джазе» в Китайском квартале. К тому времени, когда он вышел из клуба, улица была пуста. Или ему так казалось, пока он не натолкнулся на что-то лежащее комочком под дверью.

Это была тощая девушка-китаянка с длинными и прямыми черными волосами. Несмотря на зимний холод, пальто на ней не было. Только испачканное красно-оранжевое платье без рукавов и черные лакированные сапоги на очень высоких каблуках. Руки ее были голыми, а отметины на них сказали ему все остальное. Склонившись, он разглядел ее лицо. Посиневшие губы и бледная кожа. Слишком бледная.

Он встряхнул ее, но она казалась бездыханной. Рядом с ней на земле ничего не было. Ни сумочки, ни пальто. На ее платье было два кармана, но и в них он не нашел ничего удостоверяющего, кто она такая. Что делать? Было поздно, холодно, он устал. Но она была такая одинокая, беспомощная; если он просто уйдет, она не выживет.

Франсуа поднял ее и донес до своей маленькой машины. Она была легкая, словно ребенок, а кожа казалась слишком липкой.

В больнице, в кабинете экстренной помощи, медсестра и дежурный врач приняли ее, уложили на каталку и спросили, знает ли Франсуа, что с ней, а когда он ответил, что понятия не имеет, быстро увезли.

Через несколько минут приемная медсестра села рядом и завалила его вопросами. Какая у нее история болезни? Похоже, что она пострадала от передозировки наркотиков. Уверен ли он, что не знает, сколько она приняла? Как ее зовут? Как зовут его? Какие у них отношения?

Франсуа решил, что правда не поможет никому. Полицейские ни за что не поверят, что он просто не смог пройти мимо и оставить ее там. Они заподозрят, что он ее сутенер. Или, еще хуже, что сам и продал ей наркотики.

– Она моя племянница, – сказал он. – Мой брат довольно жестокий отец. Они живут в Шербурге. Она убежала из дома несколько дней назад, и я подозреваю, пришла в клуб в поисках меня, чтобы я ей помог… Но найти меня в клубе ей не удалось.

– Как ее зовут? – снова спросила медсестра.

Франсуа не знал ее имени, поэтому назвал первое, что пришло ему в голову, вспомнив последнюю песенку, которую они играли в ту ночь: «Моя смешная Валентина».

– Фамилия? – продолжала медсестра.

Он назвал свою фамилию.

Следующие восемь часов, пока они спасали Валентину, он провел в комнате ожидания, борясь со сном.

На улицах было много проституток, и ему никогда не хотелось изображать святого, спасая их. Почему она? Почему он беспокоился о ней?

На следующий день ему позволили повидаться с ней. У нее были мокрые волосы и бледная кожа, покрытая потом. Все ее тело сотрясалось от ломки. Она была такая тощенькая, что совершенно утонула в голубой больничной пижаме. Маленькая, потерянная девочка.

От ее безнадежного взгляда он чуть не заплакал.

Несмотря на то что Валентина его не признала, медсестра посоветовала ему остаться.

– Ей полезно ваше присутствие, чтобы она знала, как о ней заботятся.

Он был ей чужим. Его присутствие никак не могло помочь девушке. Тем не менее он остался и сидел рядом с кроватью, а ее крутило, ломало и сотрясало от рвоты. Франсуа провел с ней весь следующий день, пока она переживала самый трудный период ломки.

Потом он стал регулярно навещать Валентину, приходя каждое утро, пока не наступало время отправляться в клуб «Крутой джаз». Ежедневно врач предоставлял полный отчет, знакомя Франсуа с препаратами, снимающими зависимость от наркотиков, и антидепрессантами, которые ей давали, и сообщал о ходе лечения.

– Не ждите слишком многого и слишком быстро, – предупредил он.

Когда Франсуа входил в ее палату, она обязательно отворачивалась от него. Если он пытался с ней поговорить, она сжимала губы и упрямо молчала. Медсестра сказала, что это результат интоксикации, что ему не стоит принимать это на свой счет или обижаться.

На пятый день ее пребывания в больнице врач сказал Франсуа, что Валентина готова к выписке, если он готов забрать ее домой.

Домой? Об этом он не подумал. Взять ее домой он не мог.

Войдя в палату, он увидел, что она сидит на краю кровати, умытая и одетая, болезненно худая, с грустным выражением на лице. Глаза ее были сухими, но он заметил на щеках следы от слез.

– Они тебя не выпустят, если кто-то не возьмет на себя ответственность, – сказал Франсуа. – У тебя есть кто-то, кто может тебя отсюда забрать?

Она молчала.

Платье, которое было на ней, когда он привез ее в больницу, красно-оранжевое, шелковое, с маленькими погончиками на плечах, в светлой больничной палате смотрелось потрепанным и слишком ярким. Высокие лакированные сапоги на стоптанных каблуках выглядели дешево.

– Тебе есть куда идти?

Молчание.

– У тебя есть сутенер? Ты с ним жила? Это он дал тебе наркотик?

Она снова промолчала, но он заметил, как запульсировала бледно-голубая вена у нее на лбу.

– Хочешь, я пущу тебя пожить на время?

Она пожала плечами.

– У тебя есть где жить?

Наконец она повернулась к нему лицом. Ярость в ее глазах испугала его.

– Хочешь, чтобы я с тобой трахалась за крышу над головой? Тебе это надо? – хрипло и грубо прошипела она. – Не буду заниматься этим снова. Никогда. Постараюсь как-нибудь сама о себе позаботиться, но только не это.

– А я и не прошу со мной трахаться, – засмеялся он. – Дорогая моя, я гей с ног до головы.

Она подняла брови.

– Тогда в чем дело? Чем мне придется заниматься?

– Ничем, разве что убирать за собой.

Подозрительность сменилась удивлением.

– Почему ты мне помогаешь? – Голос ее вдруг стал совсем детским.

Ответа у него не было. Он не знал, почему. Несколько секунд они сидели молча. Валентина на краю больничной койки, свесив ноги, которые даже не доставали до пола, Франсуа в кресле из искусственной кожи с потрескавшимися подлокотниками. Снаружи в коридоре слышался мерный шум больничной суеты, заполнивший тишину в палате.

– Я очень отличался от своих братьев и сестер, – произнес Франсуа. – Никто не дружил со мной… кроме собаки. Она должна была принадлежать всем, но по-настоящему она была только моей собакой. Даже спала со мной. Перед тем как лечь спать, я выводил ее погулять. Я всегда ждал, пока она сделает свои дела и набегается, и она всегда возвращалась ко мне. Только однажды я провел на улице всю ночь, разыскивая ее. А потом отказался идти в школу и продолжал поиски. Не переставая, думал, какая она беспомощная. Какая ранимая. Когда найти ее мне не удалось даже на следующую ночь, то я начал молиться, чтобы ее забрали хорошие люди. Мне было безразлично, что ее украли. Только бы она не валялась где-нибудь одна… раненная…

Черные глаза Валентины почернели еще больше.

Франсуа понял, как это должно было звучать.

– Надеюсь, это тебя не обидело. Только хотел сказать, что забота о ней была…

– Я пойду с тобой.

Мать Валентины была проституткой и наркоманкой, и сутенер решил заработать на ее маленькой дочери. Заставить ребенка работать на улице оказалось несложно.

Куда сложнее оказалось убедить Валентину доверять Франсуа, поверить, что у него не было никаких сомнительных видов на нее.

Первые несколько недель у него ничего не получалось, как он ни старался, пока она не поняла, что он не просто джазовый музыкант. Франсуа был специалистом по боевым искусствам и членом китайской мафии высокого ранга.

Валентина умоляла его научить ее боевому искусству и оказалась очень способной ученицей. Ее тяга к самообороне росла в процессе занятий и достигла степени одержимости.

Над ней так долго издевались, что стремление к независимости оказалось настолько же сильным, как и прежняя зависимость от наркотиков.

Как только она освоила искусство самообороны физически, она захотела узнать об организации преступного семейства, к которому принадлежал Франсуа.

Он объяснил ей, что быть частью триады – благородное призвание. Еще в первом тысячелетии до новой эры крестьяне организовывали тайные сообщества, чтобы защищаться от злых правителей. Даже китайские монахи, вынужденные сражаться за справедливость, организовывали такие тайные триады. Со временем они помогали свергать растленных императоров и преступных политиков.

Для Валентины, которая не знала ритуалов и не имела моральной подготовки, строгие конфуцианские правила этики и мистики, а также высоко символичные церемонии казались очень привлекательными. Она решила стать полноправным и признанным членом парижской триады, несмотря на то что женщин такого уровня в организации было совсем мало.

Никогда прежде Валентина не была частью семьи. Ее преданность была абсолютной. Во время церемонии посвящения, когда она приносила клятву и произносила тридцать шесть двухсотлетних клятв, голос ее ни разу не дрогнул.

– Никогда не раскрою секретов Семьи, даже своим родителям, братьям, сестрам или мужу. Никогда не выдам тайн за деньги. Готова умереть от ударов мечей, если сделаю это.

Прекрасная ученица, она вскоре стала ценным членом команды Франсуа. Но в последнее время в ней стало нарастать отчаяние. Для женщин существовало слишком много ограничений. Парижский филиал насчитывал тысячи членов только черного китайского общества, но среди женщин не было никого выше ее по рангу.

Франсуа снова посмотрел на часы. Чем Валентина занималась? Неужели он перепутал время? Он достал мобильный телефон и проверил текст:

«Она будет готова для тебя в четверть третьего сегодня. Принеси наличные».

Послания всегда выглядели похоже, но означали разное. Если вдруг у него отнимут телефон, если полиция вздумает проверить его, то они подумают, что имеют дело с очень активным ловеласом, увлекающимся проститутками и не стремящимся к более сложным отношениям. Таких встреч у него обычно было не более двух в неделю.

Парадная дверь открылась, и вошла молодая женщина, блондинка в белой блузке и узкой черной юбке. Она открыто посмотрела на Франсуа, начав с черных ботинок из змеиной кожи, медленно подняла взор по его джинсам, обратила внимание на потертую кожаную куртку и уставилась на руки – у него были тонкие длинные пальцы пианиста, что многие женщины находили очень привлекательным.

Она открыла дверь ключом, как раз когда зазвонил звонок, приглашавший Франсуа войти. Женщина улыбнулась и приветливо придержала для него дверь. Они оба были здесь ради одного: собирались за деньги кое-кого трахнуть.

Глава 11

16.43

– Ты уже целых десять минут не спрашивал, перевел ли я еще что-нибудь, – произнес Гриффин.

Уже вечерело, а они все еще работали не переставая после ленча в час дня. Робби изучал состав древних египетских ароматов по Интернету, а Гриффин пытался сложить осколки, чтобы разгадать очередную загадку.

– Не хочу действовать тебе на нервы больше, чем обычно.

Гриффин рассмеялся.

– К тому же я знаю, что когда у тебя будет что-то новое, ты не сможешь тут же не поделиться.

– А у меня и есть кое-что новое.

– Правда? – Через секунду Робби был уже рядом с Гриффином.

– Новая фраза. Думаю, как раз то, что тебе надо. – Гриффин прочитал: – «И тогда, через все времена, его душа и ее душа смогли отыскать друг друга снова и снова, когда бы ни зацвел лотос».

Робби повторил последние пять слов:

– Когда бы ни зацвел лотос… В лаборатории не подтвердили никаких следов голубой лилии, но это не означает, что ее там не было. Во всех текстах, что я видел, цветок постоянно упоминается как распространенный ингредиент в древние времена.

Чем больше он возбуждался, тем сильнее становился его акцент, и Гриффин начал с трудом понимать, что он говорит.

– Ты сказал, голубая лилия?

– Да, – кивнул Робби. – Голубая лилия. Она используется до сих пор. Называется также голубой лотос, или даже египетский лотос. – Робби взял увеличительное стекло Гриффина и внимательно рассмотрел мозаику на черепках. – Если этот ингредиент здесь указан, возможно, и остальные тоже. Понимаешь, мы должны это решить, ведь так?

Он снова был тринадцатилетним мальчиком, подпрыгнувшим от радости.

– Может быть, и так. – Теперь даже Гриффин начал верить.

Ветер в саду зашумел дверями французских окон. Робби подошел, закрыл их, потом вернулся и склонился над черепками.

– Голубая лилия, хмм-м… посмотрим. – Он сделал один глубокий вдох, потом другой и улыбнулся. – Возможно, это лишь мое воображение, но думаю, я почувствовал.

Гриффин тоже наклонился и понюхал, потом тряхнул головой.

– С того момента, как я начал работать над этим проектом, единственное, что смог унюхать, так это запах глины. Похоже, нюх у меня не очень тонкий.

– Я тоже мало унаследовал. Нюх у меня натренированный. А вот у Жас действительно волшебный дар, – Робби снова вдохнул и на несколько секунд задержал дыхание. Когда Робби выпрямился, Гриффин заметил, что он потер себе лоб.

– Что-то не так?

– Это случилось на днях. Если я нюхаю эти осколки слишком долго, у меня начинает кружиться голова. Словно готов упасть в обморок.

– Знаешь, голубая лилия – это галлюциноген, верно? – спросил Гриффин. – Если только за долгое время она не потеряла свои свойства.

– Конечно, потеряла, – сказал Робби, но голос у него был неуверенный. – Я не так много знаю об истории этого растения, меня интересовало в основном его применение для производства духов. Был ли это распространенный цветок?

– Очень популярный и распространенный, да. Его изображение можно увидеть на вершине колонн и на фресках в гробницах, есть и записи о том, что он использовался в ритуалах и обрядах. Но я бы не назвал его простым. В Египте это самое священное растение, символ смерти и возрождения. Считается, что Осирис возродился в облике голубой лилии.

Глаза Робби расширились.

– Да, еще одно совпадение в твою копилку, – сказал Гриффин.

– Если упорно продолжать называть это совпадениями.

– А как бы назвал ты?

– Знаками, изумительными, жизнеутверждающими знаками.

Когда люди растут и старятся, очень немногие сохраняют в памяти восторг и удивление, которые были им присущи в детстве. Но Робби был не таким, как все. Гриффин подумал, осталась ли Жас такой же неизменной, как ее брат.

– Расскажи, что еще тебе известно о символике лотоса, – попросил Робби.

– Согласно древней легенде мир пребывал во мраке, и правил им хаос, пока однажды утром из глубин реки не поднялась голубая лилия. Когда цветок раскрылся, в его золотой середине сидел молодой бог. Божественный свет, исходивший от него, озарил мир, а сладостный аромат уничтожил вселенский мрак. Египтяне верили, что цветок раскрывается каждое утро и гонит прочь хаос, который правит миром во время вечной ночи.

– Следовательно, он является символом возрождения. Как они использовали его в качестве галлюциногена? – спросил Робби.

– Чаще всего в виде напитка. Существует древний рецепт, для приготовления которого требовалось девятнадцать цветов, настоянных на вине. Потом вино использовали в религиозных ритуалах и как восстановительное средство во время празднеств. Часто можно видеть изображение лилий в сексуальных сценах. Тутанхамон был усыпан этими цветами.

– А как насчет галлюциногенных свойств?

– Вызывает что-то вроде эйфорического покоя. В институте некоторые из нас пробовали пить эликсир. – Робби поднял брови. – Было любопытно. Упоминания можно найти везде. Этот цветок был настолько важен, что о нем даже написано в египетской Книге Мертвых.

Гриффин стал читать наизусть: «Я космическая водяная лилия, поднявшаяся в сиянии из древних черных вод Нуна, и мать моя Нут, ночное небо. О ты, кто создал меня, явилась я. Я великий правитель вчерашнего дня, в моих руках сила власти».

Тяжелые серые облака заволокли небо. Когда ранние вечерние сумерки сгустились, окутав мастерскую густым сумраком, Робби включил настольные лампы.

– Почему что-то настолько древнее вызывает у меня головную боль, а лабораторный анализ так ничего и не выявил? – спросил он.

– Действительно, странно.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Гриффин кивнул.

– Никакой головной боли. И, конечно же, никаких ощущений, какие были, когда я пил эликсир.

Сад внезапно осветила вспышка молнии. Электрическая змея словно загипнотизировала мужчин, наблюдавших за второй вспышкой.

– Какого черта? Ты это видел? – Гриффин указал в сад.

– Привидение? – спросил Робби.

– Ну, сомневаюсь, что это привидение, но там человек.

– В сад можно войти только через эти двери или из дома. Ты видел тень очень старого дерева справа от живой ограды. Мы с Жас называем его привидением. При определенном освещении оно похоже на человека. – Робби открыл дверь в бушующий сад. – Пойдем, я покажу тебе.

Как только он вышел за дверь, вспыхнула новая молния и начался проливной дождь. В странном свете казалось, что Робби окатило жидким серебром. Забежав обратно в комнату, Робби отряхнулся и потянулся за бутылкой «Пессак-Леоньян».

– Хочу вина. Выпьешь?

– Да.

Робби открыл бордо.

– Иногда в темноте мы представляли себе то, чего там нет. Иногда, сильно сосредоточившись, можно это оживить.

– Создать.

Робби кивнул, передавая Гриффину бокал изысканного красного вина.

– Тибетские монахи умеют создавать живых существ, они называют их тульпа. Ты о них слышал?

– Слышал. Утверждают, что монахи высокого уровня способны материализовать мысль путем медитаций.

– Похоже, что ты не веришь в это? – спросил Робби.

– Нет, конечно. А ты?

– Верю.

– Почему-то меня это не удивляет, – сказал Гриффин.

– Во что же веришь ты, мой друг?

Гриффин рассмеялся.

– Боюсь, мало во что. Если ли бы я был верующим, то верил бы в историю.

– История не является системой верований. Ты что, серьезно? Несмотря на все религии, которые ты изучил, все равно ни во что не веришь?

– Джозеф Кэмпбелл[14] сказал… – Гриффин замолчал. – Ты знаешь, кто такой Кэмпбелл, да?

– Конечно да, он мифолог. Жас постоянно его цитирует уже много лет.

За последние полчаса Робби второй раз упомянул имя сестры. Гриффину хотелось расспросить о ней, но он воздержался. Какая польза от знания? Оно лишь всколыхнет воспоминания о прошлом.

– Неудивительно, что Жас его цитирует. – Даже ее имя, произнесенное вслух, движение губ при звуках этого имени, все казалось неловким. – Он что-то вроде гуру для всех, кто изучает мифологию.

– Я смотрю, ты не одобряешь любви к гуру, а? – спросил Робби.

– Скажем так, я к ним настроен скептически.

– Скажем, что да, – они оба рассмеялись. Но Робби вдруг стал серьезным.

– В мире столько удивительного. Однако цинизм делает все это невидимым. Вы с моей сестрой… впитали в себя мир магии и тайны, но отгородились от него, превратили его в нечто одномерное для изучения по каталогам.

Гриффин видел телешоу Жас, но по изображению на телеэкране так и не понял, кем она стала, разве что заметил, как она прекрасна. Все еще прекрасна. У нее были длинные волосы, как и прежде, и ему понравилось, что она их не обрезала. Густые темные волосы каскадом ниспадали вдоль ее лебединой шеи. Он помнил, какие тяжелые эти волосы и как приятно было касаться их, притягивать ее к себе и целовать. Он помнил ее густые ресницы, обрамлявшие большие глаза цвета лайма, помнил, как испуганно они смотрели иногда. Этот взгляд причинял ему боль, и хотелось ее защитить. Но почему он этого не сделал?

Потягивая вино, Гриффин взглянул на головоломку из черепков. Одно дело обсуждать и разбирать древнее прошлое, и совсем другое – свое собственное.

– Так вот, Кэмпбелл писал, что если заменить слово «бог» на слово «добро» в любой истории, мифе, религиозном тексте, проповеди или трактате, то получится идеальная религия, по которой можно жить. Если бы я выбирал что-нибудь для веры, то стремление к добру вполне бы подошло.

Небо осветила очередная молния в сопровождении симфонического раската грома, от которого задрожали стекла. Дождь забарабанил по окнам еще сильнее. Лампы в мастерской мигнули раз, другой и погасли.

Робби зажег несколько ароматных свечей и расставил по комнате. В их свете по стенам заплясали длинные зловещие тени.

– Эти свечи насыщены одним из моих новых ароматов. Ты должен сказать, как они тебе нравятся.

– Просишь того, у кого такой нечувствительный нос? – Гриффин пододвинул свечу поближе к черепкам и присмотрелся к ним. Надо было еще так много сделать. Какое облегчение сбежать от проблем в Нью-Йорке. Но вечно прятаться невозможно. Надо закончить перевод и вернуться домой. Закрыв записную книжку, он снял очки и потер переносицу. – С меня хватит. При таком освещении я мало что могу. Надо позвонить в гостиницу и узнать, исправно ли у них освещение. Если исправно, пойдем поужинаем. В темноте ты тоже мало что сделаешь.

– Свет скоро включат, – ответил Робби. – Кроме того, через час у меня встреча с журналистом. Хорошо, что им нужно мое интервью о новой линии духов. Немного прессы поможет найти выход лучше, чем наш маленький магазинчик.

Свет в гостинице действительно был, поэтому Гриффин подтвердил, что на следующее утро продолжит работу часов с десяти, потом одолжил зонтик и ушел.

Когда он шел по улице, то вспомнил о кукле для Элси и что она уже дожидается его в гостинице. Как обрадуется девочка! В конце Рю де Сен-Пер фонарь перегорел, и сквозь ливень было трудно что-нибудь разглядеть. Гриффин присмотрелся: полный мрак, даже машин на дороге не видно. Он шагнул с тротуара. Вино и радостные мысли о дочери прибавили его походке легкости. Гриффин не слышал и не видел машины, выехавшей из-за угла, до самого последнего момента.

Глава 12

Нью-Йорк. Понедельник, 23 мая, 2.00

Малахаю хотелось бежать, но это могло привлечь ненужное внимание. Если бы шел дождь, у него был бы повод. Но день был теплый, и люди в Центральном парке наслаждались погодой, выгуливали собак, катили детские коляски или просто любовались цветущими яблонями и вишнями. Воздух был наполнен ароматами цветов. Если бы не Жас Л’Этуаль, Малахай вряд ли бы это заметил. Еще две недели назад он редко размышлял о запахах. Теперь же он думал только об этом.

Малахай вошел в Шахматный дом слева от Молочной фермы. Внутри здания из красного и белого кирпича было прохладнее, и он почувствовал приятный фруктовый запах курительной трубки. Двое мужчин играли в шахматы за первым столом справа. Слева от них сидел бритый налысо мужчина лет за тридцать в твидовых брюках и голубой, застегнутой на все пуговицы рубашке. На столе перед ним рядом с шахматами лежала незажженная курительная трубка и открытая книга. Подойдя ближе, Малахай увидел иллюстрации шахматных досок.

– Изучаете защиту Петрова? – спросил Малахай.

Рид Уинстон поднял голову.

– Очень оригинальная игра, вы правы.

Лицо его было почти привлекательно: квадратная челюсть, мужественные черты, но глаза казались слишком маленькими, а десны при улыбке обнажались слишком сильно, и делал он это слишком часто, особенно если новости были не очень приятные.

– Возможно, одна из самых оригинальных, в какие мне доводилось играть, и просто восхитительная.

– Мне расставить фигуры заново? – спросил Уинстон.

– Нет, у меня мало времени для игры. Задержали в офисе, за что я приношу свои извинения. Но на кофе время есть. Присоединитесь ко мне?

Пока Уинстон складывал в шахматную доску фигуры из слоновой кости, Малахай беседовал с ним о знаменитой игре 1844 года между русским гроссмейстером Александром Дмитриевичем Петровым и Ф. Александром Гоффманом. На выходе из здания они продолжали разговаривать о шахматах, и лишь когда оказались на улице, Малахай перешел к тому, ради чего он пришел на встречу.

Каждую неделю Малахай проверял свой офис на наличие жучков. Но он был бессилен против дистанционных подслушивающих устройств, которые использовали в ФБР, следя за ним и его Фондом. За последние несколько лет Малахая допрашивали по поводу серии ограблений. Его даже арестовывали и заключали под стражу. Несмотря на то что его вину ни разу не доказали, для ФБР он по-прежнему оставался главным подозреваемым в любых преступлениях, связанных с инструментами памяти. Даже несмотря на то, что у ФБР не было очевидных причин для столь пристального внимания, он предпочитал определенные разговоры проводить вне помещений.

– Какие связи у вас в Париже? – спросил Малахай.

– Хорошие.

Какой-то малыш вырвался из руки матери и остановился перед мужчинами. Через секунду мамаша была уже рядом, извиняясь за него.

Малахай ей улыбнулся и просил не беспокоиться. Уинстону он не отвечал, пока мать с ребенком не оказалась на приличном расстоянии.

– Я бы предпочел превосходные связи.

– Я сделаю все возможное.

– На этот раз мне потребуются некоторые гарантии.

За последние несколько лет, несмотря на то что сам он в криминальных сделках не участвовал, Малахай оказывался по ту сторону закона уже несколько раз. За инструментами памяти охотился не он один, и несколько раз у него просто не было выбора, кроме как задействовать людей для довольно грязной работы. К сожалению, ни одна из этих попыток не увенчалась успехом.

– Уинстон, у нас было слишком много неприятностей. Упущено множество возможностей. Если на этот раз случится что-нибудь нежелательное, уверяю вас, в будущем мы работать с вами не будем.

– У нас была потрясающая команда…

Малахай положил руку на плечо молодого человека. Для стороннего наблюдателя они выглядели как отец и сын или дядя и племянник.

– Я не прошу вас оправдываться. Это просто маленький совет. Хорошо?

– Да, отлично, – сказал Уинстон, на этот раз без своей фирменной улыбки.

– Фотографии предмета будут доставлены вам домой завтра вместе с именем и адресом.

– Домой. Ха-ха. Если бы вы видели, где я живу, то не сказали бы так.

Они подошли к высокой глицинии арбор, разросшейся зелеными густыми лозами и покрытой пышными цветами лавандового тона. Прекрасные, словно витражи от Тиффани в его Фонде. Малахай поднял голову к низко висящим цветам и вдохнул их аромат. Он не помнил, чтобы прежде их нюхал. Недавно он прочел, что существуют цветы, аромат которых выделить невозможно. Химики научились создавать синтетические запахи, приблизительно похожие, но редко сравнимые с творением природы. Вернувшись к себе в офис, он собирался позвонить Жас и узнать, относится ли глициния к таким цветам.

– Вы когда-нибудь нюхали глицинию? – спросил Малахай Уинстона.

– Нюхал? Не припомню. – Он смутился, потом принюхался к воздуху. – Знаете… – Он принюхался еще. – Думаю, что да. Это напоминает дом моей бабушки. Наверное, большая лоза возле парадного крыльца была глицинией.

– Запахи вызывают воспоминания. Можно уловить какой-то аромат и сразу же вспомнить день в далеком детстве… и воспоминание о событиях будет совершенно ясным, словно все случилось только вчера. – Малахай обычно не позволял себе забыться. – Это тема, которую я изучаю в последнее время.

– Потому что она имеет отношение к тому, что я должен для вас найти?

– Да.

– И если я найду, желаете, чтобы я это предоставил вам?

– Нет. Мы только выжидаем момент. Не прикасаться.

Бывший агент Интерпола удивленно поднял брови.

– Хотите, чтобы я это организовал?

– Да. Спешить нельзя, на этот раз мы должны быть более осторожны. Не могу допустить еще одну неудачу. Кроме того, люди, замешанные в этом, мои друзья.

– Действовать безопасно?

Малахай кивнул. Любые инструменты памяти, дожившие до наших дней, могут быть где угодно. Он это знал. И в ФБР тоже знали. Реликвии могут быть спрятаны в обычном месте, могут таиться в каких-то развалинах или быть выставлены в музее, лежать в антикварном магазине или в бабушкином комоде. На то, чтобы начать поиск, ушли годы, и обошлось это весьма дорого: стоило не только денег, но и жизней. Никто не знал, как долго это еще продлится. Малахаю нужен был только один инструмент, целый и в рабочем состоянии. Вот и все.

Это «вот и все» было равносильно тому, чтобы достать с неба звезду.

Пока что находка такого инструмента представлялась несбыточной мечтой. Но Малахай не мог упустить такого шанса. Он посвятил всю жизнь изучению реинкарнации, и у него были великие планы по изменению человеческой веры в прошлые, настоящие и будущие жизни. Он мечтал подарить миру надежду.

Но этим его намерения не ограничивались, и поэтому он так сильно спешил.

Его отец для своих восьмидесяти лет был чрезвычайно здоров, но как долго он продержится в здравом уме и твердой памяти? Малахаю надо было поскорее узнать о своих прошлых жизнях. Если то, о чем он догадывался, было правдой, он хотел швырнуть это в лицо старику. Хотел увидеть реакцию отца и насладиться его болью, когда тот узнает, от чего так легкомысленно отказался.

Трижды он почти завладел инструментом. Трижды он потерпел неудачу. Четвертого раза быть не должно.

– Мы гуляем уже очень долго, – заметил Малахай. – Но перед тем как уйти, хочу, чтобы вы позаботились об агенте Люсиане Глассе. Убедитесь, что он не обращает на меня никакого внимания, вы это можете? При малейших подозрениях, что он следит, придется поменять стратегию.

Не произнеся больше ни слова и не показав бывшему агенту намека, что он уходит, Малахай развернулся и направился туда, откуда они только что пришли. Остановился он лишь один раз, чтобы понюхать сладкий аромат пурпурных цветов.

Глава 13

Франция, Париж. Понедельник, 23 мая, 20.30

Робби был приятно удивлен, когда репортер прибыл точно в назначенное время, несмотря на дождь.

– Я Шарль Фуше, – представился он, не обращая внимания на то, что с его зонтика на старинный паркет восемнадцатого века вылилась целая лужа.

– Да, да, я Робби Л’Этуаль. Входите. Позвольте забрать это у вас, – Робби выхватил его зонтик и поставил в мейсенскую подставку для зонтиков. – Вам приготовить что-нибудь согревающее? Кофе? Чай? – спросил он, проводя мужчину средних лет через прихожую и дальше по коридору.

– Чай, это было бы замечательно.

– Восхищаюсь вашим мужеством. Гроза просто ужасная, – сказал Робби, открывая дверь мастерской и проводя Фуше внутрь.

– Я был уже в пути. У меня очень сжатые сроки. Надеюсь, я не сорвал никакие ваши планы?

– Нет, – сказал Робби. – Я рад, что журнал проявил интерес к моей новой линии духов.

Последний раз он имел дело с прессой восемь лет назад, когда переехал на юг Франции. В новостях сообщалось, что в Грассе представитель шестого поколения парфюмеров Дома Л’Этуаль приступил к созданию новой линии духов. Теперь им было интересно узнать о его достижениях.

– Присаживайтесь, – Робби предложил журналисту один из старинных стульев в углу комнаты. – Позвольте, я только поставлю чай.

Он включил электрический чайник и наполнил заварочный обильной пригоршней ароматного чая.

– Это Sur le Nil[15]. Смесь зеленого чая из Египта с цитрусом. Вы знаток?

Фуше покачал головой:

– Обычно я благодарен уже за то, что он горячий. Но звучит красиво.

Чайник зашумел.

Робби выключил его и ритуальным жестом налил небольшое количество кипятка, чтобы согреть заварку. Помешав ее, он убедился, что листья намокли, и только тогда залил кипятком. Он поставил чайник на поднос с уже приготовленными двумя чашками и льняными салфетками.

– Вот, пожалуйста, – сказал он и поставил поднос на низенький столик перед репортером.

– Расскажите немного о том, что вдохновило вас на создание новых духов? – спросил Фуше, сразу приступив к интервью.

– Я буддист, – сказал Робби.

– Да? – Репортер поднял брови.

– И мои верования сильно повлияли на эту линию. Я воспользовался идеей инь и ян, чтобы создать палитру ароматов, возбуждающих нашу духовную и чувственную природу.

– Интересно, – Фуше записал в блокнот несколько слов.

Робби заметил, что блокнот был совершенно новый.

Чай достаточно настоялся, и Робби разлил по чашкам горячий напиток.

Подавая чашку Фуше, он случайно коснулся рукава кожаной куртки репортера. Он промок насквозь. Почему гость ее не снял?

– Возможно, вы хотели бы понюхать эти духи, – Робби подошел к органу, взял маленькую бутылочку под номером 44, капнул на белый кусочек картона немного жидкости и предложил Фуше, который поднял его и глубоко вдохнул.

– Интересно, – снова произнес репортер.

Робби повторил то же самое с бутылочкой под номером 62 и посмотрел, как Фуше поднес картонку к носу и вдохнул.

– Этот тоже очень интересный, – сказал он.

– У всех ароматов имеются международные названия, не нуждающиеся в переводе. Это две половины целого, что я называю Кисмет[16]. Их можно носить раздельно или смешивать. – Робби нанес на другую картонку оба аромата и с удивлением заметил, что журналист даже не обождал, пока выветрится спирт, и не помахал картонкой, чтобы ущипнуть аромат в воздухе.

Почему престижный международный журнал, пишущий о духах, прислал для интервью такого убогого репортера?

Третья картонка выскользнула из руки Фуше и упала на пол.

Робби наблюдал, как он наклонился, чтобы поднять образец. На репортере были дорогие туфли из змеиной кожи, насквозь промокшие от дождя, как и куртка. Когда Фуше поднялся, куртка распахнулась, но он быстро ее запахнул.

«Он что-то прячет», – подумал Робби.

– Может быть, мне смешать новый аромат прямо сейчас? Вы сможете написать, что первым познакомились с тем, что я создал. Я воспользуюсь шестью древними эссенциями и растворами: миндаль, можжевельник… – Робби достал одну бутылочку за другой и накапал понемногу в отдельную емкость, тайком не сводя глаз с Фуше.

Журналист, специализирующийся на духах, сидит в лаборатории Дома Л’Этуаль и не проявляет совершенно никакого интереса к работе над новым ароматом. Он что, ничего не записывает?

Фуше встал и начал бродить по лаборатории, рассматривая предметы на полках и столах, словно искал что-то особенное. Приглашенный гость так вести себя не будет, даже назойливый репортер.

Стоя за рабочим столом, Робби включил горелку.

– Надо подогреть две эссенции вместе, – разговаривая, он высчитывал. Необходима точность. Если слишком мало, испарения будут недостаточно сильные, чтобы произвести эффект, если слишком много, они станут опасными. Надо быть очень внимательным. Что-то во всем этом не так.

Горелка горела, смесь готовилась. Робби предоставит репортеру уникальную возможность объяснить, кто он такой и что тут делает. Если ответ будет непонятен, то, чтобы защититься, Робби сделает то, что должен.

– Господин Фуше?

– Да.

– Вы не задали мне никаких вопросов.

– Я делал заметки.

– Вы здесь действительно, чтобы взять интервью о моей новой линии духов? Или у вас какие-то другие намерения?

Напряженная улыбка репортера почти развязала Робби руки.

– Да, в общем, есть кое-что еще.

– Что же это?

– Ходят слухи о египетской реликвии, которую вы нашли.

– Как вы об этом узнали?

– Журналисты никогда не раскрывают своих источников, – Фуше казался довольным собой, прибегнув к такому банальному клише.

Гриффин сказать никому не мог. Робби пытался думать. Как мир узнал? Он говорил с Ринпоче о подарке для Далай-ламы, но, определенно, монах этого прессе не выдал. Кто еще? Ах, да: это, должно быть, куратор аукциона «Кристис», к которой он обратился за оценкой, когда впервые обнаружил мешочек с черепками. Так вот оно что. Интерес к его новой линии духов лишь предлог войти в дом и получить эксклюзивное интервью о египетской находке. Робби расслабился.

– Можно мне взглянуть на кувшин? – спросил Фуше.

– Сожалею, но нет. Это всего лишь осколки, и они еще не исследованы. Жаль, что вы не были честны со мной о том, зачем сюда пришли. В такую дождливую ночь вы побеспокоились напрасно.

– Вынужден настаивать на своей просьбе, – Фуше стиснул челюсти, и весьма яростно. Рука его потянулась в карман.

Робби только этого и ждал.

– Нет, нет, не стоит расстраиваться, – сказал он. – Если это так важно, то я с радостью принесу их.

Робби повернулся к Фуше спиной и поднял бутылочку над огнем. В отражении французских окон он увидел, как мужчина, который определенно не являлся репортером, достает пистолет.

– Пошевеливайся, Л’Этуаль, доставай чертовы черепки.

– Я только возьму ключи от сейфа, – Робби притворился, что роется в маленьком ящике, перебирая авторучки, скрепки и кнопки, пока жидкость в бутылочке не стала дымиться.

– Ах, вот они! – воскликнул он, резко повернувшись.

Человек, назвавшийся Фуше, мгновенно расслабился, ожидая получить ключи. Увидев пустую руку Робби, он начал возмущаться, но слова застряли у него в горле. Фуше стал задыхаться, снова и снова пытаясь сделать вдох.

Глава 14

Нью-Йорк. Вторник, 24 мая, 4.00

Предпочитая полную тишину, Жас просидела за работой всю ночь. Такое часто случалось, когда она редактировала эпизоды своего телешоу. Перед просмотром последних кадров ей надо было отдохнуть, поэтому она облокотилась на подоконник и вдохнула прохладный воздух. В просветы между домами виднелась река Гудзон, и несколько минут Жас следила за буксирным судном, пока оно не скрылось за пакгаузом.

«Минотавр» должен был стать ее лучшим эпизодом. Охота за драгоценными тайнами мифических историй была трудна и даже опасна, и выводы получились противоречивые. Когда осенью шоу вышло в эфир, доказательства, добытые Жас и ее командой, о сути того, на основании чего возник миф, сами по себе вызвали серьезные споры среди ученых, мифологов и археологов.

Согласно древней легенде, критский царь Минос построил огромный лабиринт, чтобы спрятать в нем плод неверности своей жены, которая изменила ему с прекрасным быком, вышедшим из моря. Ребенком был Минотавр, с телом человека и головой и хвостом быка, ненасытное существо, питающееся человеческой плотью.

Минотавр вызвал столько страха и разрушений, что на Крит доставили архитектора Дедала, чтобы он выстроил лабиринт для содержания чудовища. Минотавр заблудился в лабиринте и остался там навсегда. Каждые девять лет ему на съедение приносились в жертву семь девушек и семь юношей из Афин. Постоянные жертвы стали невыносимы, всеми завладел неистребимый страх смерти.

Наконец Тесей, сын царя Эгея, отважился убить чудовище и прекратить жертвоприношения. Когда Тесей прибыл на остров, дочь Миноса, Ариадна, влюбилась в него. Из страха потерять Тесея она дала ему меч и моток красных нитей, чтобы он мог убить быка и выбраться из лабиринта, а потом жениться на ней. Лицом к лицу Тесей одолел чудовище. Убив Минотавра, пролив его кровь, Тесей вернулся к Ариадне и забрал ее в Афины.

Существовала ли реальная история, из которой родился этот миф? Существовал ли монстр или сумасшедший, заключенный в лабиринте?

Археологи верили, что руины Кносского дворца в современном Гераклионе в Греции напоминают мифический лабиринт. И несмотря на то, что никаких подтверждений этой теории найдено не было, городу было очень выгодно привлекать туристов, которые охотно посещали и дворец, и его окрестности.

Но Жас узнала о каменоломне в деревне Гортина в двадцати милях от города, где группа археологов раскопала две с половиной мили шахт, тоннелей и пещер. Возможно ли, что это был лабиринт царя Миноса? Чтобы выяснить это, она отправилась со своей съемочной группой в Грецию.

Работая с археологами Гортины, они обследовали запутанные ходы, которые извивались и переходили один в другой. Во время съемок в одном из тупиков камера оператора высветила слабый контур арочного прохода на внешне сплошной стене.

При включенной камере археологи раскопали замурованный вход в тайную пещеру. Главный оператор Жас снял вскрытие камеры, впервые за тысячи лет осветив драгоценные росписи пещеры.

Стена была покрыта краснофигурной росписью на черном фоне. Все рисунки украшали сияющие позолоченные погребальные венки. Эти потрясающе хорошо сохранившиеся картины групп мужчин и женщин покрывали все поверхности. Некоторые из рисунков казались сделанными по плану, другие были искажены так, словно художник выполнил их в сильной спешке.

Жас сосчитала. В каждой группе было по четырнадцать человек. Семь мужчин и семь женщин.

Посередине пещеры возвышалось нечто похожее на алтарь, шести футов в длину и высотой в три фута. Обильно декорированный и резной… неужели на археологов смотрели пустые глазницы черепов? Оператор направил свет на церемониальный стол. И Жас увидела страшную и величественную картину.

Алтарь был сделан не из камня, а из человеческих костей. Сотни бедренных, большеберцовых, малоберцовых, локтевых, лучевых и тазовых костей были плотно сложены в форме прямоугольника.

Жас ни секунды не сомневалась, что перед ней логово Минотавра и что проверка докажет, что кости относятся приблизительно к 1300 году до нашей эры, к тому же периоду, что и мифический бык.

Получив лабораторные данные, она единственная не удивилась, что человеческие останки и росписи относились приблизительно к 1300 году до нашей эры.

Теперь, просматривая записи и вспоминая о тогдашних переживаниях, Жас поежилась. Предчувствия ее не обманули.

Настало время вернуться к работе.

Жас прошла по своему просторному белому офису, села за стол и включила монитор. Первые кадры показывали вход в пещеры. Она убавила звук. Было очень мудро редактировать без звука, сосредоточившись только на картинке.

Через десять минут просмотра эпизода зазвонил телефон. Так рано ей мог звонить только брат. Если Робби приходил в восторг от чего-то, то просто забывал о времени суток.

– Вне доступа, – раздался механический голос. Автоответчик никогда не принимал межконтинентальные звонки. Это должен был быть Робби. Поэтому она ответила.

Несмотря ни на что, она всегда была рада поговорить с ним, даже если предстоял еще один спор. Но скоро все закончится. Продажа двух марок духо́в была делом решенным. Робби надо только подписать бумаги. Тогда Дом Л’Этуаль сможет расплатиться с долгом, и они снова станут дружными братом и сестрой.

– Робби, привет.

– Это мадемуазель Л’Этуаль? – спросил мужской голос. Определенно, это был не Робби.

– Да, кто звонит?

Глубокий и статичный голос повторил:

– Алло?

– Да, я слушаю, кто звонит?

– Это инспектор Марше. Я звоню из Парижа. Прошу прощения за беспокойство. Знаю, что у вас теперь очень рано.

– Инспектор, в чем дело?

– Когда вы в последний раз говорили со своим братом? – настойчивость в его голосе сняла всю усталость.

– С моим братом? – У нее екнуло сердце. Когда Жас услышала, что звонят из полиции, ей подумалось, что это связано с отцом. – Робби?

– Да, мадемуазель.

– Он был здесь около двух недель тому назад, и…

– С тех пор вы с ним разговаривали? По телефону?

– С ним что-то случилось?

– Вы с ним разговаривали с тех пор?

– Да, конечно.

– Когда в последний раз?

– Вчера. Утром он прислал мне письмо по электронной почте. Разве Люсиль не знает, где он? Это женщина, которая…

– Да. Я знаю, кто она. Значит, вы не слышали о нем с тех пор?

– Нет. А в чем дело? Разве он не в офисе? Иногда он уединяется для медитаций. Возможно, он…

Инспектор снова ее перебил:

– Нет. Он не уединился. И его нет дома. Сегодня утром у него были назначены несколько встреч, которые он не отменил.

Жас потянулась за сумочкой. Если с Робби что-то случилось, она должна быть дома. Надо собраться, сесть на самолет и лететь в Париж.

– Инспектор, что происходит?

– У нас есть основания думать, что ваш брат пропал, мадемуазель.

Глава 15

Франция, Париж. Вторник, 24 мая, 10.15

Завтрак в ресторане «У Вольтера» стал частью утреннего ритуала Гриффина. В ресторане богатым клиентам предоставлялся завтрак и обед, но в меню petit dе́jeuner[17] предлагались только самые простые блюда, а завсегдатаями в это время были только местные жители.

Возможно, в то утро Гриффин воспринимал все так остро из-за недавнего телефонного звонка. Какими нежными были круассаны, каким по-домашнему ароматным было варенье, словно приготовленное из свежей клубники. А когда он наслаждался почти безупречным cafe au crème[18], то старался не вспоминать случившегося. Однако перед глазами у него все еще стояло авто, выскочившее из-за фонарного столба и исчезнувшее из вида, звучал свист покрышек на мокром асфальте. Он не мог забыть дождь. Почти ничего не видя, он успел отскочить за стоп-сигнал, споткнулся и упал на мостовую, оцарапав ладони и порвав брюки.

Гриффин расплатился, вышел на улицу и вдохнул утренний воздух. В своем пробуждении Париж так же очарователен и элегантен, как и во всем остальном, подумал он. Именно это ему хотелось забрать домой.

Ну вот, опять про дом. Он понимал, что это всего лишь передышка, что в Нью-Йорке его ожидают неудачи и печаль, с которыми предстоит сражаться. Возможные последствия развода для Терезы и Элси заставляли его сердце болеть. Но зачем откладывать? В итоге он всех разочарует. Так было всегда. Почему теперь все должно быть по-другому?

Прогуливаясь по набережной Сены и разглядывая туристический катер, проплывавший мимо, Гриффин пытался убедить себя, что все будет хорошо. К тому времени, когда он добрался до угла Рю де Сен-Пер, Гриффин почти поверил в это. Но вдруг он заметил полицейскую машину.

– Что происходит?

– La rue ici est ferme[19], – сказал полицейский, когда Гриффин подошел к заграждению.

– Mais j’ai un rendezvous avec Monsieur L’Etoile[20], – ответил Гриффин на неплохом французском, выученном еще в институте.

– С месье Л’Этуалем? – спросил полицейский, переходя на английский. – Сегодня утром?

– Да, сегодня утром. Сейчас.

– Вы подождете немного? Я кого-нибудь найду.

Полицейский вернулся, сказал, что инспектор хочет с ним поговорить, и провел Гриффина в магазин. Люсиль была уже там, сидела с заплаканными красными глазами за одним из антикварных столов, а в руке так сильно сжимала промокший носовой платочек, что побелели костяшки пальцев.

– Что случилось? – спросил Гриффин. – Что произошло?

– Когда я пришла, магазин был не заперт, – она окинула взглядом комнату. – Но все было на своих местах.

Словно воспроизводя в памяти случившееся, она повернулась и внимательно оглядела стеклянные полки, уставленные флаконами с духами.

– Я подумала, что месье Л’Этуаль оставил дверь открытой для меня, а потом ушел в мастерскую. Такое бывало и раньше. Поэтому я сделала все, что делала обычно. Я никогда не захожу в мастерскую, никогда. Месье Л’Этуаль всегда выходит, чтобы сказать «доброе утро» в половине десятого, когда я нам обоим заказываю кофе. Он никогда не входит в парадную дверь, – она указала на вход с улицы. – Только через дом из мастерской.

Пока она говорила, полицейские входили и выходили, молчаливые и серьезные. Некоторые тихо переговаривались, другие разговаривали по телефону, третьи фотографировали, снимали отпечатки пальцев, искали на ковре волокна и другие следы.

– Когда месье Л’Этуаль не пришел, я сначала подождала. Не люблю его беспокоить, даже если он говорит, что это ему не мешает. Он такой предупредительный…

Закрыв глаза, она замолчала.

– Был звонок, которого он ждал. Поэтому я позвонила ему по внутренней связи. Когда он не вышел, я постучала в дверь. В мастерскую я не заходила, даже если он не отвечал, но накануне месье Л’Этуаль сказал, как важен для него этот звонок. Тогда я постучала еще раз… Не знаю, возможно, не надо было мне туда заходить… надо было предоставить все полиции… я никогда не забуду. Это будет стоять у меня перед глазами вечно.

– Пожалуйста, Люсиль, расскажите, что случилось с Робби.

Люсиль покачала головой.

– Не знаю. Его там не было. И дома его тоже нет. У него нет мобильника. Он лежит на его столе.

– Но я уверен, все это… – Гриффин жестом указал на суету полицейских. – Все это не может быть лишь из-за того, что его просто здесь нет?

– Там на полу… лежал человек, – она говорила задыхаясь, словно могла произносить только по нескольку слов за один раз.

– Я не знала, что делать. Казалось, что ему просто плохо. Я к нему прикоснулась… – Люсиль снова замолчала. Гриффин увидел, как она содрогнулась. – Он был холодный. Мужчина был… он был… не надо было даже проверять… Я знала… он был мертвый.

Теперь она разрыдалась. Гриффин пододвинул стул так, чтобы обнять ее. Он едва знал эту женщину, такую испуганную и одинокую, рассказывающую о кошмаре, от которого она не сможет оправиться всю жизнь.

– И тогда вы вызвали полицию?

– Да, они приехали почти сразу. Но месье Л’Этуаля нигде нет.

– Люсиль, он должен быть где-то. Могло случиться, что парадная дверь была не открыта, а взломана? Может быть, это ограбление? Что-нибудь украдено?

Не успела она ответить, как их прервал мужчина.

– Вы месье Норт? – Мужчина был невысокий, футов пяти ростом, и худощавый. Синий костюм сидел на нем очень хорошо, а белая сорочка выглядела свежей. Черные волосы были зачесаны назад, на носу красовались модные очки в тонкой металлической оправе. Вместо правой брови у него был белый шрам, словно трещина на безупречной фарфоровой поверхности.

– Я инспектор Пьер Марше. Хотел бы задать вам несколько вопросов. – Во время разговора зона вокруг его правого глаза оставалась совершенно неподвижна. Английский у инспектора был практически безупречен.

– Конечно.

– Мадемуазель Люсиль, если не возражаете, то оставьте нас наедине.

– Par de probleme[21], – сказала она, вставая, и на ее место сел инспектор. Вынув из кармана миниатюрный диктофон, он положил его на стол.

– Позволите, если я запишу наш разговор? Считаю, это лучше, чем записывать от руки.

Гриффин кивнул.

– Можете сказать мне, зачем вы в Париже?

После того, как он объяснил причину поездки, Марше спросил, где он остановился.

– В гостинице «Монталембер» в нескольких кварталах отсюда.

– Очень хорошая гостиница. Расскажите, что вы делали вчера?

– Работал здесь весь день с керамикой и ушел около семи, вернулся к себе в гостиницу.

– Значит, вы ушли, когда отключился свет… во время грозы?

Гриффин отметил недоверчивый тон.

– Гостиница совсем недалеко, – повторил он. Рассказывая, он вспомнил про машину, стремительно выехавшую из-за угла.

– Что это значит, месье Норт?

Гриффин рассказал.

– Машина вас не сбила?

– Пролетела мимо.

– Помните о ней еще что-нибудь?

– Это был темный седан.

– А еще что-то, кроме того, что это был темный седан?

Гриффин покачал головой.

– Нет, дождь был слишком сильный, а машина ехала очень быстро.

– Пока вы жили в Париже, рискованные ситуации, подобные этой, случались?

– Рискованные ситуации? Звонки?

– Что-нибудь, если желаете их так называть.

– Нет. Ничего такого. Мое пребывание здесь было обычным, до настоящего момента.

Марше с минуту задумчиво смотрел на него, словно пытаясь переварить услышанное.

– Прошлой ночью, когда вы здесь были, месье Л’Этуаль не ушел вместе с вами? Было темно, не так ли? Электричества не было.

– Нет, не было, но он зажег свечи.

– Когда вы ушли, он вернулся в дом?

– Не знаю. Когда я ушел, он оставался в мастерской. Робби сказал, что у него встреча с журналистом.

– Журналист пришел до вашего ухода?

– Нет.

– Когда вы ушли, с месье Л’Этуалем никого не было?

– Никого.

– На его столе мы нашли ювелирный футляр, – сказал Марше. – Вы что-нибудь об этом знаете?

– Да. В нем он хранит керамические осколки, над которыми мы работали.

– Когда вы их видели в последний раз, они были в футляре?

– Да, конечно. Они древние, хрупкие. Я пытаюсь сложить их вместе, чтобы можно было прочитать легенду, написанную на разбитом сосуде… но из футляра я их не вынимал.

Инспектор ни на мгновение не сводил глаз с Гриффина. В его голосе чувствовалось напряжение и любопытство. Но Гриффин знал, что его допрашивают, и что-то должно было случиться. Он только не знал, что.

– Стало быть, вас удивит, что футляр пуст?

Гриффин был потрясен.

– Пуст?

– Вы уверены, что месье Л’Этуаль не вынул осколки из футляра и в конце дня не положил их куда-то еще?

– Да, он хранил их в этом футляре все время, пока я работал с ними. На ночь он запирал футляр в стенном сейфе. Я не знаю, что он делал прошлой ночью. Я ушел раньше.

– Значит, когда вы ушли, месье Л’Этуаль был один. Когда мы приехали, спустя приблизительно четырнадцать часов, то нашли мертвого человека на полу, пустой футляр на столе, а вашего друга нигде не было. Не будете возражать, если мы осмотрим ваш номер в гостинице?

– Вы что же, думаете, что я имею к этому какое-то отношение? Пришел бы я сюда по собственной воле, если бы имел?

– Вряд ли, если только… – Марше помолчал, обдумывая. Его левый глаз мигнул, а правый остался неподвижным. – Если только вы не пришли именно по этой причине. Чтобы уберечь себя от подозрений.

Глава 16

Китай, Нанкин. Вторник, 24 мая, 20.00

Чиновник сурового вида вынул джинсы из чемодана Се, развернул их и методично проверил все карманы.

Се, стоявший вместе с Кали по другую сторону пластмассового барьера, отвел взгляд. Несмотря на то что он знал про выборочные проверки в Китае и про то, что в его багаже не было ничего контрабандного, он все же нервничал. Почему выбрали именно его? Неужели Чань догадался, что у Се были иные мотивы в отношении поездки, и принял меры предосторожности?

– После этого кордона нам придется разделиться, – сказала Кали и указала на следующую таможенную зону.

Се подумал, что ее рука похожа на цветок на ветру.

– Мы попрощаемся, и ты отправишься в путь.

Ее болтовня удачно отвлекла Се от пограничника, заставлявшего его нервничать все больше с каждым предметом, вынутым из сумки.

– Ты прежде бывал в таких дальних поездках? – спросила Кали.

– Нет. Никогда не выезжал из Китая. – Он удивился, как иногда легко солгать даже человеку, к которому так неравнодушен. – В прошлом году я ездил в Хэфэй на вручение профессору Ву премии Лантинга. – Это была премия за достижения в каллиграфии. Самая престижная награда в Китае.

Таможенник достал из сумки серый свитер и встряхнул его. Се старался не смотреть.

– Я имела в виду не поездку в два с половиной часа, – сказала Кали. – Теперь ты выезжаешь из Китая. Полетишь на самолете. Увидишь заграницу. Будешь есть незнакомую еду. – При мысли о поездке у нее засветились глаза.

– Тебя тоже должны были послать, – сказал Се. – Твои работы ничуть не хуже, чем у тех, кого выбрали. Даже лучше.

– Но я слишком откровенная, почти инакомыслящая, – засмеялась она. – Мне все равно, что мои работы не выбрали. Я расстроилась, что ты уезжаешь, а я нет. Хочу увидеть искусство, которое увидишь ты. – Несмотря на расстояние, она заговорила тише, почти шептала. – И хочу поговорить с людьми, которых ты встретишь. Расскажи им, что происходит здесь, что происходит на самом деле.

– Обязательно, – сказал он.

Таможенник развернул пару черных носков и проверил, что внутри.

– Я им расскажу.

В ее темно-карих глазах сверкнула злость.

– Нет, ты не расскажешь, – сказала она. – Ты не собираешься воспользоваться ни единой возможностью. Я тебя знаю. Ты будешь осторожничать. Пожалуйста, Се, не осторожничай. Нам надо рассказать людям, какая здесь ужасная цензура. Как они пытаются нас контролировать.

Понадобилось два года, чтобы Се начал доверять Кали настолько, чтобы признаться, что у него есть тайна. В итоге он рассказал ей, но утаил половину: «Хочу стать буддийским монахом». Это все, что он сказал, не зная, как сформулировать другие слова, как сложить предложения тайной истории о том, как в нем узнали ламу, о годах в монастыре, о пожаре, о том, как его украли.

Ее смутило его желание вести такую аскетичную жизнь, и она разозлилась, когда он не смог объяснить, почему монашество так много для него значит. Вместо этого она настаивала, что он должен присоединиться к ее друзьям, молодым радикалам, стремящимся изменить Китай, стать частью нового поколения, открыть двери.

Но его тянуло в другом направлении, обратно в исчезающий мир медитаций и уединения.

Даже ничего не понимая, она искренне хотела ему помочь.

Воспользовавшись умением преодолевать кордоны китайской интернет-цензуры, от его имени она рассылала по монастырям во всех частях света зашифрованные электронные письма. Веря, что он ищет духовного руководства, она никогда не догадывалась, что Се на самом деле сообщал в своих посланиях или что он пытался совершить.

И вот теперь Кали захотела изменить мир, а он собрался уехать, чтобы исполнить это. Се не мог сказать ей, что цель у них одна и что его поездка – это часть общих стараний. Но он мог хотя бы ее утешить.

– У тебя свой шанс, – сказал он. – В следующем году. На второй год у студентов всегда больше возможностей. Потерпи.

Теперь таможенник изучал кроссовки Се. Левый, потом правый. Даже вытащил стельки. У Се вспотела спина. Неужели это лишь попытка оттянуть время, пока прибудет более высокое начальство, чтобы арестовать его? Нет, они бы тогда вели себя по-другому. Тогда бы они не притворялись. Окажись он под подозрением, его бы просто арестовали.

– Ты должен запомнить каждую деталь, – Кали перешла от одной крайности к другой. Теперь искусство заставляло ее страдать. – Все картины и все скульптуры…

Но ни картины, ни скульптуры не имели значения. Не важен был ни Лондон, ни Рим. Все упование было на Париж. Надо было добраться до Парижа, преодолевая все возможные преграды между «здесь» и «там». Именно в Париже он должен сделать политическое заявление, за которое Кали будет им гордиться.

Как только он выберется из Китая. Если только правительство не догадалось о его планах. Если только он не сделает ничего, что вызовет подозрения у каждого из путешествующих с ним студентов, которые работают на министерство общественной безопасности.

У правительства повсюду были свои шпионы, простые граждане, активные на работе или в университете. Все они вели слежку и умели приспособиться, все были обучены наблюдать и докладывать о необычном поведении.

Се подозревал, что завербованные студенты во время поездки будут особенно внимательны, будут следить за ним, куда бы он ни пошел. Будут фиксировать каждое его движение. Не практикуй он медитацию, он давно стал бы до крайности нервным.

Именно этого хотели спецслужбы. Чтобы люди знали и боялись. Всеобщий контроль над гражданами.

Он собирался объявить им войну. Все время повторять свою мантру, постоянно переключать сознание, концентрироваться на следующем шаге, на важности своей миссии.

Если спецслужбы узнают, если догадаются, что годы перевоспитания не подействовали, другого шанса у него не будет. Если начальство догадается, что он помнил о своем предназначении, об убийстве учителей, и более того, что знает о том, что он Панчен-лама, появления которого они так боялись, то ему никогда не удастся воссоединиться с Далай-ламой.

В план поездки входили экскурсии в Рим, Лондон и Париж, но Се думал не о знаменитых музеях этих городов. В своих мыслях Се видел только очень маленький музей посреди парка. Независимо от того, сколько вокруг будет людей, именно в этой галерее все изменится.

Только бы спецслужбы не обратили на него внимания и не узнали. Если такое случится, он не сможет покинуть Францию живым.

– Вот бы мне спрятаться в твоем чемодане, – с грустью произнесла Кали.

– А куда мне деть свои вещи?

– В Лондоне ты сможешь купить новые.

– А как мне тебя протащить через пограничный контроль?

– Я тебя умоляю, на пограничном контроле в Лондоне никто чемоданов не открывает.

Ее искренность заставила Се рассмеяться, а от этого засмеялась и она.

– Значит, договорились? – спросила Кали. – Как только он закончит потрошить твою сумку, я туда заберусь.

Как уже бывало много раз, Се вдруг захотелось иной судьбы, в которой можно было бы обнять эту девушку, любить ее, радоваться земной жизни. Но ему было предназначено то, во что он верил, что было его кармическим долгом. Он вынужден был следовать этому пути, чего бы ему это ни стоило.

– Товарищ Пин? – произнес в микрофон служка. – Теперь покажите ваши билеты.

Се просунул билеты в щель и стал наблюдать, как офицер изучает их. У него свело желудок, когда тот нахмурился. Он почувствовал, что Кали взяла его за руку.

Глава 17

Франция, Париж. Среда, 25 мая, 7.30

От ночного путешествия и постоянного беспокойства Жас обессилела. Она закрыла глаза, но в такси уснуть было ничуть не легче, чем в самолете. Чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее она тревожилась. Жас не была в Париже шестнадцать лет. Бабушка жила на юге в Грассе, вместе с остальными родственниками: тетушками, дядями, кузенами. Даже Робби переехал туда. Все, кроме отца, которого она в любом случае не желала видеть. Ни до его болезни, ни потом.

Робби.

Где же Робби?

Даже в детстве они были противоположностями. Почему-то она грустила там, где он радовался. Но у них было и много общего. Они заботились друг о друге. Несмотря на разницу в возрасте, они были отличными друзьями. Для своего возраста Жас была слишком молодой, а Робби слишком взрослым. В особняке вдвоем они придумывали миры, которые завоевывали вместе, и игры, занимавшие их во время долгих, скучных дней, когда отец работал, а мама пребывала в меланхолии.

Одна придуманная игра, Игра Невозможных Ароматов, стала их наваждением. Сидя за детским парфюмерным органом, который сделал для них отец в игровой комнате, они готовили душистые смеси, которыми можно было бы пользоваться, как словами. У них был целый словарь ароматов, которые они использовали как тайный язык. Были у них запахи смеха, страха, счастья, злобы, голода и утрат.

Глядя в окно, Жас все чаще замечала знакомые места. Когда машина доехала до Шестого округа, она услышала стук собственного сердца.

Они свернула на Рю де Сен-Пер. У обочины стояла неуклюже припаркованная полицейская машина. Возле двери в магазин дежурили два жандарма. Она ждала, что будет жутко, но, увидев все своими глазами, почувствовала, как по коже проходит мороз.

Несмотря на то что полиция ее ожидала, полицейские внимательно изучили ее паспорт. Наконец Жас позволили открыть парадную дверь собственными ключами, которыми она не пользовалась более шестнадцати лет.

Затаив дыхание, Жас переступила порог и огляделась. С тех пор, как она была дома в последний раз, многое в ее жизни изменилось, но не здесь. Она отражалась все в тех же старинных зеркалах, усталая, с темными кругами под глазами. Жас посмотрела наверх. Очаровательные веселые херувимы в стиле Фрагонара приветствовали ее с расписного потолка. В это утро их жизнерадостность была абсолютно неуместна.

Звук ее шагов эхом отозвался в хрустальной выставочной комнате. Она подошла к прилавку, пальцами провела по прохладному стеклу витрины. Здесь отец продавал духи. И его отец, и так далее, до самого первого Л’Этуаля, открывшего этот магазин в 1770 году. Как и все старые парфюмеры, он изначально был перчаточником, использовавшим духи для ароматизации кожи. Заметив, как сильно его изобретение нравится покупателям, в угоду им Л’Этуаль разнообразил ассортимент ароматизированных товаров, стал продавать ароматные свечи, помаду, мыло, саше, пудру, масла для тела и кремы.

Робби обожал все эти старинные истории. Он знал годы жизни каждого предка и какие духи тот создал.

Робби.

Как бы ни старалась Жас отсрочить неизбежное, избавиться от него она не могла. Если и существовали ответы на то, что случилось и где был Робби, в магазине ей ничего не найти. Как глупо было с ее стороны думать, что никогда больше она не войдет сюда.

Дрожащей рукой Жас толкнула зеркальную панель за прилавком. Тайная дверь открылась, перед ней протянулся коридор, темный и неприветливый. Она шагнула в бездну.

Тяжелая деревянная дверь в конце коридора была закрыта. Она положила руку на дверную ручку, но не повернула ее, чтобы открыть. Еще не время. Если она лишится рассудка, то это случится именно здесь, подумала Жас.

Войдя, она почувствовала старую печаль. Пытаясь найти свидетельство того, что случилось, она ощутила лишь знакомые призрачные запахи специй, цветов, древесины, дождя, земли – миллион экстрактов и растворов, сочетание которых создавало особый, уникальный аромат комнаты. Иногда она просыпалась во время сна, заплаканная, с ощущением этих запахов в носу.

Жас плакала редко, только во время подобных снов. Даже ребенком, когда слезы переполняли ее глаза, она старалась сдерживаться. Мама была совсем другая. Жас часто находила ее сидящей в офисе, уткнувшись головой в бумаги, и плачущей.

«Пожалуйста, не плачь», – шептала Жас. У девочки сжималось сердце от того, что Одри так грустила. Она гладила маму ладошкой по щеке, чтобы вытереть слезы. Ребенок утешал мать. А должно было быть наоборот. «Пожалуйста, перестань плакать».

«Дорогая моя, плакать совсем не плохо. Не надо пугаться чувств». Какой противоречивый совет от женщины, которая, в конечном счете, поддалась собственным чувствам и пала их жертвой.

У Жас вдруг перехватило дыхание. Какофония запахов в лаборатории оказалась еще невыносимее, чем она помнила.

С тех пор, как Жас впервые в пятнадцать лет испытала приступ, прошло так много времени. Но здесь по плечам снова пробежал незабываемый холод. Болезненные ледяные мурашки. Запахи, окутавшие ее, усилились. Свет померк, опустились тени, мысли тревожно разбежались.

Нет. Не сейчас, только не сейчас.

В клинике, чтобы контролировать видения, Малахай научил ее упражнениям с использованием внутренних возможностей. Она называла это «заповедями здравомыслия». Теперь она про них вспомнила и постаралась следовать указаниям:

Открой окно. Дверь. Вдохни свежего воздуха. Дыши медленно, сосредоточенно. Не давай сознанию улететь, задав ему задачи. Определи запах в воздухе.

Не заметив, как она вышла из лаборатории, Жас очнулась в саду и вдохнула свежий прохладный утренний воздух. Трава, розы, сирень, гиацинты. Она улыбнулась темно-пурпурным цветам, высаженным вдоль дорожек.

Продолжая глубоко дышать, Жас прошла мимо квадратных пирамид в лабиринт.

Теперь она точно дома, скрытая за двухсотлетними кипарисами, разросшимися в непроницаемую стену выше человеческого роста. Сложная система проходов и тупиков. Все, кто не знал пути, обречены были потеряться здесь. Но Жас и брат знали путь наизусть. По крайней мере, знали, когда были детьми.

В центре лабиринта ее ожидали два каменных сфинкса. Заливаясь смехом, они с братом назвали их Пайн и Шоколад в честь своих любимых круассанов к завтраку.

Между сфинксами стояла каменная скамейка, а напротив нее – каменный обелиск, покрытый иероглифами. Жас присела в тени.

Домашние не любили заходить в лабиринт. Поэтому, прячась от разгневанных родителей или от няни, они с братом использовали эту зеленую комнату как убежище. Здесь Жас могла скрыться от всех, кроме Робби.

И она никогда не возражала против его компании.

Где он теперь?

Жас почувствовала панический страх. Так нельзя, надо сосредоточиться, попытаться найти ответы. Она вдохнула резкий, чистый запах, заставила сознание вернуться в состояние, которое было у нее в мастерской. Это хаос. Даже если существовали отгадки того, что случилось двое суток тому назад, кто сможет разобраться в этом беспорядке, чтобы найти их?

Робби говорил о хаосе, который достался ему в наследство, но она не догадывалась, насколько все было ужасно.

«Визуальная метафора состояния семейного дела, – предупредил ее Робби. – Состояния сознания нашего отца».

Он говорил, что за последние несколько лет Луис стал скопидомом. Хранил все бумаги, все счета, все письма, бутылки и коробки. Видимые доказательства его состояния переполняли полки и ящики. Робби жаловался, что всякий раз, открывая выдвижной ящик, он наталкивался на новые проблемы.

– Мадемуазель Л’Этуаль? – Мужской голос утонул в густых кустах.

– Да, – отозвалась она. – Лабиринт небольшой, но в нем легко потеряться. Оставайтесь на месте. Я вас найду.

Возвращаясь по извилистым зеленым коридорам, Жас встретила хорошо одетого хмурого мужчину средних лет.

– Я сразу понял, что не выберусь отсюда. – Он протянул ей руку: – Я инспектор Пьер Марше.

В его лице было что-то странно знакомое.

– Мы прежде встречались? – спросила Жас.

– Да, встречались, – ответил он. – Давно.

Она не могла его припомнить.

– Простите, я не…

– Я работаю в этом районе последние двадцать лет.

Жас кивнула, догадавшись, кто он.

– Значит, вы были здесь тогда?

– Да, и я беседовал с вами, – тихо произнес он. – Вы были такая юная. Ужасно, что ее нашли именно вы.

Она покончила жизнь самоубийством в мастерской мужа, надеясь, что именно он обнаружит ее тело. Был выходной, Робби уехал к бабушке, Жас гостила у подруги в деревне. Но подруга заболела, поэтому они вернулись рано и подбросили Жас до дома. В доме было пусто, Жас увидела в мастерской свет и пошла туда, надеясь найти отца.

Бабушка Жас забралась под орган и разжала руки девочки, вцепившейся в ноги матери, подняла голову ребенка с материнских застывших колен.

Жас была залита слезами и духами из сотен разбитых флаконов. Кожа на пальцах висела кровавыми лоскутами. Запястья, словно браслеты, покрывали кровавые царапины.

Из-за того, что Жас первая нашла тело матери, инспектор вынужден был задать ей несколько вопросов. Но ответов он ждал часами. В состоянии стресса она едва могла вспомнить, что видела.

В лаборатории вместе с ней была свирепая кричащая толпа. Именно они разбили витрины и флаконы. Чтобы убежать от них, Жас спряталась под парфюмерным органом у ног матери. А вдруг толпа ее отыщет? Почему они хотели разрушить мастерскую? Почему они такие грязные? Почему они одеты в старые, потрепанные одежды? И почему они так противно пахли? Даже духи из разбитых флаконов не могли заглушить этой вони.

Нет, она не знала, как долго просидела там. Нет, беспорядок устроила не она. Нет, она не знала, что реальность, а что воображение. Больше нет. И, возможно, никогда больше не узнает.

Марше достал пачку сигарет.

– Не возражаете? – спросил он. – Раз уж мы вне дома?

Несмотря на то что Жас больше не курила, она не отказалась. Марше встряхнул пачку, и она взяла одну, сунула в рот, а он предложил огонь. Смесь табака и серы показалась ей приятным разнообразием.

Жас заметила, что мягкая манера инспектора свидетельствовала о том, что он почти извинялся и понимал, как тяжело она переживала давнюю трагедию.

Даже одной затяжки оказалось достаточно. Жас бросила сигарету на дорожную гальку и загасила ее ногой, заметив символ инь и ян из черно-белых камушков вокруг обелиска. Обо всем этом восточном влиянии она тоже забыла.

– Пойдемте обратно, – сказала она, и пока они шли, она задавала ему вопросы.

– У вас есть какие-то соображения о том, где мой брат?

– Нет, пока ничего.

– А кто этот человек, которого вы здесь нашли?

– С ним тоже пока не ясно.

– Что вы имеете в виду?

– В дневнике вашего брата обнаружилась запись о встрече с Шарлем Фуше, репортером из «Международного журнала духов». И хотя человек с таким именем, связанный с журналом, действительно существует, в настоящее время он уже пять дней как находится в командировке в Италии.

– Значит, вы не знаете, кого здесь нашли?

– Именно. Знаем только, что у него нет криминального прошлого. В базе Интерпола отпечатков его пальцев нет.

Они дошли до лаборатории. Французские окна были все еще открыты.

– Инспектор, дневник Робби у вас?

– Да, у меня.

Марше жестом предложил Жас войти первой. Войдя следом, он закрыл двери. Жас их снова открыла. Ей не хотелось дышать всеми этими изнуряющими запахами.

– Можно мне его дневник? – спросила она.

– Это вещественное доказательство.

– Берите любую нужную информацию, можете даже отксерить его, если надо, но я бы хотела иметь… – Она осеклась. – Вещественное доказательство?

– Да.

– Робби пропал. Я думала, что вы ищете Робби, потому что он может быть в опасности.

– Да. А еще потому, что в этой ситуации он подозреваемый.

– Я не понимаю. По телефону вы сказали, что Шарль Фуше… или кто он еще… умер естественной смертью. Что у него был приступ астмы.

– Верно, приступ астмы, вызванный тем, чем он надышался.

– Но Робби в этом не виноват. Человек сознательно пришел в мастерскую парфюмера.

– Похоже, что ваш брат жег здесь ядовитые химикаты, и это вызвало приступ.

– Мой брат – парфюмер. Он работает со всевозможными токсичными веществами. Определенно, вы не можете…

Марше наклонил голову, сопротивляясь ее словам.

– Мадемуазель, нам ничего не известно. Пока не известно. Но вы могли бы помочь нам узнать больше. Осмотритесь, гляньте на то, что на столе, и скажите, что за духи создавал ваш брат и ради чего он жег здесь хлорид бензила.

– Инспектор, кто-то пришел сюда встретиться с Робби. Кто-то, выдавший себя за другого человека. Теперь брат пропал… Мы знаем только, что его похитили. Как можете вы делать вывод, что он совершил убийство?

– Мадемуазель, я не делаю никаких поспешных выводов. Я далек от этого. Я только перебираю все возможные варианты. Один человек погиб. Другой исчез. Похоже, из лаборатории что-то пропало. Непонятно, украдено что-нибудь или нет. Нам пока ничего не известно, но позвольте заверить, я обязательно все выясню.

Глава 18

Когда детектив ушел, Жас села за стол брата и начала методично просматривать его бумаги. Что еще ей оставалось делать? Необходимо было попытаться узнать, над чем работал Робби. С кем он встречался. Во что оказался втянут. Возможно, полиция уже обыскала его вещи, но, может, существовал ключ, который они не заметили.

С ее братом не могло случиться ничего плохого. Он должен быть где-то рядом.

Она вскочила от внезапного звонка телефона и уставилась на него, словно это было живое существо, притаившееся и готовое напасть. Телефон зазвонил снова. Включился автоответчик.

Марше сказал, что они отслеживают все звонки. Ей не надо было отвечать, если только это не Робби. А если он ранен, или в беде, или остался у друга и теперь звонит ей?

– Бонжур?

Молчание.

– Робби?

Кто-то дышал в трубку, потом тишина, потом щелчок. Проклятье. Не надо было произносить его имя. А если он пытался связаться с ней? Что, если Робби в беде и просит о помощи? Возможно, он не хочет, чтобы полиция узнала об этом. Может быть, они подслушивают. Если бы она его узнала, он не смог бы ответить даже в самой отчаянной ситуации.

Нет, так думать было глупо. Робби даже не знал, что она в Париже. Кто бы ни звонил, он хотел поговорить с Робби, но, услышав ее, испугался и повесил трубку.

Она смотрела на телефон, мечтая, чтобы он зазвонил снова, кто бы это ни был. Тишина дразнила ее воображение.

Вернувшись к тому, что она начала делать, Жас открыла верхний ящик стола и стала перебирать его содержимое, но в этот момент из сада в дверь ворвался ветер. Счета, конверты, письма и записки разлетелись по комнате.

Закрыв двери, Жас начала собирать бумаги. Некоторые из них застряли между флаконами на органе. Жас остановилась в конце старинной лаборатории и уставилась на орган, не решаясь к нему приблизиться.

В детстве орган был вне досягаемости и для нее, и для брата; драгоценные эссенции в нем были слишком дорогими. Запретный, он приобрел для них нереально большие пропорции. Это была лаборатория волшебника, искушение.

Иногда Жас сидела вдали от него и смотрела, как свет играет на маленьких стеклянных бутылочках. Блики плясали на стенах, на потолке, даже на ее руках, когда она их вытягивала перед собой. Прекрасные моменты, пока не сгущались облака и орган не погружался в тень. Волшебное существо в углу комнаты. Чудовище, издающее уродливые, странные, прекрасные и могущественные запахи.

Некоторые из масел теперь были настолько старыми, что Жас сомневалась, чтобы брат мог ими пользоваться. Другие превратились в осадок. Некоторые, насколько она знала, были настолько редкими, что, когда они заканчивались, их можно было заменить только синтетическими эквивалентами.

Парфюмерная промышленность менялась. Но для создания действительно стоящих духов по-прежнему требовался настоящий талант. Для смешивания десятков отдельных ароматов в исключительно чувственный, запоминающийся букет всегда необходим истинный знаток запахов.

В течение двухсот лет ее предки сидели здесь, смешивая эликсиры из этих самых бутылочек. Теперь эти сотни стеклянных гробниц в музее алхимика ожидали своего волшебника, чтобы он вернул их к жизни. Возможно ли, что именно Робби стал таким волшебником?

Она уже была не в том возрасте, чтобы бояться. Жас прошла через комнату и села за орган. Эссенции здесь не отличались от тех, которыми пользовались все парфюмеры. Но в скольких бы лабораториях она ни бывала, ни в одной не пахло так, как здесь. Она вдохнула воздух: аромат, которым она не дышала со дня смерти матери. Жас сложила руки на деревянной полке, опустила на них голову и закрыла глаза.

В детстве Робби назвал это Ароматом Комфорта. Став взрослым, он пытался воссоздать этот запах. Она с ним не согласилась, сказала, что он сумасшедший и что это был аромат чего угодно, но только не комфорта. Темный и провокационный, для нее это был запах давно ушедшего времени, сожаления, тоски, возможно, даже безумия.

Неудивительно, что теперь, когда она была рядом, запах стал казаться сильнее. Он стал чрезмерным, ядовитым.

Жас переполнил пьянящий, почти эйфорический аромат, лишив ее равновесия. Схватившись за край стола, она попыталась избавиться от головокружения. Закрыв глаза, Жас увидела полоску оранжево-голубого цвета, потом туманную темноту, которую сменил болотно-зеленый свет.

Вокруг нее вихрем завертелся калейдоскоп образов, рассыпающихся прежде, чем она успевала их узнать. У каждого аромата был свой цвет, и она видела, как они смешиваются, видела, как формируются химические соединения, посылая обонятельные импульсы вдоль ее позвоночника. Это было больше, чем просто ароматы. Запах стал реактивом видений. Зримое волшебное путешествие на ковре-самолете. Жас вдруг поплыла над ледяными горами облаков, над океанами лесов, немыслимо пышных и прекрасных. Она увидела фрагменты лиц, глаз, говоривших с ней, губ, которые следили за ней.

Теперь образы являлись все быстрее, рассыпаясь и расстилаясь у ее ног, словно мозаика. Они дразнили Жас. Потом она погрузилась во влажную темноту, заключившую ее в себя, словно в тюрьму эмоций, сердечных мук, печали, облегчения. Продолжая тонуть в видениях, Жас постаралась усмирить поток образов в голове, чтобы разглядеть их. Все незнакомо, места, которых она никогда не видела и где никогда не была. Берег реки, каменный двор, засаженный пальмами, звуки, птицы, плачущая женщина, мужчина, нашептывающий ей утешительные слова, обрывки незнакомого языка. Французский? Нет, не французский. И миллионы запахов, некоторые знакомые, другие неведомые, как и язык, на котором разговаривают мужчина и женщина. Он темнокожий, в набедренной повязке. Поначалу Жас не могла разглядеть женщину.

Потом Жас поняла, что женщина – это она сама. Ее бедра были обхвачены тонкой льняной тканью, на ногах украшенные драгоценными камнями сандалии. Мужчина казался знакомым; не лицо, но запах, такой острый, экзотический запах амбры, который словно окутывал ее и обволакивал, родной, теплый, желанный, наполняющий. Наконец-то она поняла, что принадлежала этому миру, принадлежала этому мужчине.

Потом явился страх, глубинный страх надвигающейся разлуки. Что-то не так? Что происходит?

Жас попыталась открыть глаза, но не смогла. И снова ее захватил вихрь, мужчина и женщина исчезли, река пропала. Она оказалась в церкви со своими родителями и сестрой, в безопасности. Покой только здесь.

Глава 19

Франция, Париж. 1789 год

Сен-Жермен-де-Пре, с ее позолоченной медной и золотой мозаичной базиликой и мраморными колоннами, была старейшей церковью Парижа и единственным местом, где Мари-Женевьева Моро чувствовала себя в безопасности. Но сегодня ей было так же беспокойно, как и ее маленькой сестре, теребившей оборку на платье, несмотря на то что мама дважды ее одергивала.

Церковь была построена на месте храма египетской богини Изиды, стоявшего на этом месте сотни лет тому назад. Именно это было одной из причин, почему Мари-Женевьеву сюда так тянуло. Не потому, что здесь она чувствовала себя ближе к Богу, но – к Жилю. И когда священник взмахнул сверкающим серебряным кадилом и она вдохнула густой запах ладана, присутствие возлюбленного показалось еще более осязаемым.

Год назад Жиль Л’Этуаль уехал в Египет. Его отец и братья радовались, что самый младший отпрыск семьи исследовал древние методы создания духов и веществ, возможно, им неизвестные. История Египта была полна секретов создания духов, здесь были изобретены многие вечные методы получения эссенций ароматов из цветов и деревьев, процессы выжимки, анфлеража, мацерации и паровой дистилляции[22]. Если египетские методики и приемы были лучше, тогда у духов Л’Этуаль не будет конкурентов. А в Париже в последнюю декаду века такая конкуренция была чрезвычайно велика.

За Жиля беспокоилась только Мари-Женевьева.

Она знала его всегда и любила тоже всегда. Ее отец, кожевник, поставлял старшему Л’Этуалю кожу, из которой тот делал надушенные перчатки и продавал в своем магазине. Дети были неразлучны с детства, словно пара перчаток, как говорила мама Мари-Женевьевы.

Вопрос о том, что они обязательно поженятся, вообще никогда не возникал. Мари-Женевьева думала, что это случится, когда ей исполнится восемнадцать лет, но Жиль решил первым делом отправиться в Египет, сказав ей, что ему хочется увидеть мир за пределами улицы, на которой он родился. Такие слова сильно ранили ее, хотя она знала, что он вовсе не хотел быть жестоким. Просто она не представляла, что вне этой улицы могло быть что-то более стоящее, чем его руки, теплота и запах шеи в том месте, где проходила граница его коричневых волос.

– Я боюсь, – шепотом призналась она в ночь перед его отъездом.

Он рассмеялся.

– Думаешь, что я собираюсь повстречать какую-нибудь экзотическую египетскую принцессу, которая не отпустит меня?

– Нет.

– Тогда что?

Ей не хотелось рассказывать ему об ужасном сне, который она видела снова и снова.

Жиль глубоко в гробнице, и вдруг начинается песчаная буря. Мари-Женевьева видит, как песок невыносимо медленно обволакивает его, лезет в глаза, в рот, заполняет горло и в итоге душит.

– В чем дело, Мари?

– Я боюсь, что ты не вернешься домой.

– Но как такое может случиться? Что может заставить меня не вернуться домой, когда здесь ждешь меня ты? – Он поцеловал ее их особым секретным способом. Они сохраняли осторожность. Мари-Женевьева была умной девушкой и боялась забеременеть слишком рано. И вовсе не из религиозных соображений, не потому, что это грешно, просто она не хотела делиться Жилем ни с кем.

Теперь она преклонила колени перед алтарем, сложила молитвенно руки и обратила лицо к распятию Спасителя Иисуса Христа, терпеливо ожидая, пока священник причастит ее Тому, Кто воскрес. Закрыв глаза, она представила себе Жиля, обнаженного, стоящего перед ней, не Иисуса. Она представила, что ей сейчас дадут тело и кровь ее возлюбленного. И тогда она почувствовала знакомую истерику, нарастающую в ней.

Почему ей мерещились такие непристойности? Да, ладан всегда напоминал ей о Жиле, но вообразить, что священник держал в руке просфору, сделанную из тела Жиля, и предлагал ей золоченую чашу, наполненную его кровью?

Она ходила на исповедь и пыталась сознаться в своих фантазиях, но никогда не могла отважиться на это, всегда слишком смущаясь говорить. Вместо этого она рассказывала священнику о другом.

– Я так сильно волнуюсь за Жиля, что не могу аккуратно вышивать, и тогда маман сердится и ругается на меня, потому что не может ничего продать из-за плохой работы.

– Тебе следует верить в Непорочную Деву Марию, – обычно говорил священник сквозь железную решетку. – И когда тебя станут одолевать страхи, молись, Мари-Женевьева, молись всем сердцем.

Именно это делала Мари-Женевьева, терпеливо ожидая святого причастия. За спиной она слышала на каменном полу шаги прихожан, уже причастившихся и направляющихся на свои места, стук их четок, тихий шепот молитв, наполнявших церковь знакомыми звуками веры, которой она так сильно желала.

– Mon Dieu, non, non, mon Dieu![23] – женский крик, резкий и отчаянный, с болью вырвавшийся из груди, такой необычный в церкви во время службы.

Мари-Женевьева обернулась, чтобы увидеть, что случилось, обратившись спиной к священнику, когда он подошел к ней.

В проходе стояла мать Жиля рядом с Жан-Луи Л’Этуалем, обнимавшим свою жену. Мари-Женевьева заметила ужас на его лице, выразивший все, что было в голосе жены. Отец Жиля словно превратился в одну из каменных статуй, что стояли в боковых приделах.

Рядом с ними она увидела мужчину в грязных лохмотьях. Было видно, что он не спал и не мылся долгие дни. Неужели это он принес плохую новость? Издалека? Как далеко? Недели морем? Из Египта?

Мари-Женевьева хотела побежать к ним, но мать удержала ее.

– Нет, ты должна подождать, пока они подойдут.

Но Мари-Женевьеву не волновали условности. Она вырвалась от матери и подбежала к родителям Жиля, как раз когда к ним присоединились его братья.

Священник остановил службу.

В церкви повисла тишина.

Все смотрели.

Жан-Луи Л’Этуаль передал жену старшему сыну, словно тряпичную куклу, и направился к Мари-Женевьеве. Он взял ее за руки, но она отпрянула, потому что они показались ей ледяными. Хватило одного его прикосновения, чтобы она поняла, как не хочется ей услышать то, что он собирался сказать. Может быть, если она этого не услышит, то все превратится в ложь. Возможно, если не слышать, то можно будет по-прежнему ждать Жиля домой, оставаться помолвленной невестой, жить памятью о том, какой он был, какой у него был запах и каким нежным он был с ней и что они были пара французских перчаток.

– Наш Жиль… – начал Жан-Луи дрогнувшим голосом…

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Глава 20

Париж, Франция. Среда, 25 мая, 10.00

– Умер? – повторила Валентина, недоверчиво уставившись на Уильяма. Он сказал еще что-то, но она больше ничего не услышала. – Франсуа не может умереть. – Как часто случалось, она вдруг перешла с французского на китайский диалект, как говорила с ней ее мать в детстве.

– Но это так, – произнес Уильям. Несмотря на то что утро было теплым, его бил озноб. Он обхватил себя руками, чтобы согреться. – Мой источник переслал мне по электронной почте копию полицейского рапорта и свидетельство о смерти.

– Это ошибка. Должно быть, это чьи-то документы.

– Валентина, там фотография. Фото Франсуа, в морге…

Она заглушила его слова криком:

– Заткнись! Просто заткнись! Это неправда!

Уильям обнял ее, положил ей на плечо голову, и Валентина почувствовала, как промокла от слез ее футболка.

Рыдая, она оттолкнула Уильяма и бросилась в ванную, склонилась над раковиной. Ее стошнило.

Когда позывы закончились, она сползла на пол и растянулась на холодном кафеле.

Это невозможно, это какая-то ошибка.

Когда Франсуа не вернулся, Уильям зашел к ней. Она поделилась с ним тревогой. В деле случалось всякое, но Франсуа никогда не сдавался. Возможно, он охотился за парфюмером по всему Парижу. В два часа утра Уильям позвонил снова, а потом еще вечером. Всякий раз она просила его успокоиться, подождать.

Вторник стал самым долгим днем в ее жизни. Когда бы ни объявлялся Уильям, она держалась стойко.

– Ты знаешь правила, – сказала она ему, повторяя то, чему учил Франсуа. – Без доказательств никаких предположений.

Уильям без стука вошел в ванную, помог ей встать, намочил полотенце холодной водой и осторожно вытер ее лицо. Выдавив немного зубной пасты, он протянул ей зубную щетку.

– Это тебе поможет, – сказал он и ушел.

Когда Валентина вышла из ванной, Уильям сидел в столовой, уставившись на пустую вазу. Валентина села напротив. Пододвинув пепельницу и сигареты поближе к себе, она вытряхнула одну из пачки, прикурила и глубоко затянулась.

– Говоришь, астма? – спросила она.

Он кивнул.

– Если бы у Франсуа была астма, я бы знала. Он бы мне сказал. – Она взглянула на огонек, тлеющий между пальцами. – Я курила в его присутствии.

– Приготовлю чай, – Уильям встал.

– Чай? – Собственный смех показался ей истеричным. Франсуа тоже всегда готовил чай. Вечно с чашкой в руке, особенно в неприятных ситуациях. Чай считается средством от неприятностей во многих культурах. Будто горячий напиток способен излечивать. Кто придумал эту чушь, индусы, китайцы, британцы? Заваренные сушеные листья ничего не могут решить.

Уильям на кухне приступил к ритуалу. Каждый звук: текущая вода, скрип открываемых ящиков, звон фарфоровых чашек на столе – все действовало на нервы. Ей надо было заставить себя успокоиться, заняться медитацией, которой научил ее Франсуа, когда впервые привел в свой дом.

– Почему он разрешал мне курить в его присутствии? – выкрикнула она. – Почему он не сказал, что у него астма?

– Он не хотел, чтобы кто-то знал.

– Даже я? Не верю.

Уильям вышел из кухни с подносом, качая головой. На его лице ей померещилась довольная улыбка. Уильям всегда немного завидовал ее отношениям с его любовником. Она даже подозревала, что он присоединился к триаде только для того, чтобы не выпускать Франсуа из виду. Уильям никогда не был особенно заинтересован делами, братством или тысячелетними традициями. Она и Франсуа были настоящими солдатами, товарищами по оружию. А теперь у нее остался не тот из двоих, кто был ей нужен.

– Он хотел оставаться невидимым, – сказал Уильям.

– Он и был невидимый, – прошептала она.

– Пойдешь в больницу со мной сегодня? – тихо спросил он.

– Куда?

– В больницу. Нельзя, чтобы его тело оставалось незаявленным. Надо почтить память.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Как можем мы заявить права на его тело? Как мы представимся? – Она заметила, что начала кричать, и подняла руку, извиняясь.

– Ты давала клятву, – сказал Уильям.

С девятнадцатого века все члены давали тридцать шесть клятв. Она выучила их наизусть и помнила до сих пор.

Клянусь помогать своим верным братьям в погребении их родителей и братьев, предложив финансовую и физическую помощь. Да погибну я от удара пяти молний, если нарушу эту клятву.

Уильям был прав, она должна была ему помочь.

– Но не теперь. Франсуа сказал бы, что работа прежде всего. – Пытаясь говорить ровным голосом, Валентина сжала кулаки. Однажды она кое-кого убила, собственными руками зажав ему горло, а Франсуа стоял рядом, давая советы, как и где надо давить.

Она пыталась мысленно связаться с ним.

Что мне делать? Когда тебя нет, к кому обратиться за помощью?

Франсуа учил ее, как вести себя в непредвиденных обстоятельствах.

«Никто из нас не важен настолько, насколько важно наше сообщество, – говорил он. – Если один из нас попадется или даже будет убит, остальные должны остаться и действовать».

Он давал Валентине жесткие приказы и заставлял помнить их так же, как клятвы.

– Если план срывается, создай новый. Не забывай, что при необходимости ты должна действовать без меня. Ты готова. – И он гордо улыбался. – Ты готова. Понимаешь это?

Валентина сломала сигарету, выпила крепкого черного чая, который так любил Франсуа, а ей он казался слишком горьким.

– Надо собрать всю команду, – сказала она. – Перегруппироваться. Надо, чтобы рядом с домом Л’Этуаль находился кто-то с дистанционным микрофоном и выяснил, что там происходит.

– Стоит ли прежде связаться с Пекином?

– При такой игре уже поздно. Они могут прислать кого-то нового присматривать за нами. Мы потеряем шанс, который упускать нельзя.

– Значит, ты назначаешь себя верховным жрецом? – спросил Уильям, намекая на другую клятву, которую все они приносили.

И пусть меня убьют пять молний, если я самовольно присвою власть.

– Нет, конечно, нет. На официальное место Пекин может назначить любого, кого захотят. Нам надо лишь закончить работу, начатую Франсуа.

Уильям посмотрел на нее, как на чужую.

– Ты готова вернуться к работе? Валентина, мы должны почтить память Франсуа.

– Сейчас не время. Далай-лама будет в Париже в субботу. У нас четыре дня, чтобы убедиться, что египетские черепки ему не достались.

Она положила руку на плечо Уильяма и посмотрела ему в глаза.

– Обещаю, мы достойно почтим его память, когда все закончится. Теперь для него лучше, чтобы мы сделали ту работу, ради которой он умер.

Франсуа с самого начала настороженно относился к этой работе, но не из-за себя, а из-за нее.

– Одно дело, когда враг неизвестен, – предупредил он всего два дня назад, – когда твоя жертва незнакомец. Но для тебя это будет самая трудная проверка. Тебе придется ожесточить свою душу, Валентина.

Всего двое мужчин на свете были ей небезразличны.

Франсуа Ли, спасший ее, ставший единственным отцом, которого она знала.

И еще Робби Л’Этуаль, который открыл ее сердце и стал единственным любовником, которого она приняла.

Теперь, мстя за смерть одного, ей, возможно, придется убить другого.

Глава 21

Жас схватилась за край парфюмерного органа и попыталась встать. Тело ее дрожало. Комната засветилась, словно залитая светом, источаемым флаконами духов, будто они ожили. Пятясь, Жас сделала первый осторожный шаг, потом второй. Наконец она остановилась в противоположном углу комнаты, прижавшись спиной к двери, готовая убежать.

Орган снова превратился в обычный рабочий стол.

Жас осмотрела неподвижные предметы, убеждаясь, что ничто не движется, ничто не колышется и не мерцает, что все пришло в норму. Только так она могла убедиться, что снова в сознании и страшное видение закончилось.

Согласно черно-белым часам из оникса и алебастра, прошло совсем немного времени. Пять или шесть минут, не больше.

Прошло так много лет с тех пор, как она почувствовала, что знакомый мир ускользнул от нее, и она увидела себя, или некую версию себя, живую и напуганную, в каком-то ином месте и времени. Но ощущение психического припадка незабываемо. Этот же длился дольше и был более детальным, чем те, что она испытывала в детстве. В сравнении с нынешним припадком те видения были отрывочными, словно какие-то провалы.

Жас не могла позволить такому случиться. Не сейчас, когда Робби пропал и полиция снует повсюду, когда она совершенно одна. Жас сползла вниз, села на смятые бумаги и стала колотить кулаком по полу.

Когда она была моложе, галлюцинации были соблазнительными и бессвязными, и когда они заканчивались, она редко помнила детали. Но это видение она запомнила полностью. Ни один из образов не исчез и не растворился. Она видела церковь во всех подробностях, слышала людей, ощущала запахи, и все совершенно отчетливо. Жас помнила, что именно думала та грустная женщина, что именно она видела…

Подожди. У нее было имя. У ее возлюбленного тоже было имя.

У Жас никогда не было галлюцинаций про людей, имена которых она знала. Но в этом видении она видела предка Л’Этуаля.

От грубого стука в дверь ее тело содрогнулось. Она вскочила и обернулась к двери, словно за ней стоял палач.

– Кто там? – отозвалась Жас.

Это оказался один из жандармов с улицы.

Жас открыла дверь.

– Инспектор занес это и велел отдать вам.

Полицейский протянул ей тонкий блокнот в кожаном черном переплете, на обложке которого Жас увидела инициалы РЛЭ, и в груди у нее что-то екнуло. Протянув руку, чтобы забрать блокнот, она заметила, что рука дрожит.

Жас прошептала слова благодарности.

– Вы в порядке? Чем могу помочь? Может быть, позвать кого-нибудь?

– Нет, – она улыбнулась. – Я в порядке. Благодарю.

Как только он ушел, Жас снова открыла французские двери, впустила свежий воздух и села за стол. Следующие пять минут она листала дневник брата, увлекшись чтением. Она остановилась на странице, написанной две недели назад: годовщина смерти мамы. В тот день Робби улетел в Нью-Йорк. Он был с ней на кладбище, а потом сказал, что у него встреча, но с кем он встречался, брат так и не сказал. Жас и не спрашивала.

Но вот перед ней имя, которое она не ожидала увидеть. Зачем ее брат встречался с Гриффином? Что он делает здесь, в Париже? Почему Гриффин встречался с Робби каждый день почти всю последнюю неделю?

Воспоминание об аромате захватило ее.

Она почувствовала запах Гриффина Норта еще до того, как повстречалась с ним, ей понравился его аромат до того, как она узнала его имя или услышала его голос. Он стоял позади нее на вечеринке. Мгновение она не оборачивалась, не пыталась отыскать его, просто дышала.

Позднее Жас узнала, что его одеколон был создан в тридцатых годах двадцатого века американским парфюмерным домом. Но в шестидесятых годах, еще до рождения Гриффина, его производство закончилось. Он был первым и последним мужчиной, которого она встретила с таким запахом. Когда Жас спросила, откуда у него эти духи, Гриффин признался, что нашел их в пляжном домике, который как-то летом снимали его дед и бабушка. Это был единственный предмет, забытый владельцами в ванной.

– Единственная вещь, которую я украл, – сказал он однажды.

Гриффину аромат не очень понравился, но он увлекся таинственной историей, почему в доме забыли именно эти духи. Потеряли?

Жас тоже подумала, что запах предполагал историю, но не о потере одеколона, а о его создании. Ингредиенты были такие же древние, как Библия: бергамот, лимон, мед, иланг-иланг, ветивер, циветта и мускус. Насыщенные растительные и животные аккорды, сливающиеся и создающие особый запах, который для нее навечно будет ассоциироваться с Гриффином, со временем, когда они были вместе, с удивлением и любовью. С избавлением от одиночества, а потом с гневом и печалью.

Еще долго после их разрыва она искала по блошиным рынкам, интернет-аукционам, покупая даже полупустые флаконы. У себя в спальне, в тайнике старинного шкафа, она хранила восемь флакончиков. Даже запечатанный, даже в темноте, одеколон испарялся, словно мгновения жизни. Со временем детали тускнеют.

Ни одной культуре не удалось создать духи долговечнее, чем египетские. Считалось, что их ароматы со временем только улучшались.

Стоп.

Египет?

Женщина в видении тоже думала о Египте.

Жас попыталась вспомнить, почему.

Ее возлюбленный был там убит.

Теперь боль этой странной женщины эхом отозвалась в сознании и слилась с ее собственной болью. Только возлюбленного Жас не убили, он ее покинул. Но не схоже ли это со смертью?

Как часто бывает, поначалу она восприняла отношения наивно, пока не поняла, что изнанка любви настолько груба, что даже легкое прикосновение к ней клочьями срывает кожу, заставляет тебя кровоточить, вызывая такую глубокую боль, что темнеет в глазах.

Жас только что окончила аспирантуру в Калифорнии. Гриффин защитил диссертацию в Йельском университете и получил завидную работу на престижных египетских раскопках. Команда археологов, спонсируемая Смитсоновским музеем, пользовалась магнитными датчиками для поиска и картографирования основных фараонских объектов в окрестностях Великого Порта в Александрии, Канобе и Гераклионе. Гриффин стал их первым новичком за многие годы.

Перед его отъездом они должны были провести неделю в Нью-Йорке.

Был теплый летний вечер, над озером спускались сумерки, отбрасывая длинные тени. Они зашли так глубоко в Центральный парк, что жужжание насекомых и птичий щебет заглушили городской шум. Они пили холодное белое вино, по озеру скользили лодки, весла лениво погружались в воду и почти не тревожили лебедей и диких уток. Пасторальную сцену украшали стайки бабочек, порхающих над большой поляной диких цветов справа от веранды.

Темой диссертации Жас была символика бабочек в мифологии, и она с удивлением заметила, как много видов и подвидов этих существ обитало в центре Манхэттена. Жас отметила серебристо-серую, почти перламутровую голубянку крушинную и радужную баттус филенор.

Гриффин не отреагировал. Он залпом выпил вино, посмотрел в сторону и голосом таким тихим, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его, сказал, что не надеялся, что она будет ждать из Египта.

– Ждать чего? – спросила она, не понимая его.

– Ждать меня. Нас.

Черно-белая бабочка порхала так близко, что Жас смогла разглядеть семь круглых оранжевых пятнышек на ее крыльях. Она читала, что пятнышки никогда не соприкасаются и всегда располагаются так, чтобы между ними было расстояние.

– Почему нет? – Слова застряли во рту, словно бумага. Ей показалось, что она их пыталась выплюнуть, а не произнести.

– Ты ждешь от меня так много, а я никогда не смогу соответствовать тому, что ты видишь во мне.

Она его услышала, поняла каждое слово, но не смогла сложить их вместе, чтобы понять смысл.

Возможно, он почувствовал ее смятение.

– Твои большие надежды заставляют меня чувствовать себя ничтожным. Знаю, что всегда буду тебя разочаровывать. Я так жить не хочу. – Голос у него был несчастный.

– Ты это про свою диссертацию?

Жас месяцы ждала шанса прочитать ее. Гриффин постоянно откладывал момент, говоря, что не хочет показывать, пока полностью не закончит. Она это понимала. Жас знала, что у него были проблемы с темой, что исследование было очень интересным и что он не укладывался в сроки. Когда Гриффин перестал жаловаться, Жас подумала, что он закончил диссертацию.

Однажды утром, пока он спал, она прибиралась в гостиничном номере и увидела его диссертацию, торчавшую из рюкзака.

Она открыла первую страницу.

– «Я, Гриффин Норт, заявляю, что источники и имена, содержащиеся в работе «Греческое влияние на образ бабочки в эллинистический период египетской культуры: поиск перехода Гора в Эроса и Купидона и обратно», использованы в моей дис…»

Рядом с ней бабочка села на цветок красно-желтой лантаны и стала пить нектар, к ней присоединилась другая бабочка, черная с красными поперечными полосками и белыми пятнышками, но названия ее Жас не помнила. Воспоминания вдруг стали предельно важны.

– «Я, Гриффин Норт, заявляю, что источники и имена, содержащиеся в работе «Греческое влияние на образ бабочки в эллинистический период египетской культуры: поиск перехода Гора в Эроса и Купидона и обратно», использованы в моей диссертации с указанием на упомянутую работу».

Но все было иначе. Гриффин скопировал, целиком и без изменений, целые страницы того, что написала Жас, даже не упомянув ее имени.

Она постаралась убедить себя не расстраиваться. Его работа вовсе не была идентична ее диссертации. Жас не писала о греческом влиянии на культуру позднего царства Египта. Но он полностью воспользовался ее исследованием образа бабочки в греческой мифологии, чтобы связать этот символ с образом Эроса и Купидона. Гриффин использовал ее методику для своих выводов, что изображения бабочек в гробницах позднего периода были результатом эллинистического наследия.

Если бы он попросил, Жас охотно отдала бы Гриффину свою диссертацию. Без ученой степени ему не удалось бы сохранить место на раскопках, в котором он так нуждался. Его место было не в стенах академии, но в пустыне, среди песков. Аспирантура являлась трудным испытанием для каждого, но к нему она была особо жестока. Профессор, которому он ассистировал, знал, что это место ему нужно и что других мест не было, поэтому он воспользовался его безвыходным положением, навалив на него огромный груз работ.

Сидя на полу, Жас прочла всю диссертацию, пропуская некоторые места, но внимательно вчитываясь в другие. Дело было не в том, что Гриффин это сделал, но в том, что он не сказал ей.

Когда он проснулся, Жас потребовала от него объяснений, но они у него едва нашлись. Гриффин просто обвинил ее в том, что она без разрешения залезла в его бумаги.

– Если кто-нибудь узнает, тебя лишат ученой степени, обвинят в плагиате, – сказала она.

– Никто не узнает, если ты не скажешь. Собираешься это сделать? – выкрикнул он.

Вдруг она увидела перед собой чужого человека.

– Как ты мог сказать мне это?

Гриффин убежал в ванную, принял душ, оделся и ушел, не сказав больше ни слова, оставив ее с чувством вины за то, что она сделала. Ее поразило его стремление манипулировать, никогда прежде он ничего такого не делал.

Он позвонил в четыре часа и попросил о встрече в парке, в лодочном домике.

Жас ожидала, что он покается и извинится, и готова была простить ему все. Но бросить ее, вместо того чтобы исправить то, что натворил?

На следующее утро она выбралась из постели и помчалась в аэропорт. Она спряталась в доме бабушки на юге Франции, вспомнив только об этом месте. Первую неделю она каждый день ждала, что Гриффин позвонит или свяжется с ней по электронной почте. Каждую ночь Жас ложилась в постель и плакала в подушку в полном отчаянии. Засыпала она, только убедив себя, что завтра он позвонит, обязательно позвонит.

По утрам она просыпалась, злая на себя за то, что так в нем нуждалась, за то, что все еще ждала мужчину, такого слабого и не желающего даже побороться за нее. Вставала с мыслью, что откажется говорить с ним, если он позвонит. Если он пришлет ей письмо по электронной почте, она его удалит, не открывая.

Но потом она снова начинала ждать.

К концу августа решительность Жас ослабела, и с истерзанным сердцем она вернулась в Нью-Йорк.

В конце лета, когда бы Жас ни приходилось напоминать себе, что совершила смертельную ошибку, открывшись, доверившись кому-то, она исполняла придуманный ритуал.

Взяв один флакончик из своего тайника, она выключала свет, зашторивала окна и садилась на край кровати. Задержав дыхание, Жас наносила немного драгоценных духов на кончики пальцев, душила край воротника с обеих сторон шеи, потом проводила пальцами по одной руке вниз, по другой вверх, подносила руки к лицу и вдыхала аромат, позволяя ему проникать глубоко и ранить ее.

Могущественный аромат обволакивал и топил ее, убаюкивал и заставлял верить, что она все еще с Гриффином, что она снова нашла по-настоящему родную душу.

Потом Жас открывала глаза, оглядывала спальню, красивые шторы из дамасского шелка, рельефы старинных роз на стенах и дюжины мерцающих флаконов Л’Этуаль на туалетном столике. В зеркале она не видела себя, лишь пустоту позади, где на мгновение воображала Гриффина.

Этот ритуал был наказанием, и чтобы вечно помнить, как глупо верить в мечты, она позволяла себе вспомнить больше. Первое свидание в бабушкиной спальне. Спускались сумерки, и, утомленная любовью, она слушала его рассказ о платоновских половинках, которые ищут друг друга по свету.

«Мы эти половинки…» – сказал он.

– Ames soeurs, – повторила она по-французски.

– Ты была слишком ранима, когда повстречалась с ним, – сказала бабушка, пытаясь утешить ее. – Ты индивидуалистка и слишком впечатлительная, слишком молодая. Он чересчур глубоко проник тебе в душу. Чтобы от него избавиться, тебе придется постараться. Но со временем ты справишься.

Жас постаралась. Гриффин стал для нее пройденным уроком, картой опасных жизненных ситуаций.

Но как бы ни была она счастлива в отношениях с другими мужчинами, глубокая связь с Гриффином преследовала ее.

И вот он в Париже. Почему? В дневнике Робби напротив его имени стоял телефонный номер. Жас заколебалась. Позвонить ему спустя десять лет? Услышать его голос? Почему это имеет для нее значение? Их связь друг с другом закончилась давно, очень давно. Испарилась. Пропал Робби, и прежде всего ее должно волновать именно это, а не прошлое.

Жас набрала номер.

– Алло?

От звука его голоса она оцепенела. Ее унес поток головокружительных чувств. Она попыталась вынырнуть на поверхность, сказать что-то, снова обрести голос над ревом воображаемого бушующего океана. Прошло так много лет после их разговора. Вдруг она вспомнила его спину, когда он уходил от нее в последний раз.

– Гриффин, – произнесла она. – Это Жас.

Она услышала, как у него перехватило дыхание, и ей это очень понравилось. Хотя бы так.

Глава 22

Франция, долина реки Луары. 12.55

Ветер стих до легкого бриза, и две пары велосипедистов из Лондона, путешествующие вместе, наслаждались передышкой и полдником на берегу реки. Последние три дня исследования по берегу сорокакилометровой дельты реки, усыпанной островами и обрамленной болотами. Здесь было все, что обещал им турагент: просто рай для наблюдения за птицами, превосходная рыбалка, а когда они слезали со своих велосипедов, то посмотреть в старинных городках тоже было на что. У Сильви была ученая степень по французской истории, и она развлекала всех анекдотами, всегда приправленными сальными или страшными подробностями. Ее муж Боб шутил, что она была ходячим архивом темных сторон истории.

– Во время Французской революции, – рассказывала она теперь, – в 1793 году здесь победили якобинцы, что было очень важно, но прославились эти места сотнями тысяч сыгранных здесь свадеб.

– Почему у меня такое ощущение, что все не так просто, как свадьба между Бушем и Чени? – произнесла Оливия.

Все рассмеялись, и Сильви продолжила:

– Так якобинцы называли метод казни. Революционеры, выступавшие против религии, связывали мужчин и женщин, в основном священников и монашек, а потом ставили их в лодку, вывозили на середину реки и крестили их одновременно, бросая в воду, где они тонули.

Когда она замолчала, все посмотрели на сильное течение реки, устремившейся на север, в направлении моря.

– Название «Террор» возникло неспроста. – Наклонившись, Сильви опустила пальцы в воду, словно омывая их после своего рассказа. На камушке в воде заиграло солнце… Она присмотрелась: неужели из-под него торчит кредитная карточка? Нет, это не камень, это промокший бумажник.

– Что там у тебя? – спросил Боб, подойдя к ней.

– У кого-то большие неприятности, – сказала она, показав находку.

– Когда вернемся в город, надо занести его в полицию.

– Тут для полиции есть кое-что еще, – послышался голос Джона неподалеку. – Посмотрите.

Он держал в руке черный мокасин.

– Не обязательно, чтобы этот ботинок имел отношение к бумажнику, – сказала его жена Оливия. – Ты такой подозрительный.

Боб обследовал бумажник.

– В ботинке есть этикетка?

– Да. Д.М. Уэстон.

– Клянусь, эти вещи принадлежат одному человеку.

– Но ботинки Уэстон может купить каждый. Мы же во Франции, – сказала Оливия.

Сильви встала на защиту мужа.

– Дорогие ботинки, дорогой бумажник, – заметила она. – Выброшенные на берег Луары на расстоянии четырех футов друг от друга.

– В бумажнике есть имя? – спросил Джон. – Кажется, в ботинке под язычком есть инициалы. Насколько надо быть богатым, чтобы иметь ботинки с собственными инициалами?

– Достаточно богатым, чтобы жить в одном из самых престижных районов Парижа, – сказал Боб. – Инициалы РЛЭ?

Джон удивленно поднял брови.

– Значит, это один и тот же парень, – наконец произнес он. – Думаю, нам лучше найти полицейского.

Глава 23

Франция, Париж. 14.15

Когда он вошел в кафе, Жас увидела его раньше, чем он ее. Легкая походка осталась неизменной, она помнила, как грациозно он двигался, несмотря на рост. Губы Гриффина были сомкнуты в тонкую линию, а серо-голубые глаза отливали цветом взволнованного моря. Но когда он ее заметил, то улыбнулся все той же знакомой ей странной улыбкой, когда правый уголок губ поднимался выше левого. Волосы его, пронизанные серебряными прядями, все еще были густы и волной спадали на лоб. Он слегка склонил голову влево, а брови едва заметно приподнялись. Одним этим движением он выразил свои чувства к ней, и она вспомнила ощущение их принадлежности друг другу.

За последние несколько часов, представляя себе, как это будет, Жас не думала, что он без слов обнимет ее. И вот, без каких-либо колебаний, она в его крепких объятиях.

Она вдохнула его запах, невероятно, его прежний запах.

– Я так сожалею, – сказал он, отпустив ее. – Мы его найдем, я точно знаю.

Они сели. Несмотря на перелет, на шок от известия, что Робби пропал, и на то, что полиция нашла в мастерской неопознанный труп, у нее внутри что-то всколыхнулось. Гриффин рядом с ней, не отпускающий ее своим пристальным взглядом. Почему он так тянется к ней? Словно не было всех этих лет. Когда он ее бросил, Жас так растерялась, так разозлилась, что никогда больше не хотела его видеть. Теперь он здесь, и она нуждается в его помощи.

Подошел официант, и они заказали кофе.

– Я сожалею, – снова произнес Гриффин.

– Почему ты извиняешься? Неужели ты мог как-то предотвратить то, что случилось?

Он пожал плечами:

– Нет, возможно, нет, но я там был, только что ушел. – Он не отводил от нее взгляда.

– Как долго ты в Париже? – спросила Жас.

– Несколько дней. – Он положил руки на стол.

Годы работы с камнем и песком оставили свои следы, и она представила, каким жестким будет его прикосновение к ее коже.

– По делам?

– В некотором роде. Когда Робби узнал, что мы с женой разошлись, то попросил меня приехать и помочь кое в чем.

– Вы с Робби по-прежнему друзья? Он никогда о тебе не упоминал.

– Мы поддерживаем отношения. Я за тобой тоже следил. – Снова улыбка, теперь слегка печальная.

– В чем ты ему помогал?

– Он кое-что нашел и хотел, чтобы я помог ему выяснить, что это.

– Хватит загадок. Ты так скуп на подробности. – Вспомнив эту его особенность и то, как это ее злило, она почти улыбнулась, но тревога взяла верх. – В чем надо было ему помогать?

– А он тебе не сказал?

Она помолчала, вспоминая последнюю встречу с братом и их разговор в склепе мамы.

– Кажется, он пытался, но мы снова поссорились.

– Он мне и об этом рассказал.

– Неужели?

– С четверга мы проводили вместе по двенадцать-четырнадцать часов. Много говорили.

– Тогда тебе известно, в каком состоянии Дом Л’Этуаль?

Официант принес кофе, и, выпив свой слишком быстро, Жас обожгла язык. Боль показалась ей благодатным спасением от переживаний.

– Он надеялся, что его находка покроет часть долга.

– О чем мы разговариваем? Что он нашел? Христа ради, скажи мне.

– Когда Робби принял дела после отца, в мастерской был полный беспорядок. Ты это видела?

Она кивнула.

– Он сказал, что все выглядело так, словно отец пытался что-то вспомнить и разбросал все, чтобы найти это. В одной куче он отыскал маленькую коробочку с керамическими черепками. Он провел некоторое расследование и выяснил, что они из Древнего Египта. Тогда Робби приехал ко мне в Нью-Йорк, и я согласился помочь. Я смог понять, что прежде это был маленький круглый флакон, относящийся к династии Птолемеев, наполненный густым веществом. Флакон был украшен иероглифами, рассказывающими историю влюбленных, которые пользовались его содержимым, чтобы вспомнить свои прошлые жизни и найти свои ба, свои… – Он произнес египетское слово.

– Родственные души, – закончила она за него, вспомнив историю, рассказанную отцом им с Робби о древней книге рецептов и о духах, найденных в Египте двести лет тому назад. Потерянное сокровище Л’Этуаль.

– Жас, семейная легенда не выдумка. Робби отыскал доказательство.

– Доказательство чего? – Она пальцем обвела край чашки, почувствовав ее гладкую овальность. – Подделки приносили большой доход даже в восемнадцатом веке. Под такую историю можно было продать очень много духов. Не существует ароматов, способных вызывать…

Она замолчала, вспомнив то, что случилось с ней в мастерской.

Некоторые врачи выдвигали теорию, что определенные запахи способны вызывать психические приступы. Ученые в Бликсер Рат проводили испытания на ней, но обонятельной реакции не обнаружили.

Гриффин взглянул на нее с беспокойством. Он всегда понимал ее очень глубоко и быстро реагировал на изменение настроения и мыслей. И то, что он до сих пор был способен на это, сильно удивило ее.

– В чем дело, Жас?

Однажды ночью они сидели на кровати и рассказывали друг другу свои секреты. Он про своего отца, она о том, как нашла мать, и про видения. Но теперь ей не хотелось обсуждать с ним своих демонов. Только не после стольких лет разлуки.

– Нет никакой книги рецептов.

– Жас, у Клеопатры была парфюмерная фабрика. Это реальность. Марк Антоний построил для нее эту фабрику в пустыне у южного побережья Мертвого моря, в тридцати километрах от Эйн-Геди. Там были созданы древние духи.

– Не существует запаха родственных душ, – сказала Жас. – Все это плод воображения. Всего лишь магия и вымысел. Мои предки придумали все это, чтобы возвысить Дом Л’Этуаль.

Глаза Гриффина потемнели. Она забыла о том, как при изменении освещения они из голубых становились холодными и непроницаемыми, как сталь.

– Придумано не все, – настойчиво произнес он. – Химический анализ глины показал, что в сосуде находились древние масла.

– Тогда Робби мог бы реконструировать аромат и показать, на что он способен или не способен. Ему доступны все масла и эссенции, которыми пользовались египтяне.

– Жас, возможно, существуют какие-то неопознаваемые ингредиенты. В лаборатории их выделить не смогли, а Робби не почувствовал их запаха. В надписи на черепках ингредиенты перечислены. Именно над этим мы работали.

Пока Гриффин продолжал рассказывать, Жас, несмотря на убеждение, что эти духи чистая фантазия и что в его доводах нет никакой логики, заметила, что снова задумалась. Что это за тонкий запах, который она всегда чувствует в мастерской? Этот неопределенный аромат, который не могли ощутить ни брат, ни отец, а она могла? И связано ли это с ее приступами?

Глава 24

Нью-Йорк. Среда, 25 мая, 10.30

Малахай поднялся по широкой лестнице в Нью-йоркскую публичную библиотеку. Утро было необычайно теплое. Несмотря на то что от такси до лестницы было недалеко, войдя в здание, он обрадовался прохладной тени оазиса.

Здание ему тоже было радо.

За долгие годы, приходя сюда изучать трактаты по теории прошлых жизней, он привык к величественным пространствам библиотеки и ее потайных уголков. Это было обитаемое место, охотно принимающее и ободряющее тех, кто восхищался им. Романтическое представление, Махалай это знал и наслаждался.

Пройдя через вестибюль, Малахай на мгновение остановился перед лестницей, чтобы подготовиться к испытанию. Случай двухлетней давности на концерте в Вене привел к тому, что у него возникала постоянная боль в бедре, которая усиливалась при ходьбе по ступеням.

Он посмотрел вверх. Высокий потолок успокоил его, возвысил душу, заставил сделать вдох, наполнил уважением. Библиотека была храмом духа созидания и стремления к знанию.

Рис Уинстон сидел за длинным столом в основном читальном зале, а перед ним были разложены полдюжины книг. Он не обернулся, когда Малахай прошел мимо. Не догадался он о присутствии своего босса, даже когда спустя восемь минут Малахай сел за стол напротив.

Малахай развернул перед собой заказанные в архиве «Письма» Д.Г. Лоуренса. Перелистывая книгу, он искал определенную страницу. Найдя ее, он вынул из кармана маленький блокнот в кожаной обложке и сделал несколько заметок.

Следующие тридцать минут мужчины сидели за одним исцарапанным деревянным столом в свете одной зеленой лампы. Любому наблюдателю могло показаться, что они друг друга не замечают. В одиннадцать Малахай вернул книгу и ушел.

Он дошел до угла Пятой авеню и Сороковой улицы, когда загорелся красный светофор.

– Кажется, вы забыли это в библиотеке.

Малахай обернулся.

Уинстон, запыхавшись, передал Малахаю кожаный блокнот.

– Да, действительно. Благодарю вас.

Уинстон покачал головой:

– Все нормально.

Если бы Уинстон за ним не побежал, Малахай понял бы, что бывший агент заметил слежку.

Загорелся зеленый светофор. Мужчины перешли дорогу вместе. На другой стороне, направляясь к Эдисон-авеню, они разговорились.

– Что в самом деле случилось во Франции? – спросил Малахай. – Вы заверили меня, что кругом нужные люди, что все должно быть хорошо, что мы ни за что не потеряем из виду нашу цель.

– Эти люди что надо.

– Но Робби Л’Этуаль исчез?

– Да. Кажется невозможным, но именно это сообщил мне мой источник.

– Он узнал это от полиции?

– Да. Л’Этуаль пропал. И он главный подозреваемый в убийстве.

– А жертву пока не опознали?

Уинстон кивнул.

– Как насчет его сестры?

– Под наблюдением.

– Чьим наблюдением?

– Самого лучшего из тех, кто у нас есть.

Малахай взглянул на Уинстона.

– Предотвратить это было совершенно невозможно, – поспешил оправдаться Уинстон, несмотря на молчание Малахая. – Невозможно было предвидеть то, что случилось.

– Вам и вашим людям платят, чтобы вы предвидели все.

– Да, но иногда это невозможно.

Несмотря на плохое настроение, Малахай знал, что бывший агент прав. Существовало то, что предвидеть невозможно, подобно тому, как вдруг почувствовать аромат мира вокруг тебя лишь на пятьдесят восьмом году жизни.

– Нельзя, чтобы это ускользнуло от меня. – Малахай говорил о керамическом сосуде. Ему представилась женщина.

– Я понимаю.

– Потребуется поездка в Париж, – сказал Малахай.

– Могу отправиться сегодня вечером.

– Не вы. Поеду я. – Ему не нравилось оставлять свою практику внезапно. Дети, которым он помогал, были священны. Но если керамические осколки являются инструментом памяти и если они пропали, то надо было действовать. Он мог передать своих больных другому терапевту на несколько дней. Поездку во Францию он не мог доверить никому.

– Вылетаю завтра, можете уволить всех, кто на вас тут работает. Найдите мне кого-нибудь, кто не знает слова «невозможно» ни по-французски, ни по-английски.

Глава 25

Франция, Париж. Среда, 25 мая, 15.45

Когда Жас и Гриффин вернулись в мастерскую, чтобы он мог показать ей фотографии и прочитать свой перевод легенды на черепках, их уже поджидал инспектор Марше.

– Мне звонили из полиции в долине Луары, – сразу сообщил он.

– Да? – откликнулась Жас. Она не понимала, насколько резко прозвучало единственное слово, пока не почувствовала, как Гриффин взял ее за руку.

– На берегу реки были найдены бумажник и ботинки вашего брата, – произнес инспектор ровным, спокойным голосом, словно говорил о погоде.

Жас стояла, но вдруг ей захотелось присесть, и она упала на ближайший стул возле парфюмерного органа.

– Что именно это означает?

– Ничего определенного. Возможно, кто-то украл у него эти предметы и выбросил в реку.

– Украл его ботинки? – пытаясь усмирить нахлынувшую панику, Жас сделала глубокий вдох. Потом другой. И несмотря на то, что они обсуждали исчезновение ее единственного брата, Жас осознала, что снова вдыхает этот таинственный запах, от которого у нее были видения утром, снова чувствует слабое головокружение. – Зачем кому-то воровать его ботинки?

– Мы пока не знаем, что случилось. Поэтому мы тщательно обследуем район, – пояснил инспектор.

Жас смотрела на маленькие стеклянные бутылочки, мерцающие в свете полуденного солнца. Нигде никакой пыли, Робби содержал все в полной чистоте.

– Его бумажник и ботинки? Вы уверены, что они его?

– Простите, но я совершенно уверен.

Этикетки на одних бутылочках были подписаны ее дедом, на других – отцом. Возможно, Робби тоже подписал какие-нибудь флаконы. Он работал здесь последние три месяца. Определенно, он привез некоторые синтетические ароматы. Но она так и не нашла ни одной надписи рукой ее брата. Не было никаких свидетельств его пребывания там, где он был в последний раз.

– Вы хотите сказать, что думаете, будто он утонул? – Она сделала еще один глубокий вдох. Снова стало душно. – Он не может утонуть. Мой брат плавает очень хорошо.

Гриффин подошел к ней сзади, положил руки ей на плечи, и на мгновение показалось, что он единственный, кто удерживает ее от того, чтобы не уплыть и не утонуть в облаке аромата.

– В том месте реки течение очень сильное. Надеюсь, что он где-то неподалеку, возможно, лишь немного раненный. Если он там, то мы его обязательно найдем. Наши люди обыскивают территорию от того места, где найдены его вещи, до того, где Луара впадает в море.

Жас потерла глаза. Однажды летом бабушка отвезла их в шато кузины в долине Луары возле Нанта. Несмотря на красивый пейзаж и реку, Жас была необычно беспокойна, плохо себя чувствовала. В первую ночь у нее были страшные ночные кошмары, и очнулась она от того, что Робби тряс ее.

– Это всего лишь сон, – успокоил он ее. – Только сон.

В ту ночь он просидел с ней, разговаривая и развлекая, пока не взошло солнце. За завтраком он убедил бабушку уехать раньше.

– Это место и Жас как-то не поладили, – сказал он тогда.

– В каком месте долины? – спросила Жас. – Где именно были найдены его вещи?

– Возле Нанта.

Жас поняла, что сказал Марше, но это было слишком странно. Нант? Какое необычное совпадение.

Надо было вдохнуть свежего воздуха. Жас встала и направилась к французским окнам. Но не успела она до них дойти, как аромат начал уносить ее.

Последнее, что она помнила, был далекий голос Гриффина.

– Жас, ты…

Глава 26

Франция, Нант. 1794 год

Мари-Женевьева Моро стояла на ярком солнце и чувствовала, как по спине бежит пот. Несмотря на красивый берег и реку, сцена была кошмарная, похожая на искаженный, вывернутый наизнанку сюжет Иеронима Босха. Но она была именно здесь. Происходило именно это.

– Ты следующая. – Солдат с бородавкой на носу грубо толкнул ее. Его напарник, коротенький человек с ярко-красным шрамом на подбородке и запахом гнилых зубов начал срывать с нее рясу, как делал это с другими до нее.

Когда ряса была совсем сорвана, он сорвал с нее и нижнее белье. Нагая, она прикрыла грудь, но тогда обнажился треугольник в промежности, рук не хватало. Она попыталась отвернуться от них, но они не дали ей это сделать.

– Нет, сестренка, постой, пока мы порадуемся тебе, – рассмеялся зловонный, заставляя ее выпрямиться. Второй подошел ближе и грязными руками начал мять ее грудь.

– Надеюсь, ты не думала, что встретишься со своим творцом девственницей, – смеялся он, толкая ее на землю и расстегивая штаны. – В монастыре такого было предостаточно?

Мари-Женевьева постаралась отключить сознание, когда он навалился на нее. По крайней мере, этому чудовищу ее девственность не достанется. Нет. Она охотно поделилась ею с тем, кто не оскорбил ее.

Насильник был неуклюж и груб. От его вони она подавилась, но, к счастью, он кончил быстро. Как только все прекратилось, она попыталась подготовить сознание к насилию второго солдата, но этого не последовало.

Ее подняли с земли, и она вдруг почувствовала, как к ее спине прижалась такая же голая спина, плечи, ягодицы, икры ног. Но этот человек не сопротивлялся, не метался. Он молился. Мари-Женевьева, пришедшая в монастырь не ради любви к Богу, но к мужчине, прислушалась к тихим словам.

– Молись со мной, дитя, – сказал священник, когда солдаты прижали их друг к другу еще сильнее. – Отче наш, сущий на небесах…

Если бы только она смогла настроиться так, как делала это во время службы в монастыре, не слушать его слова, но поддаться только звуку, то смогла бы убаюкать себя и заснуть стоя. Могла бы мечтать о чем-то вне себя. Она не знала, как это назвать, и боялась сказать об этом другим сестрам. Она не знала, является ли такое мысленное бегство великим даром или какой-то ересью.

Зловонный солдат связал ей руки грубой веревкой и привязал к мужчине у нее за спиной. Значит, слухи верные. Они приводили монахов и монахинь к реке, связывали их, мучили и убивали.

– Пошевеливайтесь, – приказал солдат, толкнув ее. – Время покататься на лодочке вон там, – он указал на берег реки.

Передвигаться было трудно, но они со священником смогли сделать это, не упав.

– Сестра, как твое имя? – спросил священник.

Она хотела ответить, но солдат ударил ее по лицу.

– Пошевеливайтесь! – рявкнул он. – Не болтать.

Воздух вокруг был переполнен плачем и криками, но во всем этом слышался мерный звук молитв и птичьего пения.

Ее палачи – Мари-Женевьева больше не сомневалась, кто они, – толкнули ее и священника в маленькую лодку. Он оказался в худшем положении, упав на лицо и вскрикнув от боли, а она лишь ударилась головой.

Под стоны одних и хохот других солдаты вытолкнули лодку подальше от берега. Течение здесь было сильным, и маленький ялик побежал по волнам. Несколько минут Мари-Женевьева хранила надежду, пытаясь сообразить, как бы им избавиться от пут. Может быть, лодку прибьет к берегу. Но тут она заметила протечку в деревянном дне.

Когда из Египта пришло сообщение о гибели Жиля, отец устроил для нее новую свадьбу. Мари-Женевьева умоляла его не связывать ее узами так быстро, дать ей время для траура, привыкнуть к мысли о том, что Жиля больше нет. Но Альбер Моро был деловым человеком, и если сын человека, покупавшего у него лучшие кожи, более не мог жениться на его дочери, то он должен был отдать ее за промышленника, который покупал у него не менее превосходную кожу.

Башмачник недавно овдовел. Нет, он не был молод и хорош собой, как Жиль, но Альбер сказал дочери, что это не имеет никакого значения.

– Ты не можешь позволить себе роскошь влюбиться снова. Удача не только в том, чтобы выйти замуж по любви, но и в том, чтобы сделать правильный выбор. Но этого не будет. Ты уже не так молода, и я не хочу, чтобы вдовец нашел себе кого-то еще. Кроме того, у него связи с революционерами. Если беспорядки, как я предполагаю, перерастут в войну, он сможет спасти нас всех.

Мари-Женевьева не смогла смириться с этим, и мать помогла ей сбежать в монастырь Пресвятой Девы.

Теперь она сидела в лодке посреди реки, неспособная остановить протечку, наблюдала, как прибывает вода, и размышляла над иронией судьбы. С учетом жадности и похотливости революционеров и всего, что с этим связано, церковь оказалась местом совсем не безопасным.

Вода заполнила лодку, но священник продолжал молиться. Вода дошла до колен, потом до плеч, до подбородка. Она подумала о Жиле и как он однажды окунул свой носовой платок в воду, чтобы вытереть слезы с ее лица. Это случилось в день, когда он сказал, что уезжает в Египет изучать древние духи для ароматизации перчаток, мыла, свечей и помады, чтобы в Париже все заговорили о Доме Л’Этуаль. Приключение его радовало, но она боялась, у нее было предчувствие, что он не вернется.

Теперь она должна была встретиться с ним снова. Холодная река унесет ее к нему. Вода готова была сомкнуться над ней и смыть зловонный запах солдата и прикосновения его грязных рук. Жиль ждал ее. Мари-Женевьева знала, что он ее ждал. Он обещал перед отъездом, что они всегда будут вместе. Они принадлежали друг другу. Они были родственными душами.

Глава 27

Франция, Париж. Среда, 25 мая, полночь

Измученная тревогой за брата, уставшая от галлюцинаций и выбитая из равновесия внезапным появлением Гриффина, Жас даже не пыталась заснуть в ту ночь. Она исполнила обряд раздевания и укладывания в свою детскую постель, но бороться с бессонницей не стала.

Ее преследовали страшные сценарии исчезновения Робби. Цел ли ее брат? Действительно ли он был в Нанте? Вполне вероятно, иначе как там оказались его бумажник и ботинки? И почему именно в том месте, где много лет назад ей было так плохо? И почему одно только упоминание названия этого места вызвало такие страшные галлюцинации?

Снова и снова она вспоминала то, что происходило с ней в мастерской, пытаясь понять, почему спустя столько лет болезнь возобновилась сразу двумя приступами галлюцинаций. Жас страдала от мысли, что болезнь вернулась, что снова придется жить, разрываясь на части, нервно ожидая нового приступа и новых галлюцинаций, скрывая в себе эту муку.

Казалось, что последнее видение длилось по крайней мере час, но, когда она вырвалась из него, руки Гриффина все еще лежали у нее на плечах. Это было хуже всех ее детских галлюцинаций, и оно ввергло ее в панику.

– Ты уже здесь? – спросила она, мгновенно потеряв ощущение времени.

– А я и не уходил, – ответил он.

Его присутствие показалось ей скорее успокаивающим, чем приятным. Почему они так долго были в разлуке и почему между ними так быстро возникли почти интимные отношения?

– Жас, ты в порядке? Почти минуту казалось, что ты совершенно не слышишь ни меня, ни инспектора.

Минуту? И это все? Что ему сказать? Она решила ничего не говорить, пока не поймет, что происходит. Особенно ей не хотелось говорить об этом с Марше.

В четверг утром Жас приняла душ, оделась и в восемь часов была в мастерской. За ночь запах в комнате достиг особой интенсивности. Несмотря на утреннюю прохладу, она распахнула застекленные двери, радуясь свежему воздуху. Ей захотелось кофе, и она вспомнила, что отец всегда держал здесь электрический чайник и френч-пресс. Но где? Повсюду, куда ни глянь, только ящики с бумагами и хламом. Если мастерская выглядит так после месяцев уборки Робби, что же здесь было раньше? Наконец она нашла приборы для кофе и жестянку с молотым кофе, еще вполне ароматным. Любимый сорт отца.

Обычно об отце она думала мало, но здесь не вспомнить о нем было невозможно. Это место хранило сотни следов его личности, какой она была до болезни, начиная с коллекции шпионских романов, которыми в три ряда были уставлены шкафы, до дюжин фотографий его второй жены Бернадетт и ее двоих детей. Позади них стояли фото Жас и Робби в красивой оправе. Десять снимков. На одном даже была мама. Жас выставила это фото вперед, стерла пыль со стекла и осторожно коснулась щеки матери.

Снимок был сделан давно. Красивая темноволосая, приветливо улыбающаяся женщина, сидящая под большим красным зонтиком на берегу в Антибах. Ребенок у нее на руках – это Робби. Трехлетняя Жас, с копной таких же темных волос, стоит рядом с матерью и, наклонившись, шепчет что-то ей на ухо.

Жас об этой поездке не помнила. Забыла она и день, и этот момент.

Она налила себе кофе и еще раз посмотрела на фото. Где хранились воспоминания? Почему она могла вызывать в своем воображении моменты из жизни давно умерших людей, но не способна была вспомнить реальные факты своей собственной жизни?

Когда в девять прибыл инспектор, Жас почувствовала в себе избыток кофеина в дополнение к тревоге за Робби.

Они с Марше сели за стол эпохи Людовика XIV, принадлежавший семье с момента его создания. За многие годы, пытаясь решить финансовые проблемы, отец продал с аукциона наиболее ценные старинные вещи. Осталось всего несколько таких вещей, как этот стол, в очень плохом состоянии, продать которые было невозможно.

– Расскажите о вашей ссоре с братом, – попросил ее Марше. – Нам известно, что вы не ладили, что ваши планы в отношении компании не совпадали с его намерениями.

– Откуда вы знаете? – Жас посмотрела на Гриффина.

Ее удивило, что он позвонил рано утром, а еще больше удивило то, как сильно она обрадовалась, услышав его голос. Узнав, что Марше хочет снова поговорить с ней, Гриффин вызвался прийти. Жас была слишком усталой и расстроенной, чтобы спорить с ним.

Теперь в ответ на ее непроизнесенный вопрос он лишь отрицательно покачал головой.

Нет, он бы не сказал Марше ничего такого. Но как же он узнал?

Взгляд Жас замер на фотографиях, которые она только что рассматривала. Ах, подумала она, должно быть, Марше разговаривал с Бернадетт. Ведьма, которая когда-то была прекрасной ассистенткой ее отца, дарившая им шоколад и свежее печенье «Мадлен». Потом Бернадетт узнала о любовной интрижке мамы и выдала ее. Связь мамы в конечном итоге прекратилась бы и, возможно, родители бы не расстались, если бы Бернадетт не предъявила отцу доказательства измены и не закрутила интригу, которая завершилась самоубийством Одри.

– И что же нынешняя мадам Л’Этуаль сообщила о нас с братом?

Инспектор минуту смотрел в свой блокнот. Жас он понравился еще больше за то, что умел пристойно отвести взгляд.

– Мадемуазель, я не вправе обсуждать это. Помогите мне понять суть вашей междоусобицы с братом.

– Междоусобицы? В каком веке вы живете? Это обычное деловое обсуждение того, как нам решить нашу финансовую проблему.

– Которая достигла такого уровня, что вы перестали видеться.

– Я живу в Нью-Йорке и постоянно путешествую. Робби живет в Париже. Мы оба работаем. Как часто мы можем встречаться? Кроме того, какое отношение все это имеет к тому, что случилось? К тому, где он теперь, и к тому, что случилось здесь?

– О междоусобице? – повторил инспектор.

– Прекрасно, – сказала она, поняв, что отступать он не собирается. – Я нашла покупателя на две марки наших эксклюзивных духов. Денег хватило бы для того, чтобы заплатить долг, реструктурировать займы, и это дало бы нам достаточно средств на остальные нужды.

– Брату идея не понравилась?

– Не понравилась. Он считает, что так делать нельзя. Что наши авторские духи все равно что кровь для нас и что даже если продать всего два бренда, Дом будет опозорен.

– Но вам нужен его голос, чтобы провести сделку?

– Да, мы владеем компанией на равных.

– Если только вы не станете единоличным владельцем компании в случае смерти брата, не так ли?

С уст Жас сорвался звук, подобный крику пойманного в капкан зверя.

Гриффин встал.

– Инспектор, думаю, этого достаточно.

Марше проигнорировал Гриффина.

– Мадемуазель, мы вынуждены просить вас не покидать страну.

– Почему?

– Боюсь, что вы заинтересованы в исчезновении вашего брата и, возможно, в его смерти.

– Это совершенный абсурд! – Жас резко опустила руки на стол и встала, случайно опрокинув маленькую бутылочку, которая неосторожно приютилась на краешке стола. Флакон упал и разбился.

Ее обволокло ароматом настолько сильным, что она не заметила, как инспектор извинился и ушел. Жас давно не ощущала этот аромат, но мгновенно его узнала. Это был один из запахов Игры в Невозможные Ароматы. В словаре их тайного с Робби языка он означал Аромат Верности, любимый аромат Жас. Добавив нотки бергамота к землистой основе дубового мха, она получила теплый древесный запах, впервые в 1917 году прославивший легендарного парфюмера Франсуа Коти. Аромат Верности Жас был ни женским, ни мужским, им можно было пользоваться и брату, и сестре. Именно так и должно было быть, чтобы они оба использовали его, сигнализируя при каких-то неприятностях, что им нужна помощь. Обычно это означало, что у них проблемы с мамой или папой и надо спасаться. Она пользовалась этими духами гораздо чаще, чем Робби.

Жас даже не знала, что он хранит некоторые из тех ароматов. Почему этот оказался на самом краю стола?

– Робби рассказывал тебе об этих духах? – спросила она Гриффина, поднимая стеклянные осколки, когда Марше ушел.

– Нет.

– Ты уверен?

– Да. А что? Что это?

– Сомневаюсь, что флакон стоял здесь вчера. Если бы он тут был, я бы его обязательно заметила или почувствовала запах. За этим столом я сидела много раз после приезда в Париж. И флакон… отец перестал пользоваться такими много лет назад. Ненужными флаконами он разрешал нам играть.

– Не понимаю. Какое отношение имеет разбитый флакон ко всему происходящему?

– А что, если Робби жив? Что, если он был здесь вчера ночью? Он мог оставить эту бутылочку для меня как послание. Возможно, его ботинки и бумажник – это тоже послание. Робби мог оставить их у реки, надеясь, что их найдут и расскажут мне. Не может быть простым совпадением появление его ботинок и бумажника там, где мы когда-то были вдвоем. В том месте, которое напугало меня так сильно, что он убедил бабушку прервать визит и вернуться домой.

Глава 28

Франция, Париж. Четверг, 26 мая, 15.00

Когда на станции «Порт Доре» Гриффин вышел из метро, было пасмурно. Полуденное солнце скрылось за плотными облаками, и вход в Буа де Венсенн утонул в тумане. Свозь дымку Гриффин разглядел золотое мерцание, но, лишь оказавшись под статуей, он смог разглядеть возвышающуюся Афину, сияющую, словно предупреждающий маяк. Фонтан у ее ног разливался в широкий пруд, в котором отражалось серое небо и королевские пальмы, высаженные вокруг фонтана и торчавшие, словно мачты из таинственных пучин.

Ему казалось, что в выходной день в парке должно быть людно, но сейчас, в сырую погоду, на длинных аллеях не было видно ни души.

Вдруг из тумана выбежал огромный черный пес, мчавшийся прямо на него в сопровождении целой стаи. В течение нескольких секунд Гриффина окружила свора собак, принюхиваясь к нему и рыча.

Гриффин знал, что с одной собакой он справиться мог, но не со стаей, поэтому он постарался стоять смирно, готовясь к возможному нападению. Через долгие несколько минут вожак, казалось, потерял к нему всякий интерес. Он развернулся и убежал, увлекая за собой остальных. Когда собаки исчезли, Гриффин ощутил, как сильно у него бьется сердце.

Если бы он знал, какой большой была стая, как долго придется сюда добираться или как тут безлюдно, он бы выбрал другой маршрут. Но по телефону лама почти ничего не объяснил, лишь сказал, что он друг Робби и хочет назначить встречу.

– И, пожалуйста, будьте осмотрительны.

Гриффин хотел спросить ламу, как тот его нашел, но лама слишком быстро повесил трубку. Тот факт, что Гриффин оказался в Париже для того, чтобы работать с египетским артефактом, не был секретом. Несколько дней назад Робби приглашал куратора из «Кристис» на обед вместе с Гриффином. Археологическое сообщество было весьма небольшим. Возможно, Робби поделился с ламой тем, что сказал куратор.

На берегу озера Домансиль Гриффин наконец-то отыскал часовню, которую ему было велено искать, и обошел ее, чтобы войти. Внутри перед ним предстал блестящий Будда высотой не меньше двадцати пяти футов. Фигура была настолько роскошная и величественная, что Гриффин не заметил буддийскую монахиню в оранжевой робе, сидящую у подножия статуи.

– Мистер Норт, благодарю за столь быстрое появление, – раздался голос, от которого Гриффин вздрогнул. – Я Ани Лодра.

Она протянула руку.

– Я надеялся увидеться с ламой. Он здесь?

– Нет. Он приносит свои извинения. Он задержался и попросил меня провести встречу.

Гриффин кивнул.

– Важно время. – Маленькая жилистая женщина с бритой головой жестом указала на скамейку рядом с собой. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Воздух наполнился ароматом ладана, на красных подставках замерцали ритуальные свечи.

– Кажется, будто я покинул Францию и отправился в Индию, – сказал Гриффин, садясь на скамью.

– Да, здесь почти как дома. Для тех из нас, кто путешествует, очень приятно зайти сюда отдохнуть и помедитировать.

– Вы из Индии? – Черты ее лица казались иными, она была тонкая, с желтоватой кожей и слегка раскосыми карими глазами.

Она кивнула.

– Большинство из тех, кто последовал в ссылку за Его Святейшеством, теперь живут в Маклеод-Ганж[24] в Индии. Нас около ста тысяч.

– По возрасту вы не похожи на тех, кто бежал в 1959 году, – удивился Гриффин. Монахине на вид было лет двадцать восемь или тридцать.

– Мои родители были его последователями. Я там родилась. Моей оболочке двадцать восемь лет.

Гриффин встречал других буддистов, которые считали свои тела пристанищем перерожденных душ. Оболочка – в том, как женщина произнесла это слово, было что-то интригующее.

– Позвольте объяснить, почему мы завели вас в центр этого парка, решив, что вы обеспокоены судьбой мистера Л’Этуаля так же, как и мы.

– Конечно, я обеспокоен.

– Его Святейшество надеялся встретиться с мистером Л’Этуалем во время своего визита на следующей неделе, – сказала монахиня. – Поэтому, когда мы прочли о том, что он пропал, мы встревожились. У вас была возможность видеть древний артефакт до того, как пропал мистер Л’Этуаль?

Значит, у Робби была намечена встреча с ламой.

– Да, я работал с ним в течение нескольких дней.

– Вы успели закончить перевод?

– Не до конца. Остались фразы, которые мне не удалось выстроить, и непроработанные нюансы.

– Но то, что вы перевели, свидетельствует о том, что содержимое флакона было инструментом памяти, помогающим вспомнить прошлые жизни?

– Там упоминается о любви из прошлой жизни, да. Так называемая родственная душа.

– Это интересно, но не столь удивительно. В литературе о реинкарнации много внимания уделяется родственным душам.

При звуке свистка закипевшего чайника монахиня встала.

– Простите, приготовлю чай. – Зайдя за статую, она сняла чайник с электроплитки и взяла поднос.

– В часовне?

– Существует буддийская чайная церемония, Чан-ти, уходящая корнями глубоко в историю, во времена Западной Династии Джин, когда в храме Таньчжэ зародилась традиция, помогающая открыть человеку истину и привести его к просветлению. – Монахиня разлила кипящую жидкость по чашкам. – Тамошние монахи собирали и сушили листья, потом заваривали чай, который, как они выяснили, помогал при длительных медитациях.

Гриффин выпил горячего, ароматного отвара.

– Очень вкусно.

– Да, это так. Но мне не хватает масляного чая, который готовила моя мама, – сказала монахиня, поставив на поднос свою чашку.

Гриффин кивнул.

– Я пробовал ячий масляный чай ча-суйма.

– Он превосходный. Точно так же масляные свечи дают более мягкий и теплый свет, чем эти, – печально произнесла она.

– Тибет прекрасная страна.

– Была прекрасной. И будет снова. Политическая ситуация разрушительна для нее, и это чудовищно.

– Согласен, – произнес Гриффин, почувствовав, что они приближаются к сути их встречи.

– Мистер Норт, у нас есть всего два дня. Его Святейшество прибывает в Париж. Он очень стремится поделиться инструментом памяти со своими последователями. Если имеется хотя бы какой-то шанс найти его… отыскать мистера Л’Этуаля, мы готовы предложить свою помощь.

– Полиция делает все возможное, чтобы найти Робби.

– Полиция? – Удивительно, но в голосе монахини послышался цинизм. – Канцелярская волокита не позволит им работать с нужной расторопностью, чтобы закончить дело вовремя. Мы хотим помочь вам и сестре мистера Л’Этуаля найти его.

Когда инспектор ушел, Жас попросила Гриффина помочь в поисках Робби. Она не сомневалась, что брат жив и пытается связаться с ней. Телефонный звонок в первый день ее приезда в Париж, когда кто-то молча дышал в трубку. Ботинки и бумажник Робби, найденные в долине Луары. Аромат Верности, которого здесь не было раньше. Она не сомневалась, что Робби пытался сообщить ей: «Я жив. Найди меня. Помоги».

Но как лама и эта монахиня узнали о планах Жас и Робби?

– Мы должны найти мистера Л’Этуаля раньше китайского правительства. Они изо всех сил стараются дискредитировать Его Святейшество, издавая законы о реинкарнации, чтобы быть уверенными, что никогда больше не будет найден ни один лама за пределами их провинций. Это не значит, что они верят в реинкарнацию, скорее они не хотят допустить, чтобы Тибет вышел из-под их контроля.

– Понимаю.

– Мир нам сочувствует, но одних добрых слов мало. То, что нашел мистер Л’Этуаль, могло бы стать сильным оружием в нашей борьбе. Даже если не осталось ничего, кроме легенды, слово тоже является мощной силой. Если мы сможем хотя бы предположить, что существует способ точно определить, кто есть истинный реинкарнированный, а кто нет, то мы сможем подвергнуть сомнению действия китайского правительства в Тибете, сможем контролировать его и вдохновлять наше движение.

– Мы говорим о мифе, начертанном на глиняных черепках.

– Что есть миф? – спросила монахиня.

– Рассказ.

– Правдивый рассказ?

– Нет. Это эмоциональная духовная и этическая карта, составленная для людей, чтобы они могли по ней ориентироваться.

Монашка покачала головой, словно ответ ее разочаровал.

– Что заставляет вас думать, будто Робби жив, и сестра его ищет? – спросил он. – Откуда вам известны ее планы?

– Знаете, что такое тульпа?

– Знаю, – ответил Гриффин. Странно, что всего неделю тому назад Робби упомянул о тульпах, существах, созданных мыслью просветленных монахов.

– Думаете, они реальные существа?

– Нет.

– Когда мой отец был ребенком и жил в горах Тибета, зимы были суровые. Но как-то однажды выдалась особенно холодная зима, и мой дедушка сильно заболел. Снежные заносы лишили их возможности обратиться за помощью, и семья была в отчаянии. На третий день дедушкиной болезни стало казаться, что метель совсем озверела. Лихорадка его просто пожирала. Поздно вечером раздался стук в дверь. Бабушка открыла ее и увидела монаха. Он был очень маленького роста и худощавый, но широко улыбался. Несмотря на ужасную погоду, он был одет так же, как я теперь, и казалось, что ему совсем не холодно. А еще он был босой.

Монахиня перестала пить чай. За свою жизнь Гриффин встречал нескольких врожденных рассказчиков, людей, которые, начав плести рассказ, умели пристальным взглядом и выразительным голосом заворожить вас, завладеть вниманием. Эта женщина была одна из них.

– Монах сел рядом с дедом и оставался с ним всю ночь, отослав семью спать, сумел даже заставить заснуть и бабушку. Она не хотела, но сильно устала и нуждалась в отдыхе… Мистер Норт, вы неглупый человек и можете догадаться, зачем я рассказываю эту историю. На следующее утро дедушке стало лучше. Хотя на выздоровление потребовалась неделя, но лихорадка прошла, и жизнь его оказалась вне опасности. Монах отказался от благодарности семьи, лишь выпил чашку масляного чая. Потом он ушел прямо в пургу, сказав, что сделал свою работу. Спустя полгода моя семья отправилась навестить брата дедушки в монастыре. Когда они прибыли туда, тот первым делом спросил, как чувствует себя мой дед после болезни. Дедушка удивился, откуда брат знает об этом. «Я видел сон, – ответил его брат. – Между нами такая сильная связь». Дед и его братья были потрясены, – продолжала монахиня. – Они знали о силе сновидений, но впервые столкнулись с подтверждением этого.

Продолжая рассказ, монахиня снова наполнила чашки.

– Дедушка, не сомневавшийся в том, что брат видел сон о его болезни, спросил, можно ли еще раз увидеться с тем монахом, которого прислал брат, чтобы поблагодарить его. Брат напомнил, что зима была очень суровая и никто бы не смог преодолеть горы. Монах, навестивший его, был тульпой, возникшей в результате молитвы и медитации. Тульпы, созданные одним только усилием воли посвященного, приобретают внешнюю, видимую форму.

– А вы из посвященных? Способны ли вы создавать подобные формы?

– Печально, но я пока не столь просветленная. А вот мой учитель такой. Тай Ёнтен Ринпоче один из самых древних реинкарнированных лам.

– Хотите сказать, что ваш учитель создал тульпу, при помощи которой информирует вас о наших планах?

– Да.

– Не так уж и сложно догадаться, что сестра пропавшего человека будет его искать. – Гриффин допил свой чай. – Как вы собираетесь нам помочь? Создадите тульпу, которая найдет Робби и приведет нас к нему?

– Вы вправе решать, во что вам верить. Но западный способ мышления узок и ограничен. Вы похожи на циника.

– Я не циник, я исследователь. Я верю в камни и руины. Я их исследую, анализирую и нахожу в них смысл.

– И обращаете их в пыль у нас под ногами вместо сияния звезд.

– Прекрасный образ. – Ему не хотелось быть саркастичным, но, как любила говорить его жена, сарказм он использовал как защиту, когда чувствовал, что теряет контроль.

Женщина пристально посмотрела в глаза Гриффину.

– Мы верим, что ваш друг жив и у него неприятности с полицией и что, возможно, он пытается избежать ареста до встречи с Его Святейшеством, чтобы передать ему сосуд.

Гриффин опешил.

– Хотите сказать, что у Робби назначена встреча с Далай-ламой?

– Верно. Он ждал нас, чтобы получить подтверждение и инструкции о том, когда и где состоится встреча. Мы не успели встретиться с ним вовремя. Мы знаем, и, полагаю, он тоже знает, что китайские националисты не хотят, чтобы эта встреча состоялась. Если вы или сестра мистера Л’Этуаля отыщете его самостоятельно, разговаривать он будет со мной. Встреча может состояться только через меня.

Глава 29

16.09

Жас сидела в своей старой спальне напротив окна и смотрела в сад, пытаясь думать о Робби и о том, куда он мог уйти и что бы сделал в случае опасности. Зазвонил мобильник. Увидев, что это звонит Элис Делмар, Жас ответила.

– Сожалею о том, что услышала про Робби, – произнесла Элис с жестким английским акцентом.

Жас кивнула, но сообразила, что Элис не может ее видеть, и вслух поблагодарила ее.

– Какие-нибудь новости? – спросила Элис.

– Нет, никаких.

Повисла трансатлантическая пауза. Жас представила на другом конце провода добрую женщину, сидящую в офисе с видом на Центральный парк. Элис с мужем, владевшие большой косметической компанией, были старыми друзьями отца Жас. Они обращались с ней как с родной, приглашая к себе в дом на выходные. Жас бы все отдала, лишь бы оказаться вместе с Элис, чтобы сидеть с ней за обедом на Сент-Амброуз, неспешно пить вино, слушать ее жалобы на дороговизну ингредиентов и парфюмерные продажи, упавшие в прошлом году на четырнадцать процентов.

– Чем я могу помочь? Сесть в самолет, прилететь к тебе и быть рядом?

Предложение показалось ей успокаивающим объятием.

– Нет, пожалуйста, не делай этого. Полиция предпринимает все, что может.

– Но этого недостаточно, не так ли? Твой брат все еще не нашелся.

– Это верно. Но теперь мне ничего не нужно. Честно, прямо сейчас ничего не нужно.

– У тебя голос какой-то не такой. Ты мне чего-то недоговариваешь? Это ваш займ? Если проклятые французские банкиры дышат тебе в затылок, то мы можем кое-что организовать.

В компании Элис занималась отделом духов. Она была из тех, кто предложил купить «Руж» и «Нуар», чтобы решить финансовые проблемы Л’Этуаль.

– Благодарю, но какое-то время у нас все будет в порядке. – Жас пристально смотрела в сад. Кусты, обычно аккуратно подстриженные пирамидами, теперь разрослись и начали терять свою безупречную форму.

– Тогда в чем дело?

– Полиция думает, что я причастна к исчезновению брата, потому что он сопротивлялся продаже, и что я… – Она не смогла закончить фразу.

– Это возмутительно! – воскликнула Элис. – Он ведь твой родственник. Ты же его боготворишь.

Жас прислонилась лбом к стеклу, почувствовав приятную прохладу, гладкость и безучастность. Отсутствие какого-либо запаха было облегчением.

Ветер в саду взъерошил листья на качающихся деревьях, а солнце залило семифутовый обелиск в центре лабиринта. Предположительно, он был времен египетских фараонов. По еще одной семейной легенде, Жиль Л’Этуаль привез эту известняковую колонну из Египта вместе с остальными сокровищами. Жас подозревала, что это была копия, сделанная в девятнадцатом веке. Никто никогда не пытался это выяснить. В семье предпочитали верить легендам, которые стали краеугольным камнем Дома Л’Этуаль. Жас знала, что остроконечная верхушка была такая же белая, как и весь камень, но из окна было видно, что теперь самый конец обелиска оказался покрыт чем-то черным.

После разговора с Элис Жас отправилась в сад. Проходя по аллее с оградой из столетних стриженых кипарисов, она вдохнула освежающий, острый и чистый запах. В детстве она сотни раз ходила по этому лабиринту. Запах здесь был такой же неотъемлемой частью, как и вымощенные галькой дорожки.

В центре лабиринта Жас посмотрела вверх. Значит, это не тень и не игра света. Треугольный кончик колонны действительно потемнел. Встав на каменную скамейку, Жас дотянулась до верха и коснулась его рукой. Пальцы испачкались черным. Она понюхала их – грязь. На самой вершине обелиска?

Жас уселась на скамейку. Становилось сыро, и волосы на лбу уже начали кудрявиться. Воздух вдруг стал прохладным, словно новая загадка охладила атмосферу. Жас пожалела, что не взяла свитер, но возвращаться в дом она не собиралась. Надо было понять, что происходит.

Почему обелиск испачкан грязью? Жас посмотрела на землю, ища какую-нибудь подсказку. И тогда она заметила. Черные и белые камушки, выложенные в форме древнего символа инь-ян, казались не на своих местах. Границы были смешаны, форма капли нарушена.

Кто-то нарочно сделал это. Жас начала разглядывать камушки, словно они таили ответ. Солнце заволокло облаками, и сад погрузился в тень. Потом солнце выглянуло снова. На земле что-то блеснуло. Металл? Жас присмотрелась. Несколько камушков лежали на расстоянии друг от друга, и между ними виднелось… что это?

Упав на колени, Жас разгребла камушки, под которыми скрывалась большая круглая пластина. Поначалу она не поняла, что это такое, но потом до нее дошло: канализационный люк. Было похоже, что кто-то задвигал его на место в очень большой спешке.

Скрывшись в шахте?

Жас наклонилась и понюхала пространство между металлом и краем шахты. Холодный воздух пах уксусом и гнилью, а еще, возможно, чем-то древесным. Да. Она смогла узнать тот же запах, что наполнил мастерскую несколько часов тому назад, когда она разбила бутылочку Аромата Верности.

Глава 30

Англия, Лондон. Четверг, 26 мая, 18.30

Се сидел на краю кровати в отеле «Кенсингтон» и не сводил глаз с телефона. Дело казалось таким простым. Ему надо было лишь поднять трубку и позвонить. Но он продолжал сидеть неподвижно, беспомощно опустив руки.

Это крайний случай или еще нет?

Тонкое постельное покрывало впитало пот его ладоней. Прошло еще десять секунд. Двадцать. Скоро у него не останется времени. Все студенты должны быть на приеме в Музее Виктории и Альберта. Через десять минут надо было спускаться вниз. Если он этого не сделает, кто-нибудь поднимется к нему. Он не мог допустить, чтобы его нашли в таком состоянии, нервного, обливающегося потом.

Се пересек комнату за шесть шагов, повернул щеколду и распахнул окно. С теплым ветром в комнату ворвался шум деловой улицы. Дорожные звуки казались приятнее тишины.

После отъезда из Китая медитация больше не помогала. Постоянным его спутником стала тревога. Он столько лет ждал этой поездки, так много готовился, воспользовался столькими возможностями, пряча в своей каллиграфии тайные послания, подвергая опасности жизни Кали и учителя.

И теперь он вел себя словно испуганный ребенок. Ему сказали, что вступать в контакт можно только в случае крайней необходимости. Неужели это тот случай?

Час назад Се застал своего соседа по комнате роющимся в его тумбочке. Ру Шан сказал, что перепутал.

Се смотрел на телефонный аппарат, как на спящего дракона, которого он боялся разбудить. А если звонки прослушиваются? Что, если правительство отслеживает все звонки студентов? Способны ли они делать это здесь, в Лондоне? Вдруг Ру Шан войдет в номер, когда он будет разговаривать по телефону?

Ру мог поджидать за дверью, готовый следить за ним, если Се отправится куда-то не по расписанию. Конечно, такое было непозволительно. Студентам запрещалось выходить из гостиницы, только под присмотром наставников. Но большинству из них удавалось улизнуть поздно вечером. Пока что никто не попал в неприятности.

Се ходить с ними не хотелось. Несмотря на все любопытство по случаю пребывания в чужом городе и желание вкусить запретного плода, он не хотел рисковать. Ему было важно совершить великий побег. Если только не учитывать, что его нежелание погулять, когда все этим занимаются, не покажется кое-кому подозрительным. Поэтому Се исправно ходил в бары с друзьями-студентами. Несмотря на страхи, западная культура его потрясла.

Как бы наслаждалась всем этим Кали! Прекрасные студенты, свобода, никакой слежки, отсутствие военной полиции.

Но он и его друзья-художники могли только любоваться этой свободой. К ним она не имела никакого отношения. Их правительство не могло даже отпустить группу художников в Европу без стукачей. Неужели Ру стукач? Пекин вел особую обработку, чтобы студенты закладывали своих однокурсников. Чем они соблазнили его?

Без Кали и ее умения пользоваться ноутбуком Се не мог проверить биографии студентов университета Цинхуа. Он тосковал по Кали еще и по другой причине. Ему не хватало ее смелости и страсти.

В дверь постучали.

Се упустил возможность и отругал себя за нерешительность. Кали высмеяла бы его, назвав трусом, и была бы права.

– Да?

– Се, это Лан. Проходила мимо. Ты готов?

Не надо было отвечать. В таких делах ему не хватало ни ума, ни сообразительности. Нервы мешали думать. Он открыл дверь.

– Входи. Я почти готов… всего минуту.

Молодая женщина из Пекинского университета была среди них не только лучшим каллиграфом, но еще и самой застенчивой. Лан слабо улыбнулась Се и, опустив глаза, вошла в номер. Они сели рядом на кушетку. Когда Се понял, какая она застенчивая, то сильно зауважал Лан за ее скромность и расслабился. С тех пор она старалась держаться ближе к нему при каждой возможности, в поездке из аэропорта в гостиницу, во время обеда и на групповых прогулках.

В ванной он умылся холодной водой и несколько минут смотрелся в зеркало. В глазах у себя он заметил страх.

Ом мани падме хум.

Четырежды он повторил мантру, причесался, поправил воротничок рубашки, схватил с крючка на двери пиджак и надел его.

Внизу они присоединились к студентам, уже столпившимся у автобуса.

В Музее Виктории и Альберта среди мраморного великолепия девятнадцатого века встречался и современный дизайн. Не отступая от Се, Лан вошла в вестибюль с высоким потолком и оглядела оранжевые, желтые и красные транспаранты с названиями проходивших в тот период выставок.

– Никогда не думала, что мои работы будут выставляться в таком месте. А ты?

Се вдруг потряс сам факт поездки, не тайная причина, а реальная: его работы получили признание. Он способен создавать картины, удостоенные такой чести. Вопрос не в том, к чему приведет поездка, но Се знал, что обязан за нее своим учителям и самому себе, и надо было хотя бы остановиться и осознать этот момент, чернильные завитки на бумаге, сосредоточенность, необходимая для того, чтобы кисть свободно парила, годы учебы и жертв. И дело не в том, чтобы заявить о себе и помочь Его Святейшеству – дело в ценности момента самого по себе. Послание на бумаге, безмятежная поэзия, выраженная в художественной форме.

Что бы еще ни случилось, это тоже очень важно.

Увлекаемый другими студентами, Се последовал за гидами в зал китайской скульптуры. Здесь высокие окна выходили в сад с овальным прудом. Масляно-желтый свет отражался на воде и возвращался в зал.

Их каллиграфические работы были развешаны на полотняных панелях, расставленных по залу. Се в сопровождении Лан бродил по проходам, созданным стендами, сама расстановка которых уже была сделана высокохудожественно. Это была деревня китайской живописи на панелях, разделенных веками, но объединенных одинаковой силой простоты.

Да, впереди часы тревог и планов, дни постижения и завершения своей задачи. Сегодняшний вечер посвящен работе. Се уловил этот зов и прислушался к своим работам, выразив почтение так, как считал нужным, так, как учили его тибетские монахи, сжигавшие себя в монастыре, когда он был ребенком.

Сознательно.

Профессор Ву отозвал Се и Лан и увел их в глубину галереи.

– Еще будет время полюбоваться работами. Прежде всего надо поблагодарить наших хозяев.

Бар был уставлен тарелками с орешками, маленькими бутербродами, вином и легкими напитками. Справа стоял китайский посол в Великобритании и другие официальные лица из посольства вместе с музейным руководством, приветствуя студентов и гостей.

Когда дошла очередь пожать руки своим соотечественникам, Се низко поклонился и заговорил тихим голосом, произнося односложные фразы, которым научился с детства. Никто из высокопоставленных особ им не заинтересовался больше, чем другими студентами. Какое облегчение. Интерес предполагал внимание, а Се старался его избегать.

Поэтому ему стало не по себе, когда Ру направился к нему и развязным тоном, который явно был результатом изрядной выпивки, начал приставать к Се.

– Думаешь, ты лучше нас всех, – заговорил Ру, указав на Се своим стаканом. – Думаешь, что твои работы лучше. – Вино выплеснулось через край, и красные пятна залили белый мраморный пол. – Ты ничуть не лучше нас. У тебя мазок вовсе не такой уж изящный, и линии нечеткие.

Ру дополнил слова взмахом руки со стаканом. Вино выплеснулось в лицо Се, попав в глаза.

Следы бургундского залили ему щеки и рубашку.

Ру на мгновение замер, довольный собой, но потом испугался, поняв, что устроил сцену на таком важном мероприятии.

Не успели они оба что-либо сказать, как маленькая престарелая женщина подошла к Се и подала ему бумажную коктейльную салфетку.

– О, это не поможет, – сказала она. Пока он вытирал лицо, старушка взяла его под руку, потащила прочь.

Несмотря на азиатскую внешность, говорила она на безупречном английском.

– Позвольте проводить вас в туалет, где можно будет хорошо умыться и почиститься.

Они направились к выходу.

– Ужасно сожалею, что это случилось. – На ней был ярко-красный костюм и губная помада в тон. Она вцепилась ему в руку удивительно крепко. – Какой позор. В такой замечательный вечер.

Если бы он захотел убежать, то пришлось бы побороться, чтобы вырваться от нее.

Они покинули комнату, шум остался позади.

– А ведь ваши работы и правда лучше, чем у всех.

– Я польщен.

– Я изучала их последние два дня.

– Рад, что они вам понравились.

– У вас тонкий стиль.

– Вы куратор музея? – спросил Се.

– Да. Специализируюсь на каллиграфии.

– Вы из Китая?

– Я с Тибета.

Се почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– И ваши работы я изучила очень старательно, – продолжила она, уводя его в тихий коридор, свободный от посетителей. – Я многое увидела.

– Надеюсь, вам понравилось то, что вы увидели.

– В ваших работах немало намеков, которые легко не заметить, но важно найти.

Се не ожидал реального контакта раньше Парижа. Он и не смел надеяться на помощь.

– Вот мы и пришли, – сказала она, остановившись у двери. – Когда закончите, найдете дорогу обратно в галерею?

– Да. Благодарю вас. Большое спасибо.

– Тогда ладно. Теперь будьте осторожны, Се Пин.

Он кивнул.

– Многие хотят, чтобы у вас все удалось, – прошептала она. – Мы будем следить за вами во время поездки. Никого не ищите. Они сами найдут вас. Вы очень храбрый.

– Благодарю, – повторил Се и поклонился.

Когда он поднял голову, она уже отвернулась.

Открыв дверь туалета, Се направился к раковине и не заметил человека, возникшего прямо за ним. Вспышка в зеркале, широкая повязка у него на губах. Се попытался кричать, но незнакомец сильно зажал ему рот рукой.

Глава 31

Франция, Париж. Четверг, 26 мая, 19.15

Закат отражался в Сене, желтые тона уступили место дымчатым малиновым бликам, постепенно растаявшим лавандовыми тонами, разлитыми по поверхности воды, словно художник-импрессионист воспользовался вечером вместо полотна.

– Не уверена, что это хорошая идея, – сказала Жас.

– Гулять по мосту? – удивился Гриффин.

– Устраивать себе ужин. – Она забыла, как Гриффин всегда играл ее словами. – А если они что-то найдут?

Он положил ладонь ей на руку, чтобы она замолчала.

– У Марше есть наши номера телефонов.

Сквозь жакет она почувствовала давление его пальцев. От внезапного тепла его рук внутри у нее что-то растаяло, но Жас постаралась взять себя в руки и отстранилась.

– Робби не простит мне, если я позволю тебе голодать, – сказал Гриффин.

Жас задумалась, помнит ли он те воскресные ужины, или же обращение к их прошлому было подсознательным. Жас подумала о потрепанной и потертой ленточке в шкатулке для драгоценностей в Нью-Йорке. Сказать ему о ней Жас не могла. Признание предполагало бы определенный уровень эмоциональной зависимости, которой ей не хотелось. Ленточку Жас хранила для того, чтобы не поддаваться слабости, но не потому, что ей до него было дело.

Гриффин облокотился о парапет, глядя на Нотр-Дам. Жас посмотрела в другую сторону, на Гранд-Палас. Закатное солнце золотило его стеклянную крышу. Казалось, что викторианское здание охвачено пожаром.

Вокруг них пешеходы пересекали Карусель по пути с Левого берега на Правый и обратно. Жас и Гриффин не были единственными, кто остановился, чтобы полюбоваться городом. Слева от них пожилая пара, прижавшись друг к другу, показывали на виды и фотографировали их. Справа страстно обнимались мужчина и женщина. Жас отвела взгляд и стала смотреть на реку.

– У тебя есть кто-нибудь? – тихо спросил Гриффин.

Она не ожидала такого личного вопроса, не слишком уверенная, что хочет с ним этим делиться.

– Несколько месяцев тому назад – да, – сказала она, все еще глядя на реку.

– Ты ушла от него или он?

– Странный вопрос.

– Разве? Прости.

Она пожала плечами и прикусила губу.

– Я вынудила его оставить меня.

– Что это значит?

– Он хотел, чтобы я переехала к нему. Когда мне… Знаешь, не думаю, что после всего хочу говорить об этом.

Гриффин протянул руку, положил ей на плечо и развернул лицом к себе.

– Если хочешь мне рассказать, то я готов выслушать.

Жас снова пожала плечами.

– Похолодало, – сказала она, плотнее запахнув свой жакет. – Надо идти.

В молчании они дошли до конца моста и дождались светофора. Потом прошли под большой каменной аркой в комплекс Лувра. Пройдя через Кёр д’Наполеон, Гриффин остановился напротив стеклянной пирамиды Пей.

Вокруг них толпились сотни людей, фотографирующих и отдыхающих у фонтана. Совсем немногие изучали архитектуру так же старательно, как Гриффин.

В глазах Жас отразился последний солнечный луч. Она моргнула. Мир вокруг нее заколыхался. На секунду она увидела повозку, запряженную лошадью, слуг в ливреях, открывающих двери, женщину в платье из золотой парчи и в замысловатом парике, пахнущую цветочными духами и немытым телом.

– Есть доказательства, что пирамидальные формы извлекают микроволновые сигналы из атмосферы и преобразуют в электрическую энергию.

– Что ты сказал? – спросила Жас, не расслышав ни слова.

– Существуют доказательства, что пирамиды извлекают микроволны из атмосферы и преобразуют в электрическую энергию. Именно поэтому даже построенные в наши дни пирамиды действуют как магический центр.

– Не думала, что теперь ты веришь в магию. Ты сильно изменился, как я погляжу?

– Теперь нет большего скептика, чем я. Но я провел ночь в пирамиде и пережил нечто, чего не могу объяснить.

Она снова покачала головой.

– Я еще более циничная, чем ты.

– Ты такой не была. Когда ты… – Он не закончил то, что хотел сказать, и начал снова: – Жас, что с тобой случилось?

Она почти произнесла: «Ты случился», – но смолчала.

– Что случилось со всеми? Только Робби до сих пор невинен. По-прежнему счастлив, так же, как и прежде. – Она подавила в себе рыдание. Жас не хотелось, чтобы Гриффин утешал ее, зная, как легко будет снова соблазниться его вниманием. Он так хорошо умел успокаивать.

Кафе «Марли» находилось в каменном гроте в крыле Ришелье. Несмотря на то что здесь благодаря близости к музею всегда было много туристов, ресторан любили и парижане.

– Робби говорил, что это один из его любимых, – сказал Гриффин, когда они вошли в ресторан. – Шикарно, но не претенциозно, просто, но не простовато.

Мэтр провел их к столику в углу одного из внутренних залов. Для начала Гриффин заказал вина и сыра.

Эта часть старинного дворца была приспособлена к требованиям современного ресторана, но величественность и великолепие были сохранены. Позолоченная лепнина украшала высокий потолок. Четырехсотлетние мраморные полы не повредило даже время. Глубокие кресла были обиты богатым красным бархатом.

– Хочу, чтобы ты попыталась расслабиться, – сказал он. – Выпей немного вина. – Он положил мягкого сыра на ломтик хрустящего багета и подал ей. – И еще съешь это.

– Приказ?

– Предложение. Ты под сильным стрессом. Я просто пытаюсь помочь. Когда ты ела в последний раз?

Жас разозлило, что он помнит эту ее особенность, и откусила немного хлеба, скорее чтобы удержать себя от комментариев к тому, что он сказал. Она была не голодна.

– Неправильно, что мы сидим в ресторане, когда…

Гриффин прервал ее:

– Нам надо поесть, а сделать это мы можем там, где хорошая еда и вино. И где никто не следит за дверью.

– Что ты имеешь в виду?

– Марше установил за тобой слежку.

– Чтобы защитить меня или шпионить? – Жас инстинктивно оглянулась. Она сразу и не заметила, что комната была практически пуста. Все посетители сидели на террасе, любуясь видами.

– Надеюсь, чтобы защитить, но не уверен. Именно поэтому я настоял, чтобы мы куда-нибудь пошли и поговорили. Не уверен, что в доме, в магазине или в мастерской это безопасно.

– Безопасно?

– Они могут подслушивать.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я заметил, что за нами кое-кто следит. Видел его на мосту, а потом отражение в пирамиде. Поэтому думаю, что он нас охраняет. Вычислить его было очень легко, он даже не пытается скрываться.

В комнате вдруг стало невыносимо душно. Жас захотелось встать и убежать. Она не могла просто так сидеть здесь, когда Робби пропал. Глупо было думать, что она с этим справится.

Словно почувствовав, о чем она думает, Гриффин положил на ее руки свою ладонь, и легкого давления хватило, чтобы удержать ее на месте.

– Все будет хорошо, обещаю.

Другой рукой он поднял бокал.

– За Робби, – тихо и ласково произнес он.

У Жас на глаза навернулись слезы, но она их сдержала и поднесла бокал к губам. По привычке перед тем, как сделать глоток, она понюхала букет. Все нежные запахи слились в одну ароматную волну: вишня, фиалка, роза, а также запах кожи и дуба. Она отпила вина. Вкус словно затанцевал у нее во рту. Казалось непорядочно наслаждаться вином, когда Робби находился неизвестно где, в опасности.

– Что случилось с твоими руками? – спросил Гриффин.

На пальцах виднелись покрытые засохшей кровью глубокие царапины, которые появились, когда она пыталась сдвинуть крышку с канализационной шахты в центре лабиринта. Она потерла царапины, но от этого они только покраснели.

– Жас? – В его голосе прозвучала тревога.

– Если комната пуста, могут ли они подслушивать?

Он покачал головой.

– Не думаю.

Жас наклонилась к нему через стол, не сообразив, насколько соблазнительным было это движение, пока не увидела результат в его глазах.

– Думаю, я знаю, где Робби, – сказала она тихим, приглушенным голосом.

– Он с тобой связался?

– Нет. Но оставил еще один знак. Кажется, я знаю, где он, но попасть туда в одиночку не могу.

Она показала ему руки в доказательство своих слов.

– Я пыталась.

– Хотела рассказать мне?

Жас нахмурилась.

– Я уже говорю.

– Только потому, что я спросил про твои руки.

С ее стороны было глупо думать, что прошлое можно не замечать, просто обойти, не признав или не оценив его.

– Хватит об этом. О’кей? Не я тебя бросила, Гриффин.

По выражению его лица Жас поняла, что он не ждет от нее возвращения к теме. Минуту Гриффин молчал, пил вино, взвешивал свои возможности.

– Нет, не ты.

– Тогда почему ты на меня сердишься?

– Вовсе не сержусь.

Она удивленно подняла брови.

– Со мной ты не была бы счастлива, – тихо произнес он.

– Это ты так решил. Не я.

– Я это знал.

– Ты думал, что знал. – Она выпила еще вина.

– Все эти годы… мы действительно не забыли друг друга, не так ли? – Гриффин задал вопрос, который прозвучал как признание.

Жас задумалась, стоит ли отвечать и о том, что именно ответить. Чувства ее скрывались так глубоко и были так ранимы, что говорить о них казалось почти непристойно.

Гриффин наклонился, и она почувствовала его запах. Аромат наказания.

– Они больше не продают этот одеколон, уже много лет. А ты все еще им пользуешься.

– Так и не нашел одеколона, который бы мне понравился, поэтому твой брат предложил проанализировать формулу и сделать одеколон специально для меня. Он постоянно снабжает меня, когда одеколон заканчивается.

Смех Жас показался немного истеричным даже ей самой. Пока она скупала на блошиных рынках воспоминания, полупустые флаконы, Робби продолжал поддерживать отношения с Гриффином и даже готовил для него одеколон.

– Что бы там ни было, расскажи мне.

Жас подняла руки, попытавшись сказать что-нибудь связное, но пальцы застыли в воздухе. Она не могла приказать мыслям извлечь смысл из того, о чем она думала, и смогла только покачать головой.

Гриффин передвинул стул на четверть вокруг стола и поставил свой бокал поближе к ее бокалу. А потом наклонился, будто хотел рассказать секрет.

Его губы коснулись ее губ, и вдруг она не просто вдохнула его аромат и ощутила вкус вина, но вспомнила то, что считала забытым: как они были вместе, и о том, как держал он ее лицо в своих ладонях во время поцелуя, движения его губ. Жас вспомнила их с Гриффином вместе, их неразделимость, как вплелась она в ткань того, чем была. Воспоминание было таким глубоким, что казалось, стоит потянуть за ниточку и последовать за ней, то можно прийти… куда? Жас чувствовала его ладони у себя на щеках, его дыхание в себе, его волосы на своем лице, и все казалось знакомым и по-другому. Это же помнила Мари-Женевьева, когда тонула. Это же ощущала и египетская принцесса на берегу реки, когда ее возлюбленный сказал ей, что будет убит.

Убит? Утонула?

Жас оттолкнула Гриффина так сильно, что он упал обратно на свой стул. Сперва на его лице появился шок, потом любопытство.

– У тебя испуганный вид, Жас. Я не хотел…

Она покачала головой.

– Это не я, это Робби.

– Нет. С тобой сейчас что-то случилось. Я видел это в твоем лице. Что это?

– Забудь обо мне! – почти крикнула она – Теперь значение имеет только мой брат.

Принесли заказ. Пока официант ставил перед ней жареную куриную грудку и croque moncieur[25] перед Гриффином, они молчали.

Следующие несколько минут они ели почти молча. Съев совсем немного, Жас опустила вилку и нож.

– Постарайся съесть еще.

Она покачала головой.

– Когда моя дочь не ест, я ее подкупаю.

– Я не твоя дочь, и у тебя нет ничего, чем ты мог бы меня подкупить, – Жас хотелось, чтобы слова прозвучали легко, но получилось горько.

Она оттолкнула тарелку.

– Пойдешь сейчас со мной искать Робби?

– Да, – ответил он без колебаний.

Выходя из ресторана, они не заметили бледную женщину, сидящую в одиночестве в углу террасы в наушниках, пьющую вино и ковыряющую фуа-гра вилкой. Но как только они вышли, Валентина Ли бросила горсть евро на стол и последовала за ними.

Подобно Елисейским Полям, дворцы Лувра всегда были переполнены народом. В этой толпе легко было затеряться, избежав полицейского в штатском, который также следил за Жас и Гриффином.

Валентина лавировала между потоками людей, заполнивших широкое пространство. Не теряя свою жертву из вида, она смешалась с группой подростков, столпившихся у пирамиды, куривших, набиравших тексты и разговаривавших по телефонам. Дважды она постаралась не попасть в кадр фотографировавших туристов.

Она не вынимала из ушей наушники. Женщина, слушавшая айпод, выглядела совершенно обыкновенной, но в наушниках звучала не музыка. Направленный микрофон фиксировал городской шум и прочие звуки. Слышать разговор Жас и Гриффина она больше не могла, но прекрасно прослушала их за обедом.

Куда они направлялись теперь? Где собиралась Жас отыскать пропавшего Робби Л’Этуаля? Название места не прозвучало ни разу.

Когда Валентина перешла Новый мост, то постаралась держать парочку на дистанции. В конце моста загорелся красный светофор, она остановилась, достала камеру и сделала несколько снимков Сены.

Париж теперь погрузился в сумерки, и в реке отражались городские огни. Под мостом проплыл туристический катер, и с его борта донеслись звуки Джанго Рейнхардта.

Знакомая музыка обволокла, опутала ее. Валентина беспомощно сдалась, ее захлестнула волна переживаний. Это был звук Франсуа, его ритм, его пульс. Он двигался под эту музыку, жил в ней, дышал ею, исполнял ее. Франсуа поклонялся Рейнхардту, как идолу. Утрата, которую Валентина не хотела признавать, обрушилась теперь на нее гораздо сильнее, чем она была готова. Часть ее полностью приняла эту скорбь. Нельзя было продолжать жить, когда пришла весть о смерти Франсуа. У нее никогда не было такого отца. Надо было остановиться, просто сесть и выплакаться. И она разрыдалась, скорбя о нем, позволила боли утраты завладеть ею. Теперь, на мосту, слушая музыку над рекой, Валентина не могла притворяться, что все хорошо.

Казалось, что никто вокруг не заметил плачущую женщину, созерцающую городские огни. Для маскировки не было ничего лучше слез. Это был первый урок, выученный без Франсуа, который двенадцать лет неотступно был с ней.

Глава 32

20.58

Жас вышла на террасу и потянулась к выключателю.

– Подожди, – остановил ее Гриффин. – Может быть, хватит естественного освещения.

– Ни из одного здания вокруг не видно середины лабиринта.

– Лабиринта? Думаешь, Робби именно там?

Она кивнула.

– Я тебе покажу.

Гриффин поднял голову.

– Уверена, что нас никто не увидит? А что там? – Он указал наверх.

– Это часть нашего здания. Деревья посадили так, чтобы лабиринт не был виден никому, кроме нас. Возможно, когда-нибудь, если рядом будет построен небоскреб, но не сейчас.

– И все же лучше, если ты не будешь включать свет. Даже если они не увидят нас прямо, может быть какое-то свечение. Ты же не хочешь, чтобы они знали, что мы здесь ночью.

– Я просто гуляю в собственном саду, – возмутилась она. – Что в этом подозрительного?

– Давай попробуем без света.

Какой бы упрямой ни была Жас, Гриффин был еще хуже. Она взбесилась. Почему после стольких лет разлуки они так запросто вспомнили свои роли? Плохая и хороший. Умиротворяющий и взбалмошная. Жас думала, что за годы те отметины, которые они оставили в психике друг друга, стерлись. Но этого не произошло. Меньше чем за сутки они с Гриффином вернулись на прежние места, где располагались почти десятилетие тому назад.

Ночь была безлунная, матово-черная, но Жас знала каждый изгиб и поворот лабиринта наизусть и уверенно направилась к центру. Она могла бы сделать это с завязанными глазами, по запаху. В центре росли розы и жасмин, и чем сильнее был их запах, тем ближе цель.

Добравшись до центра лабиринта, она упала на колени и руками разгребла белые и черные камушки на металлической крышке, которую обнаружила днем. В мастерской не было фонариков, либо она не знала, где их найти. У Гриффина в кейсе всегда была световая указка, но все осталось в гостиничном номере. В их распоряжении было всего несколько ароматизированных свечей, толстых, дорогих, фигурных, с фирменным ароматом Дома Л’Этуаль.

Гриффин присел на корточки рядом с ней и зажег спичку. Как только свеча загорелась, он посветил над крышкой люка.

– Ему лет двести, – он провел пальцами по металлическим цифрам.

1808.

– Почему я не заметила этого днем? – произнесла она, недовольная собой.

– Тебе было не до того. Ты искала Робби.

То, что ей не удалось в одиночку, они с Гриффином сделали с первой попытки, подняли крышку, отодвинули в сторону, открыв дыру в земле шириной в три фута.

– Что там внизу? – спросил он.

Стараясь не замечать нарастающую панику, Жас встала на колени и посмотрела вниз, откуда поднялся запах грязи и пыли, подгнившего дерева и сырого камня.

Гриффин опустил свечу в шахту. Маленький огонек осветил только металлический край и немного каменной кладки. Дальше Жас видела только кромешную тьму, в которой нельзя было разобрать ничего.

– Ты чувствуешь Аромат Верности? – спросил он.

– Нет, больше не чувствую.

Не успели они начать, как уже проиграли.

Гриффин поднял свечу, но так быстро, что огонь погас. Теперь в саду было так же черно, как в шахте.

– Не беспокойся. Мы его найдем.

Жас не видела лица Гриффина, только слышала его голос, и это было похоже на холодный ветер в лицо издалека. Знакомый голос, от фамильярности которого ее зазнобило, и она плотнее натянула свитер на плечах. Словно так она могла защититься от него.

Гриффин зажег другую спичку, и свеча ожила. Он медленно опустил ее, чтобы не погасить огонь.

Пламя осветило еще один фут каменной шахты, но Жас так и не увидела дна. Сердце у нее билось так сильно, что она слышала его стук. Паника окутывала ее, дразнила и готова была парализовать.

– Ты в порядке? – спросил Гриффин. – Для тебя это просто ад.

Она кивнула. На мгновение страх сменился удивлением, что об этом он тоже не забыл.

Жас боялась стоять на краю. Это была особая фобия и редкая, если верить врачам, с которыми она обсуждала ее в Швейцарии. Высоты Жас совсем не боялась. Ее апартаменты в Нью-Йорке находились на двадцать седьмом этаже. Но на вокзале, на краю платформы, у нее от страха выскакивало сердце. А вдруг она оступится, или упадет, или, еще хуже… ее парализует на самом краю, и она не сможет пошевелиться?

Она знала, с чего все началось, но знание не избавляло ее от страха. Жас и девятилетний Робби играли в прятки. Из окна на чердаке он вылез на крышу. Она его там искала и, заметив открытое окно, вылезла на крышу вслед за братом. Крыша была большая, можно было прятаться за трубами и карнизами. Жас медленно кралась по крыше, разыскивая его. Вдруг она услышала голоса. Подошла к краю и посмотрела вниз. Родители стояли на улице и ругались. У них часто случались сильные ссоры, и Жас это беспокоило. Она страдала, что они были несчастны.

На этот раз скандал был особенно громкий и ужасный. Она так увлеклась их криком и оскорблениями, что не заметила, как подкрался Робби. Он позвал ее по имени и напугал. Повернувшись слишком быстро, она оступилась левой ногой и начала падать. Робби схватил Жас за руку и вытащил ее на черепицу. Когда он тащил сестру, та сильно поцарапалась. Но это спасло ее от неминуемых переломов костей, а может быть, и от самого страшного.

Дыхание. Средство от всего. Дыши, приказала она себе.

Если Робби там, внизу, ты должна ему помочь.

Она знала, как успокоиться. Дыша, она старалась различить запахи в воздухе. Земля. Гнилое дерево. Каменная пыль и плесень. Чистые острые струи кипарисовой ограды лабиринта. Жасмин, благоухающий ночью в саду, вместе с ранними розами. И трава. Все вместе эти ароматы составляли суглинисто-темный запах Од, таинственного и удивительного землистого аромата, предполагавшего лес с настолько густой листвой, что пробиться сквозь нее могли только редкие солнечные лучи. В этом лесу ребенок мог вечно бродить, так и не найдя выхода.

Но среди всех ароматов Жас не могла отыскать тот, который был нужен.

Здесь ее брат или нет? Были ли это его знаки? Если нет, то почему верхушка обелиска испачкана грязью? Почему были смещены камушки? Не кошка же их разбросала?

– Робби? – крикнула она и напряженно прислушалась.

Эхо ее собственного голоса передразнило наивную попытку.

Будто он сидит там и ждет ее, подумала Жас.

– Робби? – не подумав, крикнула она снова.

Ничего.

– Что там внизу? – прошептала она скорее ночи, чем Гриффину. Голос показался ей испуганным, и Жас стало стыдно.

Гриффин разжал пальцы и уронил свечу. Несколько секунд она освещала все ту же каменную кладку, потом, словно падающая звезда, с ускорением полетела вниз.

Жас трясло, она дрожала так сильно, словно голая попала в снежную пургу. Она знала, что это состояние – результат фобии, но справиться ей было не под силу. Она повернулась к Гриффину и готова была что-то произнести, но он поднял руку, чтобы Жас молчала.

Когда свеча долетела до дна, послышался тихий далекий звук.

– Зачем ты это сделал?

– Хотел узнать, как долго она будет падать, и вычислить глубину по ее скорости падения.

– Сколько ушло времени?

– До дна почти тридцать секунд.

– И как глубоко?

– Почти сто футов.

Гриффин зажег вторую свечу, склонился над краем как можно больше и опустил свечу.

– Это всего лишь каменная стена, покрытая мхом и плесенью.

– Нет, смотри, – сказал он.

Под бешеный стук сердца она подобралась ближе. Жас не понимала, куда он указывает.

– Где?

– Видишь углубление?

Она кивнула.

– Что это?

– Это ступени, Жас.

Гриффин наклонился еще ниже.

– Смотри. Там еще одна. Они вырублены в камне. И, возможно, идут до самого дна.

– Надо туда спуститься. Поискать его.

– Знаю, но не сейчас.

– Почему нет?

– Мы не подготовлены, – он показал на ее туфли и одежду. – Нужны брюки, шлемы с фонарями. Нужна веревка и аптечка первой помощи на случай, если Робби ранен.

Жас хотела поспорить, но его опытность перевесила ее нетерпение.

– Без подготовки нельзя. Если мы поранимся, то не сможем помочь Робби.

– Даже если бы я знала, куда идти за снаряжением, то ночью все закрыто.

– Жаль, но придется подождать до завтра. Мы не знаем, куда идти и как проложить путь. Мы не знаем, куда он ведет. Мы можем заблудиться.

Несмотря на прохладу, спина Жас покрылась потом. Она испугалась, но это не имело никакого значения. Робби оставил ей послание. Он – последнее, что у нее осталось. Ей приходилось сражаться с демонами и пострашнее. Видения и ночные кошмары однажды угрожали ее рассудку. Ее госпитализировали, лечили электрошоком, лекарствами. Жас смогла выдержать все.

Хотя она только что согласилась с Гриффином, что надо обождать, сделать этого она не могла. На коленях, пятясь, она подползла к люку.

Гриффин пальцами схватил ее за запястья. Хватка была такая сильная, что рукам стало больно. Он резко оттащил ее от люка.

– Мне больно, – выдохнула она.

Он ее отпустил.

– Знаешь, что ты сумасшедшая? – Лицо его перекосило от злости. – Почему не слушаешь меня?

Сердце у нее колотилось, и она не могла перевести дух. Сев на сырую землю, Жас прислонилась спиной к зеленой ограде. Руки болели от напряжения, она давилась слезами. Меньше всего ей хотелось расплакаться перед Гриффином.

– Если Робби сбежал и находится там, внизу, то он в большей безопасности, чем где бы то ни было. Никто не может знать, где он, и ему удастся выжить еще одну ночь. Мы спустимся туда завтра.

Она кивнула, не доверяя своему голосу.

– Обещаю, – сказал он.

Сочетание страха, отчаянья и грусти, смешанное с воспоминанием об этом слове, доказывало слишком многое. Первая горячая слеза скатилась по ее щеке. Жас отвернулась от него. Вторая слеза.

Она почувствовала его руку у себя на плече.

– Позволь мне помочь тебе. Я слишком сильно потянул тебя, но я боялся, что ты упадешь.

Не обращая внимания на его руку, Жас встала, вытерла руки о джинсы и направилась к дому.

Глава 33

21.15

Приезжая в Париж, Малахай всегда останавливался в одном и том же номере в «Л’Отеле». В роскошных апартаментах он чувствовал себя как дома. Красные с золотом парчовые занавески гармонировали с покрывалом постели эпохи королей и королев. Хрустальные канделябры всегда сверкали. Тонкие французские простыни всегда были отутюжены.

Он выглянул в окно и поверх крыш залюбовался видом церкви Сен-Жермен. За сотни лет вид ее не изменился. Башня была самой древней в городе, десятого века. Малахай проверил часы. Пятнадцать минут десятого. Он откупорил бутылку «Круга», ожидавшего его во льду с приветственной запиской от отеля, прислоненной к серебряному ведерку, и налил себе бокал. С шампанским в руке он открыл двери маленького балкона и вышел на него, как раз когда зазвонили колокола. Облокотившись на перила, он насладился звуками, теми же вечными звонами, что слушают парижане со времен Средневековья и Революции. Потягивая густое сверкающее вино, Малахай закрыл глаза и попытался представить себя в прошлом, но воображения ему не хватило. О, как завидовал он способным путешествовать сквозь века детям, с которыми работал! Ему тоже хотелось по-настоящему увидеть и попробовать прошлое на вкус, жить в нем, бродить по улицам и общаться с людьми. Раскрыть недоступные секреты.

Колокольный звон затих, остался лишь городской шум, закурлыкал голубь. Малахай сел на железный стул и достал один из своих двух мобильных телефонов – один для того, чтобы звонить, другой – чтобы принимать звонки. Так было безопаснее, труднее выследить.

Как бы ни был красив его номер, но его Малахай выбирал лишь ради балкона. Здесь он мог говорить свободно, не думая о «жучках». Это давало ему возможность путешествовать под собственным именем, что нравилось Малахаю. Хотя вымышленное имя гарантировало анонимность, но появление в гостинице под собственным именем обеспечивало особенное внимание и почет.

Малахай набрал номер Уинстона.

– Я приехал, – сообщил он экс-агенту.

– Хорошо. Как прошла поездка?

– Без приключений. Поэтому скажите мне, в офисе все в порядке?

– Да, статус-кво.

Перед тем как Малахай вылетел из Америки, Уинстон доложил, что новой информации по делу нет. Керамические черепки, которые исчезли вместе с Робби Л’Этуалем, не имели большого значения, ни исторического, ни коммерческого. Приблизительная стоимость их равнялась пяти тысячам долларов, а то и меньше.

Французская полиция проверила их по базам Интерпола. Но поскольку в полиции не знали, что черепки могут быть инструментами памяти, то и не зарегистрировали их таковыми. Никто не развесил ярлыков, из-за которых Малахай мог бы попасть под подозрение. Всегда, когда Малахай покидал страну, паспортный контроль сообщал в Отдел преступлений в области искусства ФБР в Нью-Йорке, что он выезжает за границу. Но его отношения с семьей Л’Этуаль позволяли ему бывать здесь беспрепятственно. Он лечил сестру пропавшего человека. Он здесь для того, чтобы убедиться, что у нее нет стресса в связи с его исчезновением и у нее не возникло никаких физиологических отклонений.

– Какие-либо новости о вашем племяннике? – спросил Малахай, используя прозвище Люциана Гласса. Следователь из ФБР, занимавшийся последними двумя делами по инструментам памяти, подорвал не только отношения с семьей, но и свою репутацию в Фонде Феникс.

– Племянник занят. У него теперь гораздо меньше времени для меня, чем когда-либо. Новая работа и новая девушка. Я не поспеваю.

Малахай улыбнулся. Всегда приятно знать, что Гласс до него не добрался. По крайней мере, пока.

– Рад за него.

После разговора по телефону Малахай вернулся в номер и сел за старинный стол. У него оставалось два часа до встречи с коллегой Уинстона.

Собственной авторучкой «Монблан» Малахай написал на элегантном гостиничном бланке записку для Жас, сообщая, что он находится здесь, с предложением помощи, если понадобится.

Тон показался ему неверным. Он порвал записку и бросил клочки в корзину для мусора.

Они познакомились, когда Жас была долговязым подростком, и Малахай стал одним из ее лечащих врачей. Несмотря на то что разница в возрасте у них осталась неизменной, теперь все было не так, как в прежние годы. Сейчас Жас была взрослой женщиной, пусть и одинокой, напуганной, нуждающейся в поддержке.

Малахай перечитал второе послание. Гораздо лучше. Сложив письмо, он сунул его в конверт, вызвал дежурного и спросил, не согласится ли посыльный рано утром пройтись недалеко, чтобы доставить письмо.

Консьерж принял просьбу без колебаний.

– Bien sur[26], доктор Сэмуэль.

За деньги любой каприз. Э-э, почти любой. За черепки он предложил Робби Л’Этуаль больше, чем кому бы то ни было в мире. И парфюмеру деньги были нужны, чрезвычайно нужны. Тем не менее он отклонил предложение.

Почему? Что он собирался делать с этими черепками? Знала ли об этом Жас? Как бы то ни было, Малахай в Париже. Он договорился с нью-йоркским банком о займе под залог половины здания Фонда Феникс, чтобы купить у Л’Этуаля его черепки. Если он все еще жив. Если черепки еще у него.

Малахай посмотрел на часы. В ресторане внизу он забронировал столик. Запечатав письмо, Малахай положил его в карман своего костюма с Севил-Роу.

Да, гораздо надежнее было написать ей записку, чем звонить по телефону. Никаких сомнений, что телефоны в доме Л’Этуаль прослушиваются. Малахаю не стоило заявлять о своем прибытии в Париж таким способом. ФБР постарается своевременно известить их об этом. Кроме того, надо было учитывать Жас. Прислав ей записку, Малахай избавит ее от страха перед телефонными звонками, которые вселяли в нее надежду, что звонит брат.

Он никогда не связывался с пациентами лично. Но почему о ней он думает именно так? Почти с чувством.

Направляясь из номера к лифту, Малахай пытался это понять. Зная свои достоинства и недостатки, он не сомневался, что превосходным терапевтом был по той же причине, что и плохим другом и любовником. Чувственность была ему не свойственна. Он мог объективно выслушать тех, кто приходил к нему за помощью. Он умело направлял их по эмоциональным просторам, умудряясь сам не тонуть в них. Годы самоанализа выявили в нем нарциссические наклонности, у Малахая возникло состояние, способное защитить от сочувствия к кому бы то ни было.

Двери лифта открылись, и Малахай присоединился к мужчине и женщине, ехавшим в этом лифте, встав слева лицом к двери. Парочка отражалась в отполированной медной панели. Они плотно прислонились друг к другу плечами, держась за руки.

Отведя от них взгляд, Малахай посмотрел на собственное отражение. Уже пятьдесят девять лет, а цель все та же. Никогда не был женат, без детей, никаких долгосрочных связей. У его тетки, содиректора Фонда Феникс, был взрослый сын, и Малахай серьезно относился к лишившемуся отца молодому человеку. Но кузен – это совсем не то, что собственный потомок.

Дверь открылась. Парочка вышла, и Малахай, вдруг почувствовав усталость, вышел в красивое фойе в стиле Belle Epoque[27], обратив особое внимание на солнечный мотив мраморного пола, на греческий фриз высотой в шесть этажей, на плюшевые драпировки и роскошные кресла, на низкое соблазнительное освещение. «Л’Отель» был романтическим уголком. Малахаю казалось, что он знал это всегда, но никогда не чувствовал себя здесь не на своем месте. До этого вечера.

Глава 34

22.05

Они вернулись тем же путем, каким ушли, не через мастерскую, а через застекленные двери в гостиной жилой части дома. В сад выходили окна, задрапированные темно-синими шторами из шелкового жаккарда с белыми звездами, месяцами и золотыми солнцами. Созданный в начале двадцатого века для прапрадедов, мотив повторялся по всей комнате. На темно-синем ночном небе красовались золотые звезды. Астрологические знаки были вытканы на золотом ковре. Изящно расположенная обстановка состояла из мебели разных эпох. Классический, но очень удобный интерьер.

Не успела Жас сказать хоть слово, как Гриффин спросил у нее, где бар.

– Не знаю, насколько он полон теперь. Робби пьет только вино. – Жас надавила на зеркальную панель, которая повернулась, открыв перед ними сверкающий бар с хрустальными стаканами и роскошными антикварными бокалами.

– Все в этом доме куда-то спрятано, – сказал он и налил два бокала бренди, передав один Жас. – Выпей… Это шоковая терапия.

– Я в порядке.

– Не сомневаюсь. Но все же выпей.

Она отпила янтарного зелья, которое огнем прокатилось по ее горлу. Жас никогда не нравился вкус коньяка, даже такого старинного, как этот.

– Не прячется ли за одним из этих зеркал стереоустановка? – спросил Гриффин.

Она указала на панель с другой стороны бара.

– Хочешь послушать музыку?

Гриффин покачал головой, прижав палец к губам. Жас вспомнила, что он сказал ей в ресторане. Если полицейские присматривали за ней, то и подслушивать тоже могли.

Гриффин надавил на верхний правый угол зеркала, и появилась стереоустановка. Гриффин нажал на кассетник, увидел, что тот полон, и включил музыку.

Не сводя глаз с консоли, он дождался первых аккордов. Сен-Санс, «Пляска смерти» заполнила комнату.

Жас узнала музыку.

– Отличный выбор, – с сарказмом произнесла она и села на кушетку с бокалом в руке.

Он пододвинул стул, чтобы сесть лицом к ней, и тихо заговорил:

– Знаю, как сильно тебе хочется его найти. Но надо доверять мне. Мы должны все сделать правильно.

– Не могу думать про то, что Робби там внизу, совсем один, испуганный…

Гриффин отпил немного бренди.

– Надо выждать, выбора нет.

– Ты не понимаешь. – Фраза прозвучала гораздо более резко, чем ей хотелось.

Гриффин поставил бокал на журнальный столик между ними и встал.

– Если ты не против, то я пойду в гостиницу.

Жас хотела сказать: да, будет лучше, если он уйдет. Но вместо этого она покачала головой, потерла запястья и сказала:

– Нет. Прости.

– Возможно, я не так беспокоюсь, как ты… – Гриффин заговорил тихим ласковым голосом, и ей показалось, что он обнял ее, хотя даже не прикоснулся к ней. – Но я тоже хочу найти Робби. Пожалуйста, прекрати сопротивляться. Я тебе не враг. – Она закрыла глаза. – Ты хотя бы что-нибудь знаешь об этом тоннеле? – спросил он.

– Это еще одна сумасшедшая легенда из тех, которые, кажется, коллекционировала моя семья, так же, как коллекционируют фарфоровых собачек. Ты когда-нибудь слышал о Cаrrieres de Paris? – Жас заметила, что перешла на французский, и повторила по-английски: – Парижские каменоломни?

– Да, – ответил Гриффин. – Город построен на шахтах, некоторые из которых относятся к тринадцатому веку, верно? Камень для строительства Парижа добывали в этих каменоломнях, в результате образовалась сеть тоннелей и пещер, впоследствии ставшая катакомбами. Большинство археологов об этом знают.

– Эксгумация останков на кладбищах, ставших причинами болезней, началась в 1777 году, – продолжила Жас. – Как раз в период нарастания революционных настроений одновременно с жадностью властей. К тому времени Дом Л’Этуаль уже существовал. Дедушка любил шутить, что наши предки были не на небесах, а под нами, в подвале. Он говорил, что «город покоится над пропастью». Иногда в детстве, когда я не получала, чего хотела, я топала ногой и…

– Почему я не удивляюсь?

Жас проигнорировала комментарий Гриффина и продолжила:

– Дедушка Шарль просил меня быть осторожнее. Он говорил, что если топну слишком сильно, то в земле появится дыра, и я туда упаду. И тогда придется дружить с костями.

Жас все еще скучала по деду, который умер, когда она жила в Америке. Все ее любимые родственники умерли, кроме Робби.

– Я ему не верила, – продолжала она. – Мне хотелось знать, откуда он знает, что там похоронены люди. Когда я достаточно подросла, дедушка рассказал, что он и его брат участвовали в Сопротивлении во время Второй мировой войны и пользовались тоннелями и проходами под Парижем, чтобы помочь бежать бойцам Сопротивления и летчикам.

Жас встала и подошла к стеклянным дверям, ведущим в сад. Эти кусты посадил ее дед, привозивший коллекционные розы со всей Франции и Англии. Он выводил гибриды, чтобы создавать ароматы, которые не смогли бы повторить другие парфюмеры.

Легкий дождик наполнил воздух сиянием. Жас открыла дверь и вдохнула полусладкий ночной аромат и зеленый прохладный воздух.

– Дедушка сказал, что у него был собственный вход в тоннели и этот вход был самым тайным, потому что был надежно спрятан. Робби вечно просил показать его нам.

– Показал?

– Нет.

Гриффин встал, чтобы наполнить бокал. Жас никогда не представляла, что увидится с ним здесь. Но в каком-то смысле это было и его место. Что такое эта комната, если не хранилище воспоминаний? На столах и полках повсюду стояли старинные вещи и артефакты Л’Этуалей, самые ранние из которых датировались восемнадцатым веком. Серебряные парфюмерные флаконы, накопленные прабабушкой, большая коллекция табакерок из лиможского фарфора, которая собиралась целыми поколениями.

Бабушка Жас обожала эмалированные, усыпанные драгоценностями портретные рамки, украшенные хрустальными завитками, оборочками с лучистым колчеданом и ажурным орнаментом с жемчугом. По всей комнате поблескивали дюжины таких рамок. Когда-то лица давно умерших предков обрамляли творения Фаберже, но их давно продали.

На каминной полке стояли золотые часы, украшенные символами земли, луны, солнца и знаками зодиака. Часы не только показывали время и день, но также и моменты заката, рассвета, захода луны и ее восхода.

Когда ранним воскресным утром Жас нашла часы в угловой будке на блошином рынке, они были сломаны. Бабушка купила их, вопреки заявлениям матери Жас, что починить часы невозможно.

Бабушка похлопала Одри по руке, как она обычно делала.

– Это красивая вещь, – сказала она. – Мы что-нибудь придумаем.

Вокруг часов выстроилась коллекция Робби из малахитовых, кварцевых, лазуритовых и нефритовых пирамидок. С другой стороны ваза Лалик была наполнена зелеными, голубыми и молочно-белыми морскими стеклышками, которые Жас собирала с мамой, когда они отдыхали на море, на юге Франции. Все здесь было связано с воспоминаниями.

– Возможно ли, что твой дед брал в каменоломню Робби, а не тебя?

– Конечно. Когда я уехала… жила в Америке, дедушка прожил еще шесть лет и был совершенно здоров до самого конца.

– Когда был создан лабиринт в саду?

– Точная дата? Не знаю, но вот архитектурные чертежи дома и сада, – Жас указала на шесть рисунков в рамках. – Они 1816 года, и на них, начиная со второго, изображен лабиринт.

– Значит, вполне возможно, что люк в центре лабиринта – это вход в подземные тоннели, о которых рассказывал твой дед. И он мог показать их Робби?

– Да. Ты так думаешь?.. – Идея ее потрясла. Если брат там, внизу, то он может быть в безопасности. – Если под нашим домом город мертвых, то именно эта таинственность привлекательна для Робби.

Гриффин уставился в свой бокал.

– Когда я был моложе, – сказал он, – я мечтал о том, чтобы у моих друзей и любовниц обязательно были тайны.

– Удалось?

Он кивнул.

– Оказывается, у всех нас есть тайны. Большинство моих ты уже знаешь.

– Знала, но… – Она не закончила мысль.

Через минуту он сказал:

– Надо выйти в Интернет. Ты взяла с собой компьютер?

Жас принесла свой ноутбук со стола в углу.

– В доме беспроводной Интернет. Робби позаботился. Что ты ищешь? – спросила она, передавая ему компьютер.

– Прежде всего карты. Есть много разных карт. Мы должны знать, что там, внизу, и как подготовиться. Чем больше узнаем, тем вероятнее, что преуспеем.

Следующий час они сидели рядом на кушетке, разговаривали мало, много читали. Бо́льшая часть информации оказалась на английском, а также французском, поэтому много переводить Жас не пришлось.

Город под городом первоначально снабжал Париж известняком для построек великолепных особняков, широких бульваров и мостов. Потом многочисленные тоннели и пещеры стали хранилищем останков более шести миллионов усопших, похороненных на городских кладбищах, которые больше не вмещали покойников. Во время войны катакомбы использовались как временное убежище бойцов Сопротивления, потом как галереи художников-авангардистов, как тюрьмы и пути побегов. Все они официально были закрыты, кроме одной мили, которая теперь стала туристической зоной. Но запреты не мешали отважным спелеологам спускаться в каменоломни.

– Исследовать тоннели незаконно, – сказала Жас, прочитав очередную статью. – Не хочу даже читать истории, как в этих катакомбах пропадают люди. Подземных ходов около ста девяноста миль, не нанесенных на карты и большей частью неисследованных и опасных.

– Я бывал в пирамидах и знаю, как позаботиться о нас.

– И как же найти Робби в этих катакомбах?

– Нашел же он способ привести тебя к тоннелю, сумеет и привести тебя к себе.

Согласно греческой легенде судьбы, три второстепенных богини появляются в течение семи дней после рождения ребенка. В их обязанности входит определить траекторию жизни младенца. Клото плетет нить жизни, Лахесис измеряет ее, а Атропос обрезает после того, как решит, сколько ребенку будет лет, когда случится смерть.

Но несмотря на то, что решение принимают богини, человек способен изменить свою судьбу. Жас была уверена, что в мифологии все метафорично. Она не верила в судьбу. Но глядя на Гриффина, Жас думала о странном совпадении, что он появился в Париже именно теперь. Гриффин. Специалист именно в той области, которая может помочь ей найти брата.

«Совпадений не существует», – вспомнила она слова брата. Именно это кто-то сказал ей совсем недавно. Жас постаралась вспомнить. И вдруг до нее дошло, что это был Малахай Сэмуэльс.

Жас посмотрела на монитор ноутбука.

– Тут говорится, что большинство тоннелей располагаются на глубине ста метров. Когда ты уронил свечу, то сказал именно это – что она упала на сто метров.

– Если судить по звуку упавшей свечи, то совершенно точно, сто метров.

– Это приблизительно пять-семь лестничных пролетов, в зависимости от того, насколько они высокие, верно?

Гриффин кивнул.

– Семь этажей, вдвое выше этого здания.

– Тебе не обязательно спускаться, если страшно. Пойду я один, мне случалось спускаться гораздо глубже, это не проблема.

– Там Робби, значит, я справлюсь.

– Есть способы избавиться от паники. Прежде всего, не пытайся представить, что там внизу. Невозможность увидеть, что впереди, незнание, где конец, – это самое страшное.

– Я не боюсь высоты, уверена, что и глубина меня не испугает.

– А темнота?

– Нет. Я люблю темноту. Она успокаивает.

Гриффин засмеялся.

– Тогда ты будешь счастлива. Там темно. Внизу нет никакого освещения. В статьях говорится, что в начале девятнадцатого века катакомбы использовали для выращивания грибов.

Они составили список необходимых вещей, которые предстояло купить утром.

Жас посмотрела на каминные часы. Десять вечера.

– Магазины будут закрыты еще часов двенадцать.

Гриффин проследил ее взгляд.

– Иди поспи.

– Не смогу.

– Если будешь усталая, то не сможешь помочь Робби. – Гриффин прошел через комнату и поставил свой бокал в бар. – Не думаю, что стоит проводить ночь одной в доме. Я лягу на кушетке.

– Я не боюсь остаться одна.

– Да, уверен, что не боишься, – почти обиженно произнес он. – Зато я за тебя боюсь. Я засну спокойнее, если буду знать, что ты здесь не одна.

– Мне ничто не угрожает, Гриффин.

Он только кивнул.

– Думаешь, угрожает?

– Просто не хочу рисковать.

Жас посмотрела ему в глаза. Сколько раз она представляла истории с ним. Однажды она подумала, что они снова будут вместе. Когда-то Жас верила ему так, как никогда и никому не смогла бы. Да, с ним у нее были связаны большие ожидания, с ним и с Робби, и с ней самой тоже. Похоже, что слишком много давления. Возможно, она была не права, требуя от Гриффина так много и думая, что человека определяют его достижения. Но он же достиг всего, не так ли?

– Почему ты качаешь головой? – спросил Гриффин.

– Разве?

– Словно споришь с кем-то.

– Ты всегда делаешь то, что хочешь, не так ли? – спросила она.

– В большинстве случаев да.

– Ты сделаешь то, о чем я подумала, – улыбнулась она.

– Ты знала, кем я хотел быть.

– Тогда в чем проблема, Гриффин?

– Не мог допустить мысли, что не справлюсь.

– Не справишься?

– Что не справлюсь и разочарую.

– Кого? Меня? Кого из нас?

Мгновение он молчал.

– Тогда я думал, что тебя, теперь не уверен.

Он вернулся к кушетке и сел рядом с ней, обнял за плечи и повернул к себе.

– Ты задаешь невозможные вопросы, знаешь об этом? Люди о таком не спрашивают. Честная, прямая. Ты совсем не изменилась. – Он рассмеялся, но смех был нерадостный. – Хочешь зайти очень глубоко, узнать слишком много, слишком. Ты чертовски любопытная.

– Не я. Я перестала любопытствовать уже давно.

– Лжешь, – сказал он, но вдруг прижал ее к себе и поцеловал.

В голове ее закружились новые вопросы, требующие решения, настаивающие, чтобы она воспринимала их серьезно и сосредоточилась. Но губы Гриффина мешали ей сосредоточиться. Жас устала и, да, была напугана. Если она не будет думать, если отдохнет в его объятиях, то все будет хорошо. Будет ли?

Запах Гриффина обволакивал ее. Если не сопротивляться, то можно потеряться в этом аромате. Если бы она могла забыть о том, что случилось между ними… нет, не забыть, но хотя бы сейчас не думать об этом. Совсем немного. Как давно она не чувствовала этого напора, и как ей хотелось отдаться ему.

Но только не с Гриффином.

Жас долго не могла оправиться от того состояния, в котором он ее оставил. Хватит ли у нее сил принять то, чего ей хотелось, и не запутаться потом? В жилах ее закипела смесь желания и злости. Она впилась пальцами в его руки, притянула Гриффина к себе, надеясь, что ему больно. Ей хотелось сделать ему больно, но он так прижался к ней, что Жас усомнилась. Его пальцы впились ей в кожу. Завтра появятся отметины, синюшные отпечатки его пальцев. Давным-давно он ушел и оставил невидимые синяки, которые так и не прошли. Но эти пройдут, они всего лишь поверхностные следы.

Ее тело сдалось. Годами Жас сопротивлялась воспоминаниям об этом человеке, не позволяла им завладеть собой. И что теперь? Теперь она отдавалась каждому ощущению, которое он в ней вызывал.

Проклятье. Тело ничего не забыло, ни его запаха, ни вкуса, ни того, как его волосы завивались на шее, ни тепла его кожи, ни того, как он обволакивал ее собой, обнимая. Мир исчезал, и они оставались вдвоем, живя только минутами поцелуев. Жас разозлило желание оказаться с ним без одежд, разделяющих их. Это желание оказалось более важным и нестерпимым, чем все, что она испытывала прежде или о чем догадывалась. Вдруг желание почувствовать его на себе стало более необходимым, чем дыхание. Пальцы Жас скользнули к пуговицам его рубашки.

Гриффин не мешал ей и не помогал. Он позволил ей раздеть его, смотрел на нее. Жас почувствовала, что с каждым движением признавала что-то, о чем ему надо было знать, что он хотел узнать.

Жас прошептала:

– Помнишь, какие мы были?

Он не ответил.

Ей хотелось говорить с ним, уравновесить себя. Если она сможет заставить его говорить о том, кем они были, возможно, это помешает ей начать новую историю. Одно дело освободить прошлое… но Жас не хотелось начинать новый путь в будущее. Не с этим человеком, которому прежде она отдала так много и который пренебрег ее подарком.

– Раньше мы были такими же? – снова спросила она.

Гриффин целовал ее, пока она не замолчала.

Жас сняла с него рубашку и расстегнула свою, расстегнула бюстгальтер, почувствовала прохладный воздух на спине и его тепло на своей груди.

– Ты помнишь нас?

Гриффин поцелуями спустился по ее шее к груди, словно оставляя губами послания на языке, который она больше не могла расшифровать. Он рассказывал ее коже секреты, тело их понимало, мозг нет.

Жас хотела воспользоваться им, чтобы на время забыть про брата. Нет ничего плохого в том, чтобы использовать Гриффина. Он же обидел ее. Он в долгу перед ней.

Губы его коснулись ее плеча… Той точки, которую он отыскал, когда ей было семнадцать. От его нежной ласки по телу Жас прошла сладкая дрожь.

Она погрузилась в мягкую, нежную темноту, но не в холодный мрак шахты, ведущей в глубь земли, где ее ждал Робби. Это была мгла страсти. Если бы Жас смогла осветить ее, то обязательно увидела бы густую негу, наполненную ароматом роз, корицы и мускуса.

Никто, кроме Гриффина, не умел вызвать в ее теле ощущение этого особенного аромата. Казалось, что он был способен найти какую-то тайную часть ее тела, которая раскрывалась и цвела от прикосновений его рук и языка, зубов, губ и жезла.

Обнаженные, они перешли из гостиной в спальню и легли в ее детскую кровать. Нежно-голубая мягкая синель под ней и его крепкое тело на ней.

Они всегда старались не производить шума. В колледже приходилось делить маленькую комнату с несколькими студентами. Когда они гостили в доме у бабушки в Грассе, приходилось стараться не шуметь, когда весь дом спал. Днем Гриффин водил их с Робби в экспедиции на археологические раскопки искать остатки римлян и катаров. После ленча они сидели в тени, скрываясь от жаркого прованского солнца. Они ели пахнущий лавандой мед, намазанный на багет с козьим сыром, и запивали розовым вином. Когда Робби отправлялся искать новые осколки давно ушедших веков, они лежали на траве, торопливо исследуя тела друг друга, чтобы успеть до возвращения брата.

Теперь осторожность не требовалась. Дом был пуст, в нем не осталось никого, кроме призраков Л’Этуалей, живших здесь около трехсот лет. Жас сомневалась, что их шокирует все, чем они будут заниматься с Гриффином. Несомненно, за многие годы они видели и проделывали гораздо больше.

Вдруг в ее сознании явился образ: мужчина и женщина, занимающиеся любовью здесь, в этом доме, в этой комнате, словно они были рядом. У них был другой запах, кислый и едкий. Липкий пот, пудра для лица, восковая свеча. Жас не помнила, чтобы отец смешивал такие запахи, и они с Робби не играли с такими смесями. Старомодные ароматы из другого мира.

Женщина – была ли это женщина из галлюцинаций Жас? Она плакала. Обнимая мужчину, она плакала у него на плече, обливая слезами его кожу. Он наполнил ее так, как Жас уже не помнила, как только Гриффин мог наполнить ее. Но мужчина в сумерках шептал, что ему жаль. Что ему очень жаль. Что он совсем не хотел причинить ей боль.

Или это Гриффин шептал, ворвавшись в нее? Жас не могла различить ни картин, ни запахов, ни слов.

Где-то вдали она услышала крики, а потом страшный шум расколотого дерева и тяжелые шаги, и новый запах… подавляющий все остальное… запах страха, ползущий под дверью, сквозь трещины в оконном стекле, заполняющий все. Раздался выстрел. Ее пронзила паника, еще сильнее, чем напор мужчины. Это был страх, что все происходит в последний раз. Воссоединившись, готовы ли они снова потерять друг друга?

– Не теперь, когда я снова обрела тебя живым, – рыдала Мари-Женевьева. Или это была Жас? Плакала ли она? Ее слезы? Чьи-то слезы? Чьи-то слова? Она чувствовала Гриффина внутри себя. Это был Гриффин, не так ли? Не Жиль.

Жас снова забылась, уносимая новыми ощущениями. Букеты ароматов окутали ее. Роза, корица, мускус. Она ощущала вкус собственных соленых слез на его губах. Их тела слились воедино. Невозможно было определить, где заканчивается одно тело и начинается другое. Его прикосновение и запах были как наркотик. Однажды они значили друг для друга гораздо больше. Они создали мир из собственных тел, но все же ушли из него. Гриффин ушел. Он оставил этот мир. Отпустил ее. Оставил это волшебство, более колдовское, чем любой аромат, любые духи, когда-либо созданные парфюмерами. Это был запах тайны, и пока вы способны вдыхать его, вы будете жить вечно.

Жас подняла бедра, подстроилась под его ритм, прильнула всем своим телом к его телу, их кожа слилась воедино, лицо его скрылось у нее на шее, губы снова впились ей в плечо. Снова эта точка, и электрическая дрожь разлилась во всем ее теле. Она пальцами вцепилась в его кожу. Она окружала его, но он обволакивал ее, и во всем этом было сплошное воспоминание.

– Ты плачешь? – прошептал он.

Жас не была уверена. Ей не хотелось знать. Неужели это еще один нервный приступ? Что же еще это может быть? Этот странный полусон, неотступный, прекрасный, с горьким привкусом грусти. Другое время, давнее. Женщина и мужчина в этой комнате. Потерянная и найденная любовь, страстная близость, нарастающая скорбь перед лицом грандиозного страха.

Жас содрогнулась. Гриффин принял это за страсть. Он снова ворвался в нее, и снова она забылась. Теперь было еще темнее и нежнее. Запахи слились в единый аромат, более горячий и страстный. Она путешествовала по лабиринту. Он находился в центре, протягивая к ней руки. Они стали двигаться в унисон, опытные любовники, возможно танцевавшие так в течение столетий.

Больше не будет грусти, тоски, потому что они никогда больше не расстанутся. В этом акте слились их судьбы. Они стали двумя половинками, соединенными вместе, образующими единое целое, в котором нет места для воздуха, огня, запаха, воды, дыхания. Они были вместе, без мыслей, рассудка и слов. Они снова вместе. Как это было всегда, вечно, подумала в миг просветления Жас, переполненная подарком забвения, который мог явиться только при таком глубоком и томительном финальном взрыве.

Глава 35

На противоположной стороне Рю де Сен-Пер, во дворе жилого комплекса девятнадцатого века, в синей тени каштана скрывался компактный смарт-кар. Уильям договорился о парковке с консьержем, обменяв триста евро на цифровой код, которым пользовались жители дома для открытия тяжелых деревянных ворот. Машины были только у двух семей, поэтому во дворе оставалось еще три свободных места.

Несмотря на приватность, обеспеченную раскидистым деревом, Валентина выключила фары и закрыла все окна. На ее электронном подслушивающем устройстве не горели никакие индикаторы, а наушники казались просто произведением искусства. Даже когда Уильям сидел с ней в машине, он не мог услышать того, что было слышно ей. Она научилась принимать все меры предосторожности.

Пока она сидела здесь, из дома никто не вышел и никто не вошел. Казалось, что все внутри.

Валентина поерзала в кресле и, выгнув спину, вытянула ноги. Она бегала по десять часов в неделю, занималась боевыми искусствами еще пять часов, сидела на вегетарианской диете, насыщенной витаминами. Под руководством Франсуа она превратила свое тело в орудие, которое никто не мог у нее отобрать. Единственной ее слабостью были сигареты, но Валентина позволяла себе не больше восьми в день.

Четыре часа в машине для нее был пустяк. Однажды она провела так восемь часов, хотя и очень успешно. Но в этот вечер ситуация была иная.

После обеда Гриффина Норта и Жас Л’Этуаль Валентина проследила за ними от кафе «Марли» до особняка. Несколько минут она слышала их хорошо, потом ничего. Спустя час всего несколько предложений, потом Гриффин включил стерео. После этого она слышала только обрывки разговора. Ничего четкого, по крайней мере на поверхности. Прослушав запись снова, возможно, она сумеет во всем разобраться.

В машине было жарко и тесно, но Валентина умела не обращать внимания на подобные вещи. Она слушала. Из-за того что разговор шел на английском, приходилось быть более внимательной. Это сильно действовало на нервы. В подслушанных разговорах Валентина не улавливала нюансов.

Однако по характерным звукам она догадалась, что они занимались любовью. И почему-то это сильно расстроило ее. У нее не было мужчины уже четыре года. И это был единственный мужчина, с которым Валентина жила до того момента, как Франсуа подобрал ее на улице и отвез в больницу.

От стука в окно она вздрогнула, инстинктивно положив руку на рукоятку ножа. Подобно солдатам Китайской Народной Армии, Валентина была обучена многим приемам убийства: стрельбе, обращению с ножом, рукопашному бою. Как и Франсуа, она предпочитала огнестрельному оружию нож. Кинжал-бабочка, подаренный Франсуа в день посвящения ее в триаду, Валентина всегда носила на поясе.

В древние времена такие ножи любили монахи, скрывая их под одеждой. Эти ножи были заточены только на кончике острия, поэтому их использовали для самозащиты, а не убийства.

Лезвие ножа Валентины было заточено до самой рукоятки.

Увидев, что это Уильям, она расслабилась и открыла двери.

Сев в машину, он предложил ей один из картонных стаканов с горячим чаем. Ночь была долгая, и чай был очень кстати. От пара стекла машины мгновенно запотели.

– Что-нибудь произошло? – спросил Уильям.

Потягивая чай, Валентина рассказала ему, что случилось. Странно было сидеть здесь вместе с Уильямом без Франсуа, вдвоем, а не втроем. Она подумала, не надо ли было взять кого-то третьего. Были еще четверо других членов команды, любой из них мог поучаствовать.

– Где, по их мнению, скрывается Робби Л’Этуаль? – спросил Уильям. – Они сказали?

Он нервничал, и под глазами у него лежали темные круги.

– Нет, не сказали, но мне показалось, что они ушли его искать.

– Я спросил наших у входа, они сказали, никто не выходил с обеда.

– Они ушли. Должно быть, воспользовались другим выходом.

– Оба выхода у нас под контролем. Я знаю, как вести слежку.

– Значит, они ушли.

– Другого входа здесь нет, – сказал Уильям. – Уверен.

– Это невозможно. По их разговору было ясно, что они куда-то пошли. Это надо выяснить.

– Франсуа со мной бы не спорил. Валентина, я же тебе говорил. Я свое дело знаю.

Стресс, печаль, утрата; она знала, что он переживает.

– Мне его тоже не хватает.

– Что это значит? – спросил Уильям.

– Трудно делать дело правильно, когда ты занят. Мешают эмоции. Но никто не собирается принимать тоску как уважительную причину для бездействия.

– Как ты смеешь! Я не бездельничал.

– В таком случае, куда они ушли?

– Ты даже не представляешь, каково мне. Что ты знаешь о любви? Маленькая дешевая проститутка. Если бы Франсуа тебя не спас, ты бы сдохла. Он говорил, что ты не в себе, что ты социопатка, что…

Валентина плеснула в лицо Уильяма остатками чая. Он отшатнулся.

– Сдурела? – зарычал он.

Валентина вынула из ранца пачку сигарет, вытряхнула одну и закурила.

– Уже поздно, почему бы тебе не пойти домой, Уильям? Поплачь в подушку. Я сама справлюсь. Не хочу, чтобы твои нервы помешали нашему делу.

Уильям вытер остатки чая.

– Если имеется другой выход, – наконец уверенно сказал он, – то я его найду.

– Мы теряем время. Давай возьмем сестру парфюмера. Л’Этуаль сам найдется. Ради ее спасения он сделает все, что угодно.

– Откуда ты знаешь? – спросил Уильям.

– Разве это не семейный долг? Или я не знаю, как семьи реагируют в таких ситуациях?

– Ах, если бы это могло сработать. Но мы никогда не доберемся до его сестры. Полиция следит за ней круглые сутки.

– С каких пор это проблема? – Валентина посмотрела на Уильяма. Он смотрел вперед, и был виден его профиль. Выдающийся нос, скошенный подбородок, немного лишних возрастных складок. Франсуа был худощавый, старался не переедать.

– Ты говоришь как трус. – Она затянулась сигаретой, наполнив легкие дымом.

– Да пошла ты, – Уильям стукнул кулаком по панели. – Перегибаешь.

– Мы заставляем ждать людей, которые ждать не любят, – выдохнула Валентина. – Чем дольше черепки у них, тем больше вероятность, что они попадут не в те руки. В провале боссы обвинят только нас.

Салон машины заполнил табачный дым. Голубой дым. Цвет музыки Франсуа.

Глава 36

Англия, Лондон. 22.00

За последний час Се узнал только песни «Битлз» и «Грин Дей», и больше ничего. Он не понимал, что теперь поставил диджей. Западная музыка проникала в Китай, но очень медленно. В любом случае, изменения наступали. Се был благодарен, что музыка такая громкая. Это означало, что не надо участвовать в разговоре. Можно было просто сидеть, не спеша пить пиво и расслабляться. Холодный эль не шел ни в какое сравнение с янжинским пивом. Вторая бутылка поможет ему успокоиться. Но Се заставил себя не спешить. Дисциплина. Он мог позволить себе только одну бутылку.

Никакого риска.

Се избегал тайных вылазок со студентами уже два вечера подряд, но это была не тайная прогулка. Экскурсию организовало посольство. В этот вечер сын китайского посла принимал художников в городе. Они пообедали в пабе и теперь развлекались в частном клубе.

В общем, большинству это понравилось. Се был занят своими делами. Электронное устройство весом в пять унций в кармане сильно мешало ему расслабиться, словно это был заряженный пистолет. Мобильник был контрабандный. Ни у кого из студентов мобильного телефона не было. Если его найдут – Кали услышала это сленговое выражение в одном из американских фильмов – он выдаст их с головой.

Однако избавиться от него Се было так же страшно, как и держать при себе.

Из динамиков зазвучали «Роллинг Стоунс», а Се потягивал свое пиво. Эту песню он знал: «Нет мне удовлетворенья…»

Проверяет ли мобильники служба безопасности аэропорта? Надо ли класть его в контейнер вместе с ключами и деньгами? Это еще один вопрос, о котором надо было узнать. Но Се так испугался, когда незнакомец в туалете зажал ему рот, велел вести себя тихо и затащил в кабинку.

– Я знаю вас, – сказал незнакомец, сунув в руку Се телефон. – В экстренном случае телефон запрограммирован так, что помощь придет быстро. Посмотрите в контактах, в зависимости от того, где вы, просто нажмите Лондон, Париж или Рим.

– Я не…

– Разговаривать некогда. Спрячьте телефон. Будьте осторожны. На всем пути есть люди вроде меня. Они помогут. А теперь вымойте руки и постарайтесь отмыть хотя бы немного красное вино с рубашки, чтобы стало понятно, зачем вы сюда приходили. Потом человек вышел из кабинки, оставив Се одного.

Даже теперь, в комнате, заполненной людьми, табачным дымом, музыкой и напитками, Се казалось, что телефон высосал весь воздух. Он мог спасти ему жизнь. Он это знал. Но он мог и убить его еще до того, как Се доберется до Парижа. Если его сосед по номеру в гостинице за ним следит и если он найдет телефон… Если его найдут таможенники, и если кто-то из школы заметит…

– Ты такой серьезный, – сказала Лан, подсаживаясь к нему. Обычно скромная и тихая, она казалась странной в своем кокетстве. Но в ней говорили три выпитых бутылки пива.

– Просто смотрю и слушаю.

Лан пододвинулась ближе. Он почувствовал запах ее волос, напоминающий какой-то фрукт, но не понял, какой.

Новые звуки песни «Битлз» «Вот солнце встает» донеслись из динамика. Эту песню Се тоже знал, и она ему нравилась. Кали бы задумалась, не попросило ли посольство клуб поставить некоторые песни, чтобы студенты чувствовали себя комфортнее, потому что это был типичный микс. Се удивился, что любознательность стала его второй натурой. Он продолжал воображать, как бы Кали отреагировала на то, что он видит, и какие бы у нее были вопросы.

Хотя Се твердо знал, что ему предназначен особый путь, он скучал по друзьям.

– Хорошо бы потанцевать, – застенчиво произнесла Лан. От нее пахло пивом. – С тобой, – сказала она еще тише. – Никогда ни с кем не танцевала раньше.

Потанцевать ему хотелось, но она была почти пьяна. А вдруг она прижмется к нему слишком сильно и почувствует телефон? А если он поскользнется или наклонится и телефон выпадет из кармана? Но что придумать, чтобы отказаться танцевать с ней? Что, если она запротивится и устроит сцену? Трезвая, она тихая, рассудительная девушка, а захмелевшая?

Что бы он ни выбрал, все равно будет плохо. Поэтому он сделает то, что делал всегда, пойдет по пути наименьшего сопротивления, постарается не привлекать внимания.

Направляясь за Лан на танцплощадку, Се чувствовал на себе взгляд Ру Шана. Ему показалось? Или Шан всегда на него смотрит? Он был одним из лучших каллиграфов, настоящее дарование, работы которого отметили, когда ему было всего двенадцать лет. Се восхищался его работами задолго до поездки и сказал ему об этом, когда их поселили в один номер. Шан кивнул, принял комплимент, но не отреагировал на него. Кали всегда просила Се описывать вещи более детально, чем ему хотелось. Се вспомнил, как она спрашивала его о Шане. Худой, невысокий, с грациозными руками, даже когда открывал дверь или держал стакан. Небольшие глаза светились умом. И он любил поговорить, не об искусстве, что Се понравилось бы, но о женщинах, причем в самых откровенных выражениях.

– Мне говорили, что ты молчун, – жаловался Шан, когда Се с неохотой выслушивал непристойный рассказ о британской девушке, с которой Шан познакомился в гостинице в первый же вечер.

«Кто это тебе сказал, что я молчун?» – хотел спросить Се. Неужели Шан проговорился? Или он имел в виду других студентов? Но спросить Се не мог. Из-за разъедавших его подозрений он не задавал вопросов.

Когда Се и Лан начали танцевать, он постарался вести так, чтобы Лан все время находилась лицом к Шану.

Лан прижалась к нему, но он едва чувствовал бедра и грудь, прижатые к нему, и сосредоточился только на телефоне. Ее голова легла прямо на телефон, вдавив улику ему в грудь.

Лан подняла полуприкрытые глаза на Кси.

– Ты прекрасно танцуешь, – сказала она с улыбкой. – По крайней мере, я так считаю. Никогда прежде не танцевала, – хихикнула она.

– Благодарю, – сказал он и повернулся, надеясь, что в движении она будет не слишком внимательна. Почувствовала ли она пластиковый предмет? И если да, то спросит ли о нем? Что надо будет ответить?

Подняв взгляд, Се увидел, что Шан с партнершей танцует рядом, поэтому снова оказался к нему лицом. Просто совпадение, или тот следит за ним?

Се этого не знал.

Глава 37

Франция, Париж. 23.15

Это был своеобразный ритуал. В первую ночь в Париже Малахай всегда посещал бар «Хемингуэй» в отеле «Ритц». В день его восемнадцатилетия отец привел сына сюда угостить первым в его жизни вином и первой сигарой. Это было одно из очень немногих воспоминаний Малахая о далеком человеке, который всегда придирался к своему младшему отпрыску. В тот вечер отец воздержался от упоминаний имени своего идеализированного первенца, который умер в очень раннем детстве. Но на выходе из бара он все же заметил:

– Твоему брату понравилось бы.

В тот вечер бар не был переполнен, как обычно. Рецессия, подумал Малахай, входя в зал, отделанный деревянными панелями. Он был невелик, уютен, с ощущением элегантного клуба. Полки были уставлены книгами Хемингуэя. На стенах висели вырезки из газет и фотографии Папы, как называли писателя. Этакая экспозиция не столько для него, сколько в память о его страсти к хорошей выпивке. Колин Филд, старший бармен, проработавший здесь более двадцати лет, славился своими напитками, одним из которых был коктейль с редким коньяком, стоившим больше, чем некоторые могли заплатить за весь обед в трехзвездочном ресторане.

Малахай взобрался на стул, обтянутый черной кожей, и поприветствовал Филда.

– Доктор Сэмуэльс, рад снова видеть вас.

– Я тоже.

– Что вам предложить?

– В гостинице я начал с «Круга», – сказал Малахай. – Поэтому на ваше усмотрение.

Несколько минут спустя бармен поставил перед Малахаем фужер, который он поднес к губам и отпил немного смеси.

– Сок грейпфрута, шампанское и… Я в замешательстве.

Филд улыбнулся.

– Немного джина.

Он подал Малахаю небольшую тарелочку с оливками, орешками и картофельными чипсами.

– Что привело вас в Париж? Дела или удовольствия?

За долгие годы Малахай узнал, что Филд исключительно начитан. Помимо внимания к предпочтениям в напитках он еще много читал о своих клиентах в прессе.

– Клиент.

– Ребенок?

– Маленькая девочка со странными воспоминаниями.

– Воспоминаниями о прошлой жизни?

– Она так не думает… Но мне кажется, именно так.

– Я вспоминал о вас пару недель тому назад. Читал про китайский запрет на реинкарнацию. А что вы об этом думаете?

– Абсурдный закон. Политическое позерство, произвол. – Малахай съел несколько орешков. – То, что происходит с Тибетом и его традициями – настоящая трагедия, которая становится все хуже.

Малахай закончил свой бокал, расплатился с Филдом и ушел. Проходя по длинному коридору, уставленному стеклянными витринами, он изучил выставленный антикварный фарфор и модные аксессуары. Здесь были шелковые галстуки и золотые запонки. Мобильные телефоны уровня произведения искусства. Роскошные часы и авторучки. Дамские украшения, шарфы, белье и перчатки.

Он остановился возле витрины с золотом и тем, что ему показалось женскими браслетами из белого золота или платины.

Некоторые из них были простыми, а другие усыпаны бриллиантами. Один браслет лежал на нижней полке. Никаких бриллиантов, просто большие золотые звенья, шириной почти в два дюйма. Малахай видел такой у Жас на тонком запястье.

Проходя через фойе, он почуял запах, который не замечал прежде, остановился и принюхался. Нечто острое и теплое, привлекательное. Ха! Жас была права. Чем больше думаешь о запахе, тем лучше начинаешь описывать его.

– Вы здесь воскуряете фимиам? – спросил Малахай портье.

– Нет, месье. Это фирменный аромат отеля. Называется «Амбр». Он продается днем в Галерее.

Поблагодарив его, Малахай вышел.

– Un taxi?[28] – спросил другой портье.

– Благодарю, меня должна ждать машина. – Мгновенно появился черный «Мерседес»-седан с тонированными стеклами.

Портье наклонился, спросил водителя, кого тот ожидает, и повернулся к Малахаю.

– Доктор Сэмуэльс?

Только миновав Вандомскую площадь и свернув направо на Рю де Риволи, мужчины заговорили.

– Благодарю за столь быстрый ответ, Лео, – Малахай посмотрел в зеркало заднего вида. Водитель встретился с ним взглядом. На нем была черная униформа, белая рубашка, черная шоферская фуражка и черные очки. Его черные густые волосы курчавились на затылке. На вид ему было чуть за тридцать, но точно сказать было нельзя.

– Никаких проблем, сэр, – ответил Лео с итальянским акцентом.

– Уинстон высоко вас ценит. Вы работали с ним в Интерполе?

– Да.

– Как давно вы работаете на себя?

– Несколько лет.

Лео был неразговорчив. Малахаю это нравилось. Разговоры ему были не нужны, только результаты.

– Вам удалось собрать новую информацию?

– Да, немного больше, чем мы доложили Уинстону сегодня утром.

Малахай надеялся, что они нашли Робби.

– О Л’Этуале?

– Нет. Полиция до сих пор не знает, где он может быть, и мы…

– Каковы новости? – перебил его Малахай.

– Они идентифицировали человека, найденного мертвым в парфюмерном магазине на Рю де Сен-Пер. Он вовсе не репортер, он джазмен, и очень уважаемый.

– Прикинулся репортером? Зачем?

– Выяснилось, что у него была еще другая работа.

Малахай понял.

– На кого он работал?

– На местную китайскую мафию.

Как любопытно, что утром Колин Филд упомянул про газетную историю о запрете китайского правительства на реинкарнацию без лицензии.

– Для нас это очень плохая новость, – сказал Малахай скорее себе, чем оперативнику.

– Это означает, что они знают о том, что нашел Л’Этуаль. Думаю, теперь они постараются заполучить это любой ценой.

Глава 38

Пятница, 27 мая, 8.30

Дежурный «Л’Отеля» доставил письмо Малахая Сэмуэльса в Парфюмерный дом Л’Этуаль на следующее утро, когда Жас и Гриффин выходили. Она открыла конверт и прочла записку. Выводя «Ситроен» Робби из двора на Рю де Сен-Пер, Жас рассказала, что там было написано.

– Он верит, что черепки настоящие, что духи тоже настоящие, – сказала она. – Малахай превосходный ученый, но… Мы такие жалкие, отчаявшиеся существа, не так ли?

– Что мы ищем, во что бы поверить?

Она кивнула.

– Мы называем мифологией чужую религию.

– А-а, твой старый друг Джозеф Кэмпбелл.

Она рассмеялась, но смех получился не торжествующий, а жалкий.

– Надежда умирает последней, – сказал Гриффин. Теперь это было его поражение.

Утро выдалось ненастное и немного прохладное для конца мая, меланхоличное. Но Парижу шла меланхолия. Город надел серые облака с небрежностью француженки, привычной к высокой моде. Жас опустила стекло машины. В воздухе пахло рекой, которая протекала всего в квартале отсюда, ранними утренними автомобилями, букетами роз возле цветочной лавки и свежим хлебом из пекарни в конце улицы.

Разные компоненты создавали уникальный аромат, не свойственный ни одному другому городу и даже этому городу в любое другое время суток.

– За нами следует синяя машина. Она висит у нас на хвосте с того момента, как мы выехали, – заметил Гриффин.

– Полиция?

– Неужели они настолько плохи в слежке? Не беспокойся, у нас больше часа до открытия магазина, а до него всего пять минут езды, верно? Мы от них оторвемся.

На углу машина проехала прямо, потом Жас свернула налево.

– О’кей, он исчез, – сказал Гриффин. – И на хвосте больше никого. Хотя бы пока. Обогни этот блок. Аккуратно и не спеша.

– Похоже, ты знаешь, как избавиться от слежки.

– Обо всем этом я знаю из кино, что крутят в самолетах, и еще из книг. Всегда хочется почитать романы по отзывам в «Нью-Йорк таймс», но не выходит. У меня страсть к высокооктановым триллерам. Если мои любимые писатели хорошо расследуют, то у нас все в порядке, а если нет… тогда…

– Не сказать чтобы ты меня этим обнадежил.

– Действительно, я как-то не подумал.

Они молча ехали еще минут пять, а потом Гриффин сказал:

– У них может быть не одна машина. Возможно, вызвали другую, чтобы прицепиться к нам в новом месте, но на хвосте никого не видно.

– У нас на хвосте. Очень драматично.

– Я все, что у тебя есть, так что не будь слишком строга, о’кей?

Жас кивнула.

– Гриффин? – Краем глаза она увидела, как он повернулся – Думаешь, Робби в порядке?

– Да. Он изобретательный, умный. Но кроме того, он верит в то, что делает. Если кто-то и может выжить чистым усилием воли, так это Робби.

Еще через несколько домов он предложил остановиться и позавтракать.

– У нас есть как минимум час до открытия магазина. Найди место, где можно сидеть и наблюдать улицу из окна.

Жас повернула налево, потом направо и остановилась у кафе.

Они сели за столик у окна с видом на широкий бульвар и заказали cafe au lait[29] и круассаны. Пока ели, говорили мало, ковыряя сдобные булочки. Несмотря на то что никто из них не упомянул о том, что было ночью, Жас чувствовала, что идет молчаливое обсуждение. Она не знала, произошла ли встреча ради них с Гриффином, или же это просто был выход из ужасной ситуации. Ей надо в этом разобраться, но лишь когда Робби найдется и окажется в безопасности.

– У меня есть около двухсот евро, – сказал Гриффин. – На снаряжение этого должно хватить. Но если мало, у тебя есть наличные?

– У меня кредитка.

– Не надо использовать кредитные карты. Их можно отследить.

– Когда мы все это купим, как потом занести в дом, не насторожив полицию и не вызвав у них подозрений? – спросила она.

Гриффин медленно отпил кофе.

– Малахай в записке оставил тебе свой телефон?

Жас поискала записку в блокноте и протянула ему.

Гриффин достал свой телефон и набрал номер психотерапевта.

– Малахай, это Гриффин. Я с Жас. Нам нужна ваша помощь.

Через полтора часа Жас остановилась у Дома Л’Этуаль и открыла ворота во двор. Любой мог видеть, как она припарковала машину, из которой вышли трое. Жас, Гриффин и Малахай Сэмуэльс с чемоданом. Гость, собирающийся у нее пожить.

От гостиницы Малахай приехал на такси и встретился с ними возле спортивного магазина, где они сложили свои покупки в его чемодан.

В доме Гриффин сразу включил стерео и отнес чемодан на кухню.

– Дайте мне несколько минут, – сказал он. – Надо позвонить Элси, должен ее разбудить.

– Делаешь это каждое утро? – спросила Жас.

– Где бы я ни был, – ответил Гриффин и направился в гостиную.

– Он хороший человек, – заметил Малахай. – Робби повезло, что он его друг.

Жас кивнула, не решившись произнести хоть что-нибудь. Преданность Гриффина своей дочери растрогала ее.

Жас открыла чемодан и с помощью Малахая выложила снаряжение на стол.

– Спасибо, – сказала она. – Вы очень любезны.

– Не стоит благодарности. Я приехал сюда именно для этого. Помогать тебе, чем смогу.

Она взяла шлем и кухонными ножницами отрезала ценник.

– Нам многое предстоит. Судя по тому, что сказал Гриффин, не уверена, что вы сможете убедить Робби продать вам черепки.

– Я собрал около четверти миллиона долларов.

Она покачала головой.

– Кажется, Робби кого-то отравил насмерть. Деньги не смогут заставить его изменить решение. – Она снова покачала головой. – Это просто сумасшествие. С самого детства он делал ради идеалов то, чего не стоило. Он чуть не погиб, когда был в Тибете в разгар восстания, чтобы узнать, как помочь монахам спасти их реликвии. Но теперь…

– Его вера сильна.

– В несуществующие вещи, в черепки, которые всего лишь часть выдуманной сказки. Мифы – это лишь метафоры.

– Остатки сосуда не миф. Они реальны. Реинкарнация тоже реальность, – сказал Малахай.

Он был готов сражаться, Жас – нет.

– Это не стоит того, чтобы умереть, – сказала она.

– Все, ради чего стоит жить, достойно того, чтобы умереть. – В голосе Малахая прозвучала тоска, и Жас замялась с ответом.

– Вы говорите, как он.

– Вера нас объединяет во многом.

– Никогда не думала, что вы романтик.

– Это меня не удивляет. Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты меня.

– Я вас вообще не знаю.

– Жас, я ужасно хочу узнать, что написано на черепках и были ли в сосуде духи, помогающие людям вспомнить их прошлые жизни. Но я пришел не просто раздобыть инструмент памяти. Я здесь потому, что беспокоюсь за тебя. Хотел быть рядом, если понадобится помощь. Когда-то у меня был брат… – Он умолк на несколько секунд. – Хочу помочь найти твоего брата.

Малахай положил руку ей на запястье.

После того как ночью Гриффин вытащил ее из люка, рука покрылась синяками, и Жас постаралась не вздрогнуть от прикосновения.

Он посмотрел на синяк.

– Это я ушиблась. Пустяк.

Вернувшись в комнату, Гриффин закрыл телефон и спрятал его в карман. Жас заметила, что широкий лоб Малахая слегка нахмурился.

– Как Элси? – спросил он.

– Тяжелая утрата. Ночью сдохла одна из ее золотых рыбок. Пришлось пообещать вместо нее двух других и подводный замок.

Не успела Жас отреагировать, как зазвонил домашний телефон.

Она бросилась к нему и схватила трубку до второго звонка.

Это был инспектор Марше. У Жас заколотилось сердце, и она затаила дыхание.

– У вас новости?

– Нет. Но позвольте зайти поговорить с вами, – произнес Марше.

Жас вышла из кухни в кладовую, чтобы поговорить без свидетелей.

– Нельзя ли просто поговорить по телефону?

– Это займет лишь несколько минут.

Запахи в комнате, отделанной белым кафелем, вызвали давно забытые воспоминания. Ей нравилось готовить вместе с бабушкой, которая всегда доверяла Жас подбор ингредиентов.

От сушеных продуктов исходил теплый аромат. У нее защемило сердце.

– Вы как-то продвинулись?

– Ничего существенного, мадмуазель.

На одной полке лежала дюжина белых упаковок Mariage Feres Chinese и японского зеленого чая. Любимый чай брата. Она провела пальцами по золотым надписям будоражащих воспоминания названий. Aigulles de Jade, Голубой Будда, Dargon de Feu.

– Тогда о чем разговаривать?

– Знаю, как это трудно, – начал Марше.

– Мне не нужно ваше сочувствие, я лишь хочу знать, что вы делаете для поисков моего брата.

Жас прислонилась к двери и закрыла глаза. Она не ожидала, что именно коллекция чая Робби заставит ее реально осознать его исчезновение.

– Мадемуазель Л’Этуаль, мне надо с вами поговорить. Совсем недолго.

– Почему вы за мной следите?

– Мы охраняем вас, а не следим. Именно это я хотел обсудить с вами.

– Охраняете от кого?

– Боюсь, что не могу сказать.

– Или не хотите?

– Я не вправе говорить об этом в данный момент…

– Это же мой брат. – Голос ее эхом раздался в маленькой кладовой.

– Я отлично знаю и сожалею, но ничем не могу помочь. Поверьте… если бы у нас была какая-то подтверждающая информация о том, где он и в каком состоянии, вы бы уже знали.

– Вы хотя бы узнали, кто тот человек, который здесь умер?

– Ничего определенного.

– Вам известно, кто он был?

– Мы уже на пути.

– Что это значит? На пути? Вы знаете, кто он, или нет? В нашем бутике убили человека!

– Жас? – за дверью стоял Гриффин.

Она открыла дверь.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

– У нас кое-что есть, но трудно разобраться, – сказал Марше.

Ей было все равно, насколько ее сочтут грубой или истеричной.

– Моего брата нет с ночи понедельника. А теперь пятница. Пятница. Я хочу знать, что вам известно.

– Понимаю, насколько это тяжело, мадемуазель.

Жас сделала глубокий вдох, посмотрела на светильник на потолке. Как долго он там? Сорок лет? Сто? Удивительно, как долговечны некоторые вещи. Никогда не меняются. С другими это происходит быстро. Слишком быстро.

– Когда узнаю что-нибудь, о чем смогу рассказать вам, то обязательно скажу. Между тем я хотел поговорить с вами о том, чтобы вы согласились принять нашу защиту и не пытались избегать нас, как сделали это вместе с мистером Нортом сегодня утром.

– Какая опасность мне угрожает?

Предупреждение Марше не напугало, а разозлило ее. Терпение у нее иссякло.

– Мы не знаем, что стало причиной первоначального инцидента. Если это личное… ссора любовников… неудачный бизнес, тогда нет, вы вне опасности.

Она устала слушать Марше.

– Но если проникший в дом человек охотился за черепками сосуда, над которым работали ваш брат и мистер Норт, – продолжил Марше, – тогда да, вам может угрожать опасность. Очень серьезная опасность. Пока ваш брат не найден, местонахождение черепков неизвестно. Кто бы за ними ни охотился, он может думать, что вы знаете, где они, или что Робби спрятал их где-то в доме. И если вас правильно мотивировать, то вы можете помочь… или вас можно заставить помочь… отыскать сокровище.

Жас вздрогнула. Он это сделал, сумел ее напугать. Будь он проклят. Она не позволит сбить ее с толку. Теперь главное отыскать Робби.

Глава 39

11.30

Жас еще не посмотрела вниз. Ее ожидали мили черной темноты тоннелей, пролегавших под Парижем. Бункеры Второй мировой войны, сатанинские церкви, выкопанные из могил кости более шести миллионов ее соотечественников, непрочные галереи, которые до сих пор обрушивались. И, возможно, где-то в зловещих закоулках и страшных пещерах находился ее брат.

Но ее страх обитал на краю люка, ведшего в тоннель. Края люка не были острыми или зазубренными. Не было опасности, что она оцарапается или порвет одежду. Но, поставив ногу на этот край, она рисковала свалиться в бездну, темную и сырую, бесконечную, неизведанную.

– Ступени достаточно широкие, – послышался голос Гриффина. Он спустился первым и находился на глубине футов десяти, ожидая ее.

Малахай остался в доме. Из-за несчастного случая два года тому назад он не мог карабкаться по ступеням. Кроме того, им нужен был кто-то наверху на случай непредвиденных обстоятельств. Глубоко под землей мобильная связь им бы не помогла, но двусторонняя радиосистема, которую купил Гриффин, должна была сработать.

– Жас, ты только не спеши. Я прямо здесь.

Жас глубоко вдохнула сухие неживые запахи. Наконец она посмотрела вниз. Фонарь на шлеме высветил узкую каменную шахту гораздо лучше, чем одинокая свеча. Тем не менее, несмотря на то что теперь Жас видела, куда идет, реальность, поджидающая впереди, по-прежнему казалась зловещей.

Гриффин замер на ступенях, глядя вверх и подбадривая ее. А за ним темнота.

– Я подстрахую. Ты только сделай первый шаг.

– Как далеко ты от меня? – спросила она.

– Насчитал около сорока ступеней. Спускайся медленно, по одной ступеньке за раз. Все будет хорошо.

Может, да, а может, нет. Каждая ступень – это край. Гигантская и растянутая во времени стрессовая ситуация могла превратиться в полномасштабный кризис. Она провела год на лечении, изучая пространство собственного сознания. Училась избегать его наиболее предательские ловушки. Жас научилась контролировать свои страхи и панические состояния. Знала все приемы. Но сработают ли они теперь?

Вдох. Почувствуй запахи. Определи ароматы воздуха.

Мел.

Одна ступень.

Грязь.

Другая ступень.

Когда она преодолела первую дюжину ступеней, Гриффин продолжил спуск.

– Я добрался до дна! – крикнул он. Голос его отозвался эхом и показался пустым, почти нечеловеческим.

Жас пробила дрожь. Она посмотрела вниз. Его фонарь осветил пространство не больше кабины лифта. Жас плохо чувствовала расстояние и удивилась, как он далеко.

– Сколько здесь ступеней?

– Семьдесят пять.

А сколько прошла она? Ступени она не считала. Семьдесят пять – это казалось невозможным.

– Ты уже спустилась на сорок пять ступеней! – крикнул он, словно прочитав ее мысли.

– Тридцать пять.

Глина.

– Тридцать четыре.

Пыль.

– Здесь внизу ужасно грязно. Будь осторожна, когда спустишься, – сказал Гриффин, когда она добралась до восьмой ступени.

Взмокшая от пота, с бешено колотившимся сердцем, Жас ступила на землю и огляделась. Площадка была шириной футов пять, повсюду камень. Она принюхалась, стараясь отыскать Аромат Верности.

Никаких следов.

– Думаю, нам туда, – Гриффин указал на узкий проем. Жас присмотрелась. Проход был всего два фута шириной.

– Больше похоже на щель. Ты уверен?

– Других проходов нет, только наверх. Я пойду первым.

Через три секунды он позвал ее.

– Здесь нормально. Только будь осторожна. Камень на стенах очень шершавый.

Жас пролезла в щель, за которой начинался тоннель, слишком узкий, настолько узкий, что можно было идти только следом друг за другом. Поэтому Гриффин шел первым, она следом. Несколько раз им приходилось пробираться боком, царапая носы о шершавый камень.

Тишина была полная и невыносимая. Не слышно было никаких звуков, кроме их шагов и дыхания Гриффина. Жас не помнила, чтобы прежде бывала в таком тихом месте. Но здесь было неспокойно. Мир над ними мог исчезнуть, а они бы и не узнали об этом.

Ярдов через сто они набрели на древние каменные ступени, ведущие в небольшое помещение, потолок которого поднимался футов на десять. Затем еще две ступени вниз, в продолжение тоннеля, такое же узкое, но наполненное водой, которая, казалось, доходила ей выше ботинок.

– Рискнешь?

Вода была холодная, ботинки скользили по грязи. Через несколько шагов ее джинсы промокли почти до колен. В конце тоннеля появился сводчатый проход. Гриффин направил фонарь своего шлема на стену. И они увидели полустертую надпись, написанную от руки. Казалось, ей лет пятьдесят.

– Что здесь написано? – спросил он.

Переведя текст, Жас прочла его вслух: «Верный путь часто самый трудный».

– Интересно, мог ли это написать Робби и состарить его? Это его почерк?

– Нет… но… – Она представила флаконы в мастерской. – Это мог написать мой дедушка.

– Стало быть, нет никаких отклонений, и мы на верном пути из центра вашего семейного лабиринта. Если твой дед водил сюда Робби, значит, они здесь проходили. Ты готова идти дальше?

– Я в порядке.

– Твоего деда когда-нибудь награждали?

– Награждали?

– Французское правительство наградило его после войны?

– Если такое и произошло, то я об этом никогда не слышала. Он мало рассказывал о своей военной жизни. Всего несколько историй про то, как прятал людей в этих тоннелях.

– Значит, ты не знала, что он герой?

В вопросе Гриффина прозвучал подтекст, но Жас его не поняла.

– Бабушка говорила, что он герой. Но дедушка не любил, когда она об этом упоминала. Почему?

– Ты всегда ищешь героев. Я подумал, не выросла ли ты с одним из них.

В какой-то момент у нее промелькнуло понимание: это что-то важное, но теперь не время разбираться. Перед ними был подъем. Пять ступеней вели в тоннель с таким низким потолком, что им пришлось ползти на четвереньках. К счастью, они были в перчатках, иначе содрали бы кожу на ладонях до костей. Через восемь футов тоннель закончился, но не ступенями, а каменным спуском.

– Куда он ведет? – Жас услышала дрожь в собственном голосе.

– Откуда нам знать.

– Нельзя же туда.

– Выбора нет.

Впервые после звонка Марше к ней в Нью-Йорк Жас прокляла Робби.

– Я пойду первым, – сказал Гриффин, забравшись в дыру.

– Я думала, что это предрешено.

– Тоннель небольшой… – пока Гриффин лез все глубже, голос его становился тише. – А потом спуск.

Жас услышала всплеск.

– Ты в порядке? – крикнула она.

Голос его донесся откуда-то издалека. Спустившись в подземелье, они впервые оказались так далеко друг от друга.

– Здесь воды почти мне до пояса. Но она совершенно чистая. Очень холодная. Пресная. Должно быть, здесь родники.

Жас хотелось прекратить это, сказать Гриффину, что она не может больше. Такое испытание подвергало опасности ее психику.

– Тут спуск фута два, а потом обрыв фута три. Я стою прямо здесь, внизу.

Жас залезла внутрь, посмотрела на край дыры. Восемнадцать дюймов. Едва пролезешь, придется потрудиться. Она глубоко вдохнула затхлый сырой воздух, сосредоточилась на запахах. Плесень, каменная пыль. Грязь.

Теперь она находилась почти на краю тоннеля. Немного проползла, сделала вдох, еще несколько дюймов пути, и представила себе Робби здесь два дня тому назад. Что он делал все эти тридцать восемь часов? Пробирался по этим тоннелям и как-то добрался до Нанта? Сотворил сложную комбинацию из своих ботинок и бумажника, а потом вернулся сюда? И все ради того, чтобы заставить полицию думать, что он мертв? Все ради защиты глиняных черепков? Или она ошибается? Может быть, камушки потревожило какое-то животное, а потом испачкало грязью верхушку обелиска? Может быть, ей просто хотелось, чтобы эта грязь пахла Верностью. Она во всем ошибалась и убедила Гриффина?

– Хватит! Давай вернемся! – крикнула она. – Робби тут нет!

– Жас, ты справишься. Я здесь, жду тебя. Не знаю никого более решительного, чем ты. Как ты говорила: хуже не будет. Верно?

Она была маленькой девочкой на берегу в Каннах с бабушкой и Робби. Бирюзовая вода мерцала и приглашала ее к себе, но, коснувшись пальцев ее ножек, оказалась слишком холодной. Робби уже плавал и визжал от удовольствия. Бабушка наблюдала за Жас.

– Просто войди в воду. Не стой и не думай о ней. Ныряй скорее. Через минуту станет приятно, и твое тело привыкнет. Ты должна быть смелой, ma cherie[30], – сказала бабушка. – Это лишь холодная вода, хуже не будет.

Будь смелой, ma cherie, сказала себе Жас. Хуже не будет.

Она быстро скатилась по гладкому каменному спуску. Во время приземления ее правая лодыжка подвернулась, и Жас оступилась.

Гриффин подхватил ее и помог устоять на ногах.

– Ты в порядке?

Она молча кивнула, не желая, чтобы он услышал страх в ее голосе.

Гриффин рукой откинул с ее лица темные локоны, выбившиеся из-под шлема.

– Ты действительно в порядке? Какая молодчина. Ты всегда была такой. Брат может позаботиться о себе сам. Вы оба такие, Жас. Вы живучие.

В десяти ярдах начинались пять каменных ступеней, ведущих на сухую площадку. Оттуда Жас и Гриффин заглянули в каменную церковь, вырубленную в каменоломне. Сводчатый потолок поднимался почти на двадцать футов, вместо окон были выдолблены глухие ниши.

На стене виднелись трафаретные буквы, гласящие: Rue de Sevres 1811.

Прошлым вечером она прочла в Интернете статью про то, что в подземелье обозначались городские улицы над землей, и не для того, чтобы не потеряться, а для ориентации тех, кто под землей. По мнению автора статьи, это избавляло от паники. Увидев одну такую ориентировку, Жас поняла, для чего она. Это странно успокаивало. Несмотря на то что Жас не могла пробуравить камень вверх на сто футов, знание того, где она находится, сильно успокаивало нервы.

На стене справа были другие надписи: выведенные белой краской имена людей с 1789 до 1799 года. Слева на стене виднелись еще имена с датами до начала девятнадцатого века. Имелась еще фреска с изображением дьявола, ведущего за собой толпу людей в черных одеждах, нарисованная мелом гильотина. Виднелись символы и высказывания, написанные старинным шрифтом, сделанные сажей от светильников или свечей. Другие надписи, зеленой и синей люминесцентной краской, казались более поздними. А еще там были три сводчатых прохода.

Наконец они пришли к перекрестку.

Жас подошла к каждому пути и, глубоко вдыхая, понюхала воздух, пыталась уловить хотя бы намек на свой аромат, но ничего не почувствовала.

– Робби должен был оставить нам какую-то подсказку, – произнес Гриффин, внимательно осмотрев все вокруг. Ни справа, ни слева ничего не было, но на своде среднего прохода были высечены слова. Однако было не похоже, что это сделал Робби, потому что надпись казалась старой, словно бы сделанной сотни лет назад:

Arête! De l’autre bord de la vie est la mort.

Жас перевела: «Осторожно! На другой стороне жизни смерть».

– Зная своего брата, – произнесла она, – нам сюда. Слышу, как он смеется, что подсказка такая откровенная.

– Смотри, – Гриффин указал на одну из колонн в средней арке.

На ней был рисунок полумесяца со звездой между рогов. Без колебаний они шагнули в эту арку и вошли в следующее помещение. Стены здесь были неотесанные, каменные, пожелтевшие, сырые. Жас услышала, как рядом ахнул Гриффин, и хотела спросить, что он увидел, но вдруг все поняла сама.

Все вокруг было сделано из костей. Костяные стены, костяные потолки, костяные ниши. Не белые и чистые кости, но потемневшие от грязи. Сотни сырых костей. Нет, тысячи костей. Черепа, бедренные и тазовые кости, идеально и симметрично уложенные друг на друга суставными костями наружу и образующие конструкции с архитектурными деталями.

Они вошли в священное кладбище, склад костей, убранных с кладбищ на поверхности. Теперь они находились в городе мертвых.

– Как это странно, не так ли? – произнесла Жас, пока они обходили комнату, словно загипнотизированные. – Это не люди. В них не сразу видишь людей, правда? Это все лишь дизайн.

Вперемешку с костями здесь находились и разбитые надгробья. Большинство восемнадцатого века. Здесь были собраны осколки надгробий с кладбищ вместе с древними останками тех, о ком они оповещали.

– Я провел столько времени в гробницах… но есть кое-что, к чему я так и не привык. Столько умерло людей, имена которых неизвестны, – сказал Гриффин.

– В детстве, – произнесла Жас, – я любила ходить с бабушкой на кладбище и навещать могилы родственников. Раз в месяц она приносила своим родителям букеты свежих цветов или ветви вечнозеленых растений, и только один цветок своему младенцу, который прожил всего неделю. Однажды я заметила, что на кладбище не было надгробий с 1860 года. Она объяснила, что все тела, захороненные раньше, были перенесены в катакомбы, – Жас посмотрела на бесконечные ряды старинных костей. В одном из черепов зияло отверстие от пули, в другом большая трещина от удара, разбитый череп. Их просто свалили здесь.

Где-то вдали капала вода, медленно, ритмично. Жас показалось, что она слышит имя женщины из ее видений: Ма-ри-ма-ри-ма-ри. А потом еще какой-то звук. Жас не поняла, откуда он доносился. Ей показалось, что сверху. Вокруг них. Она посмотрела на Гриффина и уже начала задавать свой вопрос, но он приложил палец к губам. Звук повторился, теперь громче. Это был не просто шорох гравия, казалось, что сыплются кости или рушатся камни.

Глава 40

12.49

Валентина не спешила. Уильям дежурил в машине. У нее был перерыв, и она пыталась справиться с эмоциональной бурей у себя в голове.

Она зашла в овощную лавку, купила два яблока и два банана, литровую бутылку воды и сигареты, ее слабость.

На улице она прислушалась к уличному шуму и отрывкам разговоров. Постаралась заметить мир, который проносился мимо, на несколько минут попыталась притвориться, что не напряжена и не встревожена неудачей, что не тосковала по Франсуа, что верила, будто способна взвалить на себя его геркулесову задачу и справиться с делом сама, с делом, которое стало ее личной миссией.

По отражениям в витринах Валентина старалась заметить, нет ли за ней слежки. Она не ждала, что кто-то будет это делать, но осторожность никогда не помешает.

Несколько человек за окнами равнодушно взглянули на нее, некоторые со слабым любопытством. Они ее не видели, вовсе нет. Их привлек ее вид, не позволявший им заметить индивидуальные черты.

Отработанный за годы наряд был продуман так, что если кто-то посмотрит дважды, то за одеждой не сможет ничего разглядеть: густые черные волосы до плеч, челка, огромные темные очки, скрывающие пол-лица. По ночам она надевала тонированные очки, хотя у нее было стопроцентное зрение. Обтягивающие синие джинсы, кожаные сапоги до колен, белая или черная футболка, отсутствие бюстгальтера, поэтому всегда слегка просматривались соски. В зависимости от погоды, один из поношенных кожаных жакетов: коричневый блейзер с двойными карманами внутри и снаружи, который Валентина позаимствовала в шкафу Франсуа несколько лет назад, или черная куртка с дюжиной карманов, купленная в благотворительном магазине. Ее руки всегда должны быть свободны. На талии она носила ремень. Немного позади с него свисал нож, невидимый под жакетом, но она его чувствовала. В правом сапоге скрывался пистолет.

Валентина набрала код и вошла в дверь. Уильям сидел там, где она его оставила, в припаркованной машине.

– Что-нибудь произошло, пока меня не было? – спросила она.

– Музыка. Кухонные звуки и больше ни гугу.

Рано утром Валентина и Уильям проследили за «Ситроеном» до кафе. Пока Гриффин и Жас ели, Валентина смогла спрятать GPS-маячок под дном их машины. Это было обычное дело, простое: она купила в пекарне несколько круассанов, потом пошла вдоль улицы, где они припарковали машину. Сделав вид, что споткнулась, уронила пакет. Склонившись, чтобы поднять его, она протянула руки – и, вуаля, дело сделано.

Но проклятый маячок позволял проследить за машиной только до парковки торговых центров. Слишком много магазинов. Невозможно было определить, в какой из них они зашли и что купили.

Нельзя было уследить за всеми дверьми и найти Жас Л’Этуаль. Предстояло изыскать другие возможности.

На Рю де Сен-Пер они с Уильямом видели, как те вышли из машины. У Гриффина был чемодан. С ними был еще один мужчина. В течение следующего часа по отрывкам разговора стало понятно, что его зовут Малахай, и еще несколько слов о том, что Жас и Гриффин собираются снова искать Робби. Но никто из них из дома и бутика не выходил.

В любой работе есть продвижения и заминки. Бывают и прорывы. Если они не случаются, то их надо организовать. Но пока что были одни заминки.

Валентина указала на ноутбук, который открыл Уильям.

– Есть какая-нибудь информация о парне? – спросила она.

– Полно. Да. Малахай Сэмуэльс. Он бывший психотерапевт из Нью-Йорк-Сити.

– Еще один охотник за черепками, – сказала Валентина. – Думаешь, он здесь все еще один?

– Да. Слишком тихо для трех человек в доме. Даже если они просто сидят и молчат.

– Уильям, куда они ушли? Где, по их мнению, скрывается Л’Этуаль?

Он передал компьютер Валентине.

– У меня еще вот что. Тебе это особенно не понравится.

Ей показалось, или он действительно чем-то доволен?

Валентина посмотрела на план. Хватило нескольких секунд, чтобы узнать особняк напротив. Два выхода. Дверь в магазин. Дверь в дом. Между ними дворик, обнесенный стеной.

– Никаких выходов, кроме тех, что под нашим наблюдением, – заметил Уильям.

Она откусила блестящее красное яблоко.

– Не на вертолете же они улетели. – У фрукта был мучнистый вкус. Она бросила его на пол в кучу скопившегося мусора и почесала глаза. – Надо придумать, как выманить ее из дома, и схватить.

– Полиция не выпустит ее из виду.

Как ей надоел этот Уильям, его сомнения, его писклявый голос, его привычка откашливаться перед тем, как что-то сказать, его покрасневшие глаза.

Выжил не тот напарник. Ей хотелось, чтобы Франсуа вернулся. Валентина попыталась представить, что бы посоветовал ей наставник.

Мелодию могут задавать другие, но ты можешь изменить тональность, темп, ты всегда можешь риффовать.

От волос на шее ей стало жарко. Ворот футболки промок от пота.

Риффовать.

Глава 41

13.10

Через трещину в стене Жас и Гриффин увидели группу из четырех женщин и двух мужчин в темных одеждах. Они шли по узкому коридору, лица их были скрыты под капюшонами.

Жас старалась не шевелиться и не дышать, боясь, что люди ее заметят. В Интернете она читала о художниках, наркоманах и любителях приключений, навещающих катакомбы. В среде диггеров были сатанисты, в течение веков использовавшие катакомбы для своих церемоний.

Неужели это они? А что, если они узнают, что за ними подсматривают? Вдруг они нашли Робби? Неужели они способны причинить вред?

Группа двигалась медленно. Казалось, что они не уйдут из тоннеля никогда.

Наконец проход снова опустел, и эхо больше не доносило шагов. Жас хотела двинуться дальше, но Гриффин остановил ее, положив руку на плечо.

– Давай только убедимся, что они ушли, – прошептал он.

Через пять минут Гриффин кивнул:

– О’кей, пошли.

Тоннель впереди был широкий, но труднопроходимый. Согнувшись, Жас и Гриффин бок о бок пробирались по камням в кривом проходе. Наконец, они добрались до выхода.

Свалившись в следующую камеру, Жас почувствовала, что здесь все иначе. Но, не успев оглядеться, еще не увидев его, она услышала его голос в небольшой каменной нише.

– Я знал! – засмеялся Робби, подбегая к ней. – Ты всегда отлично разгадывала загадки.

Жас обняла брата. Они воспользовались туманной подсказкой, отправились в невероятное путешествие и нашли его! Он обнял ее так же крепко.

От Робби пахло подземельем. У него был тот же запах плесени, пыли и смерти, которым Жас дышала все это время; немного уксусный запах, определенно неприятный, но это не имело никакого значения. Тропа поисков брата оказалась коварной. Они с Гриффином прошли через камни и кости, но наконец-то они здесь.

Оторвавшись от брата, Жас увидела у него на щеке запекшуюся кровь. Рубашка на нем была грязная и рваная.

– Ты ранен?

Он покачал головой.

– Что такое?

– У тебя ссадина на лице.

– Кажется, оцарапался о камень. В самом начале я передвигался слишком быстро.

– Но ты в порядке? – Жас не могла отвести от него взгляд, хотелось пощупать его пульс, чтобы убедиться. Она так боялась того, что могло случиться.

– Все нормально. – Он обнял сестру за плечи. – Жас, я в порядке.

Она положила голову ему на плечо и на минуту закрыла глаза.

– Хватит беспокоиться за меня, – Робби погладил ее по спине. – Не хотел тебя напугать, но не было никакой возможности сообщить тебе раньше или как-то по-другому.

Жас улыбнулась. Как хорошо он ее понимал.

– Робби, ты знал человека в мастерской? Он умер. Ты знаешь, что он мертв?

– Он не должен был умереть. Но у него был пистолет, он хотел меня убить, если я не отдам ему черепки. Я сжег совсем немного вещества, чтобы вырубить его. – Голос его задрожал.

Гриффин достал из рюкзака бутылку воды и передал ее Робби:

– Выпей. Есть время рассказать обо всем.

Робби с благодарностью открыл бутылку и выпил сразу половину.

– Как ты узнал об этом месте? – спросила Жас.

– Пошли, в следующей камере есть стол и стулья, можно посидеть. Я все объясню. А вы расскажите, что происходит. Очень неприятно, когда за тобой гонятся.

– Стол? Стулья? – удивился Гриффин.

– Пошли, увидишь. Там есть и кровати, есть где приготовить еду, и вообще все, что угодно, если знаешь, где искать.

И точно, в следующей камере обнаружилась каменная тумба и передвижные лавки, сделанные из надгробий, сложенных друг на друга. Поначалу Жас не хотела садиться. Это были священные камни, мемориалы. Но после того как Гриффин и Робби сели, она уселась рядом с братом как можно ближе. Пока они разговаривали, Жас осторожно гладила его. Кончиками пальцев коснулась края его рукава, погладила руку.

– Ты здесь с вечера понедельника? – спросил Гриффин.

– Почти. Сюда я пришел сразу. Потом на поезде съездил в долину Луары.

– Поначалу я думала, что… что ты утонул.

Робби положил ладонь на руку сестры и наклонился к ней.

– Прости, – снова сказал он. – Не мог придумать ничего другого. Надо было убедить их, чтобы отвлечь.

– И ты выбрал место, которое само по себе стало посланием? – спросила Жас.

Он кивнул.

– Полиция действительно думает, что я мертв?

– Они не уверены. Марше, который ведет это дело, не уверен. А как ты нашел это место? Его тебе показал дедушка?

Робби кивнул и достал из кармана потрепанный лист бумаги. Развернув, он разложил его на столе и расправил.

Робби всегда был очень аккуратен с вещами.

Карта была громоздкая. Квадратный лист, грязный, потрепанный и запятнанный.

– Мы сюда начали лазать, когда ты уехала в Америку. Дед дал мне карту и разрешил водить его, чтобы я научился ориентироваться. Он говорил, что у каждого должно быть личное безопасное место. Мы часами исследовали катакомбы. Он не был тут с войны. Когда мы ходили по его маршрутам, дедушка рассказывал мне истории о Сопротивлении.

– Он спускался в шахту? Ему же было за семьдесят! – Жас была потрясена.

– Знаю. Он был невероятно расторопный.

– Как здорово вы с ним развлекались, – сказал Гриффин. Жас услышала в голосе бывшего любовника тоску. К своей семье Гриффин относился с горечью. Его деды умерли, когда он был совсем маленький и едва знал отца.

Робби кивнул.

– Я не знал, насколько это будет важно для меня. Знать, как сюда добраться. Когда я был подростком, то подружился с группой диггеров и музыкантов, которые использовали одну из камер как театр и давали там представления несколько вечеров в месяц. Здесь целый мир. Здесь искусство, история, смерть. И здесь священное место с миллионами укромных уголков. Существовало много способов попасть сюда и выбраться. Но большинство выходов городские власти закрыли. Лишь с третьей попытки я нашел другой выход, кроме того, что в нашем лабиринте, – он указал точку на карте, расположенную в Четырнадцатом округе Парижа. – Я воспользовался этим.

– А полиция сюда забирается? – спросил Гриффин.

– Им хватает беготни наверху. Кроме того, люди здесь, внизу, безопасные. Бунтующие художники, диггеры-любители, отщепенцы, неудачники, люди, которым кажется, что они никуда не вписываются.

Тогда я здесь должна быть как дома, подумала Жас и рассказала про людей в капюшонах, которых они видели.

– Где мы? – спросил Гриффин, указав на карту.

Робби ткнул в точку:

– Здесь.

– Как легко найти это место? – спросил Гриффин.

– Нелегко, – Робби провел пальцем линию. – Из этой камеры два выхода и входа, – он показал на один. – Тот, которым вы пришли, и другой, – он снова указал на карту. – Здесь тупик со щелями. Пройти можно, но сильно ободравшись, а потом, если удастся пролезть, оказываешься в костяном мешке. Тысячи костей, сложенных в кучи. Чтобы пройти эту камеру, придется пробираться через них. Они под тобой шевелятся, сыплются, хрустят.

Робби замолчал. Видно было, что воспоминание о путешествии было ему неприятно.

– А с другой стороны этой комнаты? – спросила Жас.

– Несколько сводчатых камер, совершенно неинтересных, а дальше еще одна пещера. Я там пролез по-пластунски. Там достаточно других проходов. Маловероятно, что кто-то случайно полезет через все эти препятствия.

– Но они могли бы? – спросила Жас. – Если бы у них была, скажем, собака, почуявшая твой след?

– Могли бы, – Робби покачал головой. – Но это маловероятно.

– Нет, вовсе нет. Полиция следит за тобой. – Ее голос прозвучал полусердито-полуистерично.

– Я не знал, что делать. У Фуше был пистолет. Он никакой не журналист.

– И он бы убил тебя за эти черепки, – тихо сказал Гриффин. – Ты все сделал правильно.

– Зачем ему было убивать тебя из-за них? – не унималась Жас. – И где они?

Робби снял с шеи темно-красную ленту. На ней висел бархатный мешочек все того же королевского цвета. Это была фирменная упаковка Дома Л’Этуаль, используемая для флаконов.

– Значит, они всегда были при тебе. Марше спрашивал у меня, не знаю ли я, где они, – сказал Гриффин, когда Робби раскрыл мешочек и вынул бирюзово-белые с кораллом осколки флакона.

Жас, никогда их не видевшая, наклонилась, чтобы рассмотреть. В исследовании происхождения мифов ей приходилось иметь дело со многими драгоценными предметами. Эти не были ни самыми грандиозными, ни самыми интересными.

– Это обычные осколки, – сказала она.

– Нет, не обычные, – возразил ее брат.

– О, Робби, – Жас устала от двухдневного напряжения, бессонницы и недоедания. Только и делала, что нервничала. Жас изнемогла, а от идеализма брата она готова была впасть в истерику.

– Это сумасшествие. Ради этого не стоило подвергать жизнь опасности. Это всего лишь легенда, ради бога!

Жас разозлилась на брата за его романтизм и такие грандиозные мечты. Но, выплеснув свое раздражение, она почувствовала, как что-то произошло на другом уровне. Что-то в этих осколках притягивало ее. Их запах.

Закрыв глаза, Жас сосредоточилась на неизвестном, но знакомом аромате. Это был тот же запах, который она много раз чувствовала в мастерской. Там он был смешан с сотнями других ароматов. Здесь, изолированный в каменном помещении, он казался чистым, без примесей.

Ароматы в старинных стеклянных флаконах в кунсткамере Малахая содержали такую же густую янтарную основу. Но этот вариант был более сложным.

– Ты чувствуешь запах? – прошептал Робби.

Жас подняла голову, кивнула.

– А ты?

Лицо Робби помрачнело.

– Нет, не чувствую.

Жас повернулась к Гриффину.

– А ты?

– Нет. Я чувствую запах пыли. Но, опять же, Робби говорит, что у меня нюх не развит.

Жас улыбнулась.

– Если кто и сможет определить, из чего состоит этот аромат, то одна лишь ты, – сказал Робби. – Нам точно известны четыре ингредиента. Осталось узнать остальные. Ты можешь сказать?

– Какая разница? Это один из ароматов, который кто-то из наших предков налил в глиняный пузырек. Это придуманная история. Ты гоняешься за мечтой.

– Все духи́ есть мечты. Что ты чувствуешь? – не отступал Робби.

Жас закрыла глаза и вдохнула еще раз, поглубже. Вобрала себе в ноздри все. Духи Гриффина, неприятный запах брата, древний аромат, источаемый глиняными черепками, и разделила их.

– Ладан и голубая лилия.

Она слышала, как вдали с потолка капает вода, слышала тихий плеск капель в луже. Мерный ритм, капля за каплей, постоянно, бесконечно. Вода. Падающая вода. Капли воды. Ровный, успокаивающий звук.

Глава 42

Египет, Александрия. 32 г. до н. э.

В центре мастерской был фонтан, и Айсет любила лежать возле него после страстной любви Тота, вдыхая ароматы духов и слушая плеск воды. Иногда она засыпала, пока Тот работал. Он позволял ей вздремнуть, пока не наступало время совершать вечерние ритуалы. Потом она омывалась и спешила домой. Если ее спохватятся, если муж пошлет слуг искать, если ее найдут и неверность раскроется, муж может ее убить. У аристократов была такая привилегия.

От шума приближающихся шагов Айсет проснулась.

– Кто там? – Она беспокойно взглянула на возлюбленного. – Ты кого-то ждешь?

Тот покачал головой.

– Спрячься в кладовке. Подожди там, – прошептал он.

Айсет быстро встала, обернула свой обнаженный стан покрывалом и убежала в дальний конец мастерской Тота. Открыв дверь, она нырнула внутрь.

Волна ароматов была нестерпима. Здесь придворный парфюмер хранил все свои масла и мази, которые использовал для создания духов царицы.

Она сдвинула несколько стеклянных бутылочек на каменной скамье и села, чувствуя, как от страха дрожит ее тело. Шаги приближались. Так много людей.

В ожидании Айсет открывала кувшины и вдыхала аромат их содержимого. Здесь была корица, хвойная живица и ароматы ириса, лилий, роз, горького миндаля. В одном алебастровом кувшине оказались духи с богатым, объемным запахом, и ни один аромат не превосходил остальные. Сложный, красивый запах.

Вдруг Айсет исполнилась грустью, ощущением собственной безнадежной судьбы. Такая страсть должна привести к страданию. И виновата будет именно она. Так было всегда? Даже когда она была ребенком, мать обыкновенно дразнила ее, что если случится беда, то, без сомнений, причиной всегда будет Айсет.

В мастерской теперь были люди, и Тот среди них. Айсет не могла сосредоточиться, ей привиделась река. По течению быстро плыли баржи. Сильные, крепкие мужчины мчались из центра Александрии. Охранники. Плачущие женщины, дети льнут к их ногам.

Часть ее сознания была занята побегом, в то время как Айсет понимала, что, возможно, это было не более чем реакцией на ароматы. Тот говорил, что у него есть духи, вызывающие галлюцинации.

Ей пришлось справиться с головокружением. Надо быть осторожной, чтобы ее не обнаружили. Поэтому, борясь с наваждением, Айсет попыталась закрыть кувшины. Одна крышка упала и разбилась.

Звук! Айсет затаила дыхание, прислушалась. Снаружи было слишком шумно. Она подумала, услышал ли ее кто-нибудь. Оцепенение начало проходить, сознание прояснилось.

Суета снаружи утихла.

– Духи, которые я создал для вас, чтобы лучше спать, помогли? – услышала Айсет обращение Тота к посетителям.

– Да, гораздо лучше вина. Я просыпаюсь без головной боли, которую причиняет мне перебродивший виноград.

Айсет зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука. За дверью раздался голос ее царицы. Почему Клеопатра пришла к своему парфюмеру сама?

– Вам требуется еще?

– Возможно. Тебе надо узнать у Кармина, – она назвала своего слугу, который сопровождал ее всегда. – Ты создал новые духи?

– Да, два образца духов. Один основан на аромате роз. Вот…

Царица считалась умной женщиной, хорошо образованной и справедливой, но, когда дело доходило до духов, она требовала от Тота слишком многого. Ее любовь к ароматам была похожа на одержимость. Чтобы угодить ей, Марк Антоний построил эту парфюмерную фабрику и выращивал на прилегающих землях растения с ее любимыми ароматами, рощи деревьев редкой породы хурмы, бальзамин, поля пышных благоухающих цветов.

У Клеопатры был большой выбор ароматов. Многие предназначались для почитания богов, другие для умащивания покойников, для сопровождения их в другой мир. Были мази для тела, волос, постельного белья и одежд.

У нее были зелья для воздействия на людей, чтобы возбуждать любовную страсть, успокаивать и усмирять нервные состояния. Избавлять от печали и вызывать радость. Тот сказал Айсет, что для таких сложных духов он использовал как основу аромат голубой лилии.

– А теперь, – сказала Клеопатра, – вы все, оставьте меня наедине с моим священником.

Послышалась суета удаляющейся свиты царицы.

Зачем Клеопатре быть с Тотом наедине?

– Расскажи мне о твоих успехах, – произнесла она через несколько мгновений.

– Дело движется очень медленно, моя царица. У меня для работы нет никаких рецептов. Ничего из прежде существовавшего…

– Но ты сможешь его создать… не так ли? Ты говорил, что сможешь.

– Я делаю все, что могу.

– Тот, должен быть способ вспомнить жизни, которые я прожила раньше. Цезарь в это верил, я тоже.

Айсет была потрясена. Все знают, что душа отлетает в иной мир на клубах дыма. Ладан служит лестницей в бессмертие. Неужели Клеопатра думает, что эта лестница открыта в оба конца? И душа способна спускаться по клубам дыма? Египтяне не верили в возвращение на землю.

– Мне надо узнать, какое было прошлое, чтобы менять будущее, знать, кем я была, с кем я была. Это знание поможет мне править… – Голос Клеопатры затих, но вскоре зазвучал тише. – И я обрету немного покоя. Если бы я знала, что Цезарь и я были вместе раньше, то мы сможем снова…

Тот однажды сказал Айсет, что лишь греческие философы верили в то, что душа может возрождаться на земле. Но предки царицы были греками, не так ли?

– Если мы возродимся… Если я вернусь и вернутся те, кого я любила, то как мы узнаем друг друга без твоей помощи?

Ходили слухи, что Клеопатра все еще скорбит по Цезарю, что Антоний в сравнении с правителем простак. Что царица устроила свою судьбу, но сердце свое отдала первому римлянину, которого полюбила.

– Моя царица, если богам будет угодно, я сумею найти рецепт.

– Запах душ. Тот, он мне необходим.

Айсет стало любопытно, какое лицо было у царицы, когда она разговаривала так доверительно. Ей хотелось знать, положила ли она руку на руку Тота. Если она его желала, то могла заполучить. Царица была ненасытной в любви. Но Тот не ответит ей взаимностью. Так ли это?

Айсет захлестнула ревность. Царица теперь разговаривала так тихо, что Айсет пришлось напрячь слух. Она подкралась к двери, стараясь не шуметь.

– Никто не должен знать, над чем ты работаешь. Эта смесь должна быть сильным средством. Я бы не хотела, чтобы такое же появилось у моих врагов. Вообрази, что все мы сможем заглянуть в прошлое и узнать, кем были до рождения в этой жизни… сможем увидеть всех тех, кем были, узнаем свою карму, поймем свою судьбу. Представляешь, какие у нас будут знания? Чего, по-твоему, это будет стоить?

– Это будет стоить смерти, моя царица.

– Но только если кто-то узнает о существовании этого средства…

– Никто не узнает.

– А что твои рабы? Твоя любовница?

Айсет замерла и затаила дыхание. Неужели Клеопатра что-то слышала? Неужели кто-то при дворе знал? Или это случайное предположение, потому что у большинства мужчин есть любовницы?

– Это твоя фабрика. Твои масла, специи, цветы, твои ароматы, твоя воля. Я не говорю о своей работе с другими священниками. Твои рецепты записаны на скрижалях, скрытых ото всех.

– Поклянись, что не выдашь тайны, пока не создашь аромат, – потребовала Клеопатра, успокоившись.

В ответ Тот что-то тихо произнес.

Айсет наконец подобралась к двери. Щель была достаточно широка, чтобы все видеть.

Тот стоял на коленях перед царицей, склонив голову. Рукой она гладила его по голове, но на Тота не смотрела. Глядя перед собой, она, казалось, пыталась разглядеть что-то вдали. В прошлом? В будущем? Вдруг Клеопатра встала и заговорила своим обычным тоном:

– Пожалуйста, держи меня в курсе дела.

Айсет стояла в темноте и слушала, как удаляются шаги царицы. Когда все закончится, Тот придет и освободит ее. Ожидая, она задумалась над тем, что услышала. Почему Тот не сказал ей, над чем работает? Почему не поделился своим важным заданием? Если существует аромат, раскрывающий, кем она была раньше, то обязательно надо его понюхать. А что, если они с Тотом были вместе в другой жизни? Кем была она? Возможно, она совершила что-то ужасное? Это объяснит, почему у нее часто возникает ощущение трагедии в сочетании со страстью, когда они вместе.

– Теперь можешь выйти. – Ее возлюбленный стоял на пороге прохладной комнаты, протянув к ней руки. – Было именно так, пока нас не прервали?

– Неужели такое возможно?

– Что, моя любовь?

– Аромат, про который говорила царица? Запах, открывающий тайну прошлой жизни?

– Не знаю.

– Но ты сказал, что найдешь его.

– Я сказал, что если такой существует, то я его найду. Если смогу.

– Хочу его понюхать.

– Он будет принадлежать царице.

Айсет отпрянула от него.

– Ты не позволишь мне вдохнуть его?

– Давай не будем беспокоиться об этом теперь. – Он уткнулся лицом в ее шею. – Мне здесь нравится, темно, идеальное место для…

– Кому ты больше верен?

– Айсет… – Он провел руками вниз по ее спине и, обхватив ягодицы, прижал к себе. Его губы на ее шее нисколько не обожгли ее.

– Прежде ответь мне.

– Ты задаешь мне страшную загадку. Я не могу предать мою царицу.

Она напряглась.

– Но я не могу предать и тебя.

Она выдохнула в тело возлюбленного. Его собственный аромат бергамота, лимона, меда, иланг-иланга и мускуса. Этот аромат нравился ей больше всех остальных его духов.

– Я сохраню твою тайну, Тот. Не стоит скрывать все свои секреты.

Глава 43

Франция, Париж. 27 мая, 13.36

Туман был сырым и холодным, словно густой зимний дождь. Потерявшись в нем, Жас поежилась. У нее кружилась голова, она не понимала, где находится. Где-то вдалеке послышались голоса. Возможно, если последовать за ними, можно будет выбраться из этих теней. Она изо всех сил попыталась сосредоточиться. Где они?

– Что ты сделал с пистолетом того человека? – спросил Гриффин Робби.

Вокруг Жас проявился каменный свод. Мерно капала вода. Воздух снова наполнился не ароматами экзотических масел и специй, а запахом сухой глины и грязи. Как долго длилась галлюцинация? Казалось, что минут двадцать. Но, учитывая недавний эпизод, возможно, прошло меньше минуты.

– Он за камнем в первом тоннеле, – ответил Гриффину Робби.

Сосредоточиться на их разговоре было трудно. Жас чувствовала сонливость и неустойчивость, словно очнулась после долгого сна.

Да, сна. Врачи научили ее запоминать сны, чтобы анализировать их и находить причины болезненных состояний.

Прошлую ночь она видела во сне, как заблудилась в саду в лабиринте. Кто-то внутри звал Жас, не просил о помощи, но предлагал ее, обещая, что она все поймет, едва лишь доберется до центра лабиринта. Мужской или женский голос? Жас не могла сказать. Или она просто забыла.

В реальности лабиринт был маленьким, а во сне он достигал космических масштабов. Жас никак не могла найти дорогу.

Но сны могли ничего не означать. Лабиринт был ее детским тайным убежищем и святилищем. Для брата он был тем же. Естественно, она видела его во сне.

– Жас, дай мне это, – сказал Робби.

Что ему надо? Он указывал на ее руку. Жас опустила взгляд. Осколки сосуда все еще лежали у нее на ладони. Брат забрал их.

– Как ты думаешь, кому не лень гоняться за ними? – спросил Гриффин у Робби.

Заворачивая осколки из обожженной глины, брат кивнул.

– Они ничего не стоят, но кому-то они нужны как символ.

Гриффин тоже кивнул.

– Или кое-кто пытается не допустить, чтобы их использовали в качестве символа. Чтобы ты не мог передать их Далай-ламе.

– Почему кому-то есть дело, что ты отдашь черепки Далай-ламе? – удивилась Жас.

– Я об этом не думал, – сказал Робби Гриффину. – Это отличная идея.

– Я ничего не понимаю. Вы можете объяснить, о чем говорите? – спросила Жас обоих.

– Несмотря на все усилия, китайцы не смогли сломить тибетский дух, – сказал Робби. – Последний закон, что они приняли, обязует регистрацию реинкарнаций. Абсурд, я знаю. Но они это сделали. Это отчаянная попытка дискредитировать любого новорожденного в священной зоне Тибета, откуда ожидается появление истинного реинканированного ламы.

– Если китайцы установят власть над теми, кто может стать ламой, то смогут выбирать нового ламу после смерти Его Святейшества.

– А что черепки? Какое отношение они имеют ко всему этому? – спросила Жас.

– Тот, у кого эти черепки, будет иметь возможность доказать реинкарнацию.

Он завернул осколки и положил в мешочек у себя на шее.

– И они готовы на все эти неприятности? – спросила Жас. – Черепки вообще ничего не указывают.

– Нет. Но они предполагают нечто очень важное. Система так устроена, Жас, что Кармапа, или Панчен-лама, единственный, кто может узнать Далай-ламу. Три последних Панчен-ламы, появившихся в Тибете, исчезли. Поиск реинкарнированного Верховного Ламы полностью в руках китайцев. Их власть зависит от этого. Будущее Тибета в опасности, и это еще одно средство борьбы, – Робби похлопал по мешочку.

– И как далеко ты готов пойти, чтобы доставить оружие? – спросила Жас. – Робби, кое-кто умер, а ты живешь в подземелье среди мертвецов. Почему ты не можешь просто выбросить это куда-нибудь или забыть среди костей? Мы пойдем в полицию. Твои действия были самообороной…

– Стоп, стоп, – Робби обнял ее. – Я должен это сделать.

– Почему?

– У тебя есть план? – спросил Гриффин.

– Не могу рисковать и сдаться полиции, пока не доставлю черепки Его Святейшеству. Он будет в Париже через два или три дня, и я…

– Останешься здесь до того времени? – перебила его Жас.

– Да.

– Здесь слишком опасно, – не унималась она.

– Это самое безопасное место в Париже. Знаешь, какой это сложный лабиринт? Если появится кто-нибудь, кого я не жду, то смогу исчезнуть в течение нескольких минут.

Жас не понимала его энтузиазма и не разделяла его. Но даже здесь, на глубине сотен футов под землей, на этом гигантском кладбище, она чувствовала твердую веру Робби и видела, какое самообладание она ему придавала. Жас всегда завидовала способности брата верить. Но не сейчас.

– Здесь могут быть преступники, сумасшедшие. Здесь просто опасно.

– А наверху мне ничто не угрожало?

– Робби, со мной связалась буддийская монахиня, – сказал Гриффин, перебив его. – Я с ней встречался. Говорит, что она из центра, что они работают над твоей просьбой, что она может тебе помочь.

– Лама может со мной встретиться?

Гриффин кивнул.

– Она предложила помочь Жас и мне найти тебя и даже сказала, что некие мистические силы нам помогут.

– Надо было принять ее предложение, тогда нашли бы меня быстрее. Она сказала, что работает на центр здесь, в Париже? – Робби был потрясен.

– Да, и она хочет встретиться с тобой.

– Прекрасно. Приведите ее сюда.

– Сюда? – удивилась Жас, покачав головой. Она встала и направилась к выходу из камеры, положила руку на выступ ниши, почувствовала холод камня и выглянула наружу. Она сняла шлем, и фонарь не осветил пространство. Перед собой она увидела только темноту прохода, обрывавшуюся в черноту бесконечности. Вдохнув запах камня, пыли и плесени, Жас представила, что будет дышать этим всегда. Сама не сознавая, она начала играть в их старую игру. Потом она повернулась к брату.

– Если бы мне надо было создать запах бесполезности, я бы начала отсюда.

Он подошел к ней и обнял.

– Все будет хорошо.

– Нет, Робби, не будет. Мы больше не дети, и мы не можем притворяться, – Жас скинула с себя его руку. – Вокруг нас рушится мир, кто-то хотел тебя ограбить, собирался даже убить. Полиция думает, что убийца ты. Меньше чем через две недели истекает срок платежей в банке. Придется продать «Руж» и «Нуар». Нет никаких привидений, никаких реинкарнированных душ. Ты в опасности, а у меня эти… – Она замолчала. Говорить ему бесполезно. – Ты не можешь остаться здесь до субботы.

Робби с любопытством уставился на нее.

– Когда ты понюхала черепки, с тобой что-то случилось, не так ли? – Он перешел на беглый французский.

– Что ты имеешь в виду?

– У тебя нос гораздо более чувствительный, чем у меня, чем у кого бы то ни было. Жас, что произошло, когда ты понюхала черепки?

– Ничего. Ты бредишь, – сказала она. – Как папа, – она выплюнула это слово, будто яд. – Не время мечтать.

– Что ты видела? – настаивал Робби.

– Ты что-то видела? – спросил Гриффин.

Жас старалась не смотреть на них. Часть ее хотела признаться, прошептать; ведь произнести громко – значит придать видению слишком много правдивости. Но она не могла. Всего один маленький шаг от психических приступов к воспоминаниям возрожденной души, если это то, во что хотелось верить. Малахай в Бликсер Рат изучал именно это. Возможно, он рассказал Робби и Гриффину. Им захочется исследовать. Это лишь подольет масла в огонь, и без того разгоревшийся слишком сильно.

– Я ничего не видела.

А если связь действительно существует? Все эти годы Жас была избавлена от страшных приступов, но они возобновились теперь, когда она вернулась в Париж и в бутик. В чем связь? Не психическая паранормальная связь, не духовная? Возможно, что галлюцинации вызываются запахом. Некоторые ингредиенты присутствуют и в мастерской, и в этих черепках? В среду она об этом думала. Теперь это казалось еще более вероятным. Известны случаи умственного помешательства, вызванного чувственным перенапряжением. Почему такое не может случиться под воздействием запахов?

Гриффин начал выкладывать содержимое одного из рюкзаков, доставая припасы, которые они купили рано утром: рулон туалетной бумаги, мощную лампу, батарейки.

Не желая больше спорить, Жас взялась за свой рюкзак. Она вынула багет, головку сыра, нож, четыре яблока, мешочек сваренных вкрутую яиц, плитки шоколада, воду.

– Невзгоды богачей, – рассмеялся Робби.

Гриффин тоже рассмеялся.

– Вообще-то есть вино, – он вытащил пластиковую бутылку. – Здесь бордо из твоего подвала, так что могу предположить, оно хорошее. Но пей, когда найдешь безопасное место, чтобы выспаться.

– Никуда я не уйду, останусь здесь с вами, – вдруг заявила Жас. – Вам обоим небезопасно оставаться здесь.

– То-то будет здорово, если полиция заметит, что ты тоже пропала, – покачал головой Робби. – Исключено. Помочь мне ты сможешь, если поднимешься наверх и развлечешь полицейских, таская их за собой по городу. Если получится, узнай, какой куратор у «Кристис» разболтал про черепки. Потому что, кроме Гриффина, никто не знал, что они у меня.

– Это неправда, – возмутилась Жас. Мужчины посмотрели на нее. – Малахай Сэмуэльс знал. Ты сам ему сказал, Робби. Помнишь?

Робби кивнул.

– Он думает, что я нашел инструмент памяти. Но ты же не подозреваешь его? Ты знаешь его с детства.

– Он непредсказуем, да, но не опасен. Он врач и работает с детьми.

– Это правда, да только вот, – протянул Гриффин, – еще он отчаянно старается найти доказательство реинкарнации. Это цель его жизни. Когда первые инструменты памяти были найдены в Риме, а потом их украли, он был там. Он был в Вене, когда появился второй инструмент, флейта из человеческой кости. Может быть, Малахай и ни при чем, а возможно, за ним кто-то следит.

Послышался отдаленный звук.

– Уберите свет, быстро, – прошептал Робби.

Через мгновение они погрузились в темноту.

– Что ты… – прошептала Жас.

– Ш-ш-ш! – произнес Робби.

Шаги приближались, и Жас услышала голоса.

– Может, нам уйти? – снова прошептала она.

– Поздно, – сказал ей брат.

Тихие голоса отчетливо молились. Но не по-французски и не на латыни. Жас никогда не слышала этого языка. Низкий ровный звук, одновременно мелодичный и потусторонний.

Вместе со звуком возник и запах: парафин, сера и дым.

Вдруг в кромешной тьме слева на стене появился луч света.

Робби подкрался к щели, Жас с Гриффином за ним.

Он припал к отверстию. Оно было достаточно большим, чтобы могла пролезть мышь. Несколько секунд Робби смотрел, потом отошел и дал поглядеть Жас.

Это были те же шесть человек, четыре женщины и двое мужчин, которых Жас и Гриффин видели раньше. Но теперь они добрались до своей цели.

Она видела, как они встали вокруг пентаграммы из свечей. Лица их были скрыты под капюшонами. Они раскачивались в ритме непонятного гимна.

Жас повернулась к брату.

– Что нам делать? – прошептала она.

– Ждать, – сказал Робби и грустно улыбнулся.

Жас никогда не отличалась терпеливостью.

Глава 44

14.05

Жас и Гриффин пробирались по сложным проходам молча. Если на пути в катакомбы время текло медленно, то на выходе стало казаться, что оно вовсе замерло. Это объяснялось тем, что в начале пути Жас так сильно хотела найти брата, что не думала о возможных трудностях, лишь о конечном результате. Теперь, несмотря на то что Робби был жив, опасности, которым он подвергался, представлялись ей ужаснее, чем можно было вообразить. И ничего не закончилось. Надо было прожить еще два дня.

– Блажь моего брата может погубить нас всех.

– Он должен был так сделать.

– Не учитывая последствий? – спросила она.

– Именно из-за последствий.

– И ты готов ему помогать.

– А ты? – спросил Гриффин.

– Кто-то хотел его убить. Разве это не важнее легенды, написанной на черепках?

– Только не для Робби.

Остаток пути они молчали, и, когда появились в саду, от полуденного солнца у Жас заболели глаза. Она споткнулась.

– После долгой темноты всегда трудно привыкнуть к свету, – сказал Гриффин, подхватив ее.

Его пальцы, обхватившие ее запястье, задержались там дольше, чем требовалось. Она не убрала руку. На минуту они замерли посреди зеленой коробки лабиринта. У Жас болела голова и пересохло горло. Мысли о Робби мешали ей дышать.

Она испугалась, когда полиция сообщила, что Робби пропал. Но благодаря тесной связи между ними Жас была уверена, что, если бы действительно случилось что-то неладное, она бы это почувствовала. Поначалу надо было лишь найти логическое решение. Теперь здравый смысл исчез.

В историях, которые она читала и пересказывала, судьба и предназначение направляли людей на путь, который человек вправе пройти или отказаться от него. В легендах, веками переходивших из уст в уста и ставших архетипами, следование по пути судьбы вопреки трудностям и опасностям всегда ведет к величию. К великой трагедии или великой победе. В этих сказках метафоры использовались очень драматично и давался глубокий анализ человеческого духа.

Однако были, наверное, и другие истории, утраченные, где человек сходил с выбранного пути, и не происходило ничего особенного. Жизнь просто продолжалась. Такие истории не пересказывались. Люди, их прожившие, не знали никаких драм, не получали никаких уроков, не случалось ничего ужасного или страшного.

Хорошо бы, если б ее жизнь и жизнь Робби были такими обыкновенными. Если бы Робби просто вылез из подземелья и сдался полиции, а черепки отдал бы в музей или Малахаю или просто растер бы их в пыль и продолжил создавать прелестные духи.

Малахай Сэмуэльс сидел в гостиной. Из стереосистемы доносился концерт Томасо Джованни Альбинони. Когда они вошли, он опустил книгу.

– Вы его нашли? – спросил он быстро, словно не мог дождаться ответа.

Гриффин кивнул.

– Да, он в порядке.

– Слава богу.

– Что-нибудь произошло, пока нас не было?

Малахай покачал головой.

– Несколько раз звонил телефон, больше ничего. А вы оба в порядке?

– В порядке, – Жас кивнула. – Боюсь, я не знаю, что страшнее – то, что уже случилось, или то, что будет.

– Для тебя, Жас, то, что будет, всегда гораздо страшнее, – ответил Гриффин. – Твое воображение – это самый опасный враг.

– Не надо сильно трудиться, чтобы вообразить эти угрозы, – сказала она. – Я могла бы понять Аргуса с сотнями глаз по всему телу, Цербера, стража подземного мира с его тремя огромными головами, Минотавра, кровожадное чудовище, но это…

Ей стало дурно, показалось, что пыль забила все ее поры.

– Пойду приму душ, – Жас кивнула Гриффину. – Он все расскажет, – сказала она Малахаю. – Расскажет все про моего упрямого брата и про бредовый артефакт, ради которого он готов рисковать жизнью.

Когда она уходила, то услышала, как Малахай спросил:

– Гриффин, черепки у него? Они все еще у Робби?

Глава 45

15.45

Бритоголовая азиатка в оранжевых одеждах посмотрела на дисплей мобильного телефона, узнала номер и ответила на звонок. Зрелище было нелепое: монахиня, разговаривающая по роскошному электронному устройству. Картина не имела ничего общего с простотой и смирением.

– Что происходит? – спросил человек на другом конце, даже не поприветствовав ее.

– Археолог только что был здесь. Он попросил меня о помощи.

Насколько она знала, часовня была пуста. В тот день здесь был лишь один посетитель, и он ушел десять минут тому назад, но монахиня все же вышла и спряталась в густых кустах акации, чтобы видеть всех, кто приближается.

Каждое утро, вставая с постели, и каждый вечер перед сном она медитировала, чтобы избавиться от страстей. Она не могла отстраниться от себя, если не была в согласии с собой. Удалившись от мира, она научилась глубокой медитации, и это стало настоящим подарком. Ламы сильно разочаровались бы, узнав, как она использовала медитацию, но старые приемы принадлежали истории.

С почтением следовало относиться не только к прошлому, но и к будущему.

– Что он сказал? – спросил мужчина настойчивым, жестким голосом.

– Робби Л’Этуаль в безопасности и просит организацию устроить ему встречу с Его Святейшеством. – Она улыбнулась. – Он также дал мне список необходимых вещей для путешествия.

– Путешествия?

Небо было ясное, в вышине ползли всего несколько небольших облачков, но монахиня могла слышать, как они шуршат на самом краю сознания.

– Чтобы встретиться с Л’Этуалем. Он не пояснил.

– Что за вещи?

Женщина в шафрановых одеждах перечислила вещи.

– Значит, он в подземелье, – заключил собеседник.

– Похоже на то.

– Надо обдумать дальнейшие шаги.

Птицы неистовствовали и щебетали так громко, что она не могла сосредоточиться. Их пение ее раздражало. Схватив с земли пригоршню камушков, монахиня швырнула их в дерево справа, потом еще горсть в дерево слева. Послышался шум крыльев, и трели затихли. Тишина. Она снова могла сосредоточиться.

Обсудив план действий, она убедилась, что все сработает.

– Убежден, но не совсем уверен, – услышала она предупреждение наставника. – Гордыня и самоуверенность мешают выполнению задачи, мешают сосредоточиться, обесценивают усилия.

Это был один из уроков, который он пытался ей преподать, в этом она была слаба. Надо было трансформировать гордыню в гордость за их дело, чтобы она стала истинно самоотверженной. Ее эго всегда будет ей мешать. Это была серьезная проблема, потому что продвижение по карьерной лестнице лишь усиливало эго.

– Мы на тебя рассчитываем, – сказал ей наставник. – То, что есть у Л’Этуаля, очень важно.

– Я понимаю.

– Главное, чтобы это не попало не в те руки.

– Да, да, – она знала только это и ничего больше. Ее учили принимать то, чего она не знала. – Хотелось бы знать, почему этот сосуд так важен.

В трубке на минуту замолчали. Она всегда задавала слишком много вопросов. Наставник постоянно предупреждал ее об том.

– Ты не должна знать, ты должна подчиняться.

Над ее любопытством, как и над гордыней, стоит поработать.

– Ты уверена, что сможешь? Что справишься?

– Я справилась со всеми трудными задачами, которые мне поручали. И доводила все до конца, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал почтительно, но спокойно. Ей часто не доверяли действовать самостоятельно. Теперь операция почти вступила во вторую фазу. От этого ее сердце билось сильнее. На то, чтобы добиться этого, у нее ушли годы. Наконец она сможет доказать, на что способна, проявит свой потенциал.

Закончив разговор, монахиня прислонилась спиной к стволу акации, почувствовала крепкую устойчивую массу. Подул ветер. Лама при прощании сказал, что всякий раз, когда дует ветерок, листья склоняются в знак благодарности.

Вернувшись в часовню, она огляделась. Надо было прибраться, все расставить по местам. Но прежде она сделает то, что делает всякая достойная тибетская монахиня. Она заварила чашку чая и села медитировать. Ей надо было подготовиться к предстоящему походу.

Глава 46

16.51

Новый путь отличался от прежнего. Жас и Робби согласились хотя бы на это: они не хотели, чтобы кто-либо знал о входе в подземный город из сада их особняка. Поэтому Робби показал им другой маршрут: через люк на тихой улочке в Четырнадцатом районе, которым пользовались многие диггеры.

Тройка спелеологов-любителей шестой раз свернула в шестой тоннель. Под землей было гораздо более сыро, чем утром, и тише, если такое возможно. Запахи были еще неприятнее. Жас не знала, усиливались ли они от сырости, или это она стала более чувствительна к ним.

Напряженность Жас тоже зашкаливала. Может быть, это потому, что с ними монахиня? Или низкие проходы, затопленные тоннели и обрывы довели ее до этого состояния?

Они начали взбираться по крутой узкой каменной лестнице из грубо отесанных камней.

– Это напоминает мне рассказы родителей о том, как они прятались в пещерах Тибета перед бегством в 1959 году, – сказала Ани Лондро.

Жас заметила, что миниатюрная монахиня была необычайно подвижна, что само по себе неудивительно, но под курткой на ней были оранжевые одежды, заправленные в высокие сапоги до колен.

Когда Жас ездила в Тибет с телевизионной группой в поисках легенды о Шангри-Ла, потерянном рае в тени белой хрустальной горы, она встречалась со многими священниками и священницами, и они казались ей умиротворенными и одухотворенными. Поездка стала вершиной ее карьеры. Она забралась так далеко в место, лишенное современной цивилизации, что почти убедила себя, будто легенда, которую она искала, реальна.

В разреженном воздухе, затрудняющем дыхание, где все было неизменно тысячи лет, Жас задумалась о реальном существовании Шангри-Ла и о том, сможет ли она ее покинуть, если найдет.

Катакомбы, по которым они теперь пробирались, чем-то напоминали это святое место: тишина, изолированность, труднодоступность, уединенность, если не считать тех, кто шел с ней. И снова Жас преследовала миф. Теперь это был миф брата. Усилия были не меньшие, но ощущение тщетности гораздо сильнее. Робби так сильно сопротивлялся продаже двух самых популярных духов и был так упрям в отношении разбитого сосуда. После приезда в Париж Малахай Сэмуэльс поднял цену. Он готов был заплатить столько, что хватило бы расплатиться с долгом и можно было бы продать только «Руж».

Но Робби готов был рисковать собственной жизнью, чтобы отдать Далай-ламе эти осколки мечты.

Они свернули в еще один тоннель со скользкими от сырости стенами. Свет от их фонарей на шлемах серебром блестел на известняке.

– Ани, можно вас спросить? – обратилась Жас к монахине.

– Конечно.

– Мой брат прав? Вы согласны, что Далай-лама найдет применение этому подношению?

– Я всего лишь курьер. Меня это не касается. – Она говорила по-французски, и Жас не сомневалась, что это ее родной язык. Голова ее была обрита наголо, но просматривалась щетина черного цвета. Черты лица азиатские, более китайские, подумала Жас, чем тибетские. – Вы сомневаетесь в мудрости желаний вашего брата?

– Из того, что я знаю о проблемах вашего народа, это равносильно тому, чтобы подарить Папе Римскому кусок Животворящего Креста.

– Возможно. – Монахиня шла позади нее, поэтому Жас не могла видеть ее лица, но по голосу казалось, что она улыбается. – Спасители не всегда те, кого мы ожидаем. Власть приходит неожиданными путями.

Тоннель закончился простой и элегантной аркой в двенадцать футов, за которой находилась камера с высоким потолком и каменным алтарем в центре.

Согласно схеме Робби должен был ждать именно здесь, но его не оказалось на месте.

– Мы ошиблись? Не там свернули? – спросила Жас Гриффина.

– Мы там, где должны быть. Смотри, – он указал на крест из черепов над аркой и каменную табличку под ним с надписью: «Croyez que chaque jour est pour vous le dernier. Hоrace».

– В записях Робби сказано, что здесь будет надпись из Горация. О чем она? – спросил Гриффин.

– Верь, что каждый ушедший день – твой последний, – перевела Жас строку древнеримского поэта.

– Как верно, – прошептала монахиня.

– Думаешь, с Робби что-то случилось? – спросила Жас Гриффина.

– Нет. Но думаю, что он натолкнулся на каких-то других диггеров. Он бы не допустил, чтобы за ним кто-то увязался. Он бы остановился и выждал, поосторожничал.

– А нам что делать? – спросила Жас.

Ответил ей не Гриффин, а монахиня:

– Ждать. – Голос у нее был смиренный, доброжелательный, она знала, как сделать правильно.

Через полчаса, когда брат так и не появился, Жас предложила поискать его.

– Мы не можем, потому что не имеем представления, где он, – сказал Гриффин.

– Он здесь, и мы это знаем, – сказала Жас.

– Здесь около пятисот миль тоннелей, сотни камер, тысячи проходов. Мы можем разойтись на десять футов и навсегда потерять друг друга.

– А если он ранен? А если тот, кто гоняется за ним, уже отыскал его?

– Как? Никто, кроме нас, не знает, что он здесь, – сказал Гриффин.

Жас повернулась к монахине.

– Кому вы сказали, что пойдете сюда?

– Я должна была сказать своему наставнику, который организует встречу. Верховный лама местного буддийского центра в Париже. Мы все хотим вам помочь, мадемуазель.

– Кроме того, я сказал Ани лишь прийти на встречу в бутик. Я не сказал ей, куда мы направимся.

– Но ты посоветовал ей надеть резиновые сапоги и прихватить теплую куртку. Это весной-то, в солнечный теплый день.

– Даже если кто-то догадался, куда мы идем, невозможно, чтобы они пришли именно сюда и повстречались с Робби. Им бы понадобилась эта карта.

Жас хотела возразить, но знала, что он прав, информации действительно было недостаточно.

– Тогда где же он? – спросила она.

– Скоро будет, – ответил спокойно Гриффин.

– Еще полчаса, и тогда обещай, что мы пойдем его искать. Здесь мог случиться обвал. А что, если полиция спустилась сюда в погоне за какими-нибудь нелегалами и обнаружила его?

– Тогда бы Марше тебе позвонил.

– Не позвонил бы, если Робби не сказал им, кто он.

Она оглянулась на монахиню, которая с закрытыми глазами сидела на сыром полу, скрестив ноги. Выражение ее лица говорило о том, что она погрузилась в глубокую медитацию.

Жас попыталась последовать примеру монахини и расслабиться. Она села, прислонившись к каменной стене. Гриффин присоединился к ней и взял ее за руку. В этом месте, в этот момент, при всей тревоге, пронзавшей ее тело, его прикосновение зажгло Жас так же, как это случалось всегда. С самого начала Гриффин заставил ее чувствовать, что она все больше приближалась к краю, возбужденная и напуганная.

Когда он ушел от нее, она иногда думала, какой умиротворенной стала без него. Тогда почему она скучала по нему? Почему до сих пор жаждала тревожного восторга?

Ощущение того, что, несмотря ни на что, она была предназначена ему, лишь на время утихло. Словно медведь, погруженный в долгую, долгую зимнюю спячку.

– Ты действительно не беспокоишься? – спросила она Гриффина еще через пять минут.

– Я беспокоюсь. Странно, если было бы иначе. Но я верю Робби и знаю, что с ним ничего плохого не случилось.

Через пятнадцать минут, когда Робби все еще не объявился, Жас опустила пальцы в грязную лужицу и достала полумесяц со звездой в его овале.

– Пиши 16.30, возврат 17.30, – сказал Гриффин. – Вот так. Если Робби вернется сюда, а мы еще не придем, то он не пойдет нас искать.

– А где будем искать мы? – спросила монахиня.

– Надо пойти в ту камеру, где мы встретили его вчера. Можешь отыскать это место на карте? – спросила Жас Гриффина.

Он изучил схему и снова сложил ее.

– Сюда, – кивнул он и отправился в путь.

Проход извивался, но оказался достаточно свободным, пока они не добрались до камеры, на четыре фута засыпанной костями, сваленными в кучи как попало, словно хлам.

Чтобы пробраться к выходу на другой стороне пещеры, им пришлось пробираться по костям.

– Это и есть то самое место, про которое Робби рассказывал нам вчера? – спросила Жас Гриффина.

– Похоже на то.

– Я не могу этого сделать, – заупрямилась Жас. – Не могу просто так топтать человеческие останки.

– Людей здесь нет, – невозмутимо произнесла монахиня. – Перед вами лишь покинутые ими оболочки.

– Можно вернуться. Жас, ты этого хочешь? – спросил Гриффин.

Жас закрыла глаза, подумала о брате и покачала головой:

– Нет. Пошли.

Гриффин протянул руку, и она ее взяла.

Они начали пробираться через горы костей, хруст и скрип которых казался Жас невыносимым.

– Тебе постоянно приходится делать это? – спросила Жас Гриффина. – Ты забираешься в гробницы и древние захоронения, имеешь дело с мертвецами, которые для тебя всего лишь исторические останки. Как тебе удалось привыкнуть к этому?

– Я не воспринимаю мумию, скелет или отдельные останки без мысли о том, что когда-то это был человек, у которого была семья, жизнь, надежды, неудачи. Если я перестану так думать… то превращусь в чудовище.

Они добрались до выхода, откуда шесть ступеней вели в другую камеру.

Когда первый луч фонаря Гриффина осветил пространство, Жас ахнула. Контрфорсные арки, колонны, алтарь, скамьи – все сделано из костей. Восхитительное произведение искусства. Часовня, посвященная мертвым, украшенная их останками. В альковах, где в обычной церкви располагаются витражные окна, красовались мозаичные сюжеты из обломков костей. Из костей была даже выложена копия круглого окна-розетки Нотр-Дам.

Но, несмотря на всю красоту, в воздухе стояло зловоние. Жас задохнулась от нестерпимого запаха. Ни в одном другом тоннеле подземелья она не чувствовала такого отвратительного запаха. Она знала, что это такое, но не понимала. Разлагающаяся плоть так пахнуть не могла, ведь этим костям сотни лет.

Жас посветила фонарем на стену и подошла ближе. На камне была выгравирована история, по которой можно было понять, что останки здесь собраны с кладбища Святых Непорочных. Ниже шли колонки с сотнями имен. Читая списки, Жас заранее знала, кого она должна найти. Но когда она увидела надпись, то поразилась.

Л’Этуаль.

Она постаралась посчитать. Ее дед родился в 1915 году. Если его отцу было лет двадцать, то рожден он был в конце восьмидесятых годов девятнадцатого века. Следовательно, ее прапрадед родился где-то в 1860 году. А его отец родился приблизительно в 1830 или 1840 году. Шестое поколение родилось в двадцатые годы девятнадцатого века. Стало быть, Л’Этуалей здесь поколений семь или восемь.

Она прикоснулась к надписи.

Воздух перед ней заколыхался. Жас почувствовала запах ладана и мирта. Она вдохнула глубже и определила запах лотоса и миндаля, и еще чего-то, соблазнительного и непонятного: странный аромат черепков Робби.

Она его знала, узнала.

Из темноты возникли призрачные существа. Юная Мари-Женевьева с Жилем, шепчущиеся между собой. Он говорил, что создал духи для нее, как подарок на прощанье.

Жас наклонилась, чтобы понюхать, но вместо духов ощутила запах реки в Нанте, где якобинские солдаты ждали, когда утонет Мари-Женевьева.

– Жас? Надо идти.

Видения исчезли.

Жас повернулась к Гриффину. Ей хотелось рассказать ему. Потом она вспомнила о монахине. Говорить об этом в присутствии незнакомого человека ей не хотелось.

Наконец через пять минут они нашли Робби в камере, где встретились накануне.

– Какое облегчение, – сказала Жас, подойдя к брату и крепко обняв его. Последние несколько часов казались невыносимыми.

– Что же вы так долго? – спросил он почти издевательским тоном.

– У тебя были какие-то неприятности? – поинтересовался Гриффин. – Поэтому ты изменил место встречи?

Жас заметила, что монахиня нерешительно осталась в тени.

– Всего лишь группа болтливых диггеров, от которых было трудно отделаться. Простите за неудобство.

Они стояли в полукруглом помещении. В дальнем конце находился обрыв. Жас сомневалась, что их лампы смогут светить так далеко, если там была пустота. Оттуда тянуло сыростью, где-то по камням стучала вода.

– Друзья? – спросила Жас.

– Группа художников, которые раз в месяц спускаются сюда, чтобы порисовать на стенах, – объяснил Робби. – Они пригласили меня посмотреть, что сделали, и ушло много времени, чтобы отвязаться от них. Так вы одни? Разве с вами нет…

Гриффин указал в темноту:

– Да, Робби. Это Ани Лондро. Ани, Робби Л’Этуаль.

Робби подошел ближе. Монахиня осталась на месте. Замерла. Но глаза ее сияли такой теплотой, какой Жас не замечала прежде. Правая рука Ани начала сгибаться, словно она хотела протянуться помимо ее воли, но Ани ее удержала.

Робби не сводил с нее удивленных глаз.

– Это ты? – тихо и ласково произнес Робби.

Они знали друг друга?

– А твои прекрасные волосы? – Робби протянул руку, чтобы коснуться того, чего не было. Он погладил ее бритую голову. Совершенно интимный жест.

– Я теперь монахиня. – Голос Ани был такой тихий, что Жас почти ее не слышала.

– Что случилось? Я ждал от тебя весточки и, когда не дождался, связался с беженцами. Они не дали мне никакой информации.

Ани ничего не ответила, лишь опустила голову, стараясь не смотреть Робби в глаза.

– Что случилось? – снова спросил он. – Я искал, долго искал. Очень долго.

– Прости… мое обучение… наставник посчитал, что оставаться с тобой мне нельзя. Я должна была его уважать. Я хотела уважать и то, что было между нами, но не смогла найти пути, чтобы совместить и то и другое.

В тихом голосе монахини было столько боли, что Жас повернулась, чтобы увидеть выражение ее лица.

– И вот ты здесь, – сказал Робби, будто бы не удивившись совпадению, но скорее ожидая этого.

Ани выпрямилась, словно стряхнув с себя потрясение их встречи. Нормальным четким голосом, почти равнодушным тоном она произнесла:

– У меня для тебя новость. От Его Святейшества.

Теперь Робби слегка наклонил голову.

– Он будет очень рад принять твой дар.

– Это замечательная новость. Особенно учитывая, что ее принесла ты.

После четырех дней, проведенных в подземелье, он был в совершенном беспорядке, оброс щетиной, с запекшейся кровью на исцарапанных руках, щеках и шее. Под глазами у него пролегли темные круги. Но лицо брата было исполнено блаженства.

Жас поразило такое изменение.

– Когда я смогу увидеться с ним? Где состоится встреча? – спросил Робби.

Ани покачала головой.

– Мне велено забрать твой дар и доставить его к нему. – Она протянула сложенные чашкой ладони.

Не успел Робби что-то произнести, как заговорил Гриффин:

– Вы мне об этом не говорили.

Она повернулась:

– Мы поначалу думали, что организуем встречу, но ради безопасности этого не случится. Когда я с вами говорила, об этом еще ничего не знала, профессор Норт. – Она перевела взгляд на Робби. – Я передам твое сокровище Его Святейшеству сама. Постараюсь, чтобы он обязательно его получил.

Робби покачал головой:

– Не могу. Прости.

Монахиня удивилась.

– Но ты же меня знаешь.

– Путь слишком долгий. Слишком многие столетия защищали его. Прости. Не могу отдать его никому, только лично ему.

– Робби, – вступила Жас. – Отдай ей. Черепки будут в безопасности, ты сможешь отсюда выбраться, пойти в полицию и все объяснить. Самое худшее будет позади. Тогда осколки перестанут быть твоей проблемой.

– Эйнштейн говорил, что не был слишком умен, просто занимался проблемами подольше. – Робби повернулся к Ани. – Прости, что заставил тебя пройти весь этот трудный путь, но я не могу отдать осколки сосуда тебе. Ты будешь в опасности, которую должен пережить я.

– Робби, – возмутилась Жас. – Это глупо.

– Твоя сестра права. У тебя нет возможности встретиться с Его Святейшеством. Мне велено забрать дар и доставить ему. Пожалуйста, дай его мне.

Робби покачал головой.

– Пожалуйста, – казалось, что монахиня готова была умолять его.

– Я действительно не могу.

Она подалась вперед и схватила его за руки.

– Пожалуйста, – повторила она.

– Не могу.

Жас услышала, как монахиня крикнула голосом раненого зверя. Она трясла Робби с невероятной силой. Едва лишь он упал на землю, Ани повернулась к Жас. Когда Гриффин подбежал к Робби, Ани схватила Жас за талию и оттащила ее от мужчин.

Жас удивилась невероятной силе женщины. Без труда она утащила Жас в конец пещеры, в углубление напротив того места, где лежал Робби с окровавленным лицом.

Все случилось так быстро и так неожиданно, что ни Гриффин, ни Робби не поняли, что произошло в темноте.

– Вынуждена настоять на том, чтобы ты отдал мне осколки сосуда! – крикнула Ани. – Иначе пострадает твоя сестра.

Глава 47

Мужчины вглядывались в темноту, освещаемую фонарями их шлемов. Жас увидела на их лицах шок, когда они поняли, в какой она страшной опасности.

– Ани? Что ты делаешь? – спросил Робби. – Отпусти мою сестру.

– Сначала отдай мне осколки. Немедленно.

– Мне казалось, что я тебя знаю.

Ани пожала плечами, словно комментарии были излишни. Но Жас чувствовала, как дрожит ее тело.

– Необязательно доводить дело до трагедии. У меня есть пистолет и веревка. Выбирать тебе. Давай подумаем о самом цивилизованном варианте: я забираю сокровище, связываю вас, ухожу, и когда доставлю подарок Его Святейшеству, то позвоню в полицию и скажу им, где вас найти.

– Нас тут трое, а ты одна, – сказал Гриффин резким и твердым, как нож, голосом.

– Вас тут двое, а она у меня. И у меня пистолет.

Жас почувствовала, как воздух вокруг нее заколыхался. Запах старины, икон, рассыпающихся в пыль от одного прикосновения. Запахи дельты Нила, пальмовые листья, женщины, исполненные власти, мужчины, изнывающие от вожделения, тошнотворный запах. Никаких вопросов. Аромат лишил ее рассудка.

Она дышала через рот, сосредоточившись на брате. Он рукавом зажимал кровоточащую рану и смотрел на Ани с таким недоумением, что у Жас сжалось сердце. Она перевела взгляд на Гриффина, который тяжело дышал и глазами пытался подать ей молчаливый сигнал.

Жас снова посмотрела на Робби.

– Отдай ей черепки. Они бесполезны, – сказала она ему.

– Не отдам. Ты знаешь, что не права. Я видел твое лицо, видел…

– Робби! – крикнул Гриффин. Жас знала, что он перебил его, чтобы тот не выдал информацию.

– Твое время вышло, – сказал Ани. – Думаю, надо тебя немного вразумить.

Жас почувствовала холодный ствол пистолета, прижатый к ее виску.

– От выстрела здесь случится обвал, и все мы окажемся в ловушке, в том числе и ты, – заметил Гриффин.

– У меня были ситуации и посложнее.

– Если ты нас убьешь, как найдешь дорогу обратно?

Монахиня рассмеялась низким утробным смехом, и Жас почувствовала ее горячее дыхание у себя на шее.

– Я пометила дорогу невидимыми чернилами. Выбраться наружу мне будет нетрудно. Робби, пожалуйста, отдай мне сосуд.

Гриффин повернулся к Робби.

– Делай то, что она говорит. Положи черепки там, на пол. Потом отойди от них.

Робби покачал головой.

– Я ее знаю. Она не обидит Жас. Она на такое не способна.

Жас почувствовала, как женщина вздрогнула.

– Нельзя надеяться, что она именно такая, как ты думаешь. – Гриффин указал на место на полу: – Положи черепки туда.

Монахиня крепче вцепилась в Жас, которая не сводила глаз с брата. Робби сделал шаг вперед и осторожно положил шелковый мешочек на грязный пол.

– Теперь отойди с ее пути, – приказал Гриффин.

Робби отступил. Когда он это сделал, его лицо попало в луч фонаря Гриффина, и Жас увидела заплаканное лицо брата. Ей захотелось подойти к нему и обнять, успокоить его так, как они успокаивали друг друга в детстве. Вместо этого она взглянула на Гриффина. Он снова смотрел на нее, но все его попытки общаться с ней были напрасны. Чего бы он ни хотел, она была не способна понять его.

Ани зашевелилась, медленно подбираясь к мешочку и толкая Жас перед собой.

Гриффин так точно указал Робби место, куда положить мешочек, что Жас, разглядывая пол, постаралась понять, почему Гриффин выбрал именно это место. Должна быть причина. Что такое он знал о пещере, чего не знала она? Что он заметил и что Жас пропустила?

Приближаясь, она сильнее почувствовала запах, исходящий от черепков, обволакивавший ее, словно дым или едкое облако. Даже на расстоянии нескольких футов, в непростых условиях она почувствовала действие странного, соблазнительного древнего аромата. Река печали, пустыня обещаний. Понятные ароматные нотки и нотки загадочные воздействовали на ее разум. Решив остаться в сознании и не затеряться в галлюцинациях, Жас отступила, отказалась принять запах. Странно, но на какое-то время ей удалось сохранить рассудок.

Жас прикинула, что они находились на расстоянии двух с половиной футов от мешочка с черепками. Когда они к нему подойдут, Ани должна будет наклониться, чтобы поднять его. Или она заставит сделать это Жас. В любом случае монахиня должна будет ослабить хватку. Что делать Жас тогда? Схватить пистолет? А если он выстрелит? Выстрел здесь, как предупредил Гриффин, вызовет обвал.

Брат все еще стоял у мешочка, не желая покидать его.

– Робби, – Гриффин более мягким голосом попытался отвести Робби в сторону. – Оставь его. Просто оставь.

Казалось, что Робби не сможет расстаться с черепками.

И в такой ужасный момент, крепко схваченная, с пистолетом у виска, вместо того чтобы беспокоиться обо всем этом, Жас думала только о невероятной вере брата. Как это – верить во что-то с такой силой, что не сдаваться даже перед лицом опасности? Все это было смешно. Жас верила лишь в неверие и рассматривала легенды только как истории, ничего больше. Она была реалисткой: человек создал веру ради того, чтобы избавиться от мрака, обрести опору в бездне пустоты.

Теперь мешочек с черепками был совсем близко. Жас почувствовала, как Ани заколебалась. Неужели она прикидывала, как поднять его?

Глаза Гриффина буравили Жас. Что же он пытался ей сказать? Он наклонил голову в сторону. Что это значит?

У нее был только один шанс, чтобы…

Хватка Ани ослабла. Жас вывернулась из ее рук и отскочила как можно дальше.

Ани наклонилась.

Гриффин подался вперед, что-то поднял с пола. В темноте она не разглядела, что это было. Он поднял руку, и в пещере раздался громкий треск.

Ани упала, растянувшись на полу и выронив пистолет.

Оружие Гриффина, пожелтевший череп с пустыми глазницами, подкатился к Жас.

Затем Гриффин прыгнул на Ани, прижал ее к полу, заломил обе руки за спину и коленом придавил ее еще сильнее.

Монахиня отчаянно сопротивлялась, но Гриффин оказался сильней. Она изогнулась, но он сумел прижать ее к полу, схватил за горло.

– Жас, забери пистолет! – крикнул Гриффин.

Она стала в темноте нащупывать пистолет.

– Робби, хватай… – ему не пришлось закончить свой приказ. Робби уже добрался до шелкового мешочка.

Ани отчаянно сопротивлялась, пытаясь высвободить руки. Ему пришлось приложить все свои силы. Она вынырнула из куртки, вырвалась на свободу, попыталась ударить его ногой, но Гриффин снова заломил ей руки. Монахиня издала пронзительный крик. Через секунду от нестерпимой боли верхняя губа и лоб женщины покрылись крупными каплями пота. Возможно, он вывихнул ей плечо.

– Жас, прощупай ее одежду. Она сказала, что у нее есть веревка, чтобы связать нас.

– Не беспокойся. – Из дальнего угла сводчатой камеры раздался голос, злой, хриплый. – Она привела сюда и меня. Так что отпусти ее и отойди.

Глава 48

17.55

После полета большинство студентов и сопровождающих распаковывались и расслаблялись. Через час приедет автобус, чтобы отвезти на частный прием с китайскими и французскими вельможами в музее Оранжери в садах Тюильри.

В маленьком гостиничном номере, который он делил с Ру Шаном, у Се не было никакой возможности расслабиться. Поэтому он предложил Лан и профессору Ву распаковаться позднее и посмотреть город, прогулявшись от маленькой гостиницы на острове Сен-Луи до музея. Профессор Ву, желавший увидеть как можно больше Парижа, с радостью согласился их сопровождать.

– Как здесь красиво, – прошептала Лан, когда они проходили мимо цветочного магазина, выставившего на тротуар ряды роз, маков и пионов. Красные, оранжевые и розовые цветы, пламенея, состязались и дополняли друг друга.

Се был слишком напряжен, чтобы по-настоящему оценить всю эту красоту. Ему с трудом удавалось слушать то, что говорила Лан.

– Куда ни глянь, везде есть на что посмотреть. – Она указала на витрину кондитерской. Золотистые пирожные и коробки конфет громоздились друг на друга, образуя Эйфелеву башню в миниатюре.

К моменту посадки самолета Се совершенно изнемог. Стресс от прохождения таможни с контрабандным телефоном истощил его.

Тревоги оказались напрасны: никаких проблем не возникло. Мобильный телефон преспокойно лежал у него в кармане. Теперь он во Франции.

Проходя по набережной, Лан остановилась, чтобы посмотреть на прогулочный катер, проплывавший мимо, потом повела их на небольшой мост в сторону острова Сите.

– Смотрите, как сверкает река. Как плывут по солнцу облака, словно на картине Моне, – сказала она. – Или Писсаро. Или Сислея.

Се видел только тени деревьев, под которыми люди с однообразными лицами смотрелись так, будто они прячутся.

Париж выглядел живым полотном, и художники стремились привлечь внимание к тому, что наполняло его глаза. Но Се беспокоили эти два дня. Все то, чего он не знал. Когда должна состояться встреча? Что он должен будет делать?

Как это глупо. Он знал, что переживания должны его измучить, создать вокруг него ауру, которая привлечет негатив. В данный момент, прогуливаясь, он не должен был думать о том, что ждет впереди. Он просто должен быть здесь, в данный момент, в Париже.

В детстве в монастыре он запомнил одну фразу, которую предложили ему как загадку наряду с уроками по медитации:

Нет сознания, нет мыслей ни о чем.

Он мысленно повторял ее, пока они шли к Нотр-Дам, и чувствовал, как энергия возвращается к нему. Величественный готический собор был словно молитва, выраженная в камне, требующая внимания, предлагающая помощь и убежище. Вокруг него бродили сотни людей, группы подростков, курящих и катающихся на скейтбордах, разговаривающих, чувствующих себя свободными.

Когда они проходили мимо собора, зазвонили церковные колокола, гулко, мощно, величественно и прекрасно. Звук этот отозвался внутри Се.

Он остановился и медленно осмотрелся, впитывая в себя древние крыши и окна, мосты, пульсирующую реку.

– Профессор, – произнес Се.

Почтенный каллиграф повернулся к нему.

– Благодарю вас за все это.

– Ты это заслужил, – Ву слегка наклонил голову, и Се заметил, как на его губах заиграла улыбка.

Если у Се не получится, то Ву окажется в опасности. Этот восхитительный художник, принявший под свое покровительство подростка, рисковал своей жизнью, чтобы помочь ему.

Лан, заметившая, что произошло, на мгновение взяла Се за руку. Ее тихие глаза тоже улыбались.

– Представляешь, каково это – быть художником и жить здесь? – спросила она.

Се покачал головой.

– А каково не вернуться обратно? Сбежать. Теперь. В эту минуту. Просто убежать. Остаться во Франции. Писать? – От этой мысли у нее перехватило дыхание.

– Опасные мысли, моя дорогая, – сказал Ву.

Не успел Се отреагировать, как что-то заметил.

Неподалеку от них, справа от группы детей, Се увидел Ру Шана. Здесь он мог быть только по одной причине. Он за ними следил.

Глава 49

18.08

Незваный гость носил круглые очки, а на шлеме была настолько мощная лампа, что, когда незнакомец повернулся, свет мгновенно ослепил Жас.

Разглядев его лицо, она заметила, что оно испачкано грязью, либо для конспирации, либо вследствие путешествия сюда, поэтому черты его были неразличимы. Но точно азиатские, подумала Жас. Как у Ани.

Все замерли.

Гриффин продолжал удерживать Ани. По выражению ее лица было видно, что боль нестерпимая, но она не издала ни звука.

Робби стоял рядом с Жас, заботливо обняв ее за плечи.

Пришелец оставался в дальнем углу камеры.

– Я приказал отпустить ее. – В просторном помещении гулом отозвался его голос.

Гриффин не шелохнулся.

– У меня пистолет, – предупредил незнакомец.

– Да, знаю. Но и у нас тоже, – сказал Гриффин. – И если мы все выстрелим одновременно, то вызовем большой обвал. Возможно, не один. Мы в очень старых катакомбах. Громкий звук может обрушить здесь все.

– Ты блефуешь.

– Проверь.

По спине Жас прокатилась капля пота.

Мужчина подошел к ней и брату. Проигнорировав Жас, он уставился на Робби.

– Ждал встречи с тобой лицом к лицу, – сказал он. – Чтобы передать тебе это, – он плюнул. Густой плевок угодил прямо в щеку Робби. – За то, что ты сделал с… – Он осекся. – С Фуше.

Потом он ударил Робби пистолетом в висок.

Жас попыталась удержать Робби, когда тот начал падать, но оказалась не с той стороны. Он уткнулся лицом в каменную стену и повредил прежнюю рану. Кровь мгновенно хлынула ему за ворот, под куртку.

– Не смей его бить, – возмутилась она, бросаясь к Робби.

– Заткнись, а то сама получишь.

Жас обхватила брата за голову.

– Робби?

Он хрипло ответил:

– Я в порядке.

– Только тронь их еще раз, и я расправлюсь с твоей подружкой, – крикнул Гриффин, еще сильнее заломив руку Ани. Она проглотила крик.

– Можешь делать с ней все, что угодно. Мне нет до нее никакого дела. Я здесь, чтобы забрать осколки сосуда.

– Хочешь, чтобы она умерла ради того, чтобы забрать их?

Человек не обратил на Гриффина никакого внимания. Он присел рядом с Робби.

– Ну что же, месье парфюмер, где они? – Голос его прозвучал тихо, почти ласково.

Когда Робби не ответил, грабитель воспользовался пистолетом, как молотком, ударив его.

– Перестаньте! – крикнула Жас, схватив его за руку. Мужчина отшвырнул ее в сторону, но, сделав это, он повернулся спиной к Гриффину, который отпустил Ани и прыгнул на него.

Ани успела выкрикнуть предупреждение:

– Уильям!

– Держи ее! – крикнул Гриффин Жас.

Монахиня пыталась встать на ноги. Жас добралась до нее в два прыжка. Несмотря на силу, ей было слишком больно. Она пыталась сопротивляться Жас и почти победила, но Жас сумела схватить ее за раненое плечо. Сдерживая слезы, Ани впервые взвыла от боли.

Жас навалилась на нее и прижала к полу.

Мгновенно ее окутал запах Ани. Такие интимные ароматы, пот, кожа, дыхание. Жас смогла различить черный чай и можжевеловые ягоды, хлопок и тальк, намек на соль и еще что-то.

Вонь человека, изнасиловавшего Мари-Женевьеву, насмехавшегося над ней. Он говорил о том, что ее бог не смог ее уберечь от страдания. Тот был мужчина, а это женщина. Но запах у них был одинаковый.

Нет. Не теперь. Жас не могла позволить сознанию исказиться. Не теперь.

Она подняла взгляд в поисках Робби. Фонарь на шлеме осветил угол, где, как показалось, разверзлась земля. Робби там не было. Потом она увидела, как он ползет к Гриффину. Вероятно, чтобы помочь. Но, измученный болью, Робби едва передвигался.

Гриффин боролся с незнакомцем. Фонари на шлемах создавали на стенах камеры бешеный танец света и теней, метавшихся по полу, разбросанным костям и обломкам.

Потом незнакомец высвободил правую руку.

– Осторожно! – крикнула Жас, когда тот поднял руку.

Гриффин успел уклониться, пистолет пролетел мимо. Гриффин вцепился в него сильнее, и они снова покатились по полу.

Теперь они боролись в дальнем углу камеры, скрывшись в темноте.

Жас не видела, что там происходит, и слышала только стоны. Был ли это голос Гриффина или незнакомца?

Мощная вспышка молнией пронеслась по помещению.

Незнакомец стоял, а Гриффин лежал.

– Ну, хватит. Где эти проклятые черепки?

Гриффин посмотрел на Жас.

– Ладно, Жас, отдай ему футляр.

Она готова была сказать, что его у нее нет, но передумала. Что он делал? Чего хотел от нее?

– Брось его сюда. Пусть подавится. У нас нет больше выбора, – приказал Гриффин.

Что ей делать?

– Тебе отдать? – спросила она.

– Нет, не мне. Отдай ему, Жас.

Гриффин имел в виду только одно. Он хотел, чтобы мужчина отвлекся. Жас схватила лежавший рядом с Ани череп, которым раньше воспользовался Гриффин. Стараясь целиться не в мужчину, но рядом с ним, она бросила череп – достаточно близко, чтобы он подумал, что сможет его поймать, но достаточно далеко, чтобы не дотянулся.

Через камеру полетел темный предмет.

Мужчина поднял руки, думая, что это то, что ему нужно, и потянулся, стараясь поймать.

Как раз в этот момент Гриффин столкнул его с уступа.

Как это просто. Толкнуть одним движением. Мужчина в очках исчез. Остался лишь свет от фонаря на его шлеме, устремленный в сводчатый потолок.

Доли секунды было тихо, потом всплеск воды и грубое ругательство.

Гриффин склонился над обрывом.

– Надеюсь, вы не ушиблись. Тут глубина футов двадцать.

Никакого ответа.

Гриффин и Жас связали руки монахини веревкой, которую Жас нашла в одежде Ани. Потом они помогли Робби с его огромной шишкой на голове. Но в остальном он был в полном порядке.

– Теперь займемся ею, – сказал Гриффин Жас.

– Что ты собираешься с ней делать?

– Помоги поднять ее.

Когда они поставили монахиню на ноги, Гриффин кивнул в сторону дальнего угла камеры, и они потащили ее туда.

На краю обрыва Жас наклонилась. Мужчина в очках стоял по пояс то ли в грязи, то ли в воде, в одной из многочисленных шахт подземелья.

– О’кей, – сказал Гриффин Ани. – Прыгай. Это вода. Мы не собираемся делать тебе больно. Просто на время хотим вывести тебя из дела.

Она не шелохнулась.

Гриффин подтолкнул ее ближе к краю.

– Если не прыгнешь, то я тебя толкну, а если я тебя толкну, то смогу перепутать плечо.

С обрыва она прыгнула сама.

Несколько секунд спустя послышались два звука, всплеск воды и то, что показалось Жас сдавленным криком.

– Составите компанию друг другу, – Гриффин схватил свой рюкзак и подошел к краю обрыва. Расстегнув карман, он засунул туда руку. – Вот немного воды, чтобы не померли, – он швырнул им одну бутылку, потом другую. – Как только доставим нашу посылку по адресу, сообщим полиции, где вас искать. А пока наслаждайтесь, особенно ты, сестричка. Кажется, здесь достаточно тихо, чтобы помедитировать.

Глава 50

20.15

Гостиная Л’Этуалей никогда не казалась Жас такой красивой, как теперь. Старая выцветшая обивка и протертые ковры, музыка Прокофьева и запах сладкого чая приветствовали возвращение Жас домой.

Когда они вошли, Малахай встал.

– Что случилось? Вы оба в порядке? Робби хорошо себя чувствует?

– Мой брат в полном порядке. – Жас покачала головой, вспомнив их спор. Робби настоял на том, чтобы остаться в подземелье, убедив сестру, что знает там сотни укромных мест, чтобы скрываться. Они запланировали встречу через два часа, пока Гриффин успеет добраться до буддийского центра и постарается организовать Робби встречу, ради которой он готов был рисковать жизнью. – Но он решил остаться внизу.

Пока Гриффин объяснял, что случилось в катакомбах, Жас улеглась на кушетку, листая книгу, которую читал Малахай. Книга из дедушкиной библиотеки в переплете из марокканской кожи: «Волшебные сказки Древнего Египта», часть его дорогой коллекции, посвященной магии.

Когда Жас была ребенком, у них был ритуал. Первого числа каждого месяца дедушка выбирал для нее книгу, которую она должна была прочесть, и торжественно вручал ей за обедом, словно это был еще один шаг посвящения ее в тайное общество. С религиозным благоговением, приготовив школьные уроки, она спускалась в библиотеку и читала с ним одну главу.

Некоторые книги были очень старыми, и ей приходилось быть крайне осторожной, чтобы не порвать страницы. Дед заметил, как осторожна она была. «Да, Жасинта, книги редкие, – говорил он. Дедушка и отец были единственными, кто называл ее полным именем. – Но главная их ценность в тех знаниях, которые они содержат».

Читать она садилась за изящный, красного дерева с медной отделкой стол, освещенный стеклянной лампой от Дайм Нэнси с узором из роз на светло-зеленом фоне. Потом они с дедушкой медленно пили горячий шоколад из старинных фарфоровых чашек и обсуждали прочитанное.

Дедушка очень серьезно относился к содержанию книги, верил, что вместе с древними египтянами утрачена важная отрасль науки, которую обязательно надо открыть заново.

Любимой у Жас была книга о Джеди, древнеегипетском волшебнике, возвращавшем мертвых в мир живых. Эту книгу Жас попросила перечитать еще раз. Книга была написана в двадцатые годы двадцатого века, когда в мире возрос интерес к египтологии и открытиям великого археолога Говарда Картера, и была полна комментариев. Жас изучила заметки деда и текст. Он отметил все упоминания о травах, маслах, специях и цветах, словно хотел разгадать животворный рецепт повествователя.

Жас вспомнила кое-что еще: дедушкину записную книжку в переплете из черной кожи. В ней были не только вероятные рецепты зелья Джеди, но и всевозможные алхимические изобретения, рецепты древних народов. На столе стояла тяжелая стеклянная чернильница. Жас помнила, как дед наполнял свою авторучку угольно-черными чернилами, как рука его опускалась на бумагу и выводила тонкие, как паутина, строчки. Где теперь эта записная книжка?

Гриффин все еще рассказывал про то, что произошло в лабиринте.

– Женщина и сообщник мертвы? – спросил Малахай.

– Живы, даже не ранены, – сказал Гриффин. – Только плечо вывихнуто.

– Они же хотели вас убить, – озабоченно проговорил Малахай.

Жас поежилась.

Малахай повернулся к ней.

– Как хорошо, что вы в порядке. – Потом, словно бы невзначай, он спросил: – А что случилось с осколками сосуда?

– Робби ни за что бы не отдал их, – сказала она. – Они все еще у него.

Малахай наклонился к Жас, положил ладонь ей на запястье, проверил пульс и сосредоточился. Его прикосновение было приятно, ей нравилось, что кто-то беспокоится о ней и хочет позаботиться. Она все еще чувствовала, как Ани бьется под ней, все еще мелькали перед глазами обрывки картин, когда они пробирались через тоннели, скрип костей, имена на стене.

Отпустив ее руку, Малахай сказал:

– Ты все еще взволнована. – Он встал и направился в кухню. – Приготовлю тебе горячего чая с прекрасным бренди твоего брата.

– Бренди моего отца, – поправила его Жас. – Робби любит вино.

– Да, у твоего отца прекрасный выбор бренди.

Жас промолчала.

Глядя, как Малахай выходит из комнаты, Гриффин нахмурился.

– Что случилось? – удивилась Жас.

– Ничего. – Он покачал головой.

– Жаль, что мы оставили Робби там внизу совсем одного. Ты уверен, что они не смогут выбраться из шахты?

– Не представляю, как они смогут это сделать. Но даже если смогут, то Робби уже далеко. Спрятался где-то глубоко в пещере. Там он в большей безопасности, чем где бы то ни было.

– Все благодаря тебе, благодаря тому, что ты сделал для нас. Ты нас спас.

У Жас все еще болело там, где Ани держала ее. Женщина без колебаний убила бы ее. Жас поняла это по тому, как та смотрела на нее, как разговаривала, и – как ни странно – по тому, как от нее пахло. Она была бесчеловечна. От нее исходил холодный запах, точно так же пахло от насильника.

Сообщник монахини тоже был способен их убить. Думая о нем, Жас вспомнила кое о чем еще, схватила с пола рюкзак, поставила его на кушетку, взяла салфетку рядом с чашкой Малахая и вытащила из рюкзака пистолет, держа его на расстоянии, словно он мог наброситься на нее.

– Здесь отпечатки пальцев, которые могут пригодиться полиции, чтобы выяснить, кто гоняется за нами.

– Полиции? – произнес Малахай, входя в комнату с чашками и бутылкой бренди. – Собираешься вызвать полицию?

– Здесь отпечатки пальцев того, кто охотился на нас. – Жас встала и направилась к палисандровому шкафчику у камина. Открыв верхний ящик, она положила туда пистолет.

– Если бы только Робби продал мне черепки. Это опасное приключение давно бы закончилось.

– После того, что случилось сегодня? Уверен, не случится ничего, что бы изменило его решение. Чем ближе он к моменту передачи осколков Далай-ламе, тем несговорчивее, – сказала Жас. – Он верит в то, что делает. – Она услышала в собственном голосе решимость. – Боюсь, вы проделали столь долгий путь совершенно напрасно, – сказала она Малахаю.

– Я приехал, чтобы помочь вам.

Ей захотелось возразить, но он показался ей таким искренним, что Жас сдержалась.

– Знаете, чего я не понимаю? – спросил Гриффин Малахая. – Неужели вы еще не научились вызывать регрессию памяти у пациентов? Даже если осколки содержат достаточно аромата, чтобы вызвать воспоминания о прошлой жизни, почему бы не воспользоваться другими методами?

– Мы используем гипноз. И в большинстве случаев он работает, – ответил Малахай. – Но инструменты памяти – это гораздо больше, чем обычные приемы регрессии. Они часть истории реинкарнации, суть легенд. Уверен, Гриффин, что вы, как никто, понимаете, почему это так важно.

– Знать прошлое, знать, кем ты был, – это слишком важно, не так ли? – спросила Жас.

– Слишком важно? Мы живем во мраке, пробираемся на ощупь и спотыкаемся, не зная, куда идти. Воспоминания прошлого осветят наш путь в будущее…

Когда он говорил, Жас представила себе те лабиринты подземелья, где пробирались они совсем недавно, почувствовала запах пыли и увидела миллионы костей, сырой мир мертвых, обвалы, обрывы во мрак.

– Если кто-то скажет вам: «Вот кем ты был, и вот ошибки, которые ты совершил», то у вас будет возможность не совершить эти ошибки вновь, – продолжил Малахай. – И, не совершив их, вы избавитесь от ошибок в следующей жизни. Если кто-нибудь предложит вам такой шанс, откажетесь ли вы от него?

Голос его звучал ласково. Жас вспомнила, как в Бликсер Рат он сидел и разговаривал с ней, как сильно он ей помог. Она не верила в реинкарнацию, не заботилась о карме прошлой жизни, но ей нужна была его помощь, очень нужна. Может быть, если она расскажет ему, что страшные приступы вернулись, он снова поможет ей, научит понимать символику галлюцинаций. Но если она признает то, что происходит, то вернется в прежнее состояние. Она станет не такая, как все, никогда не сможет вписаться в нормальную жизнь, всегда будет смотреть на нее извне.

Малахай внимательно следил за ней.

– Жас, у тебя были моменты воспоминаний прошлого, не так ли?

– Значит, вы верите, что мы обречены повторять свое прошлое? – ответила она вопросом на вопрос.

– Нет. У нас есть свобода выбора. Но если бы у нас была карта, то выбор мог бы стать более осмысленным. Мы могли бы помочь себе сделать нужный шаг. В каждой своей жизни мы сумели бы больше преуспеть.

Вдруг образы, которые Жас видела, когда была в подземелье с братом и Гриффином, начали возвращаться, размахивая своими призрачными крыльями вокруг нее, царапая кожу.

Жас закрыла глаза.

– Ты, наверное, устала, – сказал Малахай. – Тебе это вредно. Это может спровоцировать приступ.

Жас посмотрела на Гриффина. Он обратил внимание на его слова. Проклятье.

– Жас, что-то не так?

– Нет, – ответила Жас, прежде чем Малахай успел что-то сказать.

– Что имел в виду Робби, когда спросил тебя, видела ли ты что-нибудь в тоннеле? – спросил Гриффин.

– Что-то видела? В катакомбах? Что случилось, Жас? – возбужденно произнес Малахай. Жас не ответила, и он обратился к Гриффину: – Что там случилось?

– Когда Жас взяла черепки у Робби… у нее была реакция. Ее глаза остекленели. Она не слышала, что я говорил, секунд тридцать или сорок. Она просто смотрела в пространство, словно на кого-то или что-то, чего там не было.

– Перестань! – крикнула Жас, поднявшись и оглушив всех присутствующих. – Со мной ничего не случилось! Я ничем не отличаюсь от тебя, – она отвернулась от Гриффина к Малахаю. – И от вас тоже. Я в полном порядке. Просто было очень страшно. Робби к этому привык… он лазил по этим катакомбам с детства. – Жас снова повернулась к Гриффину. – Ты лазил по египетским гробницам почти всю свою жизнь. – Теперь ее взгляд вернулся к Малахаю. – Вы смотрите на работу моего сознания как на некий ключ к загадке, которую постоянно пытаетесь разгадать. Со мной ничего не происходит, кроме того, что жизнь моего брата в опасности. Кто-то неизвестный умер пять дней тому назад, и двое только что напали на нас, чтобы украсть какие-то бесполезные черепки, найденные Робби в хламе, который папа устроил из нашей жизни.

Гриффин и Малахай смотрели на нее с искренним сочувствием. Она ненавидела их за это. Отец смотрел на нее точно так же, когда она была маленькой девочкой и видела и слышала то, чего не было на самом деле, когда она, по мнению матери, была не-в-се-бе, это слово она использовала в отношении их обеих. Одри хохотала, произнося эти слова. Не-в-се-бе. Каждый слог она произносила отдельно, при этом смеясь. Словно быть иной казалось ей чем-то забавным, а не трагедией всей жизни.

– Мне надо в душ. – Она выпила кофе. – Надо навестить общество буддистов сегодня же вечером. Робби дал нам имя ламы. Он учился с этим человеком. Он занимается устройством встречи и обязательно сделает это. И потом мы все вернемся к нормальной жизни.

Жас вышла из комнаты и направилась к лестнице, сказав себе, что она в полном порядке, все под контролем. Она только не поняла, почему ее голос дрогнул на слове нормальной.

Поднимаясь по лестнице, Жас почувствовала, как тяжелы стали ее ноги, каждую ступеньку она преодолевала с огромным трудом, спина болела. Она хваталась за перила, как старуха.

В ванной комнате она открыла краны и добавила в воду побольше ароматически солей, потом еще. Надо было избавиться от зловония катакомб и аромата черепков.

Когда кристаллы соли коснулись воды, их запах начал обволакивать Жас, лаская. Она не посмотрела на бутылочку. Это был «Руж». Ее маме нравился «Нуар». Но Жас любила «Руж», первый значимый аромат Дома Л’Этуаль, созданный Жилем Л’Этуалем, вдохновением для которого, как рассказывал дедушка, стала его поездка в Египет в конце восемнадцатого века. Роза и лаванда, смешанные с одним из наиболее таинственных ароматов виверры.

Тысячи лет мускус добывался из организмов мелких млекопитающих. Недавно защитники прав животных выступили против этого, и парфюмерные компании стали использовать синтетические заменители. Большинство людей не могут заметить разницу. Жас могла. Но не в солях для ванны.

И тут она поняла, что что-то не так. В видениях Жиль Л’Этуаль погиб в Египте. Мари-Женевьева осталась с разбитым сердцем. Именно поэтому ее отец устроил новую свадьбу. Поэтому она убежала в монастырь. Тогда как Жиль создал этот аромат после возвращения из Египта?

Жас села на край ванны, сняла сапоги и носки. Почему она верит этим видениям? Она больна. Болезнь вернулась. Теперь она не может доверять тому, что ей привидится, как это было в четырнадцать лет. Жас сбросила с себя брюки, стащила через голову рубашку, освободилась от нижнего белья, собрала все в кучу, швырнула в рюкзак, застегнула его и бросила в угол ванной, а потом понюхала воздух.

Запах все еще ощущался. Под запахом пыли, камня и можжевельника Ани, под запахом глины и грязи Жас все еще чувствовала аромат осколков древнего сосуда.

Она накинула банный халат, схватила рюкзак, открыла дверь, прошла в прихожую и бросила его Гриффину.

– Что ты делаешь? Что случилось? – спросил он.

– Надо избавиться от этих вонючих вещей. Убери их на кухню. Не могу вынести это зловоние. Запах тоннелей, он пропитал мою кожу, волосы…

Гриффин забрал у нее рюкзак и спустился по лестнице.

– Прими ванну. Я от этого избавлюсь.

Жас вернулась в ванную, где ее ждала горячая ароматная вода. Опускаясь в ванну, она снова глубоко вдохнула через ноздри приятный аромат. Шепот мирта, усмиренный бензойной смолой и розой. Сладострастные цветы безграничной чувственности.

Если бы не долгий день, грязь и зловоние, вода показалась бы ей слишком горячей.

Жас закрыла глаза и стала отмокать, окунувшись в состояние полудремы, вызванной глубокой усталостью и внезапным расслаблением. Она не открыла глаза, даже когда услышала, как открылась и закрылась дверь в ванную, когда его рука коснулась ее кожи, намылила ей волосы, помассировала голову, потом шею и плечи, выгоняя из тела все напряжение.

Руки Гриффина были похожи на мокрый шелк, они ласкали ее, стремительно избавляя от усталости. Жас теперь чувствовала только розовый аромат ладана и видела перед собой только пар. Гриффин казался ей нереальным, словно он был лишь туманом, воспоминанием, ароматом и волшебством.

Это был не один мужчина, ласкавший ее, а несколько. Да, это был Гриффин, но также и мужчины из ее видений. Молодой французский парфюмер, которого любила Мари-Женевьева, и сильный египетский священник по имени Тот, работавший на парфюмерной фабрике Клеопатры.

Жас не знала, чьи руки ласкали ее, чье дыхание чувствовала она на своей шее. Теперь это были только ощущения, завораживающее смешение усталости, невероятного удовольствия и нестерпимого вожделения, отчаянное желание остаться с ним подольше. Судьба или обстоятельства, это не имело значения, разлучали их снова и снова. Тем не менее полноценны они были только вместе, как это случилось теперь, в это прекрасное мгновение.

Потом он нырнул к ней в ванну и взял ее руки в свои ладони. Их пальцы переплелись. Она его никогда не отпустит, никогда больше. Ничто их не разлучит. Жас таяла в его сердце, в горячей воде. Они растворятся друг в друге навечно. Их судьбы смешаются в ее крови. Они готовы были даже умереть вот так: обволакивая друг друга, сплетаясь воедино…

Отдавшись волнам удовольствия, она вдруг увидела египетского священника и его возлюбленную в гробнице, в объятиях друг друга, пытающихся преодолеть сонливость. Увидела, как они приняли зелье. Совместное самоубийство. Жас увидела, как они умирали, обнимая друг друга, их последний поцелуй, ни тени страха, потому что Тот пообещал… он ей обещал… что в их следующей жизни они снова встретятся, и снова, и снова, и снова.

– Жас… – прошептал Гриффин.

Ее собственное имя показалось ей странным и вернуло из забытья, вызвало прохладные мурашки вдоль спины, словно ее пронзил электрический ток.

– Жас… – Он повторил ее имя, а потом между ними не было ничего, ни воздуха, ни воды. Они слились в бесконечном танце, который их тела знали очень хорошо, и души их соединились. Это были истинные они, несмотря на надвигавшуюся катастрофу или смерть. Они существовали ради этого. Это стоило всего на свете.

Глава 51

22.17

Робби сидел в темной пещере, прислонившись к каменной стене и выключив фонарь на шлеме. Глаза его были закрыты, но сознание ясно. Усталый, встревоженный, расстроенный, он слушал, как неподалеку в лужу капает вода, и старался дышать в том же ровном, спокойном ритме.

Шахта была всего в восьми футах от него. Люди в ней сидели тихо. Казалось, они не знают, что он рядом.

Возможно, Ани не солгала, что отметила свой путь в катакомбах невидимыми чернилами. Ее сообщник пришел сюда именно по ее следам.

– Это значит, – предположил Гриффин, перед тем как они расстались два часа назад, – что за ними мог идти еще кто-то. Не возвращайся, обещаешь?

Не успел Робби согласиться, как Жас заставила его пообещать, что он будет держаться подальше от шахты.

Робби сказал, что не вернется сюда, но не сдержал обещания. Хотя пока все было нормально: у него был четко намеченный путь отступления. Он находился всего в двух ярдах от расщелины, через которую мог легко исчезнуть из этой камеры.

У Робби были друзья, становившиеся его любовниками. Любовники, которые оставались друзьями после расставания. Мужчин у него было больше, чем женщин, потому что он мог выбирать мужчин, устраивавших его, подходивших ему и делавших его счастливее. Обычно они были любознательными и авантюрными, как его дед.

Но женщины, с которыми он сходился, были с израненными душами, бунтарские, злые, полусумасшедшие, как его мать. Его сестра. Женщины, нуждавшиеся в спасении, но спасти которых было невозможно.

Как Ани Лондро.

Каждое лето Робби приезжал в буддийский центр в нескольких часах езды от Парижа. Шесть лет назад Ани посещала его в течение тех же двух недель, что и он. Фамильярность среди студентов не поощрялась. Во время перерывов на обед царила тишина. Не было там и групповых лекций или других мероприятий. Но Робби видел ее везде, куда бы ни пошел, словно они шли по следу друг друга. Ани всегда выходила из храма, когда он входил. Он всегда был возле храма, когда там была она. Когда Робби спускался к реке, она шла ему навстречу. Первую неделю они друг с другом не разговаривали. Голова ее всегда была опущена. Он держался сам по себе.

Однажды, когда они оба шли по круглой дорожке для медитаций в саду, разразилась внезапная и сильная гроза.

Они спрятались в беседке с высокой крышей.

Вокруг них стеной шел проливной дождь, и когда Робби наконец посмотрел на нее, то был поражен той болью, которую увидел в ее распахнутых миндалевидных черных глазах. Он почувствовал демонов, сидевших на ее плечах, и напряжение в ее мышцах. Ощутил, как остро она нуждалась в том, чтобы найти покой. Не произнеся ни слова, они сблизились во время той грозы. Лежа на полу, вдыхая аромат кедра и ее чистой кожи, Робби любил ее. Он всегда наслаждался сексом. Нежился в нем. Робби изучал тантрический секс – науку индуистов, воспевающую союз мужчины и женщины ради наслаждения без оргазма. Но истинный тантрический секс он познал лишь в тот день.

Робби встал и, не включая фонаря, подошел к шахте. Ему вовсе не хотелось смотреть ей в глаза и снова видеть там боль.

– Я искал тебя, – прошептал Робби в темноту.

Послышался вздох Ани.

– Что случилось? Почему ты со мной рассталась?

– Я была на обучении.

– Но не для того, чтобы стать буддийской монахиней?

– Нет.

– Тогда чему ты училась? – спросил Робби.

Ответа не последовало.

– Ани?

Тишина.

– Кто тот человек, который умер в моей мастерской?

– Я не хотела, чтобы в тот вечер ты был там. Я лишь хотела, чтобы он выкрал осколки сосуда.

– Кто он? Твой любовник?

– Мой наставник. Он был мне как отец.

– Он хотел убить меня, – сказал Робби. – Ты это знала?

Тишина внизу. Вдали продолжала капать вода. Послышался далекий звук. Сломанная кость? Упал камень?

Робби встал на самом краю и всмотрелся в темноту, но смог только различить два силуэта. Один из них смотрел вверх. Робби не был уверен, но подумал, что это Ани смотрит на него из мрака.

Глава 52

Суббота, 28 мая, 9.40

Из-под зонтиков до Се доносились только обрывки разговоров на английском, немецком и испанском. В ожидании открытия любители искусства и туристы столпились под дождем у входа в музей Оранжери. Большинство из них, как догадался Се, пришли, чтобы увидеть знаменитые Кувшинки – восемь картин, изображавших речные лилии, которые художник написал в конце своей жизни. Выставку каллиграфии они могли увидеть, только если спустятся вниз.

Прошлым вечером залы Моне были закрыты, потому что там был устроен прием. Лан сказала, что это был самый замечательный вечер в ее жизни, ведь ее картины выставлялись в Париже, в музее Оранжери. На пятнадцать футов ниже шедевров импрессионистов.

Се согласился с ней, несмотря на то что у него от волнения сводило желудок и по спине катился пот. Большую часть времени он потратил на слежку за окружением. Для него этот прием стал генеральной репетицией того, что должно было произойти сегодня. Он запоминал посты охраны, выходы, окна, туалетные помещения, двери, лифты и лестницы. Изучал поток посетителей по галереям. Уделял внимание всему, что видел, словно от этого зависела его жизнь. Потому что так и было.

Утром за завтраком профессор Ву предложил им вернуться в галерею.

– Очень важно увидеть, как люди реагируют на твои работы, когда не знают о твоем присутствии, – сказал он. – У тебя появится перспектива.

Теперь они ждали вместе с остальными. Се смотрел на других студентов. На Лан, на Ру Шана, на туристов. Никто из них не представлял, что случится здесь сегодня, подумал он. По крайней мере, Се на это надеялся.

Когда подошла их очередь пройти контроль охраны, Се сделал шаг и вытянул руки. У него ничего не было, ни портфеля, ни сумки, ему можно было пройти. В отличие от аэропорта, здесь не было детектора металла. У Се мог оказаться нож, или пистолет, или пластиковая бомба, и никто бы не узнал.

Это означало, что у Ру могло быть оружие.

Се начало подташнивать. Он был художник; самое опасное, что ему доводилось делать, это прятать послания в небольших рисунках и просить Кали разослать их по Интернету. Как мог он это выдержать?

– У меня не было возможности посетить знаменитые Кувшинки Моне, – сказал Ву Се, Лан и другим восьми художникам, стоявшим тесной группой. – Кто-нибудь из вас хочет пойти со мной?

Вся группа направилась следом за Ву в первую овальную галерею.

– Он начал слепнуть, когда писал их, – объяснял Ву, показывая на большие картины, развешенные на стенах. – И подарил их Парижу… в обмен на обещание построить для них музей.

Несмотря на то что Се четко знал, зачем он здесь и что ему предстоит, он невольно залюбовался работами Моне. Две картины были не меньше шести футов высотой и тридцати футов длиной. Две другие были такие же высокие, но вполовину короче. Он стоял посередине овального зала, и казалось, что картины обволакивают его. Се представил, что заблудился в саду художника. Остальные посетители галереи исчезли. Холодные голубые и зеленые, лавандовые и нежно-розовые оттенки абстрактных прудов и неба, цветов, деревьев, их отражения в воде наполнили Се красотой, от которой он оцепенел, затаил дыхание от восторга. Во второй раз в Париже он почувствовал, как в нем закипают слезы. Эти картины казались ему чистым и безупречным выражением красоты природы. Связь, которую испытывал Се от общения с художником, умершим почти девяносто лет тому назад, казалась глубже, чем все, что происходило с ним когда-либо.

Се знал, что у него есть работа, которую он должен сделать, являясь Панчен-ламой. И если повезет, у него появится шанс исполнить свое предназначение. Но в новой жизни ему надо будет найти место для искусства. Да, его каллиграфия в сравнении с работами Моне была незначительна, но для того, чтобы быть художником, не надо ни с кем соревноваться.

Кали ему говорила об этом. Говорила, что важна та энергия, которую передаешь вселенной, когда создаешь свои творения, позитивная, мощная энергия, преображающая землю.

Ах, Кали. Как бы ей понравились эти картины! Какое впечатление они произвели бы на нее? Как он будет по ней скучать! Стоит ли это такой жертвы? Отказаться от нее, профессии и работы?

– Мы идем в другой зал, – сказала Лан. – Ты с нами?

– Я догоню.

Лан пошла вперед, оставив Се одного в толпе незнакомцев. Или ему так показалось поначалу. Потом Се заметил Ру в другом конце зала. Казалось, что пекинский студент увлекся картинами, так же, как и Се.

Но Се в этом сильно сомневался. Он сомневался, что Ру вообще смотрел на картины, но был уверен, что тот следит за ним.

Глава 53

9.56

Жас и Гриффин вместе вышли из особняка на Рю де Сен-Пер. Накрапывал слабый дождь. Они раскрыли зонтики, потом свернули в сторону Сены. Ничто в их походке не говорило о том, что они спешат.

Они шли вдоль реки, по зелено-бурой поверхности которой сыпал мелкий дождь, и голубое небо в ней больше не отражалось. Движение на дорогах было сильным, но из-за дождя на широком бульваре осталось мало людей.

– Ты видишь полицию? – спросила она Гриффина.

– Да.

Но в то утро их интересовала не полиция.

– Еще кого-нибудь?

– Не уверен.

Они обсудили это с Малахаем накануне вечером и еще раз утром. Когда Ани и ее спутник не связались с теми, на кого работали, должны были вступить в действие другие планы. Приходилось признать, что за ними следят, подслушивают и шпионят.

Пока они шли, Жас представила себе карту, которую показал им Робби. Сейчас он должен появиться на поверхности из люка в шестом микрорайоне и быть уже в пути.

В семь часов утра она и Гриффин выбрались наружу, спустились по тоннелю и встретились с Робби в первой камере. Это по-прежнему было самое безопасное место, чтобы спрятаться. Они принесли ему чистые вещи и инструкции от ламы из буддийского центра.

Когда Жас спросила, как прошла ночь, он лишь пожал плечами.

– Ты говорил с Ани? – спросил Гриффин.

– Недолго.

– Что-нибудь узнал?

Он покачал головой. У Жас защемило сердце за брата. Она видела боль предательства в темных кругах под его глазами, в складках вокруг губ, которые за ночь, казалось, стали еще глубже.

Жас и Гриффин дошли до Понт де ля Конкорд, моста, соединявшего Левый берег с Палас де ля Конкорд. Они наметили этот маршрут накануне вечером. Посередине моста Гриффин взял Жас за руку и прислонил к балюстраде. Они стояли и смотрели на реку.

– Мы просто туристы, – произнесла она.

– Или любовники, – сказал он и поцеловал ее.

Чтобы притвориться? Чтобы сбить с толку тех, кто за ними следит?

– Не хочу тебя отпускать, – сказал он, когда оторвался от Жас.

Гриффин сказал, что они с женой живут раздельно, но раздельное проживание не означает развод. И когда бы он ни говорил о Терезе и Элис, что-то в его голосе заставляло Жас думать, состоится ли этот развод, как результат времени, проведенного порознь.

– Жас, нам есть о чем поговорить. Как только Робби будет в безопасности и дома.

На другой стороне моста они прошли на Рю де Риволи, спрятавшись от дождя под аркадой. Когда они дошли до «Отеля де Криллион», Жас указала на здание.

– Почему бы нам не выпить кофе? – Она произнесла слова так, будто только что об этом подумала, словно они до двух часов ночи не планировали с Малахаем, как добраться до музея Оранжери, не вызвав ни у кого подозрений.

Спустя полчаса, закончив свой petit dejeuner[31], Гриффин расплатился по счету, и они вышли через фойе к лифту.

В лифте Жас нажала кнопку нижнего этажа.

Двери открылись в помещение, заполненное суетой. Официанты, горничные и прочий обслуживающий персонал бегали в разных направлениях, неся подносы, постельное белье, толкая тележки и кипы всевозможных вещей и полотенец.

– Куда? – спросил Гриффин.

В Интернете им не удалось найти схему, а Жас была здесь только однажды, в тринадцать лет. Она помнила день, но не то, где находились выходы.

Знаменитый музыкант с женой заказали у них в магазине огромное количество ароматизированных предметов, от мыла до свечей, и попросили, чтобы все это доставили им в номер. Л’Этуаль знал, что его дочери нравятся британские рок-звезды. Поэтому он сделал доставку лично, взяв Жас с собой.

Отец и дочь вошли через парадный вход, единственный вход в отель, который знал Луис. Но консьерж их не пропустил. Он даже не позволил Луису объясниться, но провел к двери и объяснил, что им следует войти через служебный вход.

Луис рассвирепел. Сдержанно ругаясь, он выскочил из отеля. Жас старалась не отстать от отца. Когда они завернул за угол к служебному входу, Луис успокоился.

Он постучал в дверь номера знаменитости. Жас была напугана высоким, страшного вида человеком, музыку которого она боготворила. Его автограф, нацарапанный на счете Дома Л’Этуаль, потом был помещен в рамку и до сих пор висел в ее спальне в особняке.

«Для Жас – никогда не переставай слушать, потому что никогда не знаешь, что услышишь».

Воспоминания прервала представительная женщина в униформе управляющей, которая строго спросила:

– Чем могу помочь? – Казалось, она старалась сдерживаться, на тот случай, если они просто заблудившиеся гости.

– Мы только что сделали доставку, – сымпровизировала Жас. – И теперь возвращаемся. Куда нам выйти?

По указанию горничной они вышли на Рю Буаси Данглар, тихую улочку, за углом которой шумела Пляс де ля Конкорд.

Несмотря на то что Жас и Гриффин были почти уверены, что никто не заметил, как они здесь оказались, они осторожно проследовали на Рю Сент-Оноре. Сохраняя прогулочный шаг, они вышли к следующему углу, свернули направо на Рю Руайе и оттуда двинулись обратно на Рю де Риволи. Напротив книжного магазина Смита они перешли перекресток и вошли в Тюильри. Оттуда оставалась всего пара минут до музея Оранжери, где они встали в короткую очередь. Там не было ни Робби, ни Малахая. Пока. Или они были уже внутри.

Все они должны были прибыть в половине двенадцатого. Сейчас было четверть двенадцатого.

Очередь двигалась медленно. По субботам музеи были переполнены. Спустя семь минут они стояли в другой очереди – за билетами.

Жас часто ходила сюда с матерью, которая любила Моне. Но с тех пор, как она была здесь в последний раз, многое изменилось. Вместо темного и слегка мрачного интерьера холл был залит утренним светом. Непривычность казалась тревожной. Сердце Жас сильно билось. Она спрятала лицо в белый шарф, который надела утром, надушив мамиными духами. В такой трудный день Жас хотелось, чтобы мама была с ней.

Очередь двигалась все медленнее. Жас огляделась. Ни Робби, ни Малахая все еще не было видно.

– Где же они? – спросила она.

Гриффин обнял ее за плечи.

– Все будет хорошо.

Но она продолжала волноваться.

– А если Робби узнают раньше, чем он доберется сюда?

– Все должно пройти гладко.

– Откуда ты знаешь?

Гриффин покачал головой.

– Знаю. Твой брат доказал, что изобретателен. Он сумел организовать все это, сидя в сотне метров под землей.

Наконец подошла их очередь. Перед ними осталась только женщина с двумя дочерями-подростками. Они разговаривали по-голландски. Жас наклонила голову и вдохнула аромат шарфа.

Может быть, лучше, чтобы полиция нашла Робби первой и взяла его под стражу. Тогда бы он точно был в безопасности.

– Здесь ничего не происходит. Появится ли больше охранников, когда прибудет Далай-лама? Есть хоть какие-то признаки визита важной персоны?

– Подозреваю, что у них тут какая-то скрытая служба безопасности.

Они купили билеты, прошли не слишком внимательный пост охраны и направились прямо в галерею.

Жас огляделась, разыскивая в толпе Робби и Малахая.

– Их здесь нет, – сказала она.

– Знаю, Жас. Не беспокойся.

– Забавно, – сказала она. – Невозможно и забавно.

Жас посмотрела на часы.

– Не надо, – сказал он.

– Что?

– Мы в музее. Люди в музеях обычно не нервничают. Успокойся, смотри на картины.

Она взорвалась и начала спорить.

– Сделай глубокий вдох, – Гриффин взял ее за руку. – Смотри на картины. Красивые. Все будет хорошо.

Они медленно бродили по залу. Жас пыталась делать то, что он говорил, по-настоящему рассматривать картины. Моне действительно действовал успокаивающе.

Жас и Гриффин остановились рядом с группой школьниц, рассматривающих последнюю картину рядом с выходом. Говорили они о туфлях, а не о переливах голубого и зеленого, освещенного фиолетовым цветом.

Охранник, покачиваясь на каблуках и слегка улыбаясь, следил за школьницами.

Гриффин провел Жас мимо девочек прямо в дверь. Когда они проходили мимо охранника, Жас машинально взглянула на него. Он это заметил и проводил ее взглядом.

Глава 54

10.49

Водитель встретил Малахая у парадной двери особняка. Раскрыв зонтик, он поднял его над психологом, чтобы защитить от дождя. Когда они прошли несколько шагов к машине, Лео наклонил большой черный зонт вперед и, заслонившись им, прошептал:

– Детектив настоял, что дождется вас в машине. У меня не было выбора.

Они подошли к «Мерседесу», Лео открыл дверцу.

Малахай сел на мягкое кожаное сиденье и изобразил удивление, увидев Марше. После приезда в Париж он предвидел, что подобная встреча может состояться. Надеясь вопреки всему, что ему удастся избежать встречи, он даже слегка удивился, что французская полиция так долго за ним охотилась.

– Инспектор Марше. Вы обычно навещаете Жас. Чему обязан за удовольствие видеть вас?

– Доброе утро, доктор Сэмуэльс, – произнес детектив на английском с французским акцентом. – Надеялся на нашу встречу. Попросил вашего водителя доставить нас в отделение.

– Не совсем удачное время для меня. У меня важная встреча, – сказал Малахай. – Вы официально?

– Тогда заранее извиняюсь. Возможно, вы немного опоздаете. – Он не ответил на вопрос.

Малахай начал было протестовать, но его прервал зазвонивший телефон детектива. Достав мобильник из кармана, Марше посмотрел на номер.

– Простите, надо ответить.

Дождь усилился. На дороге образовалась пробка. Малахай стал смотреть в окно и слушать, что говорил детектив в трубку, пытаясь переводить. Он не сомневался, что полиция нашла свидетеля преступления в квартале Маре. Но он сомневался, что женщина просила полицию купить ей обезьянку в обмен на сотрудничество. Несмотря ни на что, Малахай посмеялся над своим неуклюжим переводом.

Огромные капли забарабанили по стеклу, размыв вид за окном.

Детектив закончил разговор и пожал плечами:

– Простите, но мне надо ответить на вызов. Это займет всего несколько минут.

Пока Марше набирал номер, Малахай смотрел на панельные часы. Те опаздывали на пять минут. Они застряли в пробке. Это катастрофа. По плану, разработанному им с Жас и Гриффином прошлым вечером, Малахаю надо было добраться до музея в пятнадцать минут двенадцатого. Это была его последняя возможность уговорить Л’Этуаля продать ему инструменты памяти, а не дарить их Далай-ламе.

Если он опоздает, то потеряет еще один шанс на золотое кольцо. Сколько останется таких шансов?

Нервы начали сдавать. Вынув из кармана пиджака колоду карт, Малахай начал их тасовать. Несмотря на то что эти карты стоили тысячи долларов, они были созданы, чтобы с ними играть, ценить и наслаждаться. Когда он ими манипулировал, их золоченые обрезы засверкали.

Малахай снова посмотрел на панель: испарилась еще минута. Пробка еще не рассосалась. Детектив продолжал разговаривать по телефону.

Психотерапевт проглотил вздох. У него больше не осталось времени на жандармов, инспекторов Интерпола и агентов ФБР, детективов из отдела искусства и нью-йоркскую полицию. С 2007 года ему доставалось слишком много внимания от служб правопорядка. Стоило только попасть к ним на крючок, и оторваться было уже невозможно.

Обладание одним из инструментов памяти стало бы кульминацией карьеры Малахая. Он легко поддавался слухам о появлении возможных инструментов памяти, куда бы они его ни приводили. И хотя Малахай был не единственный, кто охотился за древними артефактами, снова и снова он оказывался в центре международных событий и расследований. Он не мог винить их в том, что его подозревали первым и оправдывали последним.

Малахай еще раз проверил часы на панели. Прошло две минуты. На то, чтобы добраться до музея, у него осталось только десять. Как долго продлится допрос Марше? Сколько у него вопросов? С момента прибытия в Париж Малахай не совершил ничего нелегального. Не встречался ни с кем, кроме Жас и Гриффина. Лео всего лишь водитель. Пока он здесь, не случилось никаких преступлений. Когда Робби исчез и произошло убийство, он был в Нью-Йорке.

Снова Малахай почти возблагодарил ФБР за то, что они так тщательно следили за его домом и офисом. Возможно, они уже подтвердили, что он спокойно пребывал у себя дома и не покидал Америку еще сорок часов.

Пока Лео лавировал в плотном потоке машин, Малахай снова проверил время. А что, если просто открыть дверь и убежать? Оставить тупого детектива в «Мерседесе». Поймать такси… нет, никаких такси в дождь. Можно ли добраться до музея Оранжери пешком?

Небо над городом потемнело, нависли тучи. Остатки дневного света исчезли, и опустился мрак.

Лео свернул за угол. Каменные здания на узкой улице погрузились в тень. Раздался раскат грома. По крыше машины забарабанили тяжелые капли.

Несмотря на то что он верил в невозможное, Малахай понял, что ни расстояние, ни время не давали ему возможности оказаться на месте вовремя.

Детектив закрыл свой мобильник.

– Поскольку у нас совсем нет времени поговорить, прошу вас подняться со мной наверх.

– А у меня в этой ситуации есть выбор? В мои планы не входили разговоры с полицией.

– Да, вы говорили, что у вас будет встреча. Не позволите мне узнать, где?

– Была. Где бы она ни была, я уже опоздал.

– Где же должна была состояться встреча?

– Это дело личное.

Марше удивленно поднял брови:

– Звучит подозрительно.

– Нет, звучит лично. Я не французский подданный. Я не был замешан ни в каких криминальных делах, пока находился в Париже. По крайней мере, насколько мне известно. Или я ошибаюсь?

– Вы в Париже из-за исчезновения Робби Л’Этуаля, верно?

– Да, потому что и он, и его сестра мои друзья, и я хотел предложить свою помощь.

– Робби Л’Этуаль – главный подозреваемый в убийстве.

– Это случилось задолго до моего прибытия.

Шофер проехал немного вперед.

– Намерен настоять, чтобы вы поднялись со мной.

– Даже несмотря на то, что я сказал вам, что приехал в Париж помочь дорогим друзьям?

– Уверен, ваша помощь очень ценна для мадемуазель Л’Этуаль. Но убийство стало результатом попытки ограбления, которое имеет некоторое отношение к вам.

– Думаю, что вы ошибаетесь.

– Осколки древнеегипетского сосуда, которые пропали вместе с месье Л’Этуалем, считаются предметами, имеющими отношение к реинкарнации.

– Простое совпадение, – произнес Малахай с грустной улыбкой. Пусть детектив в это верит. Малахай знал, что совпадений не бывает.

Глава 55

11.21

Жас встретила брата во втором зале галереи Моне. Стоя у одной из зелено-голубых картин, он что-то записывал в блокнот. Робби привел себя в порядок и оделся в то, что они с Гриффином принесли ему рано утром. Но синяки на щеке ему скрыть не удалось.

Поскольку все они должны были выглядеть как простые посетители, Жас постаралась сосредоточиться на картине, которую рассматривал Робби, но ничего не видела, кроме склоненной головы брата, пока он писал. В зале было около двадцати посетителей, некоторые казались действительно поглощенными созерцанием искусства, в то время как другие просто бродили, едва удостаивая картины взглядом.

Никого подозрительного Жас не заметила. Казалось, что никто не следит ни за Робби, ни за ней. Малахая тоже нигде не было видно.

Робби положил ручку и блокнот в карман, повернулся и ушел из галереи.

Ровно через минуту Жас и Гриффин последовали за ним.

Робби они нашли на нижнем этаже, где выставлялось современное искусство. Вывеска здесь была на китайском и французском языках. Жас перевела для Гриффина: «Новые мастера древнего искусства каллиграфии».

Преимущественно черно-белые рисунки пером сильно контрастировали со спокойными голубыми, зелеными, лавандовыми, розовыми и лимонно-желтыми цветами импрессиониста на верхнем этаже.

Малахая не обнаружилось и здесь. Жас начала рассматривать каллиграфические рисунки, изучая незнакомые буквы. Даже в своем нервном состоянии она прониклась красотой и элегантностью композиций. Понимание слов было не важно. Она знала, что это стихи, и на мгновение почувствовала их красоту.

Вдруг Жас ощутила, что на нее кто-то смотрит, и подняла взгляд.

В другом конце зала стояли семь или девять молодых мужчин и женщин азиатского вида. Странно, никто из них не разглядывал работы, но все они следили за посетителями. Кто они? Для чего здесь? О визите Далай-ламы нигде не сообщалось, значит, они здесь не для встречи с ним. Один из них смотрел на Жас.

Он склонил голову. Потом перевел взгляд на рисунок, который она разглядывала, и снова на нее. Он улыбнулся. Выражение его было полно невинной радости, и Жас сразу поняла, что это автор рисунка. Присмотревшись к табличке под рамой, она прочла:

Се Пин. Нанкин, Китай.

Жас снова посмотрела на Се. Теперь он глядел куда-то мимо нее, а радость на его лице сменилась напряженностью. Жас почувствовала, как над ней прошел холодок.

Повернувшись, она увидела плотный строй примерно из дюжины мужчин в одинаковой темной униформе, входящих в дверь зала. Они не были посетителями, их лица ничего не выражали, держались они настороженно и сдержанно, глаза внимательно сканировали помещение, ничего не пропуская.

Рядом с ней Гриффин тоже внимательно осматривал комнату. Жас огляделась. Все, включая брата, сосредоточились на приближающейся фаланге.

Когда группа вошла в галерею, мужчины расступились, и вперед вышел совершенно лысый человек в очках и оранжевых одеждах. Перед тем как взглянуть на картины, Его Святейшество поклонился толпе, не переставая улыбаться. Потом он начал осмотр выставки с самого начала.

Гриффин настороженно замер, внимательно наблюдая. Жас почувствовала, как напряглось его тело и как он сосредоточен. Он следил за толпой. Жас тоже высматривала тех, кто проявлял внимание к Робби или к ней с Гриффином.

Если кто-то здесь знал о плане, им придется быть особенно осторожными. Но узнать никто не мог… Или все же мог? До этого утра даже Робби не знал ни время, ни место встречи.

У первого рисунка Далай-лама простоял секунд тридцать, подошел ближе, отступил назад. Жестом он указал на верхний левый угол и что-то сказал одному из спутников. Его Святейшество излучал такое искреннее удовольствие, что Жас почувствовала это даже на расстоянии. На мгновение ей показалось, что все идет гладко.

Она украдкой взглянула на Робби. Он ей улыбнулся. Брат тоже почувствовал.

Монах из буддийского центра дал им с Гриффином простые инструкции:

«Подождите, пока Его Святейшество закончит осмотр картин и начнет разговаривать с посетителями. Скажите брату, чтобы он подошел к нему в этот момент и назвал свое имя. Далай-лама и его охрана будут знать о нем и о том, что у него есть подарок для Его Святейшества. Один из охранников примет у него подарок».

Пожилой, но бодрый священник продолжал ходить по галерее, рассматривая и наслаждаясь произведениями искусства. Его настроение казалось заразительным, и большинство людей смотрели на него улыбаясь. Только в группе азиатов Жас заметила смущение. Двое молодых людей ругались, а одна из женщин выглядела испуганной. Пожилой мужчина позади Се Пина смотрел на Далай-ламу со священным страхом.

Когда Его Святейшество закончил осмотр выставки, он вышел в центр зала. Повернувшись к толпе, он молитвенно сложил ладони и поклонился. Потом выпрямился, улыбнулся и подошел к первому человеку справа. Женщина была настолько потрясена, что не шелохнулась.

– Я не кусаюсь, – обратился к ней Далай-лама по-французски, засмеявшись и взяв ее руки в свои ладони.

Когда он подошел к следующему посетителю, двое телохранителей встали с обеих сторон и начали следовать за каждым его шагом. Трое других стояли позади, прикрывая спину. Остальные повернулись лицом в зал и внимательно все осматривали.

Пока Далай-лама ходил по залу, одновременно произошли два события.

Робби сделал шаг вперед с левой стороны, где он стоял, а Се вышел из группы студентов посередине зала. С разных сторон оба начали приближаться к Далай-ламе. Се двигался осторожно, Робби был более самоуверен.

Охранники следили за ними, зная о каждом.

– Что-то не так? – спросила Жас Гриффина.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Я что-то почуяла. – Она огляделась, пристально всматриваясь в толпу.

Рядом, за объемистым мужчиной лет пятидесяти, Жас заметила парочку. Секунду она сомневалась. На мужчине была ветровка и диснеевская бейсбольная шапочка. Женщина была тонкая, в черных брюках и желтом дождевике, а на шее у нее висела камера, как у туристки. Ее густые черные волосы ниспадали до плеч. Плечи были напряжены, словно ей было больно. Жас почувствовала запах кожи женщины и узнала его, узнала специи. Волосы выглядели слишком блестящими. Парик. Это были Ани и ее сообщник, которого Жас видела в катакомбах.

Она локтем толкнула Гриффина и оглянулась. Он проследил ее взгляд.

– Я на другую сторону, попытаюсь их отрезать, – прошептал Гриффин. – Ты стой здесь. Нельзя, чтобы они догадались, что мы их заметили.

Он ушел, но Жас не могла просто стоять и смотреть. А если Ани и ее напарник заметят Гриффина? Если один из них увяжется за ним, а другой попытается добраться до Робби?

Она попыталась выбраться из толпы, но парочка впереди ей мешала. Жас попросила их подвинуться сперва по-французски, а когда они не поняли, обратилась по-английски. Никакой реакции. Она стала толкаться, пробираясь к брату. Старалась двигаться как можно медленнее, чтобы не привлекать внимания.

– Робби?

Он повернул голову.

– Ани. Тот человек. Они здесь. Должно быть, кто-то забрался в катакомбы и вытащил их из шахты. Гриффин пытается не подпустить их к тебе. Но мы не можем рисковать. Я споткнусь, а ты подхвати меня, держи так, словно помогаешь. Потом незаметно передай черепки. Никто не заметит, что ты это сделал. Быстро. Я ему передам, обещаю.

Она споткнулась. Робби не дал ей упасть на пол. Обхватив сестру за спину, он сунул мешочек с черепками в карман ее брюк.

– А теперь уходи, – прошептала она. – Уходи от Далай-ламы.

Жас сделала шаг в сторону Его Святейшества, а Робби направился в другую сторону. Она не видела, куда он идет. Теперь брат был позади нее. Жас сделала еще один шаг. Позволит ли ей охрана поговорить с Далай-ламой?

Справа она увидела приближающегося молодого азиата. Охранники следили за ним, но без подозрений. Казалось, что они его ждали.

Может быть… продолжая двигаться… может быть…

Жас натолкнулась на Се Пина.

– Je m’excuse[32], – произнесла она и сунула черепки ему в карман.

Его взгляд был глубокий и проницательный, словно он заглянул в самую ее суть и что-то там узнал.

– Pour le Dalay Lama, s’il vous plait?[33] – тихо взмолилась Жас.

Она не знала, говорит ли он по-французски. По-английски? Но он закрыл глаза и быстро открыл, будто отвечая ей.

Жас была близко от него, чтобы почувствовать запах. Он был ей знаком, как будто однажды во сне она уже ощутила его. Теперь этот аромат смешался с запахом, исходящим от черепков.

Ароматный воздух колыхался и рассыпался вокруг нее.

Сквозь туман Жас видела, как Се подошел к Далай-ламе и поклонился, что-то прошептав. Священник протянул руки и обнял Се. Телохранители мгновенно их обступили, заслонив старика и молодого человека от толпы.

Сзади Жас обхватили чьи-то сильные руки.

– Отдай это мне, – сказала Ани на ухо Жас, ткнув ей в бок дуло пистолета.

Жас покачала головой:

– У меня ничего нет.

– Отдай!

Потом кто-то дернул Жас так сильно, что хватка Ани ослабла. Жас свалилась на пол, почувствовав запах кордита, и в тот же миг услышала выстрел. Запах был горький и холодный, смешанный с ароматами, оставшимися в ее памяти: запахом Се и древних духов. Но все затмил густой и сладкий запах крови.

Глава 56

Се склонил голову и прошептал свое имя Далай-ламе, почувствовав руки почтенного старика у себя на подбородке. Его Святейшество поднял лицо Се, радостно улыбнулся и обнял его за плечо, что-то прошептав телохранителю. Через секунду охранники сомкнулись вокруг них плотным кольцом.

Вдруг комната взорвалась. Сначала раздался хлопок. Тихий, но отвратительный. Телохранители сомкнулись еще плотнее. Се услышал, как кто-то выкрикнул его имя.

Он посмотрел сквозь плотный строй человеческих тел и увидел, как Лан бросилась к нему. Сперва Се подумал, что она испугалась за него, но заметил мелькнувший в ее руке керамический нож, которым она пробивала себе путь в толпе.

Началась настоящая свалка. Посетители кричали, охрана музея пыталась криками прекратить истерику и, подняв пистолеты над головами людей, удерживала толпу подальше от телохранителей Далай-ламы.

Се увидел, как Ру, которого он все время подозревал в слежке, схватил Лан за волосы и одним ловким профессиональным движением швырнул на пол.

Когда охрана стала продвигаться с Се и Далай-ламой в сторону выхода, он смог еще раз оглянуться. Студенты, с которыми он путешествовал, смотрели на него, некоторые в шоке, другие с ужасом. Лишь профессор Ву спокойно наблюдал за происходящим без всякого выражения на лице, и только слеза скатилась по его дряблой щеке.

Снаружи Се вместе с Далай-ламой усадили в поджидавший их лимузин. С заднего сиденья Се увидел в окно заговорившую с ним женщину с темно-зелеными глазами и темными волосами. По ее белой рубашке расплылось красное пятно, более красное, чем краска, которой Се пользовался для изображения печатей на его каллиграфических рисунках. Она пыталась поправить шарф на шее. Лицо у нее было белее ткани. Она двигалась словно в трансе, как привидение, следуя за носилками.

Она не плакала, но лицо ее было исполнено печали.

Се захотелось выйти из машины, поговорить с ней, узнать, чем он может помочь, утешить ее. Но он вдруг вспомнил о ее мешочке и отчаянной мольбе.

Пожалуйста, передай это Далай-ламе. Пожалуйста?

У Се появилось странное чувство. Не боль, не смущение, не страх. Ему показалось, что он может видеть дальше и глубже, чем видел в детстве, когда он вспоминал то, чего не мог знать, будучи Се, но то, что происходило до его жизни, когда он был девяностолетним монахом, живущим у водопада в тени высокой горы. Он видел себя человеком, которым был прежде, помнил всю вереницу людей, с которыми находился когда-то, все свои прошлые воплощения.

Реинкарнация была частью того, чему его учили. Но между изучением и существованием, воображением и знанием была большая разница.

Когда машина тронулась с места, Далай-лама взял руки Се в свои и сказал ему, как рад он приветствовать возвращение своего духовного сына:

– Как давно это было, сколько вам пришлось выстрадать, но вы были отважны и все делали хорошо, и мы очень гордимся вами.

От волнения Се потерял дар речи.

– Последний раз я видел вас, когда вам было шесть лет, – улыбнулся Его Святейшество. – Очень импульсивные шесть лет, но душа ваша была гораздо более просветлена, чем моя.

– Это невозможно.

– Думаю, что возможно, – улыбка святого человека широко расцвела. – У вас есть что-нибудь для меня?

Кси кивнул и вынул мешочек из кармана.

– Там, в галерее, была женщина, она хотела, чтобы я передал вам это.

Далай-лама посмотрел на него.

– Как я рад, что обе попытки удались.

– Что это?

– Думаю, вы уже знаете. Вижу по вашим глазам.

– Нечто, что поможет все вспомнить?

– Так сказано. Вы вспоминаете, не так ли?

Се, которому впервые за двадцать лет не надо было скрывать свои знания, впечатления и чувства, кивнул.

– А вы?

– Нет, – ответил Далай-лама. – Но это не страшно. Один из нас помнит. Это вы. И вас вполне достаточно.

Глава 57

Суббота, 19.00

Жас не ожидала увидеть столько трубочек и повязок. Она схватилась за косяк двери, силясь устоять на подкосившихся ногах, и приготовилась узнать самое страшное.

Стоящий рядом Робби ахнул:

– О, нет!

Устоять ей помогла рука Гриффина, слабо приподнявшаяся и упавшая на грудь под тонкой белой простыней. Помогла и рука брата, за которую Жас держалась. Они вместе перешагнули через порог и вошли в больничную палату.

Сев на стулья по обе стороны кровати, они приступили к своему бдению.

Гриффину досталась пуля, которую Ани предназначала для Жас. Удар пришелся в мягкую часть плеча. Он потерял немного крови, но врачи легко извлекли пулю. Его жизни ранение не угрожало.

А вот падение оказалось опасным.

От удара пули Гриффин упал и пробил себе голову, ударившись о бронзовую скульптуру. Последние шесть часов стали кошмаром. Обрывочная информация, консультации с врачами, операция на черепе по удалению гематомы в мозгу, накладывание скоб, чтобы сложить и закрепить кости черепа, – все это завершилось медикаментозной комой.

Пока Гриффин находился в операционной, в больницу прибыл инспектор Марше, допросил Робби, взял у него и Жас показания, сообщил, что будет официальный допрос, но Робби больше не подозревается в убийстве. Его действия были четко оформлены как самозащита. Ани Лонго, также известная как Валентина Ли, и ее сообщник, Уильям Леклерк, были взяты под стражу. Вместе с псевдожурналистом, найденным мертвым шесть дней назад, они оказались членами китайской мафии, нанятыми для того, чтобы воспрепятствовать передаче осколков древнего сосуда Далай-ламе.

Жас и Робби тихо сидели у кровати в полумраке палаты. Оборудование мигало красными и зелеными огоньками, издавая всевозможные тихие сигналы. Воздух был наполнен больничными запахами, чистыми, хрустящими, словно накрахмаленные простыни.

– Что нам теперь делать? – наконец спросила Жас брата.

– Ждать.

– Помню, как Гриффин рассказывал про артефакты из гробницы царя Тутанхамона, – сказала Жас. – Какой величественный был его саркофаг, сколько на нем было золота, как ярко он сиял. Гриффин говорил, что, пока не увидел саму мумию, не верил, что царь был реальным человеком.

Когда открылась дверь, зашумели гидравлические петли. Они оба повернулись. В палату вошел Малахай в сопровождении медсестры, которая объявила, что в палате могут находиться только два посетителя. Робби вызвался принести кофе.

Малахай не стал садиться. Он остановился рядом со стулом Жас и посмотрел на Гриффина.

– Как он?

– Еще слишком рано.

Малахай перевел взгляд на нее.

– А как ты?

Жас пожала плечами.

Он пододвинул стул так, чтобы сесть рядом с ней.

– Что случилось в музее?

Следующие несколько минут Жас вспоминала события напряженного и смертельно опасного получаса. Пока она говорила, они не сводили глаз с неподвижного тела на узкой кровати.

Среди больничных запахов Жас пыталась, но не могла ощутить аромат Гриффина. Впервые с момента их встречи после пятнадцати лет разлуки она его не чувствовала.

После всех страхов, переживаний и ужаса прошедшей недели невозможность ощутить его запах стала для нее невыносимой. Жас закрыла голову руками и зарыдала.

– Жаль, что не могу помочь тебе, – прошептал Малахай, заботливо положив руку ей на плечо.

Так они просидели минуту; она плакала, он пытался утешить ее.

Наконец Жас сказала:

– Гриффин всегда говорил, что я слишком на него давлю. Что думаю, будто он лучше, чем на самом деле. Только в музее…

– Он поступил очень храбро, – сказал Малахай.

– Но посмотрите на него. Во всем виновата я.

– Виновата? Не понимаю.

Жас не ответила.

– На тебя подействовал запах, верно?

– Какой запах?

– Жас, – заметил он, – напускная скромность тебе не идет. Гриффин не смог ничего унюхать в черепках. Твой брат лишь уловил что-то, но на него это не подействовало, только вызвало головную боль. У тебя самый чувствительный нос. Ты же смогла почувствовать аромат, да? Это помогло тебе вспомнить другие жизни? Все это время то, что ты принимала за психические приступы, было воспоминаниями о прошлых жизнях.

– Я в это не верю.

– Даже теперь?

– У меня просто галлюцинации от разных запахов.

– Ты до сих пор так цинична.

Жас пожала плечами.

– Однажды ты перерастешь это, – улыбнулся Малахай.

Она подняла голову и распрямила плечи. Этот разговор бесполезен и для Гриффина, и для нее.

– Давайте не будем, ладно?

– Я работал со столькими людьми, помнившими свои прошлые жизни. Некоторые из них это принимали, но никогда по-настоящему не могли постичь их… тем не менее они многому учились, росли.

– Знаю, вы думаете, что это действовало на меня, но вы ошибаетесь.

В дверь вошел Робби с подносом в руках.

– Дождался, когда медсестра отвернется, – сказал он, подавая им чашки. – Внизу встретился с одним из врачей Гриффина. Он настроен вполне оптимистично.

Неужели Робби пытается убедить ее?

– Это замечательно, – сказал Малахай.

Робби обошел кровать и прислонился к подоконнику.

– Этого не случилось бы, если бы я просто продал вам эти черепки, – сказал он Малахаю.

– Никто так не желал этого, как я. Но иногда у происходящего есть свои причины. Все произошло именно так ради какой-то цели. Кто-нибудь из вас видел новости?

Жас и Робби признались, что не видели.

Малахай достал мобильник, набрал электронный адрес и передал телефон Жас. Она смотрела на первую страницу «Геральд трибьюн», международный выпуск.

– Истории, подобные этой, есть на каждом телеканале и веб-сайте. Молодой человек, уехавший с Далай-ламой, не просто китайский студент-художник по имени Се Пин. Он тибетский Панчен-лама, которого китайцы похитили, когда ему было шесть лет, и полностью промыли ему мозги. История весьма захватывающая. Последние двадцать лет его семья и буддийское общество думали, что он мертв.

Жас кликнула на фото художника рядом с Далай-ламой и увеличила его во весь экран. Его Святейшество сиял. Се выглядел словно потерянная душа, наконец-то нашедшая свою гавань. Она передала телефон брату.

– Панчен-лама и его история вызовут новую волну сочувствия к тибетским проблемам, – сказал Малахай.

Робби кивнул. Наконец-то он в чем-то обрел покой.

– В статье есть упоминание и о тебе, – сказал Малахай Жас. Он протянул руку за телефоном. Перебрав страницы, Малахай нашел ту, что искал, и прочел вслух:

«Мисс Л’Этуаль и ее брат, проявив невероятную отвагу, передали нам посылку, – сообщил Далай-лама в интервью после инцидента. – Это тридцать три осколка египетского сосуда, украшенного иероглифами. Перевод Гриффина Норта прилагается. В нем объясняется, что сосуд однажды содержал древний парфюм, вызывающий воспоминания из прошлой жизни. Это драгоценный подарок. Мы надеемся всем сердцем, что гораздо более ценная жизнь не была утрачена при попытке передать это сокровище нам».

Глава 58

Воскресенье, 29 мая

Жас, Малахай и Робби дежурили у кровати в больнице весь вечер, но в полночь Жас настояла, чтобы они оба оставили ее и ушли домой. Пока всю неделю Робби прятался в катакомбах, он едва ли спал больше часа или двух кряду, и теперь просто падал со стула от усталости. Шофер Малахая должен был завезти Робби домой, а потом психолог отправится к себе в гостиницу. Наутро он улетал.

– Если я понадоблюсь, пожалуйста, звони мне, – сказал он Жас, обнимая на прощанье. За все годы, что она знала его, он сохранял дистанцию, прикасаясь только к ее плечу. – Все, что угодно, – сказал он, отпуская ее.

Она кивнула.

– Даже если просто захочется поговорить о том, что…

– Спасибо, – прервала она его, не желая, чтобы Малахай начал разговор о галлюцинациях при Робби. Ей хотелось забыть об этом. Не хотелось обсуждать с кем бы то ни было. Никогда больше.

Они ушли, и Жас впервые осталась с Гриффином в палате наедине. Свет в комнате был выключен, светились только приборы.

Врачи сказали, что для Гриффина было важно знать, что с ним рядом кто-то находится.

– Никогда не спрашивала, какая у тебя самая любимая легенда, – произнесла она. – Не странно ли это? Мне нравится про Дедала и Икара. Хочешь, я расскажу ее тебе?

Жас начала в проверенной старинной манере:

– В некотором царстве, в некотором государстве…

Но она устала, слишком устала. Ничего, если она немного отдохнет, всего несколько минут?

Жас уронила голову на сложенные руки и закрыла глаза.

Медсестра разбудила ее в шесть утра, когда пришла снять показания Гриффина.

Спустя полчаса, когда пришли врачи, Жас спустилась вниз. Она купила чашку кофе и вышла на улицу. Прислонившись к зданию, она стала пить кофе как можно медленнее, пытаясь сдерживать себя и не бежать обратно.

Приблизительно через пятнадцать минут Жас посмотрела на часы. Прошло всего пять минут. Глядя на входящих и выходящих людей, она знала, кто из них здесь работает, даже если на них не было медицинской униформы. У медперсонала на лицах не было никакого выражения, никакой печали в глазах, и губы их не были трагически сжаты.

Когда Жас снова поднялась наверх, на дежурство заступила другая медсестра, не пустившая ее в палату Гриффина.

– Он в порядке? – спросила Жас, глядя на дверь.

– Он в порядке, – улыбнулась медсестра. – Между прочим, меня зовут Хелен. Я на дежурстве до пяти. Вы жена мистера Норта?

– Нет, не его жена, нет. Его кузина. Я его кузина.

Робби выдумал этот обман, когда они с Жас приехали в больницу. Если бы он не сказал, что они родственники, им могли не разрешить остаться с Гриффином. Когда Жас спросила, откуда брат это знает, тот грустно улыбнулся и рассказал, скольких его друзей-геев не пускали в больницу лишь потому, что кровь превыше любви.

– Тогда почему врачи у него так долго?

– Мистер Норт вышел из комы. Они проводят некоторые тесты.

– Мозг пострадал?

– Я не уполномочена…

Жас схватила медсестру за руку:

– Знаю, что не уполномочены. И я никому ничего не скажу, но я просто с ума схожу. Пожалуйста, скажите мне, он в порядке?

Медсестра наклонилась. От нее пахло лимоном, вербеной и чем-то сладким, смешанным с больничными запахами. Губы Хелен расплылись в улыбке. У нее была яркая розовая помада, почти цвета жвачки. Именно помада, наверное, пахла так сладко.

– Я там была по поводу многих процедур, – сказала Хелен. – Похоже, что выздоровление у него будет полное.

Облегчение словно теплым ветром окутало Жас, приласкало ее. Жас знала, что стоит спокойно, но ей казалось, что она вращается. Не успев сообразить, что происходит, она оказалась на жестком пластмассовом стуле, Хелен стояла радом с бумажным стаканчиком в руке.

– Выпейте, – сказала медсестра.

– Что случилось?

– Думаю, у вас немного закружилась голова.

Жас кивнула.

– Мне легче, гораздо легче.

– Знаю, дорогая. Я знаю. Теперь просто посидите здесь, пока врачи не закончат. Один из них хочет с вами поговорить.

Хелен пошла прочь. Жас потянулась и схватила ее за руку.

– Вы видели его в сознании?

Медсестра кивнула.

– Видела.

Через полчаса нейрохирург убедил Жас, что Гриффин должен поправиться полностью и что он пробудет в больнице всего день или два.

– Сейчас мистер Норт спит, – сказал врач. – Возможно, он проспит большую часть дня. Но вы можете войти.

Все трубки, кроме внутривенного катетера, были убраны. Гриффин лежал на спине со слегка открытым ртом. Цвет лица у него был почти нормальный, повязка на плече свежая, и никаких просочившихся кровавых пятен. Всего несколько часов назад он весь был покрыт кровью.

Потом Жас обратила внимание, что волосы у него были прежние. Темно-коричневые, с серебряной проседью. От этого она даже поежилась.

Жас стояла рядом с кроватью и смотрела на него, глядела на Гриффина, мужчину, который давным-давно возродил ее к жизни. А теперь он спас ей жизнь. Казалось, это было настолько грандиозно, что и думать об этом не стоило. Слишком сложно, чтобы понять.

Наклонившись, она поцеловала Гриффина, надеясь, что губы разбудят его, как это случается в сказках. Но он не открыл глаза, не шелохнулся и вообще не отреагировал на ее прикосновение.

Жас не знала, как долго простояла у кровати, но в какой-то момент медсестра с розовой губной помадой вошла в палату.

– Может быть, хотите сходить домой? Он теперь будет спать почти весь день. Вы можете принять душ и отдохнуть, – Хелен улыбнулась. – Переодеться. Приходите позже, возможно к обеду. К тому времени он станет бодрее.

Жас опустила голову. Ее рубашка была в крови, и шарф, и даже туфли. Она не меняла одежды с тех пор, как вышла из дома вчера утром.

Да, ей надо домой. Жас направилась к выходу, потянулась к ручке, положила ладонь на нее, но открыть дверь не смогла. Она прислушалась к тому, что Гриффин всегда говорил ей при расставании, но услышала лишь его ровное дыхание.

Может ли она покинуть его теперь? Снова оставить его? Слишком долго они расставались, с момента, когда она его впервые увидела, и пока он окончательно не бросил ее в тот день в парке. Они прощались так часто, что теперь она мысленно слышала его.

Разве что Гриффин никогда не говорил ей «прощай». Вместо этого он склонял голову вправо, едва заметно улыбаясь кончиками губ, и низким голосом, переходящим в хрипловатый шепот, произносил: «Чао».

Когда Жас впервые это услышала, то подумала, что это несколько жеманно.

– Чао? – спросила она.

– Это по-итальянски. Так говорят, когда кто-то приезжает, а не только когда уезжает. Не правда ли, так лучше? Зачем нам расставаться? Мы можем сделать вид, что только что приехали сюда, и у нас впереди целые выходные.

Жас вернулась к кровати, наклонилась и, закрыв глаза, как можно сильнее прижалась к нему, отдалась мыслям, которых не позволяла себе целых пятнадцать лет, о том, как сильно ей хочется быть с ним.

Жас так и не смогла вернуть мать, она лишь чувствовала ее духи и слышала голос. Но это было не по-настоящему. Всего лишь отчаянье дочери. Но Гриффин был реален. Сколько еще людей предстоит ей потерять? Сколько раз придется терять этого человека?

Поначалу прикосновение его пальцев к ее щеке показалось таким естественным, что Жас не сразу поняла, что это означает. Он вытер ее слезы.

– Я просто утону в потоке грусти, – прошептал Гриффин.

Жас открыла глаза и посмотрела на него. Слов у нее не осталось. Говорить было нечего. Перед ней был мужчина, которого она никогда не переставала любить. И с которым она больше не могла попрощаться. Никогда.

Глава 59

9.30

Дома Жас приняла душ и попыталась уснуть. Было всего десять часов утра. Жас никак не могла перестать вспоминать все, что произошло за эти несколько ужасных дней.

Босая, с еще мокрыми волосами, надев тот же халат, что носила подростком, она вышла из спальни. По пути на кухню она остановилась возле комнаты брата. Ей захотелось, чтобы он не спал, но дверь была закрыта.

Внизу она приготовила себе чай «Этуаль де Пари». Дедушка однажды сказал, что Мариаж Фрэр создал смесь специально для него. Но она никогда не знала, правда ли это. Глядя, как сушеные листья окрашивают воду в зеленый цвет, Жас вдохнула их аромат. Ваниль, обволакивающая мяту, и цветочная нотка. Она понюхала еще раз. Знакомо, но соблазнительно, пикантно и сладко одновременно. Очень зелено.

Лотос.

В те несколько секунд в музее Оранжери, когда Жас взяла мешочек у Робби и поспешила к Се Пину, она ясно почувствовала аромат, пропитавший древние осколки, который так подействовал на нее в катакомбах. Даже на ходу она за несколько секунд узнала все составляющие ароматы.

Ладан и мирт, голубой лотос и миндальное масло и…

Был еще один, но теперь она не могла вспомнить, что это. Как такое возможно? В музее она его знала.

Что это было? Не понимая, почему это важно, но решив вспомнить, Жас вышла из дома и направилась через двор в мастерскую. Аромат, который Робби называл Запахом Комфорта, наполнял студию. Дня два здесь никого не было. Темный и провоцирующий, запах давно прошедшего времени… запах сожаления, тоски, возможно, даже безумия… усилился.

Здесь, в этой комнате, поколения ее предков смешивали соблазнительные ароматы и растворы из цветов, специй, древесины и минералов. Они смешивали эликсиры, чтобы соблазнять покровителей. Создавали духи, чтобы ублажать императоров и императриц, королей и королев. Волшебные смеси, сопротивляться которым не мог никто.

Здесь Жас узнала, что отличается от всех остальных. Здесь она больше всего страдала. Здесь ее мать оставила их всех, и Робби, спасая себя, прервал жизнь другого человека.

Здесь, в этой ужасной и прекрасной комнате, были утрачены секреты, затем найдены и потеряны вновь.

Жас уставилась на инструмент, который она ненавидела и которого боялась. Может быть, настало время приветствовать кошмары, вместо того чтобы сражаться с ними, и признать, что у нее есть болезнь, которую невозможно постоянно контролировать.

Жас села за орган и вдохнула какофонию ароматов; сотни запахов, вихрь розы, жасмина, апельсина, сандалового дерева, мирта, ванили, орхидеи, гардении, мускуса. Возможно ли, чтобы в одном месте было собрано так много ароматов? Такое богатство запахов, такое сокровище. Каждый запах был историей. Легендой, уходящей в глубь времен. Вместо того чтобы интерпретировать мифы, Жас могла всю оставшуюся жизнь выслеживать их.

Стеклянные бутылочки были линзами, жидкость в них призмами. Начало возникать видение. В золотом, бронзовом и янтарном свете картины стали оживать. Жас смогла различить отдельные ароматы, составлявшие запах ее матери, одеколон отца. Она вспомнила себя маленькой девочкой, и все вокруг нее было прекрасно. Вот она сидит на коленях отца, здесь за органом, и он рассказывает ей историю о книге потерянных ароматов, найденной их предком.

Жас закрыла глаза и стала разглядывать живые картины, свой собственный воображаемый театр.

Глава 60

Франция, Париж. 1810 г.

Мари-Женевьева согласилась сопровождать мужа, потому что не нашла причины отказать. Ей не хотелось уезжать из Нанта в то место, где прошла ее молодость. Воспоминания не всегда были приятны. Она часто просыпалась от них по ночам. Ужасная революция, начавшаяся в этом городе, отняла у нее всю семью, мать, отца, двух сестер. Все попали в тюрьму, а потом были казнены.

В Париже ей придется встретиться со всеми своими призраками. Ей придется ходить по улицам, по которым она бродила ребенком. Ей придется пережить прошлое, вспомнить о Жиле.

Но муж настоял, чтобы она поехала с ним, и ей пришлось согласиться. Он был добрым человеком. Он спас ее, найдя на берегу Луары почти мертвой, практически утонувшей. Священник, к которому ее привязали, из последних сил сумел развязать их и дал ей шанс выжить.

Без его тяжелого тела Мари-Женевьева всплыла на поверхность. Задыхаясь, она смогла вдохнуть немного воздуха, хотя и нахлебалась воды. Если бы не течение, она бы утонула. Но река вынесла ее на берег.

Первые два дня в Париже не оказались для нее настолько эмоционально тяжелыми, как она ожидала. За последние пятнадцать лет в городе произошло столько изменений, что воспоминания Мари-Женевьевы растворились в потоке новизны.

На третье утро она так расслабилась, что когда их карета переехала через Сену у Понт дю Карусель, Мари-Женевьева загляделась на молодую женщину, пытавшуюся сладить со своими тремя малышами, и не заметила, где они находятся, и не спросила, куда едут.

Карета повернула на Рю де Сен-Пер и остановилась напротив дома.

Мари-Женевьева повернулась к мужу.

– Где мы?

– Сюрприз.

Она никогда не говорила ему о Л’Этуале.

– Я не понимаю!

Неужели он не заметил ее паники? Почему он улыбается?

– Слышал, что у них самые лучшие духи во всем Париже. Хочу купить тебе кое-что на память о поездке.

– Это слишком дорого. Мы и так сильно потратились. – Она смотрела на мужа, но за его спиной через окно кареты видела дверь парфюмерного магазина, через которую ходила сотни раз. Дверь открылась, и кто-то вышел. Поначалу ей показалось, что это Жан-Луи Л’Этуаль. Высокий, седовласый, с такими голубыми глазами, что она разглядела их на расстоянии.

Он заметил карету, заглянул внутрь, посмотрев прямо на нее.

И все же здесь водились призраки. Жиль погиб в Египте, когда она была совсем юной. Его давно не было в живых.

Но человек, смотревший на нее, как на привидение, был жив.

Их взгляды встретились. На несколько секунд Мари-Женевьева забыла, что замужем, что у нее двое детей и что она сидит во взятой напрокат карете рядом с супругом. Звук, сорвавшийся с ее губ, был похож на рыдание, смешанное со смехом.

– Ты в порядке, ma cherie[34]? – спросил муж.

– Мне нездоровится…

В ту ночь, как только уснул муж, Мари-Женевьева выбралась из гостиничного номера. До Рю де Сен-Пер было всего два квартала. На улицах было светло и неопасно. Она была не сорокадвухлетней женщиной с проседью в волосах, ей снова было семнадцать. Она не шла, а летела.

Несмотря на поздний час, дверь в магазин была не заперта. И хотя они больше не общались и не договаривались о встрече, он ждал ее, сидя в темном магазине.

– Как ты догадался, что я приду? – спросила она.

– Где была ты все эти годы?

Они заговорили одновременно, но еще до окончания разговора Жиль потянулся к ней. Они держали друг друга в объятьях до первых лучей солнца, осветивших флаконы духов.

Мари-Женевьеве удалось вернуться в гостиницу, когда муж еще спал. Одеваясь, она пыталась вести себя как обычно. Но казалось, что она помолодела лет на двадцать, не узнала человека, за которого вышла замуж, забыла про ту жизнь, которой жила.

У них было еще целых четыре дня в Городе Огней. Каждый вечер она притворялась, что быстро заснула, и лежала рядом с незнакомцем в ожидании, когда его дыхание станет ровным. Потом она выбиралась из постели, одевалась и украдкой покидала гостиницу.

Темнота стала ее другом. Любовные свидания в Париже были так обычны, что ей удавалось оставаться невидимкой. Она исчезала в сумерках ночи и мчалась в объятья возлюбленного.

В последнюю ночь, когда они отдыхали после страстных ласк, лежа в объятьях друг друга, Жиль сказал, что хочет, чтобы она бросила мужа и осталась с ним в Париже.

– Мы оба женаты, у нас дети! – рыдала Мари-Женевьева.

– Ты можешь забрать своих детей. Я куплю тебе дом, буду жить с тобой там, а работать здесь.

Она покачала головой.

– Ce n’est pas possible[35].

Он встал, подошел к комоду, открыл его и что-то вынул. Глаза Мари-Женевьевы были настолько залиты слезами, что она не сразу поняла, что это.

– У тебя нет выбора, – сказал он.

– Не понимаю.

– Египтяне верили в судьбу. Мы судьба друг друга. – Он достал кожаный мешочек и вытряхнул его содержимое себе на ладонь. – Понюхай.

Мари-Женевьева взглянула на сосуд в его руке, и мир вдруг начал вращаться вокруг нее. Поначалу она испугалась. Давным-давно она почувствовала себя так в Луаре. Было темно и холодно, неприятный запах грязи и тины. А потом маленькие, нежные руки аромата унесли ее из Нанта в какое-то место, где она была раньше. Там были запахи пурпура, насыщенного красно-коричневого и синего бархата. Темнокожий мужчина сидел рядом с женщиной с волосами цвета воронова крыла, протягивая ей чашу.

Словно глядя на свое отражение в зеркалах Версальского дворца, Мари-Женевьева смотрела на себя, но видела Айсет с головой, склоненной на плечо возлюбленного, вдыхающую аромат зелья в его руке.

Мужчина по имени Тот разговаривал на языке, которого Мари-Женевьева никогда на слышала, но она его понимала. Он произнес те же слова, которые она только что услышала от Жиля.

– Мы судьба друг друга.

Потом она услышала свое имя, которое прокричал голос из настоящего. Он вернул ее в реальность. Это был голос мужа. Добрый, нежный, спасший ее от смерти, он стоял перед ней с диким от ярости взглядом и пистолетом в дрожащей руке.

Утренний свет проливался в окно и сиял на рукоятке пистолета. Если бы Мари-Женевьева знала, что нежный, богобоязненный муж способен выстрелить, она бы заслонила Жиля собой. Но она не поверила своим глазам.

– Я не позволю тебе отобрать у меня единственное, что мне дорого! – прокричал он и без колебаний спустил курок.

Спустя две недели, дома в Нанте, Мари-Женевьева прочла в газете, что Жиль Л’Этуаль умер от пулевого ранения. Она перестала есть, спать и разговаривать с человеком, которому приходилась женой. Детьми она занималась, словно в тумане. Она могла думать только об умирающем человеке, которого любила с детства. Кто держал его за руку? Кто шептал ему успокоительные слова, когда он уходил из этого мира в другой?

Если бы только она не поехала в Париж, Жиль был бы жив до сих пор. Он умер из-за нее. Но Жиль сказал, что они принадлежат друг другу. Двое детей, неразлучных с детства, словно пара перчаток, одна правая, другая левая, как говорила мать Мари-Женевьевы.

Глава 61

Франция, Париж. Воскресенье, 29 мая, 13.08

Жас попыталась заставить себя встать и уйти от органа, разорвать путы и сбежать из плена воспоминаний, ей не принадлежавших, но таких реальных, словно они были из ее жизни. Но ей это не удалось. Она продолжала оставаться на краю сознания. Надо было понять что-то очень важное. История еще не закончилась и даже еще не началась.

Жас сделала глубокий вдох, поймала нить. Среди сотен бутылочек с эссенциями и растворами она смогла прочесть названия только на нескольких этикетках. Жас затерялась в том, что перед ней открылось, во всех этих ингредиентах, используемых для создания ночных кошмаров.

Она последовательно прочла этикетки на каждом флакончике. Этот? Или этот?

В отчаянии она стукнула кулаками по органу, словно ребенок, требующий внимания. Бутылочки вздрогнули, и раздался звон стекла, потом еще. За музыкой парфюмерной посуды она услышала другой звук, необъяснимый, словно эхо.

Орган был сделан из цельного резного дерева. Почему слышится пустой звук?

Жас убрала с органа все флаконы. Скоро по комнате стало невозможно пройти. Сотни бутылочек, некоторые восемнадцатого века, трехмерным ароматным ковром покрыли весь пол.

Теперь орган стоял пустой, словно гроб. За долгие годы он покрылся пятнами, образовавшими особый узор на его полках. Жас начала неспешно простукивать каждый сантиметр, пока не нашла то, что искала.

Тайник.

Она осторожно подняла квадратную деревянную панель, открыв небольшую темную нишу. Источник запаха. Аромат Комфорта Робби, ночной кошмар Жас.

Она потянулась за тем, чего не могла разглядеть. Когда Жас это вытаскивала, в руках у нее начало рассыпаться пожелтевшее льняное полотно.

Это был сверток, источник опасного, экзотического, чарующего аромата. Не слишком уверенная в правильности того, что делает, Жас все же развернула сверток. Внутри лежал глиняный сосуд, покрытый белой глазурью, украшенный бирюзой, кораллом и черными иероглифами. Это был цельный вариант сосуда, черепки которого нашел Робби. Кончиком пальца Жас проникла внутрь флакона. По стенке были размазаны остатки маслянистой жидкости.

Воздух вдруг заколыхался, налетели образы, аромат начал обволакивать ее страшными объятиями, душить и увлекать за собой.

Глава 62

Египет, Александрия. 32 г. до н. э.

Благовония дымились в курильницах во всех углах помещения. Облако нежнейшего фимиама висело над деревянными столами, позолоченными стульями тонкой резьбы и повозками. Потолок был покрыт ляпис-лазурью и созвездиями из серебра. В стенах виднелись несколько дверей, одна из которых казалась больше других. Тонкие подробные росписи, красиво выдержанные в едином тоне, украшали стены. Все картины с изображением голубого лотоса, любимого цветка Тота, были обрамлены стилизованным узором из водяных лилий.

В центре склепа стоял черный гранитный саркофаг, в пять раз превышающий размеры обычного. Его полированная поверхность была покрыта резным орнаментом и инкрустирована бирюзой и ляписом, изображая похожего на кошку красивого человека с водяными лилиями на голове. Это был Неферт, бог ароматов.

– Айсет, ты должна быть очень осторожна. Если твой муж что-то заподозрит, ты окажешься в опасности. – Тот пытался рассказать ей, как жить, когда его не станет, но она его не слушала.

Это ее вина, что Тот нарушил обещание, данное царице. Айсет уговорила его позволить ей понюхать духи, над которыми Тот работал, несмотря на обещание, данное Клеопатре, что о них не узнает больше никто.

Теперь это должно было стоить ему жизни. Через два дня Клеопатра собиралась публично казнить Тота. Урок всем, кто замыслит предать ее.

Но Тот не собирался ждать унижения. Он решился умереть сам. Ведь он священник, парфюмер, у него есть всё для создания смертельного зелья.

– Я создал два таких сосуда. Этот твой. Я распорядился, чтобы потом тебя похоронили вместе со мной. Мы также возьмем с собой в другую жизнь эти духи, – сказал Тот. – И с их помощью найдем друг друга.

Айсет взяла сосуд у Тота, почувствовала гладкую поверхность у себя на ладони, зажала его, закрыла глаза и вдохнула аромат. Тот сказал ей, что в сосуде: ладан, мирт, мед, голубая лилия, хурма, которую Марк Антоний привез в Египет и посадил для своей невесты.

Как только она узнала о запахе родственных душ, Айсет захотела, чтобы Тот во что бы то ни стало позволил ей понюхать его. Они вместе испытали видения прошлого, видели тех, кем были прежде, давным-давно, когда встречались в других жизнях, как объяснил Тот.

Теперь из-за собственной жадности и любопытства ей придется попрощаться с ним.

Для нее это было немыслимо.

Яд, который он приготовил для себя, стоял на небольшом деревянном столике, мерцая кобальтовыми отблесками в сиянии свечей. Синий сосуд показался ей холодным в руках и на губах.

– Нет! – крикнул Тот, выхватив у нее флакон.

С ее подбородка упала капля яда.

Тот проверил то, что осталось.

– Я выпила достаточно? – спросила Айсет легким голосом. Он не оставит ее, она уйдет вместе с ним.

– Более чем достаточно. Ты понимаешь, что сделала, глупышка? Противоядия нет, я не смогу тебя спасти. – Потом он поднес стеклянный сосуд к своим губам тем же местом, которого касались ее губы, и выпил до дна.

– Никто не знает, где я. Я незаметно ушла из дома мужа. О моей смерти никто не узнает. Мне важно, чтобы меня похоронили вместе с тобой. Отдай распоряжение своим слугам.

– Зачем ты это сделала? Ты могла бы жить. Ты же в безопасности, и муж ничего не знал.

– Что должно произойти? – Она не обратила внимания на его слова. – Будет больно?

– Нет. Мы просто заснем. Обнимемся и заснем в этом прекрасном месте…

– Поцелуй меня.

Он обнял ее. Она почувствовала на своих губах горький яд. Какая я счастливая, подумала она, здесь, в объятьях этого мужчины. Но вдруг она почувствовала на щеке влагу и оторвалась от него. Слезы были не ее, это его слезы катились по ее щекам. Айсет была не против оставить этот мир ради него. Тот был ее миром. Без него она не хотела жить. Но в глазах Тота она увидела сожаление.

– В чем дело?

– Моя работа не завершена.

Во всем виновата она, она принесла ему горе; то, что сделала она с ним, непростительно. Если бы только можно было вернуться обратно, если бы можно было все переделать, изменить судьбу.

Айсет захотелось поцелуями избавить его глаза от печали, но сделать этого она не смогла. Она снова прильнула губами к его губам. Теперь они могли целоваться до самой смерти.

Глава 63

Франция, Париж. Воскресенье, 29 мая, 17.15

Драгоценный артефакт был аккуратно завернут в обыкновенную пузырчатую упаковку и спрятан в карманный блокнот Жас. Она купила его много лет назад, но пользовалась до сих пор. Чем потрепаннее становилась кожаная обложка, тем лучше он выглядел. Как Гриффин, подумала она. Он был в синяках, изранен, перебинтован и залеплен пластырем, но для Жас он был самым лучшим на свете.

Гриффина перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату. Он спал и все не просыпался с тех пор, как Жас пришла полчаса назад. Она ждала, когда Гриффин проснется, потому что ей надо было, чтобы он кое-что сделал.

Жас хотелось, чтобы Гриффин понюхал остатки жидкости в египетском сосуде. Если с ним ничего не случится, то она будет точно знать, что Малахай ошибался, что ее галлюцинации не были воспоминаниями о прошлой жизни, что она просто сумасшедшая.

Но если у Гриффина появятся галлюцинации и он вспомнит их двоих в прошлом… если запах вызовет у него воспоминания и он сможет узнать, как они любили друг друга в другом времени… тогда они – ames soeurs[36].

– В некотором царстве, в некотором государстве, – прошептала она на ухо Гриффину, рассказывая ему историю, которую отец рассказывал им с Робби. – В Египте, в 1799 году, Жиль Л’Этуаль нашел древнюю книгу рецептов духов. Среди них был рецепт эликсира, помогающего людям находить свои родственные души. После того, как Жиль понюхал этот эликсир, он стал иным. Книга и аромат были утеряны, но когда-нибудь в будущем другой Л’Этуаль найдет их, и тогда…

Гриффин открыл глаза и улыбнулся ей.

– Что ты сказала?

– Я рассказывала тебе сказку.

– Расскажешь еще раз? Я почти ничего не расслышал.

Она кивнула.

– Потом.

– Ты была дома, поспала? – спросил он.

– Пыталась.

– Как Робби?

Жас успокоила Гриффина, заверив, что с братом все в порядке и что он скоро придет. Она видела Робби перед уходом, но не сказала ему про найденный сосуд и надпись. Для этого еще будет время. Прежде всего надо было выяснить, что происходило с ней. Что означали видения, были ли это воспоминания или же просто сумасшествие.

У Гриффина зазвонил телефон. Он посмотрела на дисплей и улыбнулся.

– Это дочь.

– Ответь. Я принесу кофе.

Направляясь к двери, Жас услышала, как Гриффин заговорил по телефону, заметила восторг в голосе, когда он произнес имя Элис. Дрожащей рукой она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Жас помнила, как произносил ее имя отец. Вспомнила о разводе родителей, о своем одиночестве, о несчастье Робби, о том, как горе родителей разрушило их жизнь, превратило в тень.

– Где часовня? – спросила Жас одну из проходивших мимо медсестер.

За несколько минут она добралась до простой часовенки на нижнем этаже. Жас ни о чем не думала, гнала от себя все мысли, просто передвигала ногами и шла вперед. Лишь дойдя до маленькой церкви и усевшись на деревянную скамью, она позволила вихрю запутанных мыслей завладеть ее сознанием.

У подножия прекрасной и безмятежной мраморной Мадонны горела дюжина маленьких алых плошек. С обеих сторон от нее стояли вазы с лилиями, их аромат смешивался с запахом свечей. Полуденный свет заливал часовню сквозь кобальтовые витражи окон, придавая ей ту же меланхоличную и печальную атмосферу, которая царила в мавзолее, где была похоронена мать.

Ты знаешь, что делать.

Голос раздался из тени мрачной маленькой молельни.

Жас не ожидала услышать голос матери здесь. Она никогда не слышала ее вне Священной Усыпальницы.

И это будет правильно.

– Ты ничего не знаешь! – крикнула Жас, не успев сообразить, что заговорила вслух. Она никогда не разговаривала с призраком матери. Никогда не допускала, что такие явления – не более чем ее собственное воображение, игравшее злые шутки.

Не было ничего плохого в том, чтобы попросить Гриффина понюхать эликсир. Если Жас сумасшедшая, то Гриффин ничего не вспомнит. Если она в порядке, то он вспомнит то же, что и она, и они узнают, что были вместе прежде.

Но в обеих жизнях он умер ради тебя. Как это было с Жилем, когда муж Мари-Женевьевы нашел их вдвоем ранним утром в Париже. И как это случилось с Тотом в Египте, когда он выпил самим же приготовленный яд.

– Так что? – спросила Жас.

Часовня, наполненная ароматами печали и молитв, молчала.

Жас снова задумалась. В прошлом он уже дважды умирал из-за нее. И всего два дня назад Гриффин чуть не погиб снова. Если реинкарнация реальна, если они прожили все эти жизни рядом друг с другом, то над ними довлеет кармическая сила.

Дважды он был ее возлюбленным, не будучи свободным.

Дважды она была причиной его смерти.

Когда Жас вернулась в палату, Гриффин уже закончил говорить по телефону.

– Как Элси? – спросила она.

– Они прилетели в Париж. Она будет здесь через час.

Жас прижала сумочку к груди.

– Как она будет рада видеть тебя. Тебе тоже полезно повидаться с ней.

Гриффин кивнул и начал что-то говорить.

Жас перебила его.

– Мне надо идти… – Она крепче сжала сумочку. Жас любила этого мужчину, все еще желала его, но знала, что надо уйти. – Думаю, мне следует…

Жас замолчала. Как ей с ним проститься?

Она посмотрела в глаза Гриффина, попыталась сказать без слов, но знала, что не получится.

– Спасибо за все, за то, что помог нам с Робби, за то, что спас меня. Никогда не смогу… – Голос ее дрогнул. Она еще крепче сжала сумочку, услышав, как лопнул один из пластиковых пузырьков на пакете. – Гриффин, уезжай домой к жене и дочери. Ты же сам сказал, что не знаешь, закончилось ли все. Дай ей еще один шанс.

– Но…

Жас знала, что Гриффин собирался сказать, и прервала его. Ей не хотелось этого слышать.

– Ты не сможешь принять решение, если я буду рядом, а придется. И не ради Элси или жены. Ради себя самого, Гриффин, – Жас хотелось взять его за руку и почувствовать тепло кожи, но она знала, что делать этого не стоит. Она никогда его не отпустит.

– Чао, – прошептала она. Он спас ее жизнь, теперь настала ее очередь помочь ему спасти его собственную.

Глава 64

Понедельник, 30 мая, 14.00

Комната была светлая и солнечная, наполненная мебелью, книгами и произведениями искусства из дома на Рю де Сен-Пер. Отец сидел в кожаном кресле у окна, Клэр сидела рядом с ним.

Жас удивилась, как красива была маленькая квартира, как прекрасен и зелен был вид из окна, как приятно пахло в воздухе, и каким умиротворенным выглядел ее отец.

Он повернулся посмотреть, кто пришел, попытался вспомнить, кто она, но не смог. Узнавания в его глазах не промелькнуло.

– Привет, – тихо произнесла Клэр. – Хорошо, что ты пришла. Робби здесь?

– На улице, в машине.

– Пойду поздороваюсь с ним, чтобы у тебя было время пообщаться с отцом.

Жас чуть было не остановила ее, не зная, хочется ли ей остаться с отцом наедине.

Она села в кресло, которое освободила Клэр. Отец выглядел не таким слабым, как она ожидала. Он все еще казался прежним, совсем не потерянным, хотя для Жас был потерян навсегда. Но она к этому привыкла. С тех пор, как умерла мама, отец не мог общаться с дочерью. Врач говорил, что она слишком сильно напоминала ему женщину, которую он не сумел защитить и спасти. Жас это ничуть не волновало. Слишком болезненны были факты.

– Папа, я Жас, – сказала она.

– Жас? – Он произнес имя так, словно никогда его не слышал. – Простите, я уже почти не помню людей. Откуда мы знаем друг друга?

Жас открыла сумочку. Вынула маленький сверток и развернула его. Она сказала Робби, что собиралась сделать. Брат согласился. Они изучили надпись. Все, что было нужно брату для создания аромата, было написано на сосуде, включая названия ингредиентов. Однако быстрый интернет-поиск выявил большую проблему. Один из основных ингредиентов был недоступен. Древние плантации хурмы были настолько дороги египтянам, что они предпочли сжечь их дотла, чем отдать римлянам. Группа ботаников работала в настоящее время в пустыне, там, где были древние сады, в надежде отыскать древние семена и вырастить растение. Возможно, если им удастся, Робби сможет воссоздать аромат. Он несколько раз понюхал сосуд, который нашла Жас, но у него только разболелась голова.

Обонятельный триггер психических приступов или инструмент памяти? Робби не удалось помочь ей раскрыть правду. Жас позвонила Малахаю и спросила, каждый ли человек может вспоминать прошлое.

– Нет, – сказал он с такой печалью в голосе, что Жас почувствовала ее даже по телефону. – Но почему ты спрашиваешь?

Она не сказала ему правду. Он захочет только сосуд, а они с Робби решили, что не вправе распоряжаться им. Флакон принадлежал кое-кому другому. Даже если это означало продажу «Руж» и «Нуар». Робби сказал, что это не жертва, это всего лишь прошлое, а им надо было позаботиться о настоящем.

Жас опустилась перед отцом на колени, посмотрела ему в лицо, заглянула в глаза и понадеялась, что он ее слышит.

– Ты нашел это, не так ли? – спросила она.

Отец посмотрел на то, что она держала в руке.

Узнав, он кивнул и сказал:

– Да, в органе. Он был там спрятан.

– Мы с Робби хотим это взять.

Он забрал сосуд у нее, склонил голову и сделал глубокий вдох.

Когда он поднял голову, то смотрел прямо на Жас. Его голубые глаза улыбались.

– Прости, – прошептал он.

– За что?

– Я не очень-то хорошо тебя защищал, правда?

Жас не знала, что он имеет в виду. Когда он отвел ее к врачам в Париже? Когда послал ее в Бликсер Рат?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне надо было понять, что ты все еще любишь Жиля, и не выдавать тебя за другого. Если бы я прислушался к твоей матери, ты бы не сбежала в монастырь, тебя бы никогда не замучили… Мне сказали, что ты утонула… – По щеке у него скатилась слеза.

Он взял ее за руку, сжал в своих ладонях, поднес к губам и поцеловал.

– Мне доставляло радость оберегать мою доченьку. Я не смог.

– Нет, папа, – сказала Жас, – ты справился. Посмотри, я же в полном порядке. Они хотели меня утопить, но я выжила, вышла замуж, и у меня есть дети, папа.

– Вышла замуж за Жиля?

– Нет, за другого. Мы назвали нашу старшую дочь в честь маман.

Он улыбнулся, вспоминая то, что помнили только они вдвоем, но давно забыли.

Жас спрятала лицо у него на коленях. Она плакала, а отец гладил ее по волосам, и она сделала то, что, как сказал Робби, рано или поздно должна была сделать.

Она простила отца.

Примечания

1

Перевод Н. Любимова (здесь и далее прим. перев.)

2

Якобинский террор – массовые казни «врагов революции» во Франции, продолжавшиеся с 5 сентября 1793 г. по 28 июля 1794 г.

3

Имеется в виду Розеттский камень – найденная в 1799 году каменная плита с одной и той же надписью, выбитой трижды: на древнегреческом языке, а также на египетском, иероглифами и скорописью. Сопоставление текстов дало лингвистам ключ к расшифровке египетского языка.

4

Фалуньгун («Практика Колеса Закона») – религиозное движение, основанное проповедником Ли Хунчжи в начале 1990-х годов. Базируется на традиционной китайской гимнастике цигун, а также элементах буддизма и даосизма. С 1999 года запрещено в КНР.

5

Синхроничность – философский термин из учения К. Юнга: противопоставленный действующей в физической природе механистической причинности творческий принцип, упорядочивающий события «творческим» путем, на основании их смысла.

6

Катары – религиозное движение, распространившееся по Европе в XI–XIV веках. Было признано опасной ересью и уничтожено в ходе серии войн и крестового похода, первого на христианских землях, а также последующих репрессий инквизиции.

7

Никаких проблем (фр.)

8

Китайский квартал (фр.)

9

Кукол (фр.).

10

«Кукольный дом» (фр.)

11

Жан Оноре Фрагонар (1732–1806) – французский живописец, работавший в стиле рококо.

12

Entrer – войдите (фр.).

13

Маленький парк (фр.).

14

Джозеф Кэмпбелл (1904–1987) – американский религиовед, исследователь мифологии. Его наиболее известная книга – «Герой с тысячью лиц», в которой описывается «мономиф», базовая структура, лежащая в основе большинства героических мифов народов мира.

15

Sur le Nil — на Ниле (фр.), зеленый ароматный чай.

16

Кисмет – в исламе судьба, участь, предопределенность.

17

Завтрак (фр.)

18

Кофе со сливками (фр.)

19

Проход закрыт (фр.).

20

Но у меня встреча с месье Л’Этуалем (фр.)

21

Не проблема (фр.).

22

Анфлераж – экстракция эфирных масел из растений при помощи твердого жира. Мацерация – настаивание растений в жидкостях (воде, масле, спирте).

23

Боже мой, нет, нет, Боже мой! (фр.)

24

Маклеод-Ганж – пригород индийского города Дармсала, где находится резиденция тибетского правительства в изгнании, возглавляемого Далай-ламой.

25

Горячий сандвич с сыром и ветчиной (фр.).

26

Конечно (фр.).

27

Прекрасная Эпоха, период рубежа XIX–XX веков, до начала Первой мировой войны (фр.).

28

Такси? (фр.)

29

Кофе с молоком (фр.).

30

Моя дорогая (фр.).

31

Завтрак (фр.).

32

Прошу прощения (фр.).

33

Пожалуйста, передай это Далай-ламе? (фр.)

34

Дорогая (фр.)

35

Это невозможно (фр.).

36

Родственные души (фр.).

Content

М. Дж. Роуз
Парфюмер Будды

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Примечания