Алексей Штейн

Ландскнехт. Часть вторая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Грудь в крестах.

Глава 1

Колонна приближалась, слышен стал перестук подков по дороге — хоть и не мощеная, но земля сухая, утоптанная, звук дает сильный. Тускло поблескивает что‑то из амуниции — не сильно запылились, недалеко шли, значит. Интересное дело…

— Что делать будем, командир — несколько озадаченно спросил Эрри — на батарею?

— Погоди… может и обойдется, не наше же это дело — Балу был озадачен, и нервно грыз трубку — стоим пока тут, ждем. Если что — пойдем на батарею, успеем.

Колонна дошла до ворот, встала, упершись в них, передние всадники сгрудились, толкаясь на мостике, наседая бестолково вперед. Даже сюда долетела ругань. Да, армейская колонна — вещь в себе. Хорошо хоть эти не на машинах…

— О, смотри, побежал… Сейчас пока начальство разбудят, пока решат… не успеть нам с горном выйти, Бало — расстроенно протянул Эрри — Пока провозятся — никак не выйти…

И вправду — от первого воротного бастиона, побежал, бухая башмаками по брусчатке, солдатик с винтовкой, даже отсюда видно, что сонный донельзя. Подсменка послали оповестить начальство о таком казусе, как явившаяся с ранья конная сотня. Да уж. Пока этот чудище сонное изложит дежурному офицеру (если тот еще трезвый и не спит?), пока тот начальство добудится, пока они будут из этого сонного солдатика пытаться выбить подробности, отправят обратно или сами пойдут… Тут не то что перекурить — позавтракать можно успеть.

— Ничего — словно подтверждая мои мысли, прогудел Балу, выколачивая и убирая в чехол трубочку — сейчас чуть подождем, а там про нас поди и не вспомнят, спокойно уйдем. Ничего, обойдутся сегодня и без меня до обеда.

Неожиданно из арки бастиона во внутренний двор хлынул поток кавалеристов. Сначала несколько десятков, около взвода — прямо к нашей батарее, потом еще столько же — понеслось в нашу сторону, судя по всему — ко второй батарее. И скачут быстро, вон первые уже на пандус въезжают прямо…

— …Это… что ж они… — озадаченно спросил Балу, и словно в ответ ему грохнул выстрел, потом еще, и на нашей батарее началась стрельба. И почти сразу же в цитадели горн начал играть боевую тревогу. Балу захлопал себя по бедру, глянул недоуменно — ну, да, он в этот раз и пистолет с собой брать не стал. Наконец он изрек, как и положено в армии в такие моменты — очевидное и бесполезное — Это измена! Враги! К бою!

— Сходили, мать их так, в увольнение… вот и верь после такого людям — пробурчал я. И уточнил, хотя и обратно же, довольно глупо — Что делать, командир?

— Вперед! На вторую батарею! — взревел Балу — К орудиям!

И мы кинулись вниз. Хотя уже на бегу я понял, что идея дурацкая — кавалеристы уже доскакали и лезли по лестнице наверх — пандус у второй батареи был с другой стороны. Не успеем. Там часовые наверху, двое, но они будут оборонять пушки… да и как, против взвода? Артиллеристы в казарме, считай, как в западне — оружия — четыре револьвера у командиров орудий… А нам что делать — бежать на взвод диверсантов с голыми руками? Даже черенков от лопат нету, позорище прям! Зато форма парадная…

Соскочили с лестницы прямо во двор, и молодняк рванул впереди нас напрямик по брусчатке. Мы за ними, но не пробежали и десяти шагов, как над парапетом батареи появилось несколько фигур.

— Ложись! В сток! — Заорал Балу.

Но было уже поздно — грохнули револьверные выстрелы. Бежавшие впереди новобранцы завалились — хорошо так завалились, видал я такого — когда человек падает еще, а уже готов. То, что называется, наповал. Наверное, все в них целили, как в наиболее опасных. Нас это только и спасло. Дистанция тут шагов восемьдесят, самовзводом палить толку мало, а взвести курки все ж время надо — успели мы с Балу развернуться и добежав в три прыжка, шлепнуться в водосточную канавку. Неглубокую, пологую, но из‑за того, что тут везде перепады уровня и всякие склоны — откосы — нас не достанешь.

А Эрри не успел, его вторым залпом срезали прямо на бровке — так и упал, ахнув громко, вывернулся на спину, руки к груди прижимая, да и замер. Стало как‑то тихо, только из воротного бастиона доносилась глухая стрельба. Да уж, началось в колхозе утро, нечего сказать. Сходили за хлебушком.

— Дальше как? Тут лежать… нехорошо — Изрек я очевидное. Балу засопел, потом ответил:

— Давай ползком вдоль — и там к каземату, там проскочить всего чуть по открытому… — Балу, произнес это, быстро пополз вдоль бровки. А я за ним — а что еще оставалось? Проползли, нещадно пачкая нагрудники… да и чорт бы с ними… и вместе, 'на счет два', рванулись ко входу в бастион. Успели. Вслед не стрелял никто. И тут же едва не напоролись на штыки — ну, ясное дело, в бастионе есть караул, вот они уже и реагируют, как могут. Хорошо хоть, видели, как мы ползли, не пристрелили, приняв за врагов. Балу тут же, благо погоны всем видно было, потребовал старшего. Прибежал сверху усатый сержант, и даже обрадовался, увидев старшего по званию. Сияя, доложил что 'Солдаты рассредоточились, держат подступы к бастиону — снаружи, снутре по двору, и сбоков по валам — никто не пройдет!' И совсем уж неприлично светясь, осведомился — 'Какие будут приказания, вашбродь?' Ну, ясное дело — в таких раскладах — главное ответственность свалить с себя. Хорошо если бы на подчиненных, но еще лучше — если на начальство. Впрочем, Балу так свирепо на него глянул, что тот сияние поумерил малость.

— Так, братцы, слушай! — прокашлявшись, загудел Балу. — Напали на крепость. Враги… или бунтовщики… непонятно. В наших мундирах потому как — то ли переодетые, то ли полк взбунтовался. Оттого так. Слушай мою команду! По всем, кто в нашем драгунском мундире — бей без жалости! Нету у нас в крепости драгун, кто в драгунском — с ними пришел! Так вот, пока нет других приказов от офицеров — форт оборонять! Картечницу волоки на внутреннюю сторону, бей по первой и второй батареям… только пушки не порть… А мне ты, братец, дай‑ка свой револьвер… и со мной троих солдат да! Что?! То‑то же… Мы на вторую потерной пойдем… гранат им дай! Все, давай, быстро все, мы вниз пойдем…Пошли, Йохан!

Ишь ты, 'пошли'. Сам то хоть револьвер взял. А мне чего? С пустыми лапами идти? Нехорошо… Мы спускались с поворотами все ниже, и уперлись в железную дверь, у которой нас и нагнали трое перепуганных солдатиков. Открыли дверь, зажгли взятый из ниши рядом с нею фонарь, и двинулись. Балу пыхтел впереди, светя фонарем, за ним, боязливо поводя по сторонам длинными винтовками, да еще и со штыками, шли пехотинцы. Естественно, вскоре один из них царапнул стену, потом второй, потом они столкнулись штыками, издав отнюдь не мелодичный звяк. Балу выругался, а я, обнаглев, шепотом приказал солдатикам отомкнуть штыки. Впрочем, Балу, громко сопя, тут же подтвердил мое самоуправство. В процессе отмыкания один солдатик уронил‑таки штык, хорошо хоть — на полу потерны было полно какой‑то дряни типа высохшей тины — и штык не зазвенел особо. Обругав солдатика, я тут же подрезал холодное оружие, обещав 'потом отдать'. Ну а то, в самом‑то деле — так хоть руки чем‑то заняты…

Дошли до батареи быстро, встали, настороженно смотря на железную дверь. Батарея такая же, как наша — значит там, за дверью — узкая лестница с поворотами, погреб, выше казарма… Хм… казарма. Выходит, нам повезло — в казарме то поди уже устроили бойню — и не пойди мы на второй бастион, на солнышке погреться — и нам бы так… Наверное, мысли и у Балу шли в том же направлении — он притянул меня за рукав и засопел мне:

— Слушай, нам надобно пушки отбить, и с погреба снаряды… картечь и шрапнель. И мы им дадим! Надо расчеты с казармы вызволить. В казарме, поди, успели услышать, заперлись — их оттуда ничем не вышибешь! Надо их вывести, и пушки отбить!

— Командир… Нас всего пятеро, и у меня оружия считай и нету… А там взвод. Как мы их?

— Ну… Балу яростно потер подбородок. — Нету выбора. Гранаты возьми, гранатами их закидаем, потом добьем кто останется. Пушка гранат не боится особо, кидай смело, а там мы…

Договорить он не успел — над головами гулко ахнуло, еще, еще и еще раз. Раздались какие‑то вопли, но скорее радостные. Я не понял, что произошло, но, похоже, Балу определил звук сходу

— Ах, сучьи дети, это ж они пушки взорвали! — взревел он. — Слыхал, как стволы полопались?! Вот упыри, а?! А ну, братцы, вперед!

И первым, открыв тяжелую дверь, кинулся вверх по лестнице, размахивая револьвером. А я, так уж вышло — был солдатиками вытолкнут прямо за ним. И скакал вверх по лестнице с бесполезным штык — ножом в руке. Вот блин, герой — камикадзе. Надо хоть кинуть этот ножик в кого попробовать… и прятаться куда‑нибудь. Взлетев на батарею, Балу взревел медведем, очевидно приказывая нам поскорее вступить в бой. Мне пришлось выскочить за ним — и тут сразу случилось две вещи. Во — первых, на батарее стоял довольно мерзкий и удушливый зеленоватый дымок — очевидно, от подрывных зарядов. И сразу стали слезиться глаза и пробрал кашель. А во — вторых, справа, за парапетом, я увидел тело солдата, очевидно — часового. И, главное, рядом с ним валялась винтовка. Все еще кашляя, я нагнулся, бросив под ноги бесполезный штык, и отскочив в угол, схватил винтовку, выбросил гильзу — ага, еще патрона два точно есть. Хорошо!

— Их нет тут! — откуда‑то из дыма, с середины батареи, заорал сквозь кашель, один из пехотинцев — Нет тут никого!

— Вон они, убегают! — закричал с выхода на внешнюю лестницу другой, и тут же раненным медведем зарычал Балу:

— Бееей!!!

Мы все кинулись к парапету, и увидели, как взвод диверсантов бежит к первой батарее. Нечленораздельно рыча, Балу начал стрелять из револьвера, солдаты грохнули из винтовок, свалив одного убегавшего. Я решил не отставать, прицелился, но не вовремя подступил кашель, и пуля ушла куда‑то, отхаркнулся, присев за парапет, перезарядил… С нашей, первой батареи, затрещали выстрелы, пули зацокали по сторонам, солдат у лестницы охнул и скатился вниз, выронив ружье. А едва я поднял голову над парапетом, какой‑то паршивец всадил пулю так, что мне резануло по уху каменной крошкой. Вот дрянь какая, ты подумай… Со злости очень даже неплохо прицелился, и шарахнул в спину одному из диверсантов, буквально за секунду до того, как тот скрылся бы на лестнице. Грохнулся, гад, хотя и шевелится… Впрочем, в ответ стали сыпать пулями столь дружно, что пришлось укрываться снова — оглянувшись, увидел, что остальные сделали то же самое.

— Не высовываться! — Крикнул Балу, вытряхивая гильзы из револьвера. — Нам их теперь не достать, нечего зазря подставлять башку под пулю!

Смотрелся он довольно нелепо, перепачканный уже в чем‑то, при том в парадном прикиде. Вспомнив, посмотрел на себя — и моментально скинул нахрен дурацкий нагрудник. Фыркнув, Балу принялся так же избавляться от ненужной мишуры. А я гусиным шагом пошустрил к убитому часовому — за патронами. Лезть к лежавшему на лестнице солдату не стал — там все же могут зацепить, хотя бы и рикошетом. Добрался, снял с убитого — эк его, аж три пули — портупею. Подсумок с двумя обоймами, два подсумка с патронами — шестьдесят штук всего. Ну, что ж, это вовсе не так уж плохо… Отомкнул от винтовки штык и швырнул под стену, потом чуть подумал, подобрал вобратно и сунул в ножны на поясе — мало ли… Пока я возился, Балу послал одного из уцелевших солдат, чтобы тот проверил — есть ли кто живой в казарме, или, если двери заперты — достучался и сообщил, что батарею отбили. Ишь ты… 'отбили', понимаешь. Но, для того, чтобы объяснить ситуацию запершимся артиллеристам — вполне сойдет.

Вылезли, сначала хмурые командиры орудий, с пистолетами наготове, настороженно озираясь, а узрев разгром наверху — начавшие злобно ругаться, потом вылезли и солдаты — все одетые, даже в касках, но естественно — без оружия. Эдакая глупость, однако — 'не положено!'. Хотя, конечно — если б война — карабины на всех — в казарме были бы, и патронов немного. А на такой случай никто не рассчитывал. Впрочем, оружие‑то именно на такой случай и надобно. Все как всегда, конечно. Сориентировались быстро — один пушкарь подхватил винтовку второго часового, другой — юркнул на лестницу с батареи, повозился там, пыхтя, и вынырнул — с винтовкой и портупеей убитого пехотинца. Портупею нацепил сам, а гранаты из сумок — раздал товарищам, кто без оружия был. Смотрю — и другие два пехотинца артиллеристам гранаты раздали, да и штык мой брошенный на входе на батарею — тоже кто‑то подобрал. Балу вон у одного из командиров патроны к револьверу берет — в барабан сует да еще горсть в карман. Так, ну — худо — бедно, один раз отбиться, если полезут, сможем. А дальше что? По нам пока не стреляли даже, словно потеряли интерес. С чего бы это? Высунулся глянуть, рядом выглянул Балу — нет, никто не идет на приступ. Вообще притихло все, в воротном бастионе и не стреляют уже, только с пары бойниц идет легкий дымок — гранаты, наверное, рванули внутри… Это, в общем, не очень хорошо, что не стреляют. Значит, некому там отстреливаться уже — и вариантов других нет — полсотни нападавших там, против полувзвода от силы. Кстати, а лошадей‑то не видно во дворе. Похоже, их вывели — то ли в воротах, в тоннеле астиона прячут, то ли, скорее — вывели под стену — там их тоже не достанет. Ага, а вот на нашей батарее — шевеление какое‑то. Чего это они удумали?

— Командир, никак они орудия поворачивают?

— Ах, ты ж, вурдалачья печень! — выругался тот — Они… они ж, смотри — по третьей стрелять хотят! Неужто в погреб пробились, гады? Ах, ты ж… Кабы война — там бы часовой был, а так только замок… А ключ‑то…

Он не договорил, но я и так знаю, что ключ от погреба — у того, кто старшим на батарее. Впрочем, дверь там мощная, а замок — не особенно. Потому как — иногда и самим надобно открыть, не дожидаясь ключа… такая вот, понимаешь, загогулина… Могли дверь и взломать. А внешнюю — и взорвать даже. Если пушки повзрывали — то и дверь вполне могли. Местный аналог динамита — вполне себе вещь, еще вдобавок — как наш пластит, навроде пластилина. Таким дверь вынести — раз плюнуть. А если вынесли — то, выходит, у них в руках не просто батарея, а пушки. Со снарядами. Пусть и без прицелов — прицелы в цитадели. Но прицелы‑то у пушек стандартные… А если говорить об то, что внутри форта стрелять — тут он от силы полкилометра самое большое расстояние, а с батареи до любой точки и того меньше. Тут и через ствол навести — не промажешь. И четыре шестифунтовки — это в такой крепости — очень серьезно. Тем более, что первая батарея на несколько метров повыше остальных. Да уж.

— Эх, что творят — присел рядом с Балу командир орудия — Ща оне картечь и шрапнели достанут — и все — и третью выметут и остальным жить не дадут…

— Не зуди! Сам знаю! — рыкнул Балу — Как назло, третья — с некомплектом, там они пока разберутся, сообразят, развернут орудию, да снаряды притащат… А ну! Кто с ружьем? Давай сюда — и по первой — залпом… готовы? Пли!

Мы грохнули залпом, хотя попасть было трудно — дураков там не было, никто не высовывался, а парапет по грудь, считай. Впрочем, в ответ нам тоже грохнул залп — и что самое неприятное — и с воротного бастиона тоже. Причем с бастиона густо так сыпанули — кто‑то заорал, раненный, а в нескольких метрах от меня артиллерист свалился, похоже, убитый.

— Не дрейфь, огонь, братцы! Стреляй и прячься за стену! Не давай им выстрелить! Заорал один из командиров орудий. И, показывая пример, выстрелил дважды по первой батарее. Хотя, конечно, с револьвера на триста метров — это надо быть очень большим оптимистом…

Гулко грохнул орудийный выстрел. И почти сразу же — взрыв. На третьей батарее, ага.

— Ах, ты ж, Мать — Боородицу, у душу, черэз тры пня — выругался кто‑то — Уторое орудые на трэтей! Хранатойу! У щчепки!

— Ах, твари… — протянул Балу — Ишь, значит вот как. Не картечью — а гранатой. То ли не нашли, то ли так и хотят — все разбить и сами тут с первой любой уголок достанут. Умно. Грамотные, гадюки. Чего ж там возятся наши, в казармах‑то поди всех подняли уже. Пора на штурм идти, а то потом совсем туго станет. Эй, братцы, не спи — сыпь еще раз по ним!

Мы снова, все кто был оружные, высунулись и дали залп в сторону первой батареи. И попрятались до того как прилетело в ответ. И тут же — новый звонкий орудийный выстрел. И снова почти сразу — глуховатый взрыв.

- Ещчо адно! — откомментировал снова кто‑то из артиллеристов — От хады, а? Воны так усе разобйут, усю трэтйу!

И, ведь, зараза такая — накаркал. Мы исправно, но бесполезно, дали еще несколько залпов, потеряв двоих ранеными и одного убитым от ответного огня — но, похоже, ничуть не помешали врагам. Стреляли не только мы, уже густо грохотало со всех сторон — с бастионов, от казарм, с цитадели — но стрельба кроме, разве что, как с верха бастионов — толку не приносила. А на бастионах пока людей еще мало. Просто не успели добежать — видно, как от казарм бегут к третьему, несколько человек скосили пули… С первой батареи еще дважды ахнула пушка — и третья батарея как боевая единица перестала существовать. Все орудия разбиты, и судя по всему — в расчетах немалые потери. Ну, что? Сейчас их пушкари примутся и за нас? Похоже на то… Теперь они хозяева положения.

В цитадели сдвоено бломкнуло, словно по помойному баку поленом треснули — и затем послышался характернейший, мерзкий хрипящий свист. Аж по спине дерет… но как приятно осознавать, что не к тебе летит! Четыре мины обрушились на батарею, две рванули прямо наверху, подняв султаны черно — желтого дыма, две — за ней, между батареей и бастионом. О как. Отличненько. Чего же раньше не смогли? Не успели? Или не хотели на себя ответственность брать? Приказа поди ждали. Хотя, с минометами не так все просто, а тут, вишь, с первого — и накрыли. Две полупудовые осколочные мины — это серьезно. Там сейчас — фарш. И, пожалуй, можно стрельбы не бояться — если дали накрытие — то теперь не выпустят — тут недалеко, пожалуй, ближний предел дальности — и рассеивания никакого — класть будут точно, на батарею. Вот так, ребятки, крести — козыри…

Наши, воодушевленные таким поворотом, открыли беспорядочную стрельбу — по батарее, по воротному бастиону. Но в ответ тоже густо ответили — вдобавку, с бастиона загрохотал пулемет. Перетащили, значит. Видал я его раз — здоровенная такая дурища, на станке, чуть ли не как у нашей двадцатьтретьей, и весит наверное столько же. Полдюймовая, патрон здоровенный — уж всадит, так всадит… Только что — тут она не сильно поможет — у нее там на наружней стене — свое место, узкая щель по всей ширине, с заслонками. А тут, в амбразуру — очень маленький сектор у нее выйдет. Только пугать, пожалуй. А вот ружейный огонь досаждает все больше. И с верха первого бастиона какой‑то хулиган стрельнул с гранатомета — граната взорвалась посередине между первой батареей и цитаделью, но вообще‑то, если эти штуки применяют целым отделением, да некривыми руками — то выходит довольно прилично. Так что еще одна напасть. Я, правда, попытался попасть в этого волюнтариста. Не попал. Но, надеюсь, показал всю пагубность его побуждений. И попутно вызвал нездоровый интерес прочих стрелков в первом бастионе — снова поверх парапета, там, где только что торчала моя бестолковка — полетела каменная крошка. Памятнику здешней военной архитектуры нанесен непоправимый ущерб, как говорится.

Снова ударили в жестянки в цитадели, и снова звонко разорвались мины на батарее. Балу нервно поморщился.

— За наших переживаешь, командир? — спросил я.

— Да чего наши — отмахнулся тот — Поди, заперлись и сидят — им те бмобы — только мусора с потолка полетит, ну может, где штукатурка отвалится… так надо было не филонить, когда ремонт был, а делать, как надо!

— А если…

— А если — то и тем более им все равно — отрезал Балу — Я за наши пушки переживаю. Разнесут их эти долбострелы. Они, похоже, специально будут бить, пока все пушки не поломают. Видать, решили 'ни нашим, ни вашим'. Наверное, все же — не война это, а бунт. Подавят бунт, драгун усмирят… с какого чорта они взбунтовались — не пойму? — и новые пушки привезут. У тех же драгун две батареи есть. А еще могут у них забрать легкие гаубицы — вообще красота.

— Это если они сами те гаубицы сюда не притащат — ляпнул я — нешто одна сотня всего взбунтовалась? И крепость брать пошла?

— То да — помрачнел Балу — что‑то тут не то, запутанно все как‑то… необычно. Потому вишь, так все и вышло, как‑то никто к такому не готов оказался…

Хотел я было сказать ему, что оно всегда так и бывает… да передумал. Не до того сейчас.

Минометы довольно быстро разбили всю нашу батарею, загнав драгун вниз, на лестницы к погребу, откуда они и отстреливались, не особенно‑то и интенсивно. Насколько можно было видеть — наши уже заняли бастионы и те участки траншей на валах, которые не простреливались с первого бастиона, пехота начала накапливаться за ближайшими казармами, в непростреливаемой врагами зоне, явно готовясь к штурму первой батареи. А потом и к нам на батарею стали выбегать с лестницы потные, навьюченные сумками с патронами и гранатами, солдаты. Они быстро разбегались, пригнувшись, вдоль парапета, занимали места на лестнице у бойниц, выкладывая в ниши под парапетом патроны и гранаты. А их сержант передал, что артиллеристам, ввиду их невооруженности и, стало быть, бесполезности, приказано по потерне идти в бастион, а там траншеями в третий, и в цитадель, и там получить свои карабины. Я немного замешкался — я‑то уже с винтовкой — но Балу тут же приказал оставить ее тут, и идти со всеми. Что я и сделал.

По потерне идти было просто — она довольно широкая, даже раненных тащили без проблем. Да и навстречу никто не попался. Раненных оставили в бастионе, там есть санитар и перевязочная, там их замотают бинтами, а уж остальное лечение — или таки оттащат санитары в цитадель, или — ждать пока бой не кончится. Там же, к слову добавить, мне и ухо замотали, воды помыться дали — натекло не сильно много крови, но сочилась противно по шее, а на щеке уже подсохла и стягивала неприятно. Дальше побежали по узкой и глубокой траншее, шедшей по верху вала. Тут уже было сложнее — ячейки — приступки были не столь часто, и почти все заняты солдатами, а навстречу то и дело попадались еще солдаты. Приходилось или тесниться, ругаясь, в ячейки, или 'зависать' враспор вверху траншеи, благо, выложенные из камней стенки позволяли делать это не сильно утруждаясь. Но все равно, пока дошли до третьего бастиона, откуда можно было, не подставляясь под пули пройти до цитадели — эта гимнастика изрядно надоела.

Впрочем, с третьего нас отправили к ближней казарме — и пробежать несколько метров под огнем пришлось. Причем именно в этот момент, похоже, наши бросились на штурм — а противник, пытаясь их остановить огнем — как раз и сыпал сюда перелетами. Так что еще троих мы потеряли пока перебегали. И ведь, только закончили — и штурм кончился. Судя по всему — неудачно. Похоже, больно уж густо палят из бастиона, и пулемет они грамотно поставили — хоть и маленький угол обстрела у него, но именно тот выбрали, где удобнее всего на батарею идти. Да, грамотные эти драгуны, похоже. Навострились воевать.

В казарме нас построили, переписали, выяснив потери, потом прибежал весь красный и потный начарт и приказал — сформировать из того что есть взвод, поставить в цитадель на валы, откуда заберут солдат для штурма. Командовать нами будет, как оказалось, наш комбатр, хотя кроме нас с Балу — все со второй батареи. Но комбатр — два уже успел поймать пулю в плечо. А комбатра — три разорвало чуть не в клочья на батарее, первой же гранатой. И вообще от третьей, и так некомплектной, нераненых осталось несколько человек, и их припахали в медчасть санитарами. Потому что раненых все больше, а санитары уже тоже наполовину поубиты. Порадовав нас этими новостями, начарт убежал куда‑то дальше, оря кому‑то, чтобы инструменты несли, а нам стали выдавать оружие. Мне достался невероятно потертый карабин, и сумка из плотной ткани, набитая патронами — на вес — за полсотни штук. С учетом того, что уже было — и вовсе неплохо. С сожалением подумал, глядя на артиллеристов со второй — там вот убило несколько человек, надо было с кого‑нибудь каску снять. Моя‑то — в рундуке под койкой. Впрочем, от пули она не сильно поможет, а шрапнели и осколков тут пока не ожидается, вроде как.

Пока все это тянулось — судя по крикам и стрельбе — наши еще раз сходили в атаку. И снова, похоже, безрезультатно — батарею не отбили. Но, когда мы уже готовились идти занимать позиции на валах, прибежали несколько наших ребят, с первой батареи — кое‑кто в крови, кто‑то совсем целый. Запыхавшиеся, они рассказали, что, как и предполагал Балу, успели запереться, и отсиживались, благо к ним никто и не лез — пару раз кто‑то засунул ствол карабина в бойницу у двери и выстрелил, никого не задев, тем все и ограничилось. А когда, во время второго штурма пехота все же ворвалась было на батарею — выскочили к ним. Но на самой батарее никого не оказалось из врагов, только раздолбанные минометчиками пушки, да несколько тел в изодранных драгунских мундирах — а вот с бастиона по ним как метлой прошлись ружейными залпами и пулеметом.'Демонова картечница… Как метлой смели, только и полетели прямо вниз по лестнице' — горестно причитал Торн, баюкая простреленную руку. Пехота дрогнула, и поспешила отойти, несколько человек батарейцев, похватав оружие убитых пехотинцев и драгун, снова заперлись в казарме. Из остальных же, кто побежал с пехотой — половину положили пули из бастиона. Вид у наших был потерянный, и Балу, не долго думая, отправил их всех в медчасть, велев присоединится к остаткам третьей батареи. А сами мы с ним, без особой радости, пошли догонять вторую батарею.

От казармы мы, прикрытые цитаделью, прошли к задним воротам, и через туннель под валом, вышли во внутренний двор, а дальше прошли и заняли свои места в глубоких узких траншеях на валах. При этом занимавшие до нас места пехотинцы, уходили и собирались во внутреннем дворе, где суетились вокруг минометов расчеты. Минометов было только три, один куда‑то уже уволокли — возможно, на бастион, там есть позиция для него. Мы с Балу, так уж вышло, заняли на двоих эдакую большую двурогую нишу — место не то для пулемета, не то для миномета. Расположился я в ячейке поудобнее, выложив на бруствер винтовку, а в нишу под бруствером сумку с патронами. Выглянул аккуратненько и спрятался обратно, на всякий случай, от греха. Хотя, конечно, кажется мне, что это перестраховка — вряд ли драгуны всего‑то сотней пойдут дальше на штурм. Скорее они отбили, что смогли нахрапом, а дальше будут удерживать до тех пора пока… что? Не очень понятно. То ли, они собираются выставить какие‑то требования, то ли — похулиганят и уберутся. Или ждут чего‑то. Неясно.

Пока было затишье, задумался о наших перспективах. Форт этот, фактически маленькая крепость, очень крепкий. Строили его издавна, и с тех пор не раз перестраивали и укрепляли. Судя по всему, первым строением была эта самая цитадель. Наверное, вот то здание, где сейчас располагаются офицерские казармы и офицерское собрание, двухэтажное, приземистое, с толстыми стенами — было поставлено тут первым. Потом его обнесли стеной и поставили во дворе рядом с ним небольшую казарму — то здание, где сейчас располагается храм, кухня и еще что‑то. После этого стена превратилась в казематы, которые потом обсыпали землей. Позже, когда гарнизон увеличился, для его размещение в мирное время построили вокруг цитадели еще несколько казарм. По нынешнему периметру крепости были построены три батареи и прикрывающие их бастионы, насыпан вал, по верху которого шла изломанная траншея с траверсами и ячейками, прокопан неглубокий, простреливаемый с бастионов и валов ров и, в общем, судя по всему, так крепость и приобрела свой нынешний вид. Вдобавок тут имелась серьезная сеть подземных ходов, соединявших между собой бастионы, батареи, казематы и казармы, но вроде бы в цитадель подземные ходы не выходили.

Построена крепость очень крепко, надежно и выдержит обстрел из тяжелых орудий, другое дело, что нет таких крепостей, которые, как известно, не смогли бы разломать не только большевики, но даже просто очень упрямые вояки. Конечно же, у крепости есть некий 'запас прочности' и автономности тоже, но, судя по всему, на месяц уж точно хватит припасов, а за месяц всяко сумеют подойти войска с метрополии. Правда, как в том анекдоте — 'есть нюанс'. Сейчас крепость осталась без артиллерии, только батарея минометов, которая прикомандирована сюда недавно и, насколько я понимаю, не имеет такого уж большого запаса боеприпасов. Таким образом, вся оборона крепости будет теперь строиться исключительно на ружейном огне, а это уже несколько меняет дело. Если противник подтянет пушки, то противопоставить ему будет нечего. Наши минометы весьма мощные, пятидюймовые, но мину кидают не далеко — версту с лишком, не далее. И если начнется серьезная осада, с обстрелами артиллерией, то долго она не продолжится — раздолбают и займут, выжимая по частям. Но это — если война, а тут ведь какие‑то взбунтовавшиеся драгуны… Даже если подойдет весь драгунский полк с его батареями пушек и легких гаубиц, они вряд ли смогут полностью захватить крепость до подхода наших, но придется несладко. Крепость, честно сказать, к такому внезапному началу войны была не готова. На учениях, не этих, которые были, а неделю назад, нас, новобранцев, обучали набивать мешки с песком, и складывать из них всякие фортификационные 'архитектурные излишества'. И объясняли, что при угрозе войны, так сказать при обострении международной политической обстановки, вся крепость была бы во множестве мест перегорожена противоосколочными траверсами, представлявшими собой деревянные стенки, обложенные с двух сторон мешками с песком. Они же образовывали бы дополнительные рубежи обороны. Такие же траверсы были бы возведены во многих траншеях, кое — где даже в казематах, в потернах. Брустверы на валах были бы усилены мешками с песком, кое — где траншеи были бы перекрыты, должны были быть опутаны все валы колючей проволокой, ну и конечно была бы цела артиллерия, возможно еще и усилена. Завезли бы больше припасов и, наверное, прислали бы больше войск. Выставили бы заставы усиленные, секреты и дозоры, блок — посты на дорогах, а если бы позволили силы — то и предполье бы оборудовали, окопами, артиллерийскими позициями и блиндажами — и пехота, и артиллерия крепости учена вести бой и в поле… Да и просто по тревоге бы были подняты все, и такого безобразия бы не случилось. Но ничего этого сделано не было. И в общем крепость, хоть и представляла собой крепкий орешек, да только теперь перспективы у нас были не самые радужные, хотя, конечно, и не как у Шарика…

От общих перспектив, перешел к своим, личным перспективам — вспомнил как еще буквально несколько часов назад, сегодняшним утром, греясь на солнышке на бастионе, я мечтал о своих будущих жизненных успехах. Домечтался. Мечталось о тихой сытой должности — невеликой и бесхлопотной, в захолустном гарнизоне, о том, чтобы скопить деньжат на какой‑нибудь домик в деревне, найти подходящую женщину, и дожить до старости тихо и мирно. И вот на тебе. Снова я оказался на какой‑то глупой, непонятной, нахрен мне не нужной войне. Оказался опять как‑то случайно, по — дурацки, и вот теперь снова, в форме, в окопе, с винтовкой. Дежа вю, мать его конем. Как там говорил этот литературный герой, Фауст что ли: 'Земную жизнь пройдя на половину, я снова оказался чорти — где.'

Грустные мои раздумья прервал глухой, такое впечатление, что подземный, взрыв. Из множества водосточных колодцев, разбросанных по внутреннему двору крепости и перекрытых решетками, а так же из подвальных этажей ближайшей к первой батареи казармы, выбило клубы дыма и пыли. Кто‑то справа от меня выматерился.

— Ах, демоны! — Прорычал Балу. — Ты посмотри, потерной к казарме прошли, двери взорвали. Что же наши‑то прошляпили, они же отряд собрали в потерну, и бомбомет, чтоб выкурить с первой батареи, а тут смотри‑ка, пропустили!

Командир приказал открыть огонь и мы, не очень понимая, куда все‑таки следует стрелять, приказание, тем не менее, исправно выполнили. Выпуская уже вторую обойму, пытаясь попасть по бойницам бастиона и второй батареи, подумал, что лучше было бы, наверное, попытаться закинуть гранаты в водосточные колодцы. Да только до ближайшего метров пятьдесят. Подойти же не дадут — все простреливается. Гранат бы, наверное, ушло немало, хотя, кажется мне, и польза от этого была бы. Не успел дострелять вторую обойму, как приказали 'прекратить огонь!'. Воспользовавшись паузой, набил патроны в обоймы. Тут как‑то не принято, обоймы держат на 'резкий случай', а так — добивают магазины по одному по возможности. По мне так лучше вот так, как я.

Из подвала казармы слышались выстрелы и крики. Во дворе началась суета. Собравшиеся солдаты выбегали через задние ворота, и кругом неслись к непростреливаемой стороне казармы, скапливались там, очевидно, собирались отбить ее. Выглядело все это довольно суматошно и неорганизованно, впрочем, так продолжалось недолго. Довольно скоро там появились двое офицеров, а солдат словно бы поубавилось. Очевидно, разогнали их по местам. Несколько солдат подтащили к окнам подвала казармы сумки с гранатами, и начали методично туда забрасывать гранаты. То и дело слышались приглушенные взрывы. Гранаты у нас в основном навроде немецкой колотушки, тоже с теркой, тоже боятся сырости, в общем, и тоже начинены какой‑то слабенькой дрянью. Для экономии, надо думать. И ручка у них короткая, как у наших старых эргэдэшек по размеру. Толку от такой гранаты на мой взгляд маловато, только если близко или вот в помещении где. Тут вон они как стараются — ну, да — не поранит, так приглушит точно. Потом, вроде бы, судя по стрельбе, была попытка штурмовать подвал, но вскоре снова стали бросать гранаты. Очевидно, 'не отбили мы погребок'. Таким способом, выходит, выбить противника не получалось. Все затихло на некоторое время, постреливали, кидали в окна гранаты, но так, больше для беспокойствия.

Через полчаса один из солдат притащил откуда‑то две сумки. Поколдовав, забросил что‑то в окно подвала, и его товарищи снова начали швырять туда гранаты. Через некоторое время из подвала казармы повалили густые желтоватые клубы дыма.

— Ты смотри! — Удивился Балу. — Дымом решили выкурить. Ох, молодцы! Хитры! Я бы и забыл про это!

Вот оно как оказывается. Действительно ловко придумали. Правда Балу тут же добавил:

— У нас масок защитных нету. Выкурить‑то они их выкурят, да и сами туда войти не скоро смогут. Но, хоть угрозы, для нас оттуда не будет. У них масок и подавно нет. Никак они там держаться не смогут. Если не уйдут, то так там все и останутся.

Ну что ж, как говорится — 'один — один'. Однако, едва я так подумал, где‑то внизу под землей раздался еще один взрыв. Многие солдаты на бруствере нервно засуетились. Неужели противник и к другой казарме подкрался? Приготовились снова начать стрелять непонятно куда, но командир зычным голосом успокоил нас, возвестив, что это таки, спущенным в потерну бомбометом, отряд пехоты прокладывает себе путь на первую батарею. Вот значит как!

Как говорится, в обе стороны пошла игра. Правда, подумалось мне, что лучше бы не минометом, а таким же газом как из казармы, вытравить из первой батареи всех врагов. Правда тут же сообразил, что тогда и нашим, кто там заперся, достанется. Ну, наверное, командирам‑то виднее как оно. Эти все дела не моего ума. Это пусть командиры думают.

Постепенно как‑то все затихло. Разве что из‑под земли доносились, время от времени, взрывы. Потерна‑то идет изгибами, и, судя по всему, стреляли из миномета, а потом добегали до ближайшего изгиба, закреплялись. Потом подтаскивали миномет заново. Миномет здешний, как я уже видел (пока только в книжке, правда), вполне могет и настильно стрелять, он вообще мудрено сделан. Правда, как они его в потерну затащили — не представляю. Он же там не пролезет. Колеса что ли сняли — вроде, его так тоже можно пользовать. Но, как они его тогда там несут? Или тащат? Или, может, еще какая военная хитрость есть? Как бы там ни было, а взрывы гремели, с немалыми промежутками, один за другим.

Так продолжалось довольно долго. Штурмовавшие батарею явно не торопились. Может быть, это было и правильно. А мы просто стояли по своим местам и наблюдали за врагом. Время от времени кто‑то делал выстрел, очевидно заметив что‑то или просто так от скуки. Командир этому не препятствовал. Очевидно, не видел ничего плохого в том, что солдаты демонстрируют врагу активность. Кстати сказать, и противник производил время от времени выстрел, а то и залп, но пули его, наверное, так же, как и наши, в основном бесцельно щелкали по камням. Дистанция здесь великовата даже для ружейного огня, тем более, что бойницы, что в бруствере, что в казематах бастиона — цель маленькая.

Я, пользуясь затишьем, спросил у Балу как он думает, что же это все такое и какие у нас по его мнению виды на будущее. Балу, оглянувшись по сторонам, и, решив что, в общем‑то, раз все спокойно, то он может себе позволить некоторый отдых, достал трубочку, набил ее и раскурил, присев в нише. Затянувшись, сказал, что, по его мнению, это все же бунт. Возможно, драгун подбили на это, непонятно только как, местные. Тут бывали бунты и раньше, и последнее время обстановка была не очень простая. По его мнению, такое поведение драгун можно объяснить только одним — они ждут подхода основных сил бунтовщиков. Это, наверное, ополчение, какие‑то местные отряды, ничего особо серьезного по его мнению. Правда, помрачнев, он добавил, что это если бы была артиллерия, без артиллерии все может быть довольно грустно, вплоть до того, что придется сидеть и ждать подкреплений с метрополии. А если взбунтовался весь полк, стоявший под столицей 'для контроля', или если иным способом в руки бунтовщикам попадет артиллерия полка — то и сам процесс ожидания может стать весьма непростым делом.

— Только, артиллеристов‑то у них толковых, поди, нету. Откуда им взяться? — рассуждал вслух Балу — Разве, конечно, наемники какие, из Союза. Да вроде как еще там на границе этот барон крутился, говорили…

Какой барон и где крутился, я спросить не успел. Снова поднялась суматоха, с бастионов послышалась стрельба, вскоре даже загрохотал пулемет, правда, недолго, всего пару длинных очередей дали. Забегали расчеты минометов, засуетились.

— К ним подкрепления идут! На дороге видно! — разнесся крик.

Вот оно что, как говорится — помяни, оно и тут. Минометы открыли огонь, не жалея мин, давая, насколько эти, на мой взгляд, излишне мудреные конструкции способны, беглый огонь. С бастиона, на который пялился в бинокль унтер, корректировщик миганием фонаря подавал сигналы. По корректировщику вскоре стали лупить с воротного бастиона, но из‑за дистанции попасть не могли. Полуголые, потные, расчеты минометов носились как черти, выпустили с каждого ствола по полтора десятка мин — уже в углу двора громоздился немалый штабель пустых ящиков, а новые ящики все тащили из помещения под валом. Наконец унтер скомандовал прекратить огонь, и минометчики, так и сели возле орудий, черпая воду из принесенных ведер ладонями, пили и обмывали лицо и тело.

— Похоже, небольшой отряд‑то пришел — мрачно пропыхтел Балу — недолго по дороге шли — а теперь их не достать, ушли в бастион все. Да, теперь только надежда на бомбомет и тех, что потерной идут. Эх, что же наши‑то, поздно про потерны вспомнили? Ну ничего, сейчас дойдут до батареи, и уж тогда устроят…

Но этим планам не суждено было сбыться — очередной взрыв в потерне был особенно мощным, выбило здоровенный султан дыма из одного колодца. Балу забеспокоился — мол, рвануло‑то слишком уж сильно. Вскоре разнеслась весть — минометчики в потерне чего‑то напортачили и то ли миномет их взорвался, то ли мина в стену ушла, или просто кто‑то мину уронил нехорошо — только — нету ни минометного расчета того, ни штурмовой группы больше. И, заодно уж, нет и командира минометной батареи — он с ними пошел. С десяток раненных только достали, и половина — не жильцы. Закрепились, правда, на том рубеже, не пустят врага — но и дальше продвинуться никак — подкрепления, пришедшие к драгунам, прошли на первую батарею и в потерны — продвинуться никак стало невозможно. В бастионе тоже прибавилось стрелков, вновь прибывшие с азартом начали стрелять, но толку от этого не было, а у нас не было уже и желания отвечать. Все складывалось как‑то совсем не радужно. Об том, что отбить батарею, не говоря — очистить от врага крепость — и речи уже не шло. Теперь — только удерживать, что осталось, ожидая прихода наших. К драгунам пришло сотни две… за минусом тех, кого, надо думать, все же накрыли минометчики. Уже нет у нас численного перевеса, чтобы штурмовать. И артиллерии нету. И к минометам припасов не так много. Грустно, девушки.

Но самое неприятное, что я зацепил краем глаза, было не это. Нас на валу сменили пехотинцы, а мы пошли в третий бастион, держать внешний фронт. Самое неопасное направление, но в то же время — надо хоть кого‑то поставить на всякий случай. И во дворе у офицерской казармы шло эдакое полевое совещание, все офицеры почти тут, кто жив — цел еще. Вот их‑то вид мне и не понравился — какой‑то он унылый и небоевой. А это плохо, это первый признак, что подкрадывается толстый пушной зверек. Да и ругались они так как‑то нехорошо, истерично малость, да еще и выясняя, кто виноват. А это плохо, это совсем плохо. Приметил я там и особняка — словно почуяв взгляд, тот повернулся, но я уже спрятался за шедшего рядом Балу — его мне только сейчас и не хватало… когда они там виноватых ищут…

В каземате было, вроде как, и безопаснее, чем в открытой траншее… но как‑то тревожнее и угрюмее. Хоть бы дверь сюда запереть — ан нет, 'не положено'. В прочем, никто не нападал на нас ни с фронта, ни с тыла. С приходом подкреплений враги, как ни странно, тоже словно успокоились. Никаких каверз не творили и даже огнем не сильно досаждали нашим. Наши тоже отвечали несильно, изредка бил по верхам бастиона и батареи миномет, тем боевые действия и ограничивались.

Такое опасное равновесие сохранялось весь следующий день и следующую ночь. Почему враг не предпринимает никаких действий, было неясно. Но самое плохое — наши командиры, похоже, решили совсем отказаться от активной борьбы. Все наши сидели, как мыши в норе, в казематах и траншеях. Никаких вылазок, разведки, попытки как‑то изменить ситуацию — ничего не предпринималось.

И результат сей опасной пассивности не замедлил явить себя.

Глава 2

В бастионе прохладно, даже зябко немного — стены толстые, камень и кирпич. Оттого совсем как‑то тоскливо. Да еще и обзору нет нихрена — амбразуры сделаны в виде широких горизонтальных щелей, направленных малость вниз, да прикрытых козырьками 'из того же материала'. Видно с них метров на триста от крепости. Ну да зато благодаря такой конструкции — не особо опасен огонь артиллерии, да и стрелку надо подойти на те самые триста метров — иначе пуле внутрь никак не пролететь. Разве совсем уж замысловатым рикошетом, да и то — внутри в щели стоит эдакая колода, навроде рамы оконной — дерево пулю примет и не даст на рикошет идти. В общем, 'солидно, добротно, надежно'. И народу тут нас набилось вполне для обороны. Плюс пулемет. Эта штука вполне может и с пары верст образумить, и кавалерию, и батарею если какой наглец решит развернуть на прямую наводку. Да и пехоту пощиплет изрядно — видел я там таблицы, пристреляно все наотлично. Правда, таскать ее приходится расчету вручную — и никаких тебе рельсов не придумали, или еще чего — так и катают на колесах, лафет у этой кракозябы навроде пушечного, только поменьше, и еще перед стрельбой надо колеса поднимать, для устойчивости, на поворотный круг опирать. В общем, так если смотреть — чего грустить‑то. А что не видно — так наверху наблюдательные колпаки есть, можно попроситься выглянуть, все одно вскоре выставив часовых, всем приказали отдыхать и приводить себя в порядок. Да вдобавок — притащили пожрать. Да по боевой норме — и каша с мясом и винца по полстакана, и добрый кусок хлеба с салом. Ну да, все грамотно — 'солдат должен быть одет, обут, накормлен и экипирован — и во всем этом геройски умереть за Родину'.

Но вот именно с последним пунктом не торопились, и это‑то и напрягало, как‑то изнутри. Враг ворвался в крепость, устроил безобразие, всю артиллерию уничтожил, а мы тут сидим. Потихоньку поспрошал, и еще больше мне не понравилось все. Вроде как нормально для этой крепости — сидеть в осаде и ждать подкреплений. Но… это если все нормально. Если крепость — крепость, а не ее огрызок и без пушек. Такого тут и не припомнят, чтобы так. Престарелый сержант из хозвзвода, которого тоже с нами отправили, чтоб под ногами не путался, говорил — мол, захватывали штурмом эту крепость только раз, лет сорок назад, и сам он того и не видел. Да и то — после долгой осады, когда боеприпасы в крепости иссякли совсем.

А еще, так уж вышло, что я все время рядом с Балу был — я у него вроде ординарца оказался, что ли. И потому грел ухо по его разговорам с другими командирами и сержантами. Выходило еще сквернее, чем на первый взгляд. Очень нелестного мнения они были по поводу наших офицеров. Так вышло, что сюда, на окраину страны, точнее даже 'за окраину', собрали отнюдь не цвет офицерства. Цвет сейчас известно где — на границе Степи, после разгрома казачьего заговора, да на Рисской границе — там напряженно. А тут… Половина — бывшие штатские чиновники, по княжьему приказу переведенные на военную службу. Конечно, с переподготовкой, но кто ж не понимает, что это такое на самом деле. Оттого не блистали офицеры — иные и профессиональными качествами, а главное — судя по всему и с моральными не очень. Боятся они, проще говоря. Ответственности боятся и вообще боятся. Вот и выжидают.

Унтер с минометчиков, который теперь выходит, командира их заменил, зашел на чай, и обронил фразу что мол 'Еще неизвестно кто первый дождется. Ведь гонца никто не отправил, да и не так оно просто, поди секреты отправили драгуны, перехватывать. Когда еще наши спохватятся и узнают все'

И как чуял, усатый, именно что так оно и вышло.

На тот деть с утра наблюдатель заорал сверху, что идут подкрепления — к кому, пока не ясно. Но, судя по направлению — к врагам. Через некоторое время сомнения развеялись полностью. Наблюдателю стали видны не только клубы пыли, но и мундиры. Не наши, чужие.

К тому времени и пулемет перекатили к нужному месту, и минометчики наверное были готовы накрыть огнем подходящих. Но — как и опасались — приказа не последовало. Без единого выстрела вражеские подкрепления достигли захваченного бастиона. Мрачно и матерно наблюдатель сообщил — батальон пехоты, отряд кавалерии и самое неприятное — похоже, пушки. Вот так. Да вдобавку проворчал, что мундиры темно — зеленые и черные. Я не понял, но Балу очень неприлично выругавшись, что для него совсем нехарактерно, сплюнул, и пояснил — это похоже, тот самый пушной зверек пришел. Это войского какого‑то 'дикого барона'. Уточнять мне было не с руки, но он тут же поименовал барона Вергеном — ага, читал я в прессе, да и в разговорах слышал. Местный полководец, с армией… без определенного места жительства. Бомж — воевода. И в текущий исторический момент запродался Союзу, и вроде как числился в вероятных противниках Валаша. И что самое поганое — вояка он был нешуточный. Здешний Жуков, али Паттон. Жестокий, упрямый, волевой, не обделенный талантами. И армия его — под стать. Серьезная заявка на лидерство, как говорится. А еще это значит — никакой это не бунт и не мятеж даже, это война. Выходит — большая война, за Свирре, наверное.

Хреново нам сейчас, похоже, придется. Не пора ли запевать Варяга, про последний парад. И самое невеселое — и выйдет оно у нас, скорее всего, как у того крейсера — только 'проявить мужество и решительность'. И потом рвануть все до чего дотянемся к известной матери. А более ничего мы уже не оформим. Про…этосамое мы шанс, пусть и дохлый. Теперь и дохлого шанса нету. Доосторожничали наши командиры, доигрались…

Как‑то сам по себе стал я подгонять получше амуницию, снова с грустью вспомнил про свою каску, что так и лежит в рундуке. Не помешала бы. Если повезет добраться вплотную — в рукопашной пригодилась бы. А лучше пару — вторую по американской манере — на ремень спереди приладить. Мужской детородный орган прикрыть. Не от пули конечно, а чтоб в драке не прилетело. Но пока касок свободных нету. Да и не факт что доживу до рукопашной — эти драгуны неплохие стрелки, а внутри крепости сейчас — все открыто… Проверил гранаты, примерился к карабину — штыка на него не положено, если что придется так действовать. Смотрю — кое‑кто вокруг так же готовится. И Балу вон свой пистолет проверяет, да бормочет, что наверное, пойдет пока время есть за карабином, или у кого из расчета пулемета заберет. И лица у всех, кто готовился к бою, были очень характерные — сосредоточенные и какие‑то отстраненные. Понимали, конечно, что дело плохо. Остальные же выглядели растерянно — испуганными. И делать они ничего не делали, озираясь на старших — приказа просили. Но приказа не было, и что самое хреновое — не было приказа вообще. Никаких распоряжений, никакой реакции — не только унас но, похоже, и вообще в форте. Словно так и надо — пришел батальон врагу в помощь — и ничего, все нормально. Лицо у Балу было злое, он метался от амбразуры к амбразуре, ворча ругательство и уже двоих услал в цитадель за приказом.

— Демона болотного они там медлят?! Ведь минуты терять нельзя! Сейчас если не пойти — потом вообще не пройдем! И тогда они нас тут будут как суслика в норе травить! Ну что они там еще ждут‑то?!

Следующей неприятностью стал залп вражеской батареи. Это оказались не пушки, а минометы. И не сказать, что хрен редки вкуснее, может даже минометы нам сейчас еще хуже. Впрочем, сейчас все решит выучка расчетов — наши стоят во внутреннем дворе цитадели, на ограниченном пространчтве, и укрыть их там негде и нечем. А вражеская — в довольно узком клине затененным бастионом, не простреливаемом с других укреплений — тоже не ахти как простор. Правда, могут попробовать закопаться в грунт — но не быстро это, да и от мины не спасет. Так что вопрос — кто — кого из них в контрбатарейной борьбе укопает первее. Вроде как у наших хоть чуть, да преимущество — уже на позиции и пристрелялись, а эти только залп пристрелочный дали. И лег он, как я посмотрел в амбразуру на тыловую сторону, недолетом, перед цитаделью, и зело некучно. Сейчас наши ответный дадут, ну…

Но залпа в ответ так и не последовало. Шли минуты, а батарея минометов молчала. Балу грыз незажженную трубку, свирепо сопя, потом подозвал очередного перепуганного солдатика и уже совсем готовился отправить его третьим в цитадель, как, рассыпая матюги, ввалился унтер — минометчик.

— Измена, братцы. Как есть измена. Вот как есть — выпалил он и потянулся к фляге — Как есть предательство!

Солдатики зашептались и заерзали, на что Балу грозно рыкнул, и сгребя унтера за ворот, зашипел:

— Ты что творишь?! Пристрелю, усатая морда!

— А ну пусти! Пусти, говорю! А ты знаешь, что мне капитан приказал?! 'Ни в коем разе не стрелять!' Понял, да?! А я бы им сейчас, пока они не пристрелялись… Ты видел как они похабно положили?! А у меня уже и так все стоит чтоб туда по — перед воротами кинуть… А он говорит — не стрелять! Как есть из…

— Так. Это. — тряхнул его Балу — Рот закрыл. Не пугай, у меня тут половина молодых, и без твоих воплей штаны отяжелят не ровен час. А ну‑ка, выпей пока воды, остынь, да сейчас подумаем.

— А чего думать‑то — Глядя в амбразуру, не поворачиваясь, влез спокойным тоном в разговор старик — сержант — Нечего думать тебе, Бало. Тут, в крепости, есть кому за такое думать. Твое дело — сообщить.

— Ага — озадаченно почесал ухо Балу — Ага. Точно. Надо доложить.

Сверху из‑под бронеколпака посыпалась отборная брань. Все похватали ружья и кинулись по местам, но ничего подозрительного не обнаружили.

— Чего блажишь, говори толком, желудок! — гаркнул Балу — Доложи по форме, обезьян лысый!

Однако ответа по форме не последовало. Но винтовой лесенке, нахально — неторопливо сполз наблюдатель — ефрейтор со второй батареи. Сполз, отстегнул флягу, глотнул, и на полсекунды опередив рык Балу, сказал:

— Все вахмистр. Допрыгались мы. Пароход идет. С баржой. А на ней батарея. Осадных. И так идет, что я скажу — отсюда картечницей не достать будет. Отвоевались мы, братцы.

И как‑то разом сгорбившись, уселся на ступени лестницы.

Балу как‑то очень мягко пододвинулся к сидевшему, а затем плавным кошачьим движением сгреб того за шею и почти нежно столкнул с лестницы. От такой чисто медвежьей нежности ефрейтор пролетел до стены, успев лишь только руки выставить, чтоб не расшибиться. А Балу был уже рядом, рывком развернул того, приложил легонько об стену, да пистолетом в нос ткнул. И когда только он успел его достать, я и не заметил.

— Соколик, отвоеваться прямо сейчас ты можешь. Вот сюда глянь — ефрейтор послушно скосил ошалевший взгляд на револьвер — Сейчас я тебе твою бестолковую башку прострелю — и отвоевался. Соображаешь? Ну, гавкни что‑нибудь. А?

— Т…Так… так точно, вашбродь… — сипло прохрипел ефрейтор

— Что? Прострелить? — глаза у Балу были злющие, даже в скудном освещении в доте и то видно — такие глаза, что ничуть не сомневаюсь — еще немного — и мозги незадачливого ефрейтора полетят на стенку. Нехорошие глаза, и голос такой, спокойный, даже словно участливый. Ой, грохнет он ефрея, если что…

— Никак нет, вашбродь! Виноват, вашбродь! — ефрейтор вытянулся по смирно, сделав бешенный взгляд. Сообразил, что дело пахнет черноземом.

— Конечно виноват — Балу отпустил провинившегося, убрал пистолет в кобуру. — И вину твою я потом припомню, уж ты не жалуйся. Если конечно мы с тобой до этого потом доживем.

— Так точно! — снова гаркнул ефрейтор, изображая оловянного солдатика

— Да уймись уже, Хорт — Балу положил ему руку на плечо — Хватит. Если уцелеем — все одно припомню. А отвоеваться мы все сможем — только пулю получив. А уж от кого она будет — каждый пусть сам выберет. Ладно, иди наверх, смотри.

Ефрейтор козырнул и кинулся на лестницу, загрохотал по доскам и затих под колпаком. В доте наступила нехорошая тишина. Все смотрели в амбразуры, старательно прикидываясь что ничего не заметили и вообще их тут нету. Что было совершенно правильно — каждый понимал — вякнешь сейчас лишнее, а потом перед товарищами стыдно будет. Перед теми, которым твои мозги со стены отмывать.

Балу между тем отправил унтера с указанием разыскать особняка и доложить. Ну, это в общем правильно, такие дела — это по его части. Полчаса все было тихо, мы постепенно успокоились, снизу притащили кипятку и поочереди похлебали чаю с сухарями. За стенами было все тихо, враг не беспокоил ничем. Впрочем, я бы на их месте тоже не дергался. Чего теперь лезть на рожон? Осадные гаубицы — это козырь. Без пушек мы ничего сделать им не можем. Миномет не достанет через реку, и картечница тоже. И вылазки никакой не сделать — за рекой они. И расстреляют нас, как в тире, не торопясь никуда. Правда… дело‑то такое. Если я правильно понимаю — начнется у нас веселье это не так чтоб скоро. Шепотом уточнил у старика — сержанта — да, так и есть. Осадные эти пушки — они и без колес даже. И их просто так не поставишь — надо оборудовать позицию. Это сутки, минимум. А то и поболее. Потом еще пристреляются пока — каждое орудие, да с их скорострельностью. И все же не по одному снаряду надо на поражение каждой цели — а опять же скорострельность у них… да и снаряды те еще им подвозить надобно. В общем… козырь у врага есть, но у нас есть еще сутки. Остается надеяться, что командиры наши воспользуются этим временем с толком. Все же пока — перевеса у противника нет. Да еще даже малость озадаченный наблюдатель сообщил, что отряд кавалерии ушел из крепости. Вроде как те самые драгуны, что заварили нам всю эту кашу, и ушли.

— Без единого выстрела вслед — это Балу подошел, рядом стал. Вроде, судя по голосу — отмяк малость, поговорить вот потянуло — Нет, похоже, дело дрянь. Совсем плохо дело.

— Командир, а ты что думаешь — что нам теперь делать‑то? — эдак без интереса вопросил его — Пойдем на штурм, бастион и батарею отбивать?

— Как же. Пойдем, ага — хмуро пробурчал он — Нет уж. Нету смысла теперь, все уж. Не отбить.

— А коли и отбили бы? — подал голос старик — сержант — И что? Он же все одно форт разворотит осадными, за неделю уж точно. И войск оставит тут чуть — а потом придут штурмовики. У барона штурмовики всем на зависть. Тут нас и зажарят, как утку в глине — и ощипывать не придется.

— Это да. Это верно — зло, но как‑то примирительно ответил Балу — Нету уже смысла отбивать.

— А чего тогда, как думаешь? Мне‑то, уж поверь, наплевать, я уж всяко отсюда больше никуда — сержант вытащил трубочку, протянул Балу кисет — Тока бы понять, как оно выйдет… Интересно просто, что ли…

— Как? А вот как… — Балу чуть попыхтел, раскуривая трубку, спохватился, обернувшись дал команду остальным перекурить по очереди, и продолжил — Я вот скажу — что хоть часть кавалерии ушла — хорошо. Да еще драгуны эти… Больно уж хваткие они.

— Это верно — подхватил сержант — Прыткие парни, и выучка, и стреляют хорошо.

— Отож. Еще вопрос, то драгуны ли наши, или еще кто… Но главное что ушли. Все легче. Если командиры решат взрывать крепость и уходить — то кавалерия нам сильно помешает.

— Не решат они взрывать. Никак не решат. Побоятся. Сидеть будут в норах, как суслики — уверенно заявил старик — Ты‑то у себя на батарее, да и то потому, что считай за командира и отдувался все, а я… Меня ж и не замечает никто, а я везде всем нужен, тут я в этой крепости получше всех все знаю. Насмотрелся я на их. Сидеть будут пока их панцырники бароновы не выжгут. И нас заставят сидеть.

— Ну, это мы еще посмотрим — сердито засопел Балу.

Через полчаса выяснилось, что сержант ошибся.

Сначала прибежал солдатик и передал приказ — не стрелять. Враг прислал парламентеров, объявлено перемирие. Санитары, наши и их, пошли искать раненных на ничейной. Командиры ведут переговоры.

А вскоре прибежал минометчик и сообщил — комендант решил капитулировать. Условия сдачи сейчас обговаривают, торгуясь, словно на конской ярмарке, но сам факт уже сомнению не подлежит.

Вокруг стало — словно под воду опустили. Эдак глухо и давит. Да уж. Это я размечтался, насчет Варяга спеть. Вот уж однако, такого я и не думал даже, что оно так выйдет.

— Тааак… — выдохнул Балу, и глаза у него стали не то что злобные, как тогда — а словно чернотой наполнили. Я взгляд отвел даже поскорее. В такие глаза смотреть не надо. Накрыло его похоже капитально.

Балу одернул форму, поправил ремни, как мог тщательно выбил пыль, отер лицо, огладил усы и бороду. Оглянулся по сторонам, словно в первый раз видел все и всех вокруг. Потом оставил за себя главным сержанта и выбежал из каземата.

— Ох, братцы, что‑то будет… — протянул кто‑то из солдат — Не к добру все…

— Хлебожорку закрой — сердито каркнул сержант — 'Не к добру!' Догадливый ты. С утра, видать, все отлично шло, сейчас ему не к добру стало. Стой, смотри куда положено!

Снова установилась тишина, впрочем, нарушаемая шебуршанием и покашливанием — все мы нервничали, ожидая, чем все это для нас закончится

Я тоже, пристроив ружье в вырезе деревяшки поудобнее, полез в карман за сухарем, что отложил с кормежки. Погрызть что‑то — оно завсегда успокаивает. Потом, опять же, для успокоения нервов, пересчитал патроны, ремни поправил. Однако, чего‑то мне оно не радует ни разу, происходящее‑то. Капитуляция — это оно как? В плен что ли сдаемся? Вот чего — чего, а такого мне как‑то не приходилось. И как оно происходит — не очень хорошо представляю. Только по рассказам, причем рассказы очень разные. Совсем разные. То как ветераны про немецкий плен, а то как наши, кто наемничал по всяким Африкам — порой вообще без проблем, вроде как в милицию задержали пьяного. А тут оно как — совсем непонятно. Как‑то я и не уточнил этого ни разу — потому как и не планировал такого. А как оказалось — таки зря. Подумал было у старика тишком выспросить, да не успел.

Внизу затопали, много людей. Я уж подумал совсем нехорошее, винтовку выдернул с деревянного ложемента, к себе прижал стволом поверх, да спиной к стене — тут нам собственно, и деться некуда. Траверсов никаких внутри нет, да и смысла в них — если сюда какой снаряд пробьется — не поможет. Так что, если это враги — то вариантов нет особо — постреляем, сколько успеем, авось не попадут — а потом у кого гранат больше. А у нас гранат и нет почти. На том и каюк. И не сбежишь. Смотрю — еще кое‑кто також примерно, пара аж присели на колено и на вход прицел.

Только хотел так же сделать, да в проеме появился запыхавшийся Балу, с ним унтер минометный и какой‑то молоденький лейтенант, совсем сопля, из пехотинцев, по — моему, уже на моей памяти сюда прикомандированный с полуротой подкрепления, таких же зеленых. И лица у всех эдакие… У унтера угрюмое и злое, у Балу сосредоточенное такое, а у пацана перепуганное и по — мальчишески решительное и даже гордое. С таким у нас молодые с парашютом первый раз прыгали. Я как эту его мордочку боевого котенка увидел, так сразу внутренний голос что‑то обреченно — матерное и сказал. Приплыли, батенька. Сейчас начнется. И началось.

— А ну, братцы, слушай сюда — Балу сказал, против обыкновения, как‑то негромко и мягко, но все услышали — Вы тут — кто по княжьему набору, кто по вербовке — но все присягу давали. Тут, братцы, дело такое. Командиры наши… чтоб им демоны печень выжрали… они, стервецы, желают крепость врагу сдать. Без бою! …

— И так уж, братцы, от крепости что осталось! — ломающимся голосом вклинился мальчишка — Предатели! А сейчас, в собрании сидят, и обсуждают, братцы, как чего себе выторговать! А Родина? А присяга князю?! Доколе, братцы…

— Вот я и говорю — морщась, как от лимона (а и у меня ж, поди, такая же сейчас, рожа?) перекрыл его Балу — Солдаты. Кто желает — айда с нами. Мы собираем команду — вон, минометчики с пехоты два взвода, и наши — и идем сполнять присягу. До конца.

— Это как же? — то с под колпака слез Хорт — пойдем помирать под пули, на штурм?

— А ты все помереть торопишься? — зарычал Балу — Нет уж. Просто помереть — от того толку не будет. Наше дело теперь что? — Теперь поздно уж отвоевывать. И оборонять времени нету — вон, пушки уж разгружают на том берегу. А вот, пока что — взорвать то, что осталось, мы сможем. Батареи. Так, чтоб ремонту надолго. А без батарей эта крепость уже не то. И — пойдем за стенвы, к нашим уходить.

— Побьют. Со стен‑то побьют. — возразил старик — сержант — там, пока уйдем, с версту места ровного. А уж с картечницы…

— Мы оставим отряд прикрыть отход! Я сам его возглавлю! — нет, определенно, этот щенок в лейтенантских погонах отлично подтверждает товарища Дарвина, по поводу естественного отбора… — Мы позволим основному отряду отойти, прикроем его от пехоты на стенах, и от кавалерии, если решат преследовать…

— Да ты, сынок, не понял — сержант покряхтел, потянувшись, а лейтенант, даже в полутьме видно — покраснел, как рак — Наши же, в спину и постреляют. Господа ахфицеры никак не простят нам такого. Ты, сынок, на меня так не зыркай, я и сам никуда не уйду — мне и не уйти с вами‑то уже, здоровья нет. Потому и говорю тебе уже так, без чину, а ты не обижайся — не до чинов, раз уж вы такое дело затеяли. А только — все одно — нас мало, а офицеры так этого не спустят.

Лейтенант сразу потух, а унтер угрюмо просипел:

— А то верно. Да только об том и речь. Первым делом — идти да ваших командиров брать. Всех. И — под запор. Пусть сидят — они хочут в плен — вот и туда им дорога.

Настала тишина, и сержант, которого Балу оставлял за себя, пересохшим голосом выдавил:

— То… измена выходит. На своих командиров оружье поднимать…

— Да какие они теперь командиры?! — взвился унтер — Вон наш‑то — хоть в бою сгинул, а эти? Сдать крепость хотят! Сами они теперь изменники!

— То оно так… только не совсем — пробурчал сержант — Как ни кинь, а все ж — за это полагается что? Удавят кожаным ремнем мокрым, как бунтовщиков…

— А ведь, я никого не гоню — спокойно возразил Балу — Не хошь — не иди. Сиди тут, жди плену. Тока я бы на твоем месте насчет ремня не переживал — кто ж такой роскоши тебе даст, по военному времени? — так, пулю в башку, да и все.

— Ну вот и не пойду — угрюмо ответил сержант.

— Хорош трепаться — сплюнул унтер — пошли, кто с нами!

После секундной паузы сразу шагнули трое, потом еще один. А иные наоборот шарахнулись поодаль, к сержанту. Кряхтя, закинув на плечо карабин, звякнувший стволом по своду, пошел к Балу старик. Матернувшись отчаянно, шагнул вперед ефрейтор Хорт. Еще кто‑то, поминая заступников, присоединился к мятежникам.

Ну, и как теперь быть? Однако. С одной стороны — война эта мне совсем не своя. Если так подумать — плевать мне и на князя и на присягу, и на крепость. С другой — вот они — вот эти, что стоят угрюмо у выхода — они мне сейчас свои. Ну, просто потому что других своих у меня нету. И вот те что жмутся у стены — тоже свои. Но одни свои — правильные, а другие — нет. Это как бы раз.

А как бы два — чего‑то мне ну никак в плен не хочется. Оно, конечно, что? — убьют же еще ненароком. Запросто ведь убить могут. Ну, так и в плену могут, еще и проще — пленный безоружен и убить его никто никогда не мешает. Да и то дело — эко страшно‑то помереть. Я вон, вроде как — разок уже помер, опыт есть. Оно не страшно, даже вишь как забавно вышло. А если и насовсем поубьют — и то дело‑то такое — вечно жить не получится, да и не больно надо.

А вот долго жить — могут устроить запросто, этого я чутка видел. Покрышек автомобильных тут не водится. Но, по рассказам кое — кого из бывалых — и из пука соломы со смолой неплохой аналог запаски выходит. И других радостей есть — так, чтобы жизнь казалась слишком долгой.

Нет уж. Хоть и не мое вроде как тут дело — пойду‑ка я с ними. Вперед лишний раз не полезу, нет. Пусть вон этот петушок — задира кукарекает. Мое дело с краю. Только и края разные бывают.

Перехватил карабин за цевье, шагнул вперед, стал рядом со всеми, чуть озирнулся — ишь, сержант как сверлит, с‑под бровей. Подошли еще двое, и больше никто не двинулся.

— Все? Ну и ладно! А ну, товарищи, спускайся, становитесь в арке у выхода, мы сейчас с тех казематов позовем! — этого воодушевленного сопляка мне все сильнее хотелось приложить прикладом. Ну какого хрена Балу и унтер с ним связались? Сами‑то они мужики тертые, а этот что? Да еще и старший по званию, что тоже добавляет. Разве что — те его пехотинцы, которым он в авторитете? Оказывается, они под бастионом стоят, и минометчики тоже, все с оружием. Вроде как и немало выходит нас. Однако, то, что они так все это тянут — нехорошо. Пока они там будут за советскую власть остальных агитировать, время‑то идет. Так дела не делаются, так мятеж не устраивают. Ой, спалимся мы…

Накаркал, похоже — на лестнице сверху показался наш сержант с солдатом — зыркнули на нас, вроде хотели спуститься в потерну, но видно не захотели мимо идти, внимания привлекать — обратно скрылись. Только, если так сообразить — отсюда, с бастиона, по валу можно пробежать до второго, а оттуда по потерне к казарме. А там и до цитадели рукой подать — тем более что вроде как перемирие и стрелять не станут. Сбегать, что ли, и сказать Балу? Все ж дело‑то такое… Как ни крути, а с товарищами… теперь выходит — бывшими — придется решать. Надобно бы — двери им закрыть, да подпереть чем, а то и охрану оставить… Нехорошо, но иначе‑то как? Как бы тут стрельбы раньше времени не сталось…

Не пошел я к Балу. Плюнул. Не мое все же это дело. Сами пусть разбираются. Я всего лишь солдатик, маленькая пешка, и так лишнего на себя взял — пошел с ними. Хватит и этой ответственности. Я не обязан, если что. Командир — то да. Оп обязан приказать, мое дело исполнять. Если по Уставу и по присяге — то вообще я должен был бы еще в каземате поднять ружье да в Балу всадить пулю. Как в мятежника и предателя, который подбивает идти свергать власть. И плевать, что власть приказала сдаться врагу — так присяга велит.

Да только вот — плевал я на все присяги вместе взятые, что там у нас, что тут и подавно. Тут дело‑то касается — где свои, так вот со своими и иди. Но и тут лишнего я не возьму на себя. Всегда — моя хата с краю. Пусть другие лезут покомандовать. А мое дело — сторона. В общем, не пошел я доносить на сержанта.

Спустилсь наши командиры, а с ними еще с десяток бойцов. Чего‑то у них там тоже не все гладко видно прошло — у лейтенантика вид совсем растрепанный, унтер еще угрюмее стал.

— Пошли, братцы — махнул Балу, и все мы, прямо так, толпой, двинулись к цитадели. Пару раз командиры пооглянулись — унтер поморщился…. но ничего говорить не стал, Балу вообще безразлично посмотрел — он шел впереди всех, словно торопился, а лейтенант вид имел, как недотопленный котенок, и пошатывался, словно выпивши. Ну, хоть сами‑то мы, подходя — как‑то более — менее построились — так, правда, хоть в ворота пройти можно.

Так вот и грызло все меня. Ну, какого чорта полез? — с одной‑то стороны. Ну вот всю жизнь сидел тихо, и дальше бы сидел. С другой стороны… в плен не охота. И сидеть так просто… Если сидеть и исполнять все приказы и присяги до буковки — то прогадить можно все, что угодно — от Советского Союза до своей собственной задницы. Но, тогда, выходит — чего же я влезть — влез, а опять — сижу тихо? Не нравится мне все, не делают так. Надо ж было сказать про сержанта. И вообще. Идем, как стадо баранов, премся толпой… Не может это хорошо кончиться, никак не может. А мне все бы с краю, так что ли? Поморщился я даже прямо на ходу, вот словно гниль какую прикусил. Смортю — а и у других у многих — такое же на лице. Нехорошо это, очень нехорошо.

Едва вошли в цитадель — понял — все, влипли. Из собрания выбегают офицеры, с револьверами, кто и с карабином, бегут — кто от нас да за угол прячутся, другие навстречь, командуют кто‑то, шум и суета. Опередил, видать, нас солдатик, донес. А наши‑то… Балу с зверской улыбочкой прет вперед, как трактор, унтер, набычась, за ним — этот‑то хоть пистолет достал, а Балу так и чешет, едва не строевым шагом. Лейтенант стал как вкопанный, остальные тоже кто стал, кто вперед идет. Я присел на колено, винтовку, правда, держу поверх — ну, все же как‑то… как ни крути — а я тут… Ну, да — чужой. Не мое оно это все, так что же? За свое‑то и то бывало не спешили мы лезть в драку, а тут… Опять, выходит, мое дело — сторона?

— Стой! Стой! — это, значит, комендант, что ли нам орет? Точно, гляди, присел за штабелем ящиков от мин, машет пистолетом и орет. Дурилка картонная, натурально. Нашим пулям тот штабель — смех один. И вообще. Если что — револьверы у них, оно для драки в тесноте, конечно, хорошо… Только — тут все же дистанция чуть поболее, с винтовки‑то, особенно если с короткой — куда сподручнее попасть, особенно в суете, с пистолета так не выйдет. Патронов у них в пистолетах, почитай, столько же — на один больше в барабане, чем у нас в магазинах. А на воздух уйдет куда больше, опустеют быстро. И тут наша берет — нам зарядиться быстрее в раз. Так что — еще посмотрим, если чего. Конечно, все это такое дело — может, первая же пуля мне и прилетит, но тут счет‑то простой — если за себя считать станешь — то точно проиграешь. А если на круг считать — то на нашей стороне сила. Пока. Пока солдаты еще не прибежали — кого с нас побьют, а остальные этих пистолетчиков выбьют в ноль. Так что, пока железо горячее — надо бы и ковать… А только все наши — стоят и ничего.

Шевельнулась мысль — вот, ведь сейчас, если Я… Вот возьму, и пристрелю этого породистого верзилу — нашего коменданта. Барон Мельс, с охрененной родословной, как у овчарки, право слово. Хренак, через ящики, в брюхо — и все. Ей — Богу, попаду же. Карабин здешний мне очень нравится, прикладистый, легкий, патрон вполне себе. Прошибет нетолстые досточки, и вышибет дух из этой блаародной плесени. И — начнется. Однозначно — начнется. Понесется… по оврагам. Шарахнут они по нашим в ответ, а те по ним — и все. Не остановишь. И наша возьмет. Конечно, по мне первый залп ляжет. Да только оно как раз в плюс — кто ж там целить станет — шарахнут, дергая — почти наверняка все в молоко уйдет… да в тех, кто рядом стоит, да лопухнется. Ну, тут дело уж такое… Жаль, но это — допустимые потери. На их месте могу быть и я — если сейчас кто из них стрельнет, а я замешкаюсь… или просто не повезет. Это нормально.

И все же — какое это чувство. Я сейчас решаю, как оно всему дальше быть. Я. В моих потных лапках, как ни прикидывай, и судьба не одного десятка людей, и вообще расклад тут. Не то чтоб уж совсем все изменится, но… Решиться что ли? Эдакая в теле легкость образовалась, надо сказать. Ощущается какая‑то… сила? Власть? Могущество? Вот сейчас, я, один простой серый сапог — и МОГУ решить много… многое. Ну?

И снова что‑то внутри придавило — а какого хрена ты лезешь в ЧУЖОЕ дело? Ведь, чорт возьми, чего же все остальные‑то? Глупее тебя, что ли? Не стреляют, стоят… А им оно же не чужое.

И, окончательно убедив себя, что это не мое дело, что мне не надо лезть туда, куда не просят, я решил — не стрелять.

Глава 3

— Стой! Пристрелю! — снова заорал за штабелем комендант, бестолково махая пистолетом — А ну, клади оружие! Кто посмел присягу нарушать! Я вас покажу как того! Всех кто не это!

Я оглянулся на соседей — вот вроде как они выцеливают уж этого дурака — ну, давайте‑ка, и я тут же сразу. Чтоб, значит, на себя не брать чужого. Ну!

— Сами вы присягу нарушили! Предатели! — Сами бросайте оружие! — это наш лейтенант — петушок кукарекнул. Не, ну в самом деле, прибил бы гада.

— Маааалчать! Лейтенант Вэрр, вы арестованы! Бросайте оружие! И остальные тоже!

— Ты не ори, гад — влез Балу усталым голосом — Мы оружие складывать не станем! Не вы. Мы присягу до конца сполним. А вы, раз вы оказались трусливой сволочью, бросайте все, и бегите к вергенцам, авось примут там… уж как они принимают — всем известно!

— Вахмистр… Как вам‑то не совестно! — это, смотри‑ка — начштаба вылез. Ну, то есть, не вылез — он и сидит грамотно, за минометным щитом, не достанешь. Не дурак. — Вы бы хоть солдат своих пожалели. Как не стыдно‑то?

— А вы меня не совестите, вашбродь — угрюмо огрызнулся Балу — Я не неволил никого!

— Ну, бросьте, вахмистр! Вы же отвечаете за своих солдат! Вы на что их подбивали? На мятеж? На смерть в кожаной петле? Или желаете, чтобы их разнесли в куски баронские бомбы?

— Слышь, ты, червяк тыловой! — захрипел унтер — минометчик — Мой‑то командир как раз полег в бою, в куски разорвало, да только присяги не опоганил! Мы не сдадимся! Если надо — через вас пройдем! Никого не пожалеем!

— Ах, ты ж, мерзавец! — снова заблажил комендант, и замахал, высунувшись чуть не по пояс, махая наганом понабежавшим уже во двор переляканым солдатикам — А ну, огонь по бунтовщикам!

Прямо‑таки — политрук Еременко, скульптура с фото, в натуральную величину.

Ну или мишень армейская, нумер раз, поясная. Руки чешутся, но решил же не встревать. Может, и не надо? Солдатики‑то — смотри‑ка! Глядят на коменданта и на нас растеряно и хмуро, стволы винтовок не особо и поднимают. Не целится в нас никто. Сейчас стрельнешь, пусть и в этого урода — кто — нить, да в ответ пальнет. И понесется косой по клумбе.

— Мы, вашбродь, в своих стрелять не смеем — это кто‑то из солдат выкрикнул.

— Чтооо?! Мятеж?! Приказ… — завопил было комендант, да его прервал начштаба:

— Братцы, а ну не дури! Вы ж присяге верны остались, раз не пошли с бунтовщиками!

— Мы не пошли, да только и вы сдаться приказали, а уж раз воевать — так не со своими! — Как‑то отчаянно крикнул кто‑то из солдат — Коли сдали крепость — так нечего теперь оружьем махать, да нас на грех неволить! А коли воевать — так с врагами!

— Эй! Не дури! — растеряно крикнул начштаб, но его перекрыл рев Балу:

— А ну, братцы! Верно все! Не хошь воевать — клади ружье и иди в каземат, своих никто не тронет! А кто желает — с нами идти, воевать с врагом! Даешь им войны, а не крепость!

Кажется, наша взяла — вид у коменданта такой, что — то ли сейчас все бросит, то ли стрельнет в кого — и тут ему и крышка. Так, ребята, кажись, поперло нам…

Внезапно насередь двора выбежал взлохмаченный здоровяк — батальон — лекарь Берг. В серой лекарской форме, заляпанной чем‑то темным. Скорее всего — кровью, конечно — врач он всегда в крови в таком деле. Вообще военврач — всегда уважаемая фигура, хотя и комичная порой. Вот его тут только не хватало. И ведь выбежал так, что если вдруг чего — наверняка схватит шальную.

— Стойте! Остановитесь! Прекратите! — отчаянно махая руками, закричал доктор — Немедленно прекратите! Прошу вас! Одумайтесь, послушайте меня! Прекратите эту междуусобицу! Как вы не понимаете! У нас полсотни раненных, многие тяжело! Вы обрекаете их на страдания и смерть! Вахмистр Бало, лейтенант Вэрр, унтер — офицер… простите, не припомню имени Вашего… Как старшие среди… эээ… скажем… неподчинившихся приказу о капитуляции… да. Прошу вас — господа, образумьтесь! Не допустите бессмысленного уже кровопролития! Остудите своих солдат, не дайте поднять оружия на своих! Любое кровопролитие уже лишено смысла!

— Но, присяга, мастер Берг! — как‑то горестно завопил лейтенант — Крепость нельзя сдавать врагу!

— Мастер Вэрр, голубчик! Ну о чем, о чем Вы говорите! Какая уж крепость, друг Вы мой дорогой! Оглянитесь! Все уже кончено, надо смотреть правде в глаза — да, мы проиграли… но ведь это не главное! Главное сейчас — спасти жизни наших раненных! И всех остальных солдат!

— Солдат должен умереть, выполняя долг, если придется… — это Балу попробовал влезть, но Берг перебил его:

— Бало! Дорогой Вы мой! Ну зачем же умножать страдания и смерти? Ради чего? Ради этой груды камней? Поймите, голубчик — там — Он махнул рукой в сторону цитадели — Там лежат Ваши товарищи, раненные. За что же Вы и их погубить хотите? Разве они не отдали уже долг, не исполнили присягу? Разве они и так недостаточно страдают? А ведь Вы и их погубите!

— Да ить, вашбродь, коли сдадимся, то их все одно в плену погубят! — крикнул унтер.

— Дорогой мой, ну откуда Вам то знать? Ну посудите сами, если мы им сейчас сдадимся, то они же, наши противники, расценят это как жест нашей доброй воли, это смягчит их в принятии решений, к тому же, наши командиры взяли уже с них слово, что те сохранят жизнь всем защитникам крепости!

— Да баронцы оне такие! Соврут — не дорого возьмут! Чего им верить! — крикнул кто‑то из наших.

— Ну что Вы! Как можно так не верить людям, тем более офицерам — они слово дали — укорил его лекарь — Господа! Господа! Я прошу вас! Прекратите это нелепое противостояние! Я…

— Доктор Берг! Доктор Берг! — это прибежала одна из трех санитарок — Скорее, там, у сержанта, опять кровь пошла, мы не можем…

Доктор растеряно оглянулся, и поплелся за тащившей его за рукав сестрой.

Повисла нехорошая тишина.

— Ну, что, вахмистр? Лейтенант? Вы, наконец, поняли, на что вы обрекли своих товарищей? Раненых, героев, не щадивших себя в бою с врагом? А? — примирительно крикнул начштаба.

— Да! Да! И тех, кого вы обрекли на страшную казнь! — завопил, размахивая стволом, из‑за ящиков комендант. Может, мне и показалось, вряд ли я услышал бы — но начштаба, по — моему, сплюнул и матернулся.

— Господин комендант! Позвольте я! — досадливо крикнул начштаба, и вдруг встал в рост из‑за щита и шагнул вперед, убирая револьвер в кобуру — Послушайте, господа. Буду говорить прямо. Вы совершили серьезное преступление. Вдвойне серьезное, так как вовлекли в это людей, недостаточно образованных, чтобы понять всю глубину своего проступка. Вы использовали их, воспользовались их доверчивость, их верой вам, их желанием честно служить. Вы обманули их… О, нет, не смейте меня перебивать, лейтенант Вэрр! Если вы хотели что‑то сказать мне — надо было посоветоваться ДО того, как совершили преступную глупость! Так вот. Обманом вы завлекли в это преступление честных, храбрых солдат. Пусть и не слишком сообразительных, и, возможно, не слишком дисциплинированных — иначе бы они вспомнили, к чему призывает их Устав. Да — да! Выпонять приказы! Вы, вахмистр, в армии далеко не первый год, и даже не первый десяток лет! Вы отлично! — Отлично знаете, Бало… Что приказы — бывают порой глупые, порой, казалось бы, нелепые. Зачастую, Бало, они неприятны и противны. Но! Они ОБЯЗАТЕЛЬНЫ к исполнению! Любые! Все! Всегда! Молчать! Вы — нарушили Устав! Нарушили Присягу! И хуже того… Гораздо хуже, Бало! Мааалчать, лейтенант! Вы ЗАСТАВИЛИ, да — да, заставили, Бало, злоупотребив своей властью, нарушить приказ своих подчиненных! Вверенных… ВВЕРЕННЫХ, Бало, вам людей!

Он уже подошел вплотную к ним, не обращая внимания на смотревший ему в живот револьвер Балу. Остановился, достал изящную фарфоровую трубочку, и в тяжелой тишине раскурил ее, осматривая нас, словно новобранцев на плацу. Затянулся, и, выдохнув, сказал примирительно — строго:

— Так. Я думаю, все понимают и осознают глубину своего проступка? Такое не может остаться безнаказанным, я думаю, это понятно. Но! С учетом… особых обстоятельств… так сказать, с учетом того, что большинство совершило преступление по недомыслию, имея благие намеренья… Я считаю, что господин комендант — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону штабеля ящиков — Сочтет возможным не применять ко всем участникам никаких особых наказаний. Всего лишь заключить под стражу. Согласитесь, братцы — это справедливо. Итак, вахмистр… и вы, лейтенант. Прикажите всем сложить оружие. И разоружитесь сами.

— Я… — зарычал Балу, но начштаба, шагнув вперед, оборвал его, встав вплотную, упершись ремнем в пистолетный ствол, глядя в упор:

— Молчать. Хватит, Бало. Отдавай приказ сложить оружие. Не губи людей понапрасну. И подумай еще раз о раненых. Стоят ли их жизни, сколько твои амбиции? — И, чуть повернувшись, добавил — Лейтенант! И вы — тоже. И вы… унтер… Боевые офицеры, господа, а такой позор! Мятеж! Хватит, господа. Отдавайте приказ. Не прикрывайтесь больше своими людьми — умейте сами, лично отвечать за свои дела! Я, словом офицера, гарантирую — если они сложат сейчас оружия, никакой расправы мы им чинить не станем! Все, кто вовлечен обманом, избегут казни! Ну? Прикажите солдатам сложить оружие! Живо!

И тихо, хотя и слышно было всем, добавил:

— Их жизни сейчас в ваших руках…

Тишина стояла такая, что стало слышно, как пыхтит пароход на реке. Секунды тянулись, как капли масла на морозе. Стал как‑то совсем тоскливо. Неужели?..

Первым не выдержал лейтенант, всхлипнул, и опустился на землю, закрыв руками лицо.

Длинно и затейливо выматерился унтер.

А потом и Балу, обернувшись, грустно посмотрел на нас, и сказал с тоской:

— Все, ребята. Клади ружья.

Прошла целая вечность, потом где‑то позади справа звякнул о брусчатку металл.

Потом еще кто‑то, тяжко вздохнув, звякнул оружием.

И еще.

А я все стоял, и думал — а чего это вот я теперь такой дурак? Ну чего стоило, таки взять, и стрельнуть? А сейчас если? Выходит, еще хуже дурак стану… Ну вот чего боялся? Максимум бы — убили. А теперь?

Все больше и больше народу клали карабин на землю, поверх пояс с патронами и хмуро отступали вобрат, к стене. А я так и стоял, держа ружье в опущенных руках. Не хочу я чего‑то сдаваться. Ну уж его нафиг. Вот уж почти все и сложили ружья — остались только трое перед начштаба, я, один из минометчиков, да старик — сержант. Тот даж с плеча карабин так и не снял.

— А ну! — махнул нам рукой начштаба — Пошевелись!

Ишь, осмелел, смотрит соколом. Вон уже и подтягиваются офицеры, несколько солдат с сержантами.

А только все одно, если так захотеть — то вот ему в пузо шарахнуть я отлично успею. Это только кажется, что с винтовкой вблизи неудобно, а с коротенькой‑то и подавно запросто. Вот только какой смысл? И опять же — чего я решать чужое полезу? И обратно — будут стрелять в меня, а попадут — как попало. А это не мое все же дело? Или как?

— Давай, давай! — машет нам пистолетом, подходя, комендант — Клади быстро оружие, все, ну!

— Кто не сложил оружия — будет считаться мятежником, и по законам военного времени — будет расстрелян на месте! — добавил начштаба.

Окружили нас уже плотно полукольцом, вот теперь и не рыпнешься. Все, глуши мотор, ставь на передачу. Приехали.

Тоскливо стало опять. Очень. Чего‑то как‑то впервые в жизни я вот так, значит, в плен сдаюсь. И причем, выходит, сдаюсь в плен, чтобы сдаться в плен еще раз, оптом. У что потом? А если не положу винтовку? Все одно же не отпустят. Эх, ну какого хрена! Надо было стрелять сразу! И чорт бы с ним со всем. Ну вот чего я размазывал — мое — немое? Отвечать боялся? Перед кем? Да выходит, только перед собой и отвечал бы. И чего? Испугался на себя брать? Ну, а теперь вот — выбирай, или шлепнут прямо тут или в плен…

— А раз так — сплюнул Балу — То, пожалуй что, и стреляй. Я уж лучше от пули, с оружием в руках подохну, чем в плен.

Сказал так, и револьвер в кобуру запихнул, приосанился так весь, и кругом, щелкнул каблуками, жестом наших разогнал, строевым отбил до стеночки, снова кругом, щелк — и встал, руки за спину, ноги на ширину погон. И смотрит на начштаба насмешливо. Эвон оно как. Унтер, снова выматерился, да и так же все сделал. Рядом встал. Ну, ни дать ни взять, хоть допрос коммунистов с них рисуй. Лейтенантик, хоть и только что плакал, да оглянулся на них затравлено, и чуть ли не бегом к ним, посередке встал. Выпрямился, дрожит весь…. Идейые, значит. Погибаю, но не сдаюсь.

А мне вот как?

Минометчик этот, стоит хмурый, пальцы аж белые, как карабин держит, губу закусил.

— Таааак — протянул начштаба — Ну… ладно. Сами выбрали. Так, остальные — а ну бросай таки оружие! А то с ними рядом встанешь!

— А и встану, вашбродь — старик шагнул к троице, встал рядом, оправился, попытался даже стойку смирно изобразить.

Смотрю, и минометчик этот, медленно так, карабин за спину — и туда же. Эвон какие, герой блин. Ну и как обычно…

В общем, шагнул и я к ним.

Ну, да дурак. Только, в общем, по жизни‑то никогда особо умным в таком случае и не был. А тут еще как‑то… совестно, что ли. Ведь мог же, мог, дурило, все ….повернуть. Нет, не то что исправить, может еще бы и хуже было, но таки повернуть — мог. И может, там бы и сам решал. Может и не сам. А тут уже все, решать не дадут. А я такого не люблю. Принципиально. Вот потому и решил. Да и наплевать. Пошел и встал рядом.

— Ну… что ж. Раз так — то, по законам венного времени… — ишь ты, как, с выражением. И, похоже, таки не шутит. Грохнут сейчас нас.

— Эй, погоди! — Балу обернулся — Вы‑то чего приперлись? А ну пошли отсюда! Йохан, что, опять с головой плохо? А ты старый куда?

— Даю последний шанс! — эвон как, благодетель, распинается — Сложите оружие и останетесь живы!

— Ну! Пошли отсюда! — машет на нас лапищей Балу — Чего встали? А ну, дай сюда!

Схватился за карабин, чорт здоровый, так ведь и отнимет… не драться же с ним..

— Вашбродь, это ж Йохан, с моей батареи — он и до того был на башку контуженный! А теперь вона — и еще раз зацепило — вишь, и бинтом повязана! Да отдай ты ружье, бестолочь! — это он уже мне. И вырвал таки карабин, зараза.

— Вахмистр… ну вот, как не совестно было… Эх, вахмистр — издевается, гад такой, начштаба‑то — Ну, а вы, сержант?

— Я, вашбродь, уж точно тут. — старик, смотрю, полез в сумку, трубку достал, насыпал табаку, и кисет Балу протягивает — Я старый уже. Мне в плену не выжить. Да и то сказать — мне уважаемый мастер Берг на той неделе сказал — опухоль у меня под горлом. Все одно не больше года осталось. Чего мне терять.

— Хмм… А ты? — это он, значит, минометчику.

Но тот, сразу, по — матери его, значит. А, вот оно что оба — двое — братья они что ли, или еще какая родня, похожие. Тут унтер его вдруг дернул, минометчика, на ухо что‑то буркнул, ружье забрал, и ко мне толкнул. Балу, смотрю, трубочку раскурил, на меня глянул, тихонько так сказал:

— Иди, Йохан, иди… Будешь в моих краях — зайди к моим.

И рукой махнул.

Нас с минометчиком тут же прикладами в общую кучу отпихнули. А мы, оба с ним, как во сне, не шевелимся сами даже. Балу стоит курит, со стариком переговаривается, унтер флягу достал и протянул лейтенанту, а потом и им перешло — видать во фляге не вода. Выстроились офицеры, комендант что‑то про присягу и уставы понес, про неотвратимость наказания, и прочее. Потом повернулся к тем, кто у стены, и эдак, с превосходством — ну, мол, последнее слово ваше!

Унтер опять выругался затейливо, лейтенант — смотри‑ка, сопля — соплей, а вид какой‑то приобрел, выпрямился, сплюнул под ноги презрительно. Старик вообще стоит, как погулять вышел, трубочкой пыхтит. И Балу только и сказал:

— Огонь!

То ли от нервов то ли еще как — среагировали некоторые, грохнули выстрелы. Унтер завалился на колено, за живот схватившись, старика мотнуло. Потом еще выстрелы — залпа не вышло, вразнобой палить стали. И не по одному разу.

Затихло. Начштаба, кусает губу, идет значит к стене, на ходу револьвер заряжает, гильзы под ноги роняет и на ходу сапогом их — только летят со звоном… Подошел — тут стонет кто‑то — кажется, минометчик. Руку с револьвером начштаба вытянул — а лапка‑то дрожит… Второй рукой подхватил, и — бах, бах. Затих унтер.

…Нас по — быстрому обшмонали, отобрали личные вещи у кого были, все остатки амуниции и оружия, ремни сняли. Построили в две шеренги, повернули, и мы пошли, сопровождаемые конвоем из унтеров.

Проходя мимо, бросил взгляд, и картина, что увидел, как‑то впечаталась в голове. Насовсем, как кислотой по металлу вытравили.

Балу сидел у стены, вытянув ноги, остальные лежали вповалку. Их так и не трогал никто. А в откинутой руке у Балу так все еще и дымилась его трубочка. Рядом с ними сидела санитарка и плакала.

Вот тут‑то меня и накрыло.

Даже, кажется, чуть в сторону повело. И в целом — словно по голове ведром двинули. Аж в ушах не то свист, не то звон какой. И легкость такая в теле… или наоборот, онемелость. Как не мое все и вообще все ненастоящее, сон это все.

Не видал я такого раньше в жизни. Чтоб вот так. Никак не ожидал. Как обухом по голове оно мне, значит. Вроде всякого навидался в той жизни, и во всяком дерьме купался, а такого не видал.

Потом еще запомнилось — мимо главного корпуса шли — и стоят там двое, в ненашей форме, песочная такая, и покрой иной, по всему — офицеры, и смотрят с интересом. И один из них так насмешливо спрашивает идущих впереди офицеров — мол, что это у вас тут, господа, за действо такое? Я, надо сказать, ожидал — язык там другой, или хоть акцент — нет, ничуть. А комендант, сука такая, аж сияя, даже не ответил — нет, он, падла такая, натурально им ДОЛОЖИЛ — бунт, мол был… а мы его усмирили, зачинщиков перестреляли а этих — под замок!

— Бунт? — спрашивает их офицер — А по какому поводу? Воевать отказывались? Так вы же вроде как сдаться согласились?

_- Так точно — не, ну смотри, блядь какая, только что в струнку не тянется — А вот они не подчинились, воевать хотели!

Тут ихний‑то, на нас так, с удивлением даже посмотрел.

— Ну — ну, говорит — интересно у вас тут все, господа, устроено…

До того уж мне от этого погано стало, что и не сказать.

Даже и не помню, как дошел до гауптвахты, и вместе со всеми забился в небольшую камеру. Присел на пол — скамьи на ночь только приносят, и сидел, даже не слыша разговоров. Да и не разговоры вокруг были. Кто‑то что‑то буркнет, ему так же коротко ответят, и опять тихо. За окном кто‑то ходил и бегал, команды были слышны. Потом кто‑то прошел, двое, и со смехом так '…да, Арри, они сами своих солдат загнали в казематы и остались охранять, остальные сидят у себя под честное слово…'. Потом горн играл сбор. Стало душно, и я даже задремал. Потом проснулся, показалось — стреляют. Спросил соседа — тот плечами пожал — вроде да, а может и нет. Непонятно.

Еще через какое‑то время дверь открылась, и сержант — дежурный, хмурый и без оружия, приказал выходить. Вышли и построились перед входом, напротив нас — ненаш офицер, рядом наш унтер, кажется из пехотных. И четверо солдат ненаших.

Офицер лениво глянул — махнул рукой:

— К остальным их!

— Осмелюсь доложить, вашбродь — тут же встрял унтер — Этих — нельзя ко всем. Это, разрешите доложить, вашбродь — бунтари. Выступали с оружием против примирения. Как бы они остальных…

— Против чего, унтер, говоришь, они выступали? — офицер издевательски наклонил голову и оттопырил пальцем ухо — Я, наверное, слух повредил… не послышалось, что они выступали против какого‑то примирения? А? С кем же вы, мерзавцы, еще примиряться хотите… после капитуляции?

— Виноват, вашбродь…

— Ну — ну… Отдельно, говоришь… Пожалуй что. Эй! Штыки примкнуть, оружие к бою! Ведите этих отдельно… унтер покажет, куда!

И повели нас к выходу из цитадели. Проходя мимо храма мы головы вывернули аж — окна в пристройке, где капеллан жил, выбиты, и дымком тянет — гранату, что ли, кидали? — а рядом на земле — два тела в песчанке, и сам старик, в полной форме, с кобурой пустой, в кровище бок и половина лица. Поодаль хмурый офицер стоит. Видать, дедан живым не дался. Не то, что мы. Хотя и странно, вроде как религиозных разногласий тут нет, чего сцепились‑то? Или есть разногласия? Надо будет уточнить, но подумалось об этом как‑то вяло. Может, дело не в религии, а в самом старике. Что ему при новой власти не жизнь.

Вывели нас из цитадели, и повели к бастиону. Ну, ясное дело — каземат — он и есть каземат.

Подойдя, почте все чуть не разом обернулись, глянули на цитадель.

А там, на флагштоке над главным корпусом — уже новые флаги подняты — один, с волком в солнце, и второй, повыше, красно — зеленый, с какой‑то эмблемой.

— Вона как. Рисский флаг, и баронов — шепнул кто‑то рядом — Уже успели. Значит все. Сдали.

— Шевелись, чего встали — заорал конвойный.

Входя в каземат, я наконец понял, что за мысль меня так и не отпускает, с того самого момента, как на расстрелянных посмотрел.

Нет, ребята. Так не можно. Так быть не должно. Так неправильно.

В каземате мы разместились посвободнее, чем на губе, перед размещением даже вывели в уборную поочереди, и разрешили напиться воды из бочки и умыться. Никто не зверствовал, но бдели весьма, и подгоняли, не давая расслабиться. И сидим мы и дремлем, потому что делать больше нечего. Но вскоре и дремать просто — напросто наскучило. Как‑то стали шевелиться, просто так, от нечего делать. Куряки кряхтят и страдают — все курительное отобрали естественно тоже, потом кто‑то таки нашел по карманам крупицы махорки, у кого‑то нашлась бумажка — стали крутить самокрутку, потом шептались, на предмет постучаться охране насчет огня. Не лучшая идея, сдается мне. Но все решилось, у кого‑то и кременек, вшитый в рукав нашелся, после долгих чирканий по металлическим деталям на стене и матерного шепота, они таки сумели раскуриться. После чего самокрутка пошла по кругу. Точнее круг пошел по каземату — подойдет, затянется, и выдохнет в амбразуру. И тут же перехватит самокрутку следующий. Ну, вот им хоть какая‑то забава.

Смотрю — рядом сидит артиллерист со второй батареи. Не знаю имени, в лицо запомнил. Руку баюкает простреленную, глаза закрыл, затылком к стене привалился. Несильно видно царапнуло, но, ясное дело, болит. Особенно вот так если, когда не отвлекает ничего. Решил поговорить — и его отвлечь и мне не так скучно.

— Слышь, братец… ты как?

— Ничо так — открыл глаза он — Терпимо.

— Слышь… А ты как смотришь — чо нам дальше будет?

— Дальше? …Дальше, брат, нам будет лагерь для пленных… Пока война не пройдет. — он чуть помолчал, и добавил — А если, например, грабка у меня загноится — то я в том лагере и уйду в доски. Обидно станет такое.

— Эвон как оно… — А что там, в лагере, как?

— А что, не видел никогда что ли? — он повернулся поудобнее, чтоб смотреть на меня

— Не… я с Севера. У нас не так…

— А, то да. То‑то ты занервничал — не, не боись. У нас тут так, мирно. Обменяют же потом… кто доживет.

— Кормят там как?

— Кормят… если работать будешь — то нормально. Только бывает такая работа, от которой сдохнешь при любой кормежке. А не работаешь — получишь совсем крохи. Некоторые отнимают у тех, кто работает… а потом их задушенными находят, отнимальщиков. Я во время Пограничной войны в охране лагеря такого был отряжен, посмотрел на все это. Я вот и переживаю — рука загноится — работать не смогу. А если война до зимы протянет — то и сдохну в холода.

— Ну уж до зимы…

— А то. Рисс в войну влез. И Дикий. А значит и Союз. Это надолго. У наших‑то армия сильная, но и тут собрали силы много. Помяни мое слово — еще не один месяц грязь месить будут.

— Однако…

Да нам‑то что. Дожить бы только.

Он снова откинулся к стене, и закрыл глаза. Вот оно значит как. Вот только в лагере мне и не хватало побывать. Тьфу, гадость! — сплюнул даже насухо. Ну вот точно — надо было… Еще раз сплюнул — от злости уже на себя, сейчас — нечего после драки. Ладно, посмотрим. Увижу, как там конвойными служба несется, а там подумаю… Может и сбечь получится. Не, ну не сидеть же, как баран в загородке? Правда что, опять вопрос — а что потом? Пробираться к своим? Ну, к которым — те что валашцы?

И вот тут то об меня опять и накатило. Снова перед глазами встала картинка. И комендант вспомнился, как он бодро рапортует. И насмешливый на него взгляд чужого офицера. И аж в груди что‑то закололо — да ну вас к чорту, таки мне 'своих'! Вот уж точно чего не, того не. Вот чтоб свои своих стреляли — я к такому не привык. Одно дело если Балу хотел ефрейтора нашего грохнуть за то, что тот панику разводит, да и то только предупредил. А другое вот так вот. И самое главное — все одно же крепость уже сдали! Нет, ребята, снова я себе сказал, неможно так, неправильно. И хрен вы мне теперь свои. Так вот подумать — свои у меня были парни с первой батареи, да Балу — сдружился я с ним. Поубили их считай всех, а кто вроде как свой, с кем мы вместе в цитадель шли — так вот они, сами сдались. И Балу, выходит, предали. И я с ними. Ну уж их, таких, своих‑то.

И опять потянуло внутри, словно в груди зуб болит. Опять вспомнил вес карабина в руке, и эту породистую мразь за ящиками. Руки аж сами сжались. Не, ну не дурак ли? Дурак и сволочь, выходит. Баран последний…

Вскоре принесли жрать — корзина с кусками хлеба и лохань с водой, одна кружка на всех. Ненавязчивый сервис, ага. Ну да ничего. Тем более — вообще хорошо, что дали пожрать. И скудность вполне может быть — просто оттого что все еще надо пустить своим ходом, не до нас им сейчас. Конечно — кому нужны бараны, сдавшиеся и не повоевав толком…

Перспектива спать на холодном полу каземата не улыбала ни разу, но и тут повезло — под вечер принесли нам пледов и несколько охапок сена, с конюшни что ли. Ну, смотри‑ка, жизнь налаживается. Потом вывели до уборной опять, по одному.

— Ишь ты — проворчал сосед — артиллерист — Чегой‑то оне так? Расщедрились, смотри, аж вчетвером сено принесли. Беспокоются, поди, чтобы мы не поболели, стало быть, работ много, сила нужна рабочая… это хорошо. Значить, будут все же беречь. Тута наших‑то нет, и не скоро еще будут. Тута мы все только. Драгуны‑то только в столице, да и то — как там с ними непонятно.

— А что, на перевалах, думаешь, не возьмут пленных? Там же не ждут. Уж коли так все всерьез — вряд ли кто из связных до них дошел — перехватят наверняка. Уж наверное продумали.

— Это точно. А только — усмехнулся он — Не выгорит у них там быстро. На той неделе была тут почта, там у меня земляк в охране. Так он говорит, там хоть и секретность, да он знает — уже перестроили и тайно гарнизон увеличили. Ближний перевал им не взять ходом. Зубы обломают.

— А как думаешь — наши эти… офицерье‑то — они в курсе дел?

— Конечно! А как же. Это я случаем узнал, от земляка, а им положено.

— Ну так вот они все это баронским и сдадут. Ты их не видел, что ли? Суки подлые…

— То да — помрачнел артиллерист — А все одно — не возьмут нахрапом. Там дороги такие — что тяжелые пушки тащить замаешься, да под прострелом… Не смогут набыстро. Жаль, на других перевалах не так все, тут главный тракт, его первым взялись…

Заснуть долго не мог. Все опять перед глазами стояла картина расстрела. Ворочался, отчего даже соседи побурчали — впрочем, раз бурчали — значит, и сами не спали.

Заснул под утро, когда в амбразуре уже и сереть небо стало.

На другой день все шло так же благостно, но ближе к полдню дверь каземата распахнулась, и к нам заглянул офицер.

— А ну, смирррна! — гаркнул от двери охранник.

— Да пашел ты — проворчал я. Больно уж на душе хреново. С удивлением отметил — еще кто‑то выругался, а вскочили по стойке вообще всего трое. Остальные даже не пошевелились.

— Встать! — рявкнул офицер, выдергивая из кобуры пистолет.

Мы нехотя поднялись, позевывая.

— Вы, Вашбродь, если стрелять удумаете — уши бы прикрыли чем — это значит, минометчик тот, что родственник расстрелянного, хамит, значит — Тут знаете, звук такой пойдет — полдня еще звенеть в башке станет…

— Ага. И пуля, Вашбродь — ну как куда отскочит — цельтесь лучше — уже чисто из хулиганства подержал его я. В конце‑то концов, нас с этим парнем чуть не расстреляли. И вообще. Хотя, наверное, вот теперь уже точно грохнут. Ну и ладно. Никогда бы не подумал, что в плену так паскудно. Хоть и кормили и погадить выводили, по словам кого‑то из сокамерников, побывавшего уже в плену — очень и очень хорошо обходились. А все одно — стыдно очень и погано на душе. Нет уж, ребята, пошло оно все в пень, чего‑то я уже нахлебался этих радостей. А пусть хоть и стреляют уже.

Однако, офицер вдруг захохотал, и убирая револьвер, бросил:

— Сопли деревенские! Они меня еще учить будут, щенки! Я форты на горе Крей брал, взводным, вы меня еще поучите, как стрелять, засранцы! — и весело добавил, охраннику — Ладно, гони их к нам по одному.

И вышел. Охранник ткнул штыком в сторону того, кто стоял ближе всего к нему:

— А ну, пошел!

— На допрос, должно — хмыкнул тот, кто уже бывал в плену — Сейчас поспрошают про военные тайны, ну да нас чего спрошать, но положено. Потом кто чего умеет, и дальше на работы нарядят… или кто бесполезный — просто в лагерь.

— А лагерь‑то где? — спросил я

— А нигде — ухмыльнулся тот — Вот сейчас соберут работяг из наших, и пойдем мы все — двести на двести шагов ров квадратом выроем, поверху вала проволоку на столбики натянем, да если парусины куски дадут — навесы внутри сделаем. Там и будем жить, там и жрать готовить станем, во рвы и гадить. Я так думаю, нам тут работы станет — крепость ремонтировать. А потом куда еще отправят. А тут останутся подыхать те, кто работать не сможет. Раненные, да дурные.

— Так за раненых мастер Берг же говорил?

— А что мастеру Бергу? Он офицер, да еще лекарь — ему и обхождение, и работа найдется всегда. А раненные под навесами подыхать будут. Нет, тут не сказать, чтоб жестоко, не как на Севере — никого специально чтоб побить, то не. Сами кто сдохнет. А кто до замиренья доживет — тому, считай, повезет. С полусотни — хорошо, если пару десятков останется.

Однако, вот оно как. Задумался. Нет, такие расклады мне не сильно нравятся. Спрошать солдатика про то, как охраняют — не стоит. Ушей тут много, а веры‑то особой мне теперь даже и этим ребятам нету. Знаю я примерно, что такое работа с контингентом, и так далее — так что незачем трепать языком зазря. Там видно будет. Главное, на работу попасть. Впрочем, это не сильно сложно будет — я, как‑никак, не ранен особо, царапанное ухо не в счет. Работать умею, уж землю копать или там кирпичи разбирать — всяко смогу. Ну и грамотный, что тоже плюс. А уж там посмотрим. Ясное дело, что охрана будет, особенно на первое время — серьезная. Ну да ничего. Что‑нибудь, да придумается. А потом… лесогорье тут дремучее, кто из местных, так рассказывали что не то, что годами — многие шебутные родственники всю жизнь браконьерят и живут в лесах, ничего с ними егеря сделать порой не могут. А то может, и не задержусь я тут. Рвану дальше. В Валаш… В Валаш? А вот чорта лысого им. Как‑то вдруг понял — не попрусь я к этим, у которых вот так своих стреляют. А куда тогда, спрашивается? Да и хрен‑то с ним! Найду куда. Да хоть к тем горцам подамся, которым динамит привозили. Что там мне Безо насчет женитьбы рассказывал? Горяночки там весьма ничего… И вообще. Внутри закипела какая‑то эдакая веселая злость. Да пошли вы все лесом. Чего я буду тут себя выворачивать? Что я, сам себе не хозяин что ли?

И внезапно вдруг решил. Бывало у меня так — вдруг сам себе решил — и все. Намертво, как отрезал. Курить так в детстве бросил, с первой любовью школьной так разошелся. То есть, как сам себе сказал, и потом не вспоминаю, а если вспоминаю, то как сам себя укорить только — 'Ты ж решил, чего вопрос‑то?'.

Вот и тут. Хрена, думаю, ребята. Все. Не дам больше никогда никому за меня решать. Хватит. Там всю жизнь от этого бегал, так выходит, а и тут теперь?

Нет уж.

Облезете, и неровно обрастете, чтоб я вам тут опять под чужую дудку плясал, 'как бы чего не вышло'. И еще рассуждал: 'мое, мол, дело это, или не мое, тварь я, значить, дрожащая, или просто дерьмо?' Фигушки. Вот все, решил — сам я теперь за себя решать стану. Вот все, что есть у меня теперь — оно будет мое дело. В конце‑то концов, надо иногда начать жить. Жаль, что поздновато, но уж что осталось — так все мое.

Подумал все это — и как‑то легче стало. Плечи расправил, и чуть даже не улыбнулся.

А как дверь снова открылась, так я, не дожидаясь выкрика, сам вперед и шагнул — мол, меня веди.

Глава 4

Повели в канцелярию, у входа под присмотром двоих в песчанке толпились наши, пехотинцы. Чисто стадо… мерзкое зрелище, доложу я вам. Сплюнул даже. Сам‑то не лучше, ведут под ножом, как козла на козлодерню. Мелькнула мысль насчет — но, конечно — не стал. Не в кино, да и вообще. Успею, если что.

На крыльце конвоир сдал меня усатому сержанту — если бы не форма, то так бы и не сказать — что не наш. Сержант, что прям эталонный, хоть в Рюгельскую Палату Мер и Весов сдавай. Тот уцепил меня за плечо, под руку, чисто по — ментовски, значит, и потащил в коридор. Хватка, как и положено сержанту — железная, хоть и в годах.

Сначала был, как и говорил артиллерист, стандартный допрос. Сушеный гриб в жандармском мундире, по званию что‑то около прапорщика или как‑то так, у них чуть своя классификация, даже не глядя, спросил имя — звание — должность, протараторил 'Несоветуюзапиратьсявашиужевсерассказали', потом спросил срок службы.

— Месяц.

— Рекрут что ли? — презрительно скривился гриб.

— Со вчера — уже нет.

— Почему не по уставу отвечаешь?! — хлопнул ладонью по столу жандарм.

— А я те кто, подчиненный что ли? — нагло ухмыльнулся я. Сейчас, наверняка прилетит от сержанта. Он за спиной стоит, чуть слева. Эп! Сссука… Разогнулся, вдохнул… все равно неожиданно прилетело. Но не так, чтоб совсем, малость напрячь успел. Только что согнулся, а то б валялся сейчас.

— Ученый, гад — чуть даже уважительно покряхтел сзади усатый — Не рекрут, никак не рекрут, вашбродь.

— Ну — ну. Что, соколик, еще мне грубить будешь?

— А как же. Мне положено грубить врагам на допросе — приготовился, сейчас, наверное, по затылку приложит, чтоб поплыл. Сержанты, они ж везде сержанты.

— Отставить — махнул вдруг за спину мне жандарм — Экий ты, братец, наглый… А ну, общий срок службы!

— Семь лет! — Непроизвольно четко ответил я, и чуть не добавил 'срочная и сверхсрок'

— Где служил?

Я, порывшись в памяти, вспомнил название крохотного княжества, и добавил: — Но там не долго, потом по найму… всяко.

— Участие в боевых действиях? — гриб снова усох и строчил в бумагу, ловко макая перо в чернильницу

— Да. В горах. И на равнине чуть — чистую правду ответил я.

— Где?

Не мудрствуя лукаво, я назвал несколько населенных пунктов из прошлой жизни, подумав, что при необходимости и в подробностях рассказать смогу — пусть спрашивает. Но гриб лишь записал, спросив уже стандартное для меня:

— На Севере?

— А где ж еще — ответил я.

— По — уставному отвечай! — последовал несильный тычок под ребра от сержанта.

Подумал, что Женевскими (или Гаагскими? Не помню… сначала не знал, потом забыл) конвенциями их стращать бесполезно — не оценят, падлы. Потому, не оборачиваясь, негромко ответил через плечо:

— Ты мне, папаша, не командир. Своими обалдуями команд…

На этот раз удар я пропустил, он мне грохнул по — вдоль хребта, ладонями, так что вышиб воздух вместе с последним словом. Отдышаться оказалось непросто, пока разогнулся, гриб сушеный, уже закончив писанину, с интересом за мной наблюдал. Я думал, еще чего спрашивать или строить станет — ан нет. Сухо — казенно вопросил, имею ли я доступ к военным тайнам, финансовым средствам, новым образцам оружия, секретным документам, а равно владею ли я прочей ценной информацией, и прочее что хотел бы сообщить. На что я честно ответил, что ничего такого и в мыслях не имею. Гриб снова вздохнул, царапнул в лист закорючку, и махнул рукой:

— Уведи!

Сержант принял от гриба бумагу, снова взял меня под руку, и повел в коридор. Но, к удивлению, не на выход, а в глубь. Вот те раз… а ведь тут уже интереснее — в коридоре темно, на окнах броневые ставни закрыты еще с самого начала. А сержант, хоть и хваткий, да только вряд ли готов… хотя, он крепкий, шум все одно выйдет… а я даже толком тут и не ориентируюсь, в этом здании. Да и вообще. Опять Голливуд какой‑то лезет в голову. Было бы, что мы одни или хоть немного народу — а тут же вокруг рота считай. А Рембо из меня хреновый…

— Слышь, служивый… Ты это… того — внезапно негромко прогудел в полумраке сбоку от меня усатый — Ты, говорю, того. Не безобразничай. Чего ты нарываешься‑то?

— Ты — говорю я ему — Папаша, коли на моем месте окажись, сам‑то смирно себя вел бы?

— Сопля — протянул сержант — Я на вашем месте не оказался бы, уж это точно, воевать учены…

— Да пошел ты… — и я довольно детально обрисовал ему маршрут.

— Ишь, харАктерный — со смешком проворчал сержант — Ладно… сюда входи. И все же мой совет — тише будь. Не ерепенься. Нешто ты за месяц тут столько получал, что так прикипел к княжеским? Ладно, иди давай…

Он ввел меня в кабинет начштаба, где расположился тот самый офицер, что хотел стрелять в каземате. Он сидел не за столом, а перед ним, нога на ногу, поигрывает стеком, и скучающе смотрит на нас. Рядом с ним, за столом, судя по всему, писарь, еще какой‑то унылец с сержантскими шевронами и постной мордой сидит на скамье у стены, и в углу один из наших, в форме без знаков различия, вроде как его в канцелярии видал, писарем. В общем, компания невеликая, но шибко респектабельная, ага.

Усатый подошел к столу, шлепнул листок перед капитаном, щелкнул каблуками и снова ушел мне за спину. Офицер не шелохнулся, разглядывая кончик стека, с таким интересом, словно там было доступное разъяснение теории Енштейна. Ну, или свежий Плейбой. Внимательно, в общем, он его разглядывал. А писарь ухватил листок и забубнил все то, что там было написано, без всякого видимого эффекта на капитана. А постный и вообще сейчас заснет. Так и стою, тоже конечно ничего. Прочел писарь, тишина. Ну а чего, я тоже помолчу, мне вообще торопиться некуда, как бабка говаривала — 'На тот свет всегда успеем'. Наконец капитан заметил, что в кабинете есть еще что‑то, кроме его стека.

— Йохан?

— Ага — ответил, и смотрю — капитан так заинтересовано чуть бровь дернул.

— С Севера что ли?

— Как вы все меня, мать вашу в глыбу, уже задолбали — устало ответил я. Не, ну правда, наболело — С Севера, с него самого.

Капитан, такое впечатление, аж поперхнулся, даже как‑то с недоверием посмотрел — мол, не ослышался ли? Сзади прокашлялся сержант:

— Кхм… Разрешите доложить, вашбродь? Наглый, спасу нет, у жандармерии дерзил… был, хм, предупрежден, не внял. Разрешите?..

— Отставить — капитан махнул стеком, и внезапно легко встал из, казалось бы, неудобной позы. Да, этот ловок. Ща если бить удумает, то придется хреново, разве драку устраивать, ну так на том мне и крышка. А может… ну его, и как раз так и надо? Капитан встал передо мной, теперь уже внимательно разглядывая с ног до головы, заложив руки со стеком за спину. Интересно, с ноги приложит, или стеком?

— Ты чего такой дерзкий?

— А чо? — не, ну а как еще отвечать на такой вопрос. Хотя и хамить этому дядьке не хотелось. И не потому, что врежет больно, а вообще — ну, такой он… которым хамить не хочется. Внушает уважение — видно, что не тыловик и вообще трактор паханый. Но и не хамить не могу — такая уж натура у меня. Сколько раз в жизни от того с неплохими людьми ругался — просто из‑за характера своего. А тут и подавно. Не легла карта.

— А ничо! — вдруг вызверился капитан — Че ты мне тут бычишь‑то. Героя с себя строишь? Не навоевался что ли?

Я промолчал, потому как эта сволочь попал по самому больному — ну, да всего и навоевался, что десяток раз с карабина стрельнул. И один раз не стрельнул… Я даже голову набычил, в пол глядя — чего тут ответишь. Молчание повисло, но тут подал голос с угла наш канцелярский:

— Разрешите сказать, Вашбродь? Ен, когда бунтовщиков стрелять стали, к ихним главарям сам под пули встал… Главный бунтовщик вахмистр Бало его выгородил… Они, вашбродь, приятельствовали и Бало ему покровительствовал… А так он сам пошел… он, вашбродь, на голову контуженый, и к тому же явный бунтовщик и княжеский!

Капитан аж зубами скрежетнул, вроде как развернуться хотел туда, да только постный взохнул — и сразу как‑то капитан осекся, посмотрел на постного — а у того морда и еще унылее стала и безразличнее. Угу, ну, кто тут и зачем, примерно ясно. Кто еще мог бы быть с такой рассеянной физиономией. Офицер снова повернулся ко мне, посмотрел еще раз, и, сев обратно на стул, повторил вопрос:

— Ну так что, не навоевался?

— Никак нет — ответил по — уставному — неохота все же хамить ему. Да и вообще. Повыделывался уже, меру‑то надо знать. Глупо, в общем‑то, нарываться специально, если в ответ все как‑то мирно.

— А чего же ты, засранец, под расстрел полез? Жить надоело? Или за князя вашего… который тебе и вовсе чужой? А? Чего молчишь, отвечай!

— Я, вашбродь, князя того в жизни не видал, и вообще мне на наго начхать…

— А чего ж ты, паскуда, тогда бунтовать вздумал?!

— Потому как, вашбродь, ежли я солдат — то мне воевать с врагом положено. А не в плен сдаваться.

— Так чего ж сдался?! — насмешливо спросил капитан

— А потому что… потому что дурак, вашбродь. Так вот и скажу. Надо было тую суку, коменданта нашего, пристрелить, и гори оно все огнем…

Капитан внезапно оглушительно захохотал, потом, отсмеявшись, сказал:

— Вот уж точно, вот это ты, стервец, верно отметил — надо было его пристрелить… А чего ж, все же, под пули стать хотел? Так прям за князя что ли?

— Да мне тот князь до… Этот вон, в углу который — правду говорит — дружили мы с вахмистром Бало. А я ж говорю — не стрельнул я в того гада. И выходит так — я ж и друга своего предал. Ну а я как‑то не привык своих бросать… да и вообще в первый раз я вот так вот. До того в плен сдаваться не приходилось.

Ну — как‑то даже с удивлением глянул на меня капитан — И вот так, значит, за дружбу — под расстрел готов был идти?

— А то — говорю — Готов. И в плен не хотел.

— А чего же ты, поганец, в плен‑то не хотел? Тут не то что у вас там на Севере, и не как у горцев. Мы люди культурные.

Я аж хмыкнул:

— Вот того и есть. Знаю я малость… от дедов, как оно, у культурных. Подыхать в лагере как‑то неохота было. Да и вообще.

Капитан прищурился с интересом, постукивает стеком по каблуку закинутой на колено ноги.

— Значит, говоришь, не хочешь в лагерь?

— Не хочу, понятное дело. А кто ж захочет.

— Ну… вон из ваших‑то много кто

Я непроизвольно скривил такую морду, что офицер усмехнулся:

— Гордый, значит… Не навоевался… Что думаешь, Варс, такой еще, чего хорошего, сбежать удумает, потом ловить его по здешним лесам жандармам…

— Так точно, вашбродь, такой может — ответил из‑за спины сержант — Если уж он под расстрел стал, так сбежит наверняка.

— Вот — вот. Одного только не пойму — чорта ли он так за этого князя воевать лезет?

— ХарАктерный ен, вашбродь. Упертый, аж спасу нет.

— Упертый, говоришь? Ну — ну… Эй, ты! — это он канцелярской крысе, презрительно так — А ну, живо, мне его дело отыщи, почитаем… Уведи!

Наша‑то крыса — шмыг за дверь, только офицер поморщился. А серж, значит, за спиной у меня сопит, и так я понимаю — внимание привлекает. Офицер так вдруг заметил, что непорядок — я еще тут — и на сержанта вопросительно. Тот опять сопит, потом офицер жест такой неопределенный, с видом, что ну а как же еще, и совсем интерес ко мне потерял.

Вывел меня сержант, в дверях тока что не столкнулись — волокут второго — ага, надо же — знакомые лица все — минометчик тот. Его сержант ведет — длинный, морда скучная и обвисшая, а глаза цепкие такие. Сам минометчик тоже хорош — глаз свежеподбит, но лыбится, подмигнул аж. И я ему в ответ — ничо, вместе и пропадать веселее, в компании завсегда лучше, чем одному.

Ну, значит, дальше повел — а опять не обратно, ко входу — а через здание и на другую сторону — и в пристройку, где кухня. Расширили недавно, как подкрепления привели, аккурат накануне как я сюда попал, говорят, пристроили добротную избу. Непорядок, но жрать‑то готовить надо, а полевые кухни в крепости пользовать — и совсем бардак. Вот и поставили избу, глиной оштукатурили от пожара. Я тут разок бывал за все время.

Ввел он меня и легонько так к лавке — я аж растерялся.

— Сидай, вояка — издевается, значит.

Ну да сел, чего выделываться. Сержант в угол, с чем‑то там возиться стал, а с‑за печей ко мне выглядывает старичок в форме. Маленький, сухой такой, хромает. Носом шмыг, щурится по — стариковски, головой покачивает. Но форма ладно сидит.

— Ох, солдатик, на — кось — кашу‑то! С утра ж, поди, не кормлен? — и миску, на стол значит, бряк. А я на него смотрю — вот как он старика нашего напоминает, покойника расстрелянного. Неуловимо., и ить не похож совсем — а похож! Сам‑то присел на край лавки, бочком, искоса наблюдает, как я кашу поглощаю. А я, чего думать долго — взял ложкой, да и ну ее рубать. А чего, всяко лучше пожравши быть? Тем более что и каша с мясом и даже со шкварками. Грех отказываться.

— Ну, касатик? Как тебе каша‑то? — дед, значит, интересуется.

— Нормально — бурчу я ему — Жрать можно.

— А… ах! Ах ты ж! — искренне огорчился дед — Ах ты ж как! Можно! Нормально! Ах ты, Сестра — заступница… Жрать, говорит, можно!

Так мне, скажу я, совестно стало. У деда натурально слеза мелькнула. И обиделся он, как только старики и дети обижаться умеют. И то сказать, чего я зря его обидел — каша‑то отменная, хороша каша. Стыдно мне, в общем, стало, за слова свои. Уж думаю, как бы извиниться, да чтоб больше не обидеть.

Только тут сержант с угла выглянул, на меня зырк, и к деду тому, на ухо ему что‑то шепчет. Дед на меня косяка, и эдак — 'А… вон оно что… А, ну да…'. И погрустнел все равно, но смотрит в сторону. Сержант вышел, остались мы вдвоем — а тут я и дожрал кашу‑то. Ложку облизнул, в миску брякнул, и перед дедом миску — звяк.

— Ох, спасибо, дедушка — говорю, и чуть так с поклоном — Вот уж правду сказать — что время здесь был — ни разу такой вкусной каши не едал! Вот уж каша, так каша, всем здешним кашам — каша, и пишется — Каша! Уж не серчайте, что поначалу обидел — мне положено всяк ругаться и супротив быть. Да только — супротив Вашей каши — ну как тут станешь!

И вот, как по волшебству — дед натурально расцвел. Аж глаза заблестели. Ну, много ли человеку надо для счастья. Приятно все же — мне мелочь, а старику радость.

— А давай, я тебе добавлю! — аж крикнул, азартно так.

— Не, дедушка, уж простите — но каша у Вас такая, что много и съесть тяжко, сытная больно уж. Вы бы мне, если можно, чаю налили, страсть как чаю хочется.

Ну, в общем, часа три мы с дедом чаи гоняли. За это время к нам народу из наших еще подкинули, по очереди сержанты — усатый Варс и скучный, как оказалось Барген, приводили и оставляли. Того минометчика следом привели, ему дед тоже каши брякнул, тот поначалу тоже ерепенился, но я в бок пихнул, шепнул мол 'хвали кашу, бо вкусная!'. Как я понял из того, что удалось поговорить под трындеж деда — привели сюда далеко не всех, кто был в каземате, и набралось от силы человек пятнадцать. Остальные, впрочем, все, или почти все, точно не сказать — кормились у полевых кухонь рядом во дворе — проходившие наши видели.

А дед все продолжал рассказывать. О чем? Ну а о чем старый человек рассказывать может? О своей жизни. Незамысловатой, хотя и путаной, в целом — довольно никчемной и печальной. Мальчишкой ушел в солдаты, помотался по всяким заварушкам, ничего не нажил кроме дырок в шкуре. Потом годам к тридцати, а это тут, в общем, довольно солидный возраст — остепенился, вроде бы. Женился, домик купил. Но… не срослась как‑то жизнь. Детей Боги не дали — двое померли младенцами, больше не народилось. Жена вскоре умерла, простудившись осенью. Жил нестарый еще тогда дед бобылем, год за годом еще десять лет минуло, и маялся он только одним — никому и ни на что он не нужен. Огородничать не умел, ремесел, кроме как людей с ружья убивать — не нажил, и дело даже не в том было, что не прокормиться было бы ему — все ж посадок хватало. А просто… чувствовал он, что пропадает зря. Жизнь проходит, а что остается?

А тут — война. Пришел на их сторону молодой барон Верген. Так случилось, что выселок, где мазанка деда стояла — аккурат в низинке между позициями барона и местных оказался. И все как‑то даже шальные пули и те мимо шли. Дед‑то даже как‑то взбодрился, вроде молодость… только вот непонятно — к кому бечь, кто тут свой? Вроде как местные — свои, да он сам пришлый, и налогами и прочим допекли… С другой стороны про барона уже шла слава известная — спалит дом, наверняка. Дом‑то тот дом, да так вышло, ничего более у деда такого, за что цепляться, и не осталось. Даже могилы жены — как церковь новую ставили, так заровняли, не спросив… ну и, в общем, все решил случайный снаряд, от местных. Лег он сильным недолетом, видно, порох подмок или что еще — и так удачно, что не оставил от мазанки деда даже фундамента толком — все в крошку. Самого деда стеной привалило, еле откопался к ночи.

А потом ползком на поле, где три — дни до того в штыки резались — и там себе у убитых винтовку да патронов подобрал. А потом в лесок — и оттуда давай мстить пушкарям. И так удачно, что пока собрали команду его изловить — почти все расчеты выбил, в одиночку‑то. Кого насмерть, кого поранил, прицелы на пушках побить пытался. А как пошла команда к лесу его ловить — баронцы так ловко их шрапнелью закидали — два залпа и нет команды! А дальше дед, прямо как тот американский снайпер — давай в густой траве бить. Кто голову подымет. Тут уж за него всерьез взялись, с пушки. Одной, на которую расчет собрали — по лесу шрапнелями, стрелки пулями сыпят… Только дед приготовился последний бой держать — да тут баронцы, даром что все на деда отвлеклись — так ловко с — по‑за фланга кавалерией обошли — что к ночи уж все и кончилось.

Вот так дед в строй и вернулся. Да и не такой он дед, на самом деле. Просто, в осаде одной, ему взрывом мины ступню оторвало. То он и хромает — протез. И лежал — валялся он по госпиталям, всякого отведал — и гангрену и еще что‑то. Выбрался, но постаревшим сильно, и уж никуда не годный. Но духу не потерял — добился, чтобы к барону с просьбой обратиться пустили. Барон его вспомнил. Он, Верген‑то, не сентиментальный вовсе, и без всяких там благородств. Но одно у него точно — старое помнит. За старый грех и через много лет повесить может. А за былое добро — и свежий грех бывает, простит. И старика не оставил. Дал ему рекомендацию — в Союз, в ландскнехты устроиться. Не строевым, но все же. А рекомендация от Вергена — это, знаете ли… тем более что дед много и не просил. Одного хотел — чтоб при пользе быть, а не так, на ветру трепаться. А уж как началось у барона в Союзе к войне подготавливаться — так вот дед тут и очутился..

Слушая дедовы рассказы, старался я выловить полезное. Так выходило, что тут, в форте, станут войска Союза. Вот те как раз, что в песочной форме. Ну, это понятно, если Союз влез — то свое урвут. Форт — это стратегический пункт. Так что они тут сядут. А вот мы сейчас — 'в гостях' у баронских. То‑то я еще удивился — сержанты и офицер, что допрашивал, они в серой форме, темнее чем валашская, и оттенок не тот. И ремни портупеи всякие — черные, а не в цвет. Ну и покрой другой. Перешептнулся с минометчиком — тот удивлялся, что мол — кокарда странная у этих. Баронская, если его постоянные полки — ворон на столбе или волчья голова. В большую войну барон, бывало, нанимал еще полки — там номера в кокарде были. Так впрочем все делают, номер в кокарду если полки не постоянные. А тут — пустые кокарды, с эдакой заглушечкой на место эмблемы. Неясно…

Только я хотел у дедка повыспрашивать, хотя уже догадывался, что к чему, да и остальные вроде как тоже понимать начинали — как все непонятки разрешились сами. Зашел Барген, и велел всем выметаться на двор. Там оба сержанта нас построили — нет, далеко не все из каземата тут — нету раненных никого, и повели на плац.

Там нас ждал тот самый офицер, и те же двое — писец с походным ящиком и унылый. Нас выстроили, отравняли и засмирнили. Офицер прошел вдоль строя, не глядя даже краем глаза, встал поодаль, и полуотвернувшись, начал толкать речь. Я сначала решил, что будет некоторое дежа — вю, опять как еще ТАМ — попрет всякий пафос и прочее. Ан нет. Ничего подобного. Предельно кратко и матерно офицер, назвавшийся 'капитаном Кане, и не приведи Боги вам не запомнить сразу!',охарактеризовал все вместе — международную обстановку, князя Орбеля с порядковым номером два, нашу боевую подготовку и выучку, жалованье и перспективы, начальство, политиков и какую‑то 'старую церковь'. Впрочем, это было вступление. Суть была еще проще и незамысловатей.

— Итак, вы, сброд, предатели и изменники, мусор и мешки для сбора пуль! Вам предоставляется шанс. Хотя это и глупо — кому вы такие нужны? Разве что заберет кто из вас чужую пулю… Короче, уроды! Кто не желает служить барону — шаг вперед! Не дрожите, сопляки, ничего страшного — попретесь в лагерь! Ну? Двое? Еще? Нету? — Значит, остальные согласны. И упаси теперь Боги кого‑нибудь передумать — пристрелю как дезертира. Все услышали? Что?! Не слышу?! Все. Хорошо.

Кане повернулся к строю, прошел вдоль, осматривая каждого — впереди стоящие непроизвольно вытянулись и подобрались. Удовлетворенно кивнув, капитан остановился посередине строя, и продолжил, уже совсем по — другому. Чуть добрее. На какую‑то молекулярную величину.

— Солдаты! Солдаты непобедимой армии нашего барона! Да, дерьмо свинячье — вы теперь снова солдаты! Но в этот раз, если вы решите сдаться в плен — лучше сами себе кишки выпустите — проще будет! Солдаты! Вы получаете шанс. Вы все, естественно, дерьмо, и этого недостойны. Но… вам повезло. Знаете, в чем ваше уродское везенье, вы, бараны в форме?! В том, что наш барон слишком ценит своих солдат. Он их хорошо кормит и одевает. Он дает им отличное оружие. Он платит им большое жалованье. Они дорого обходятся барону. И он их бережет. Именно потому вы, отребье, достойное лишь гнить в лагере — получили шанс стать солдатами барона. Потому что барон бережет своих солдат. А валашцы успели укрепить перевал. И штурмуя перевал — погибнет много славных солдат нашего барона. Барон этого не хочет, он бережет своих солдат… И потому ВЫ! ВЫ, мать вашу, полковую девку, дерьмо и позор любой армии — вы, своими тушками примете все те пули, что предназначены славным солдатам барона… — Кане на секунду замолчал, и спокойным будничным голосом продолжил — А кто из вас при этом останется жив — станет полноправным солдатом барона. И я сам набью морду любому кто вас в чем‑то упрекнет. Добро пожаловать в особую штрафную роту при славном отряде штурмовой пехоты, покойнички.

Настала тишина, на несколько секунд все замерли. Потом кто‑то глухо охнул, выматерился стоящий рядом солдат, а на правом кто‑то даже завыл тихонько и жутко. И тут внезапно капитан рассмеялся каркающим смехом.

— Дерьмо! Вы что, думали, вас отправят в обоз?! На теплые места? Может, на кухню к многославному Костылю? Ах, да — в трофейную команду! Как я мог забыть! Ну и в лазарет, там ведь бывают санитарки! Молчать! Я не шутил — кто не хочет — может выйти из строя и получить от меня пулю! — он снова на секунду замолк, и добавил — Да, если кто‑то думает себе. Вам дадут оружие. Барон не погонит вас просто собирать пули, он слишком щедр… хотя, я думаю — зря. Он не надеется, конечно же, что такие уроды, как вы, смогут нормально воевать, но… он слишком добр даже к такому быдлу. Но. Если кому‑то из вас. В его дурную башку. Придет мысль использовать оружие как‑то не так… то это будет самая вольная его мысль — она вылетит на свободу из его головы вместе с пулей. Понятно? Не слышу! Ну и хорошо. За остальным проследят ваши командиры… хе — хе… Ефрейтор, займись бумагами…

С бумагами впрочем, все было совсем просто — писарь, раскрыв свой ящик на манер мольберта, наладился переписывать подходивших к нему под чутким надзором материализовавшихся откуда‑то сержантов, сначала записывая к себе в бумажку, а потом каждому велел расстегивать ворот и шлепал, под сдавленные ругательства, под началом ключицы печать. Я подобное видал уже тут — один из наводчиков попал в форт именно по штрафному делу, и ему шлепнули такую же печать. Не то что татуировка, но сама сойдет через пару месяцев только. Можно, конечно, содрать. Но лучше не надо. Вот и моя очередь. Имя, записал, холодный кружочек прижался к груди, писарь, держа левой рукой штампель словно зубило, закусив губу, бьет по медному набалдашнику ладонью правой. Кольнуло, зашипел я матерно, на что писарь даже не обратил внимания, шагнул в сторону, к тем, кого уже проштамповали. Скосил глаза — кружок, в нем в центре — клещ, что ли изображен, или жук какой. В нем номер — теперь мой номер семнадцать. Дата поверху сегодняшняя. А внизу цифра — срок. Один месяц. То есть один месяц надо провоевать — и свободен. Ну, то есть на службе, там тоже так просто не соскочишь. Но месяц… это очень плохо. Не успел я это додумать, как постный, с сержантским шевроном меня — цоп. И спрашивает:

— Почему на твоем деле отметка Особого Надзора имеется?

— Не ибу знать, вашбродь! — отвечаю я чистую правду — Это, вашбродь, надо бы у самого господина надзорного офицера спрошать.

— Я бы у него, сукиного кота, много чего спросил — это, оказывается, обратно капитан подошел — Мне с ним вместе было бы чего вспомнить. Только он, гад такой мало того, что подпалить бумаги решил… хорошо, нашлись… хм… понимающие люди… так он еще и потерной к реке ушел, и, похоже, колодцем вынырнул. Все одно ему не уйти, так что, если знаешь сам — лучше скажи.

— Не ибу знать! — снова отчеканил я. Самое‑то смешное — так и есть

— Ну, смотри. Если окажешься… а впрочем, наплевать. Попробуешь дурить — сдохнешь. Понял?

— Так точно!

Как закончили всех клеймить, снова построили, и повели из цитадели, к казарме. Капитан, ухмыляясь, сказал, что сейчас мы будем распределены по отделениям и получим командиров. Я отчего‑то думал, что эти вот сержанты — Варс и Барген будут командовать — но нет, они, похоже, как ординарцы при капитане. И вообще, судя по тому, что я раньше слышал — командовать штрафными ставят хороших, но сильно накосячивших командиров. Им это тоже примерно как нам — срок идет. Ну и, стало быть — капитан Кане командует ротой… что для капитана само по себе… А командирам взводов нас сейчас и должны передать И вот тут‑то… Тут нас ждал настоящий 'сюрприз'. Впрочем, не только нас.

Поначалу все было вполне обычно. Загнали в подостывшую баню на помывку, оно и понятно — который день не мывшись толком. По выходе приняли от сердитого вида пожилого ефрейтора новую форму. Белье — такое же, как и у нас было, портянок две смены. Дрянной тонкой тряпки черный комбинезон, чуть мешковатый, черная шапка — что‑то вроде примитивно пошитой пилотки, такие в пионерлагере носили. Ремень тоже тряпочный, поясок просто, никаких тебе подсумков. Впрочем, посмотрел — карманы на комбезе передние, как раз под ремнем — внутри как подсумки, с ячейками для патронов. Выдали каждому еще сумку, как опытные ее назвали 'гранатную' — по виду как противогазная, через плечо — а внутри тоже перегородки нашиты. Сапоги комбики — низ кожа, а голенище опять тряпка, хорошо хоть какой‑то брезент. Все обмундирование производило впечатление какого‑то… дешевого и одноразового. Что навевало грустные мысли. Вместо вещмешков выдали вторую сумку — чуть поболее размером, как санитарная. Опытные товарищи, нашлась у нас пара таких — тут же показали, как правильно носить — через шею, под ремень на бок пристегнуть справа гранатную — а на другой бок поверх вещевую. Еще дали всем плащ — палатки — мне сначала показалось — а потом — точно, вот клеймо — с крепостных же запасов, наши… бывшие. Эти плащ — палатки нам теперь и заместо шинели, и заместо пледов, спальников, и всего подряд. Каждому досталась плоская жестяная кружка, плошка, и дрянная жестяная ложка. Котелков не дали вовсе. Мне ложка попалась мятая и надломанная. Увидевший это усатый пехотинец, один из бывалых, сказал:

— Плохо, братец. Другой не дадут. Поломается — так жрать придется.

Ну, да и чорт с ним, что‑нибудь у кого‑нибудь придумаем… у кого‑нибудь, кто зазевается и потеряет. Не в первой. Распихал столовый прибор в сумку — хорошо хоть не брякает, по размеру сшиты отделения, оправил форму — нет, ничего, паршивая конечно по материалу, но удобно так пошито. Плащ — палатку присобачил скобкой поверх вещевой сумки, там завязки есть для этого. Не ахти, но жить можно, сойдет пока. Если дождей и холодов не будет.

После как все выправились, сердито наблюдавшие за этим сержанты нас раскидали по взводам. Я попал в первый — один из артиллеристов, остальные — пехота и несколько минометчиков. И тот самый, брат или кто еще, расстрелянного. Он, как понял, что со мной вместе очутился, осклабился мне — мол — смотри, опять рядышком! И тут же схлопотал по зубам от Варса — легонько, чисто для понимания.

Вышел капитан, с легким удивлением посмотрел на построенные два взвода — пробурчал что‑то что мол, на людей неожиданно стали похожи, пусть и отдаленно. Потом скомандовали смирно, и Кане с нотками торжественности крикнул в открытую дверь казармы:

— Господа командиры! Ваши солдаты ждут вас! — и замер, с эдакой ангельской полуулыбкой, что Моно — Лиза удавилась бы от зависти три разА.

А когда вышли два человека, в темно — серой баронской форме, и направились к нам, я сначала ничего и не понял. Пока они голос не подали.

— Ээээ… Позвольте… Как же… Капитан! А чем мы будем командовать?

— Взводами, господа — ласковости голоса капитана позавидовал бы и вышколенный придворный лакей, наверное.

— Чтоооо?! Взводами?! Мы?!

— Да, господа… Вот этими двумя прекрасными взводами…. Вы — первым, а Вы — вторым! — и тут Кане рявкнул — Рад вас видеть в рядах моей штрафной роты, господа!

На наших командиров было смешно смотреть. Да, на наших… на наших бывших командиров — коменданта и начальника штаба. Барон и вправду — изрядный шутник. А ведь, я уже улыбаюсь во весь рот. Смотрел бы и смотрел, слушал бы и слушал…. Какой чудесный лепет…

— Но …Вы же… Мы же… А как же..? Но мы офицеры! — буквально возопил комендант.

— Правда? — издевательски удивился Кане — Неужто? …Да, в самом деле, как же я сразу‑то не заметил…И что Вы предлагаете? Мне командовать взводом, уступив Вам место командира?

— Но… позвольте… — растеряно влез эн — ша — Но… разве нет..?

— Разве нету других частей? — заботливо завершил его фразу Кане — Ах, господа! Вы же видите — даже мне, боевому офицеру, не раз удостоенному личной благодарности барона — и то, не нашлось ничего лучше…

Морда у него, правда, при этом на миг предательски оскалилась эдаким противотанковым надолбом — видать, и впрямь, за какой‑то косяк он тут. Это не есть хорошо… ему обратно надо. Любой ценой. А платить цену придется нам.

— Но… Вы же обещали… Обещали нам! Когда мы согласились прекратить бой… Вы же обещали! — обиженно возопил снова комендант

— И что? Мы не выполнили хоть одного своего обещания? А? — голос Кане вдруг снова лязгнул металлом — Молчать! Вы живы? — Вполне! Даже слишком, на мой взгляд. Вы оставлены при звании? — Конечно. В штрафной роте командовать взводом может и полковник, бывало, говорят. Вы приняты на службу Барона? — Да более чем! Это вот они — они еще должны выжить, чтобы стать солдатами барона. А вы — уже на службе. Вам обещали, что вы будете командовать? — Так вот они! Командуйте ими! Обещаю — подчинение будет полнейшее — они все вовсе не хотят умереть нехорошей смертью. Все выполнено, в точности. Вы не рады, господа?

Господа убито молчали, и капитан рявкнул:

— Принимайте своих людей… взводные!

Выдохнув, они шагнули вперед. Начштаба — ко второму взводу, а комендант к нам. И с каждым шагом его шаги становились все неувереннее, и какие‑то… кривые, что ли. Словно свернуть хотел. Так и не дошел уставного расстояния, встал бочком и голову не поднимает.

Ага. Боится. Даже кажется, что взмок. Ах ты ж сука…. Вот уж точно, и не глядя, чувствую — как не только у меня одного, а у всего нашего взвода идиотская улыбка растягивает рот до ушей. Нет, барон и впрямь изрядный выдумщик, но за такие шутки я его уже почти люблю. Это же надо — сказку сделать былью… Есть в жизни счастье, товарищи!

И тут с правого фланга раздался смех. Натуральный такой, заливистый, можно сказать детский — искренний и неудержимый. Скосил глаза — да, тот самый минометчик, согнувшись, трясется от хохота, тыкая пальцем в коменданта, то пытаясь что‑то сказать, то утирая слезы. Варс, аж побелев лицом от такого, рванулся, собирая кисть в клювик и занося руку — сейчас весельчаку поплохеет… Но Кане жестом остановил сержанта, с удовлетворением наблюдая, а когда комендант растеряно оглянулся, словно ища подмоги, изобразил участливо — вопросительное лицо, подняв брови. Ох, сука такая, ох не завидую я тебе, комендант… Нет, иллюзий не надо — за неподчинение любому, именно любому приказу взводного — наказание ровно одно. Вариантов исполнения много, а суть‑то одна. Хотя еще неизвестно, что страшнее — суть или… хм, варианты. Но тем не менее, сразу видно, что капитан этих 'героев' ненавидит до бешенства. И мало того — он это сразу всем показал. Ну, суки, ну держитесь… Ах, все же — до чего барон молодец!

Ай да Верген, ай да сукин сын!

Глава 5

В общем, обратно в каземат мы пошли даже веселые, улыбаясь. Особенно после того, как наш 'взводный' долго готовился, но потом все, же прокукарекал команды, под столь ласковым взглядом Кане, что так и шло на ум что‑то насчет маньяка и гимназистки. Мы же нарочно словно, аки на параде изобразили и эталонные 'равняйсь — смирно', и повернулись четко, и шаг только что не печатали. Даже встреченные солдатики, в серой и песочной форме — и те косились недоуменно. Непривычно, и непонятно — чтобы штрафники эдак радовались. А эн — ша, однако, все же мужик покрепче. Морда серая, но голос твердый, свой взвод сразу, так сказать — обуздал, как значить собаку на поводок дернул, мол, здесь вам не тут. Капитан даже как‑то с сожалением глянул. Впрочем, и взводный — два все одно себя не так чтобы на курорте ощущает, голос напряжен, да и вообще, его солдаты на него тоже смотрят — ну совсем без любви и обожания.

Конечно, иллюзий не надо. Взводный на самом деле — практически, если не царь и Бог для штрафника, но что‑то вроде наместника оных. Может и казнить…. Миловать вот не очень — а казнить — сразу могет. И приказ его надо выполнять. Любой. То есть — совсем любой. Правда, если потом выяснится, что приказ был не того — то взводный сам окажется в рядах штрафников. В лучшем случае. Но — это будет потом. И вполне окажется так — тому, кому выпадет выполнять приказ — будет на то уже все равно.

Взводный, кстати сказать, и впрямь может быть и в весьма больших чинах. Тут дело в мере наказания. Но, есть такой нюанс — командовать штрафниками могут только офицеры или сержанты. Сами штрафники никаких должностей иметь не могут, и все равны. Нет у нас ни отделений, ни старших, ни даже дежурных. Если взводного убьют — кто‑то из нас сам займет его место. Но только до конца боя. А потом — обратно в ряды.

Да, если кто чего подумал, насчет того, что мы взводного прикончить решили — это бросьте. Это дело такое — что лучше самому зарезаться. Ооооочень нехорошая после этого смерть выйдет. И рассказать‑то не буду, какая и насколько. Не думаю, даже, чтобы и минометчик на такое решился. Да и еще дело — не дадут, в общем‑то, другие этого сделать. Потому как за бездействие такое, что значит, позволил убить командира — пойдешь ровно как убийца. Ну а если не доказать, но подозрения сильные — могут и нескольких на жребий взять. И расстрелять. Не мучать, нет. Просто пристрелят и все. Для порядку. Кстати, это и не только командиров, но и других штрафников касается. Чуть что — конфликт какой, или драка — сразу разбирательство суровое, в самом — самом мягком случае — ногайками выдерут. Но это очень редко, так мягко. А если за оружие схватился кто — то все, можно и к гадалке не ходить насчет его судьбы‑то. Так что — ничего такого. Никто из нас их убивать не будет.

Ну, в общем, ночевать мы остались в том же каземате. Хотя сменилось все разительно. Сена в каземате стало гораздо больше, но его аккуратно разложили вдоль стен. По центру стоял грубо сбитый дощатый низкий стол, а вместо скамеек — бревна притащили. В углу у амбразуры отгородили курильню, Варс свирепо пообещал нехорошее за несоблюдение пожбеза. Принесли и поставили на стол ведро воды — попить, если кто хочет. В уборную разрешили ходить самим, да и вообще — дверь никто не запирал, но в коридоре у лестницы скучал солдатик. Нас загнали в один каземат, где теперь стало весьма просторно, а второй взвод — в соседний. Вроде как никто не запрещал и 'в гости сходить', но уточнять никто не стал. А не уточняя идти тем более глупо. Как Варс, завершив наставление о порядках в этом общежитии, исчез — все как‑то выдохнули, и завалились на лежки. Куряги поворчали, что, мол, издеваются — курильню отгородили, а табака все одно нету. Впрочем, тут они ошиблись — ближе к вечеру заглянул бледный болезненного вида солдатик в песочке, и тихо вызвал троих человек. Минут через десять они вернулись, таща ведра — с кашей и кипятком, и мешки с хлебом, чаем и табаком. Ужин. Ужин — это всегда хорошо. Каша опять вкусная — не такая, конечно, как 'агитационная', но чувствуется рука Костыля — вкусно и мясо попадается. Вполне себе. Огорчало только то, что есть приходилось очень аккуратно, чтобы гатскую ложку не обломить. Заметил — не один я так же мучаюсь. После трапезы — началось курение. Места в курилке не хватало, потому пошли по очереди — к предупреждениям сержанта отнеслись серьезно, и это правильно. Тем более что и сена тут сухого полно — пожбез соблюдать необходимо. А я тут же, заначив совсем малость — остальную махорку сменял на чай. Напьюсь вволю, благо ограничения на посещение мест общего пользования нету. И тоже принычу чуть, на потом.

После еды да прокурки — всем как‑то похорошело. Разлеглись по местам, да и пошли негромкие малословные переговоры. Ну да так сказать — ниочем. Ну кто о каше кто о махорке, кто о сене, в котором, вот падлы, какие‑то насекомые — не то чтобы вши или что, скорее муравьи что ли. Но, суки, кусачие же! Ну а об главном — все как‑то обходили. Какое‑то дурацкое суеверие, что ли — ну вроде как свежепокойника по имени поминать, или что. И только после отбоя, когда дежурный солдатик забрал масляную лампу, и каземат погрузился в темноту, откуда‑то из угла послышался негромкий вопрос, который каждый сам себе задавал все это время:

— Ну, что, соколики? Продали мы своего князя? Присягу‑то, выходит, предали?

— А и демон с ней — после долгого молчания устало ответил ему кто‑то. — Что мне тот князь? Чего я от него видел?

— Хе, а от барона ты видел чего? Каши вкусной поел? — не удержался уже я — Не, каша‑то вкусная, спору нет…

— Да чего каша, то я каши не видал! — загорячился кто‑то у соседней стены — А только баронские своих так не подставят, как наш… как княжеские!

— Ну, да — со смешком ответил кто‑то рядом со мной — Конечно. Уж у барона сдаться не выйдет. Сдохнуть запросто, а вот чтоб баронский кто сдался, даже пусть и наемники — давно не бывало. По первости было несколько случаев… так говорят, и много лет спустя барон, как ловил кого… не после ужина будь рассказано.

— Вот! — а, вот и минометчик голос подал — Верген, он эту, как бишь его… справедливость сделал! Да ты не ржи, я что говорю‑то! Вот смотри — что мы, не заслужили что ли штрафного? А? Молчите? А то‑то же. А уж про то, как он с этими паскудами поступил — и вовсе честь по чести! Вот уж точно, отольется им…

— Слышь — послышался хриплый голос от нашей стены — Ты это. Не вздумай. Ты ж понимаешь.

— Во — во — поддержали откуда‑то из угла — Не дури. Мы ж тоже как ты, но… ты ж знаешь порядок.

— Да ладно вам — засмеялся в темноте минометчик — Вы чего? Что я, совсем дурной? Да и то сказать. Чтоб я этой суке такую легкую смерть, как он моему братцу, устроил? От штыка али пули? Нет уж, хрен ему поперек глотки. Вот попомните мое слово — сам просить будет, чтобы добили… и не бойтесь — уж второй раз я своих на смерть не подставлю, мне того раза хватило. Не беспокойтесь.

— Ну, смотри, паря — недоверчиво ответил хриплый — Тебе жить, чо.

Все как‑то примолкли, ворочаясь. Слышно, как солдатик сопит в коридоре — ухо грел, дело ясное. Ну да это нормально. Уже чисто из озорства я снова вздохнул:

— А всеж — князя‑то — предали….

Тут в каземате как взорвалось — со всех сторон мне начали советовать, что с князем сделать, как именно и в каком порядке. А потом просто рассказывали, на каких местах и в каком виде князя сего видали, да родословную его с деталями происхождения и генеалогией. Шумели так, что дежурный аж крикнул, чтобы заткнулись, мол, по команде 'Отбой' наступает темное время суток и восьмичасовой сон.

* * *

Утро было добрым, с веселым умыванием бодрящей водой из колодца в каземате, и неплохим завтраком — судя по всему со снабжением у Альянса неплохо — да и чего ожидать, если Союз в деле. А если утро начинается хорошо — то и день полон приятных сюрпризов.

После завтрака — выгнали на плац у казармы, построили, проверили амуницию, а затем погнали в казарму. Как выяснилось — выдавать оружие. С одной стороны — как‑то вот так, сразу… с другой стороны — в общем, тут все и так просто и понятно. И опять же. Когда вывели и оставили на время привести себя в порядок — осмотрел ружье.

Длиннющая пехотная винтовка. Зашарканная донельзя. Ствол посмотрел — ничего, вроде — но вот что она пристреляна — нет никакой гарантии. И потому — я с нее и на сто метров не скажу что попасть можно. Только в упор, выходит, или 'в ту степь'. Штык — болтается, хорошо хоть защелка такая, что не свалится точно. Ножен для штыка не дали, надеть его 'в обратно' никак, конструкция не та — придется носить примкнутым постоянно. С другой стороны — хоть что‑то. Но все одно, ощущение от этого ружья — невеселое. Да и патронов не дали. Совсем.

Впрочем, взводные получили по револьверу — судя по скучному лицу кавэ — два — револьверы у них были под стать нашим винтовкам. Но им‑то хоть патроны дали. По дюжине. Но все равно — наш взводный сразу эдак приосанился, рука правая у него теперь прописалась на кабуре — ковбой, прямо.

После этого нас отвели в храм, где прошла политинформация. Священник в баронской форме, маленький и бойкий, напоминавший чем‑то Де — Тревиля из советского фильма про мушкетеров, воодушевлял и разъяснял, насколько благородна и полезна, в том числе и для несчастного, стонущего под пятой тоталитарного правителя Валаша, международная миротворческая операция. Что Коалиционные силы несут свет демократии и желают прекратить деструктивное правление одиозного тирана, проводящего, к тому же, геноцид своего же населения, притесняющего малые народности, а так же ведущего агрессивную внешнюю политику, вынашивающего захватнические планы и так далее, и тому подобное. Упомянулось и об аннексии незаконно захваченных Орбелем территорий, о справедливости и порядке, который восторжествует теперь, несомненно, на освобожденных землях.

После чего перешли к накачке — вперемешку с пояснением, что наша судьба напрямую зависит от выполнения нашего долга, и обоснованиями острой необходимости победить опасного врага. Пошли звонкие фразы про честь и славу, сладкие слова об высоких окладах баронских солдат наградах за успехи, с мимолетным упоминанием незавидной участи предателей, а так же сожалением о горькой судьбе тех, кто попадет в руки кровожадных княжеских. Ну, последнее весьма справедливо только к тем, кто перебежал бы на сторону барона до капитуляции, а кто после — немного другое дело… но вряд ли будет кто разбираться. А вот взводные побледнели при этом упоминании, чем заставили большинство из нас злорадно скалиться. Да, вот им‑то, если что — вылетит по — полной. И вовсе не за службу барону, хотя и это припомнят.

Потом священник начал пояснять, плетя какие‑то хитрые юридическо — моральные кружева, про то, что мол Присяга, это дело тонкое, и мол, есть такая присяга, которую и нарушить не грех. А с другой стороны — Присяга‑то дело обоюдное, и мол, если присягнувшего предает тот, кому присягали… В общем, мол — все вы правильно сделали, но только в отношении князя Орбеля, потому что тот, несомненно, есть воплощение всего зла и посланник демонов, что практически безусловно доказано. Излагал он это, то и дело косясь на меня. Ну, ясное ж дело — добрые люди везде найдутся. Странно было бы, если бы у нас особист не обзавелся 'доверенными лицами', ага. Да и наплевать, я на взгляды агитатора отвечал честной и открытой улыбкой. Подумаешь, мне словарный запас расширить — я и сам такие речи толкать могу, а то еще и похлеще. Про волосатые щупальца мирового империализма и неотвратимость наступления эры демократии. А так же о грядущем торжестве общечеловеческих ценностей.

После агитации в храме устроили службу, при том, вроде как‑то все чуть иначе, не так как у нас было. Как‑то проще и быстрее.

— Обновленцы, чего взять — вздохнул на мой вопрос сосед — Хотя по мне так так даже лучше, оно как‑то понятнее, что ли…

Уточнять, что за обновленцы, я не стал — вот уж чего, а религия меня совсем не заботит. Тем более, что по сути‑то, похоже, различия какие‑то несерьезные и формальные — ну, вроде как у нас католики и православные, или лютеране какие. Не то чтоб там ислам или еще что такое. Формальности какие‑то. Хотя из‑за таких формальностей у нас и войны бывали… ну или как предлог религиозные формальности использовали, да.

После службы снова выстроили, и Кане огласил, что у всех есть час до обеда, и разрешается забрать свои вещи из казарм. 'Ишь ты, вона как…' тихонько присвистнул сосед справа. Похоже, дело это не совсем обычное. Судя по веселой ухмылке капитана — так и есть. Типа поощрения авансом, что ли? Похоже, капитану, походу нравился произведенный эффект, видать, значимое послабление — наши воодушевленно зашумели после команды разойтись.

Все сразу как‑то разбились на группы, и более — менее прилично отправились к своим местам обитания. А я остался один. Нету никого более с нашей батареи. Кроме меня и Балу — остальные кто поранен, кто убит, а прочие, надо полагать, так в плену и остались. Это, видать, опять шуточки барона такие — мол, кто не навевался — идите и воюйте. Шутник хренов. За этими мыслями я как‑то один и остался стоять. Поймал на себе взгляд капитана — еще не хватало начальству в глаза лишний раз западать, с другой стороны — да пошло оно все. Грустно как‑то так стало, вздохнул, выругался тихо, по сторонам оглянулся, ружье на плечо закинул, да и пошагал к нашей бывшей батарее.

И ведь, надо сказать — вот как‑то ощущения такие… Наверное, когда с турмы выходят — так примерно себя чувствуют. Ячное дело, что с крепости никуда не деться и вообще — но в пределах, пожалуй, службы. А так — идешь себе вольно, ружье на плече, а не сзади несут.

Дошел до батареи, осмотрелся. Грустно тут. Расхреначили славно, в щебень. Пушки разбитые, гильзы… Кровища уже просохла и пылью занесло. Убитых ясное дело поубирали. Вид, как и у любого такого битого укрепления — какой‑то эдакий…. Свалку напоминает. Все в беспорядке и всякий хлам везде. Вздохнул, да и пошел вниз, в казарму, винтовку снял, и несу за цевье посередь ствола, штыком вверх — иначе тут не пролезть. Еще и подумал — до чего же неудобно, на самом деле, на что уж карабин лучше был. Грустно придется, когда драться надо станет. Оно конечно, этим дрыном — сподручнее конника в седле достать, под шашку не подставляясь. Тут конница дело обычное, и шашки вполне в ходу — вспомнил я виденных в первые дни порубанных, там где князь расказачивание проводил радикальное. Но я‑то такому штыковому бою не учен. Да и то сказать — мне бы от конников лучше хоть немного патрон дали, пусть и совсем в упор с этого ружья стрелять. Только и остается на штыках с пехотой в чистом поле резаться удобнее. Снова все это не весело. Ну да, выбирать не приходится.

Толкнул дверь, вошел… опачки. Смотрят на меня насторожено несколько солдат в песочке. Ну, ясно — новые хозяева.

— Здравы будьте, воины — говорю им — Кто старший?

— Тебе на что? — смотрю — хмурятся, на форму мою смотрят — ну, ясное дело, штрафник — не человек, а чего спрашивается приперся, и совсем непонятно — Сам кто таков? Чего надо?

— Ты, значит, старший — не спрашиваю, утверждаю, нечего тут тоже, я — на службе, у меня можно сказать приказ капитана и пошли вы все к демоновой матери — В общем, ефрейтор — меня отправили вещи мои забрать.

— К — какие? — ефрейтор то как‑то сбивается с панталыку — Откуда забрать?

— Вы тут чего, пьянствуете? — не могу удержаться я — Мои вещи. Из рундука. Я. Тут. Служил. Теперь вот. А вещи — тут.

— И что? — как‑то совсем тупо хлопает глазами ефрей.

— Конь в пальто! — не выдерживаю я — Вы тут пьяные что ли? У меня приказ от капитана Кане, моего командира — полчаса на то чтоб забрать свои вещи. Что не так, ефрейтор?

Выбесили они меня, пялятся как… непойми как. А мне плевать. Я теперь штрафник и потому мне положено выполнять только приказы командира. Так уж тут заведено. Ну, примерно как с часовым на посту. И я этим воспользуюсь, потому что не нравятся они мне.

Однако, имя капитана производит эффект брошенной гранаты — все как‑то моментально разбегаются с глаз, оставив передо мной одного ефрейтора, и он тоже явно не в своей тарелке. Чего они, на самом деле тут квасили? И боятся, что я их сдам? Уроды, нужны вы мне очень. Но все оказывается проще.

— Ты… Это… Ты скажи — нам же ничего не говорили. Мы это… мы так, только посмотрели… который твой рундук? — начинает суетиться ефрей.

Тут и до меня доходит. Дело в том, что у барона — очень строго насчет крысятничества. Тут даже с павшего — положено сдать командиру, а он распределит. А уж если у живого чего присвоить… говорят, и чины — звания не помогают. Грохнут сразу, без вариантов. А тут, выходит, если они чего с моего рундука прихватили — я же могу пожаловаться. Ну, положим, ясное дело, что замнут, но… неуютно им. Ясно все с вами, соколики.

Нагло прохожу мимо ефрейтора, сгоняю хлопающего глазами солдатика со своего рундука. Слышу облегченный вздох за спиной, причину понимаю сразу — узелок на петельках цел, не потрошили еще, не успели. И тут же радостный голос ефрейтора подтверждает мои догадки

— Мы твой не трогали!

— Проверим — бурчу я чисто из вредности, хотя знаю, что не врет.

Сунулся в рундук, пошарился… А чего у меня там есть такого? Одежды взять гражданской? Не стоит. И в крепости не поощрялось, а уж штрафнику… Каска попалась на глаза, достал, в руке кручу — словно от холодного металла воспоминания последних дней опять крутиться перед глазами стали… Сколько времени прошло с тех пор как я отсюда ушел? Трое суток? Четверо? Кажется, неделя, если не больше, а на самом деле…

— Это… солдат. Шлем — нельзя брать. Он. Это. Он на батарее записан, имущество — неуверенно мямлит ефрейтор — Нам за него спросят. Он же казенный.

Ишь ты. Да и ладно. На что он мне? Спору нет, хороший шлем, но — и таскать при себе негде, и не положено… наверное, и перед товарищами некрасиво — доля у нас одна, но я вроде как чуть лучше прикрыт. Да и то сказать — если все без каски, а я один такой красивый — кому первая пуля будет? Правильно. И не из каких‑то тактических соображений — а просто потому что несознательно стрелки выбор будут делать — по самому выделяющемуся. Нет уж, нафиг это счастье.

— Что, так над душой стоять и будешь, воин? — бросив каску обратно, через плечо спрашиваю ефрейтора — Не дрожи, я порядок знаю — казенного не возьму.

Тот обиженно сопит, но отходит. Ладно, чорт с вами со всеми. Прибираю сверток с рыльно — мыльными, маленькие мешочки с чаем, сухофруктами и специями, кисет с 'наличностью' — немного, но почему не взять. Чуть бумаги, карандаш. А больше‑то ничего такого и нету у меня. Ах, чорт… Взгляд натыкается на сверток — ну, да. Я и забыл. Даванул я косяка на ефрейтора — стоит, делает вид, что не смотрит, ну и не сказать, чтоб смотрел, присматривает. Ну и прямо на дне рундука размотал, глянул. Ага — револьвер тот. И пачка патронов, двадцать штук. А вот вроде как — никто ничего не говорил за такое, чтоб нельзя иметь, хотя и штрафнику. А капитан как сказал? Свое забирать? Так оно мое и есть. Вот и заберу.

Свернул обратно в тряпицу да на дно вещевой и сунул, поверх приправы, да пару портянок — тоже не казенные, сам купил.

— Так, товарищи — говори громко — Все я свое взял, сейчас с кухни мой сухзапас возьму, он хоть и казенный, да мне уже был выдан.

— Ты… Это. — насуплено говорит ефрейтор — ты хоть что ли мне на бумаге напиши. Умеешь ли? А то мало ли потом что.

— Давай, говорю я ему уже с кухни, выгребая свой пакет с сухим запасом — галеты, сахар, вяленое мясо, соль с перцем, крупы чуть. Чего пропадать ему? Пока ефрейтор там мнется — оглянулся, да и не удержался — дернул еще один паек. Все одно… будем считать, за Балу я взял. Пока ефрей на стол какой‑то огрызок бумаги выкладывал, карандаш у себя в подсумке искал, я кое- чего сообразил. Пишу я ему, значит, химическим карандашом расписку, хорошим казенным языком, мол, Я, рядовой номер семнадцать, первого взвода особой штрафной роты, во исполнение приказания к — на Кане, с места прохождения прошлой службы принадлежащее ему имущество изъял. Претензий к — оставляю пробел, нехай сам впишет — по поводу наличия, количества и сохранности — не имею. Дата, подпись.

— Силен! Выдохнул восхищенно ефрейтор — Ишь ты! Командиром никак был?

— Нет. Но грамотный. Установщик трубок — огрызаюсь, соображая, что малость прокололся. И сразу, чтобы заодно и отвести в сторону опасный разговор — Слышь, братцы… Я, конечно, понимаю, что служба, она такая… Но… Короче. Заначку тут кое‑кто припрятал. Ему она уже не надо. А вам — вкусно и приятно. Сечете?

— Хм — потер подбородок ефрейтор, да и остальные зашевелились, закряхтели — ребята‑то не зеленые, жизнь давно поняли, похоже — А что там?

А вина бутыль — улыбаюсь я — Не то чтобы большая, но… лучше, чем ничего! Сдать вам нычку?

— А точно не?…

— Точно. В самом начале, сразу, наповал. Ну?

— А тебе с нас чего?

— Ну, мне немного, сущие мелочи. Вы ж и так ее потом найдете. Только… потом же тут может и еще кто быть… потому — одно дело сейчас — а совсем другое потом. Ну, гвардия, по рукам?

— Ну… Это… А надо‑то тебе чего все же, рядовой номер семнадцать?

Да сущие пустяки, ефрейтор. Ну вот прихвачу я еще пару сухзапасов — идет? Вам‑то они все одно не считаны? Это же не каска?

— Ну… идет…

— Вот. Потом — ложку складную казенную — дай я сопру. А? Ну только не говори, что как каска на учете. Тут все же бой был. Спиши ложку, ефрейтор. Мне ж жрать почитай нечем.

— Ладно — благодушно машет грабкой ефрейтор, и на столе появляется два пакета сухпая и складная ложка — ножик — очень удобная и хорошая — Все? Где 'граната'?

— Погодь… еще вот что… одолжите мне патронов. Десяток. А то нам что‑то выдать их забыли. А я без патронов воевать не привык.

Повисла тишина. Потом один из солдат, постарше прочих, говорит:

— Ты, номер семнадцать, это. Не дури.

— Чего не дури, дядя? — насмешливо говорю ему я — Я уже отдурил. Только мне жить‑то тоже охота. А у меня только этот дрын. А с ним, сам понимаешь, каково оно, без патронов‑то.

Киваю ему на стоящую у стены длиннющую пехотную винтовку. Эта ж дрянь длиной, наверное, с мосинскую пехотную, и штык длиннее, чем я раньше видел. Даже у этих ребят, даром что пехота — и штыки покороче и винтовки тоже.

— Слышь, паря — ты это. Нам, если узнает кто, что мы патроны раздаем… В общем — не положено! — отрубает ефрейтор.

— Хрен с вами — бурчу я, запихивая сухпаи в гранатную сумку — не очень лезут, но ничего, сойдет — Нет, так нет. Вон там, в подпечье, за зольным ящиком пошарь… Есть? Ну, вот, радуйтесь, воины. Только… не пожалейте чарки, помяните покоем павшего Эрри — его это бутыль.

Развернулся, да и пошел, подхватив винтарь, в тишине к выходу. За дверь уже взялся — в спину мне тот, старший солдат сказал:

— Братец, ты… это. По верху пройдись, по батарее. Нам вроде как ничего не говорили, чтоб нельзя там ходить… так ведь, командир?

Я остановился, кивнул, да и вышел. И на том спасибо. Полез по разбитой — видно, мина прилетела — каменной лестнице наверх. Евгения Марковна, эк оно тут все… апокалипсято. Ну да я не в музей обороны форта Речного пришел. Шустранул под брустверами, да и так на битый камень поглядываю… ага! Есть! И еще, а ну‑ка…

В общем, наковырял я семь штук патронов к винтарю, гильзы брать не стал, хоть тут и принято — но мне незачем. Револьверных два патрона — там больше было, но остальные в крови все наглухо — такие патроны не годны, пожалуй. А два чистеньких — прибрал. К моему не пойдут, ну да ничего, пусть будет. Жаль, гранат не нашлось, ну да это я так, размечтался. Пояс еще нашел, кожаный, хороший. Целехонький, только в крови чуть, но и то не сильно — видно, с раненного кого снимали. Пригодится.

Пояс отправился в сумку, а патроны — в карман. Вот так вот. Жить стало лучше, жить стало веселей. И на этой оптимистичной мысли я и пришел как раз к тому времени, как и капитан вышел. Вскоре и все остальные собрались — смотрю — сумки‑то у всех хорошо так набиты, и не один я, похоже, пайки прихватил. Ну, думаю — сейчас шмонать будут, как положено, чтоб значит, в кармане — носовой платок и расческа, как же, плавали, знаем… Ан нет. Видно, не учел я, насчет солдатского имущества. Армия‑то баронская — корнями в наемников идет, а там — главное что? — именно, трофей! И никто трофей отобрать права не имеет — даже сам барон. Ну, так говорят, по крайней мере. Это если, конечно, трофей не какое‑то военное имущество или оружие, армии нужное, или секретные документы или еще что‑то ну ооооочень важное. И не пленники, ясное дело — рабов потом можно купить, а пленных — всех передают кому надо. А остальное — хоть сколько стоит, отобрать не имеют права. Долю, правда, с трофеев, полагается внести в полковую казну, в солдатскую кассу — но то решается уже по уговору. А что твое — бери — владей. И сам таскай за собой, если обоза нету, а запретить — неможно. Главное дело что — чтоб оружие и снаряжение нес. Его бросить не смей. А не то… ну, понятно что будет. А уж чего сверх того несешь — твое дело. Ну, еще — чтобы уставной вид не портить.

— Ну, ублюдки — довольно щурится Кане — Смотрю, вы не такие дураки, какие есть на самом деле. По крайней мере — не все. Хоть пайки догадались взять. Это хорошо. А ну‑ка, спиртное кто притащил, а? Не слышу? То‑то же. Учую — пристрелю. В моей роте пить можно только мне, и сержантам. Остальные — по приказу нашего командования… в честь побед, хе — хе. И ровно столько, сколько можно. За остальное — пристрелю. Вот так‑то, уррроды. А теперь — слушай ваш первый боевой приказ. Построились, уроды, и шагом марш! Мы идем воевать, мать вашу в три демона через пень….

Выходим мы, значит, из крепости, и по пути, вроде как на прощание — смотрю на поклеванные пулями стены Воротного бастиона. Нашими пулями поклеванные. Да уж. А ведь хорошо били‑то. И, поди, не все зря. А вот оно как выходит, понимаешь. Уже входя под свод арки — обернулся, бросил взгляд на нашу батарею. Прощай, Форт Речной, уж вряд ли вернусь, да и незачем. Командир наш — впереди, на ржавой лошади поехал, шагом, взводные нас выстроили и сами впереди взводов, сержантов не видать — может, потом нагонят, может, еще как. Тронулись.

Вышли, и сразу поперед воротами, дорога чуть изгибом, а напрямую — лагерь городят. Как тот раненный и сказал — роют ров, колья ставят. И тент натянули. А под ним… ну да, раненые. И — здрасьте, ваше благородие — лекарь Берг, собственноличной персоною. Вид встрепанный, и обескураженный, даже можно сказать, растерянный. Топчется так на месте, то сюда дернется, то туда, словно не знает, за что хвататься. А уж как нас увидел, по лицам, видать, признал — и совсем растерялся. Особенно как взводных разглядел. Вроде как рвануться к нам хотел, да и передумал. А мы — что? Мы ничего. Мимо, строем, походным шагом, по трое в ряд, глаза в затылок впереди идущему. Прощевайте, мастер Берг, ибо, как говорили древние фашисты — каждому таки свое, йэдем, понимаете ли, даз зайнэ, по — ихнему, по — фашистски. Вот и у нас с вами так. Каждый выбирает сам. И нечего, нечего — так и чувствую, как значит, от лагеря, десятки глаз в нас смотрят. И невольно глаза‑то прятать самому хочется, да отвернуться, да сгорбиться… Нет, шалишь. Распрямился, и на лагерь смотрю наискось, с прямой головой иду — ну, не парадным шагом, но так, потверже. Нечего мне тут укоризны строить. Сами виноваты. Сами выбрали свою долю. Смотрю — и другие в строю, словно почуяли — распрямляются, шаг печатать начинают, вот р — р-раз — как оно обычно и бывает — и все в ногу пошли! То было только слышно по дороге — чоп — чоп, чоп — чоп — чоп — а сейчас — ш — р-рах, ш — р-рах, ш — р-рах! Аж по земле дрожь пошла. Капитан даже привстал с сиденья, оглянулся удивленно. А мы знай шаг печатаем. Нечего! Каждый сам свой путь находит. Сами себе судьбу выбираем. Кто сюда, а кто в лагерь… ну а раненые? Что раненые… тут ведь тоже, кому как повезет. И вообще, тоже дело такое — неизвестно еще, кому доля слаще выйдет. Так что нечего. Не за что мне каяться. У всех — своя доля.

— Точно, братец! — гудит сосед слева — коренастый бородач — Каждый сам дело делает и за него отвечает!

Это, я, выходит, вслух брякнул. Ну, да и ладно. Таким шагом мы на злости отмахиваем километра два, потом даже Кане приказывает сбить шаг — мостик впереди. Мосток крепкий, но положено. Дальше идем спокойнее, но все равно настроение какое‑то… боевое. Таким макаром, с недолгими передышками, топаем до вечера. Надо сказать, мотопехотинцем быть — оно куда как приятнее, все же. Поклажи у нас, правда, нету — даже патронов нету… ну, почти. То есть, идем налегке. И, как я так смотрю по прошлому опыту — для пешего похода — довольно быстро. Видно, торопится капитан. Нужны мы где‑то. Сразу вспомнилось — зачем мы там нужны — и как‑то настроение упало.

Как начало темнеть, мы уже забрались довольно высоко в предгорья. Ну, или как это называется — такие невысокие, но крутоватые, лесом поросшие холмы что мы из крепости видали. Сплошь из каменистых осыпей. То есть, те‑то холмы, что с крепости видно, миновали, а за ними следующие, и потом еще — а дорога‑то все вьется и петляет. Потому что напрямки, по осыпи да по лесу — куда как медленнее выйдет. Вроде и не далеко отошли, а много отшагали. Оттого и гнал нас капитан. Но все же, под вечер, в сумерках уже, скомандовал он привал на берегу ручейка, приказал стать на ночевку. Взводные засуетились, пытаясь, видно, вспомнить — как это делается. Да, господа офицеры, подзабыли вы, как это — солдатами на деле командовать… или и не знали никогда? Смотрю, ка — вэ — два вроде как вспомнил, нарезает смены, определяет где стоять охранению… А наш совсем раскис, только, как рыба, пасть разевает. Кане, смотрю, сплюнул, и приказал нам всем хворост для костров собирать, а взводного ледяным тоном подозвал к себе. Тут ведь опять что — нельзя командовать штрафниками — кому‑то из них. Даже Кане не имеет права назначить такого. Только в бою, если убили командира — и то до конца боя пока нового не назначат. Вот и тут. Привалило капитану счастье. Если это не барона шутка, а его личная, этих сволочей во взводные прибрать — то, похоже, он уже жалеет. Но, правильный — отчитывает взводного не при нас. И матюгов не слыхать. Вот только, как вернулись мы — вид у нашего взводного был такой, что хоть аллегорию отчаяния с него ваяй. Из говна и пепла. Что, надо заметить, изрядно подняло нам настроение. Разожгли костры, взводный кое‑как разбил смены, настало время ужина. Оба взводных, не сговариваясь, устроились в центре нашего бивака, рядом с капитаном. Тот поморщился, но промолчал. Впрочем, к ним не подошел и их и подавно не пригласил 'к столу'.

А у нас как‑то, в отличие от второго взвода, рассевшегося по двое — трое у костерков — сразу, едва наше недоразумение убежало, организовался общий стол. Сложили длинный костер, расстелили две плащ — палатки — и набросали из своих запасов, кому чего не жалко. Тут же, посовещавшись, доверили делить все рыжеволосому рябому парню — большинство у нас были из пехоты, и они его все отрекомендовали как 'честного до глупости'. И сели все есть вкруг, окромя разве смены, что уже заступила сразу — но им Рыжий Бруно тщательно отмерил порции. Смотрю, капитан встал, прошелся, глянул внимательно. Мы чуть напряглись, но нет, ничего, ушел обратно. Интересно, вот он все ж такой из себя… а как оно ему — ночевать посреди чужой, вражеской, хоть, вроде как, и на их стороне числящейся, штрафной роты? Один ведь… захотим зарезать — никто ж не поможет. Но виду даже ведь не подаст. Странно конечно, что вот так вот, один он с нами остался.

Пока размышлял — часовые, что стояли на стороне, откуда мы пришли, тревогу подняли, мы все всполошились было — но тут же разрешилось все — на телеге приехали двое наших сержантов, писарь, он же водитель телеги, и солдат с лошадиной мордой, судя по всему — наше хозобеспечение. Ни у кого больше столь кислых морд не видывал. Стали они посередине, образовав что‑то вроде цитадели, от телеги тенты натягивать стали. Я нашим предложил — может, тоже — палатки соорудим, как положено? Чего поодиночке в кутаясь в плащ — палатки спать?

— А часовые? Им без плаща как?

— А нехай передадут следующей смене свои, и все.

На том и затеялись, соорудили, под заинтересованным взглядом капитана и сержантов палатку. Все как положено, честь по чести. Расстелили на земле, чтоб лечь рядком, и накрыться хватит — вместе всем спать оно и теплее, и если роса сядет или дождик — то под общей палаткой суше. Слышу — хмыкает, не то кто‑то из сержантов, не то сам капитан. Вроде как даже одобрительно. Ну, оно, надо сказать, все так ладно получается — оттого, в немалой мере, что у нас, в первом — почитай все из одной части. Пехотинцы, из двух взводов всего. Ну и я один из пушкарей, да минометчик этот. А во втором — с бору по ниточке. Да и пехоты у нас больше, а она к полевым привычнее.

Утром выступили затемно еще, капитан опять спешил. Тем же порядком пошли, но капитан пересел на телегу, а лошадь его на буксир взяли. Видать, чего‑то там они обсуждать будут, совет в Филях, все дела. А нам чего — топай себе, и топай. Снова тянется — вьется дорога, все больше забираясь в горы — вот скоро и леса уже меньше становится, пошли проплешины с жесткой выцветшей невысокой травой, синие цветы кустиками, невысокие скрюченные какие‑то деревья, появляются кучки камней и заросли ежевики. Поневоле как‑то все давит, и я чуть эдак оттягиваю ремень винтовки, взвешивая ее, что ли. Все же не на прогулку идем, а местность тут как‑то… навевает. Винтовка, надо сказать не пустая. Ночью еще, будучи в охранении, я тихонько зарядил в нее четыре патрона, да и закрыл затвор, спустив курок на пустой ствол. Пусть будет. И нести ее, вроде бы и незаметно потяжелевшую — а гораздо спокойнее. Мало ли чего ждет.

Судя по всему — накаркал. Едва мы выкатились из‑за очередного поворота, как строй стал ломаться — впереди встали без команды, нам команды не дали, и мы смешались неопрятной кучей. Нехорошо. Что там? Да какая разница! Дернул с плеча винтовку, перехватил в руку — толкнул оторопело стоящего, и тянувшего шею, как селянин в театре, соседа справа — румяного блондина, и впрямь, наверное, из деревни. Тот спохватывается, смотрит на меня — и тут же сноровисто выкатывается в сторону, сбрасывая в руки винтовку. Примерно так же действуют и остальные, без команды уже растекаясь, разворачиваясь подобием строя. Ну, пехота, чего взять — учены неплохо. А вот команды‑то нету… Сзади уже подали команду второму взводу, Кане негромко требует доклада — а впереди — тишина. Да и наплевать, солдатики ученые — мы рассыпаемся строем поперек дороги — и тут и мне становится видно причину остановки. Мать их, портовую девку…

Дорогу пересекает неширокий, но, судя по всему, довольно глубокий и обрывистый, не знаю, как правильно сказать — каньон, овраг? Речка там, по всему сказать, больно оттуда зелень прет сильно. А через него — мост. Добротный, крепкий мост. Был. Потому что мост этот уже охватывали оранжевые языки пламени.

А на том берегу бежали, спотыкаясь, вверх по поросшему травой склону трое человек, в лохматой одежде, и с оружием.

— Мост сожгли! — очнулся вдруг наш придурок — Мост! Мост!

Это чучело так и стояло посреди уже пустой дороги, во весь рост, нелепо тыкая пальцев в то, что уже было видно всем, в том числе и подбежавшему капитану в сопровождении сержантов с карабинами. Орал наш взводный так, словно хотел докричаться отсюда до крепости. Но докричался только до врагов. Один из них моментально остановился, скрутившись присел на ногу, и бахнул в нас из карабина. Пуля щелкнула куда‑то в камни, никого не задев, но все инстинктивно пригнулись, взводный заткнулся, удивленно повернувшись на выстрел, Варс выругался, а стрелок снова вскочил, и побежал дальше. Тут всего‑то метров триста, мелькнула мысль. Я ж его сейчас снял бы, если знать наверняка, что винтовка пристреляна. И тут же вторая мысль — если сейчас они начнут бить не на бегу — они нас всех перещелкают, если не уберемся.

Но у капитана Кане по этому поводу было совсем другое мнение.

— Вперед! — прорычал капитан — В штыки их!

Ну, классика жанра, конечно. В штыки на… ну, хорошо хоть — не на пулеметы. Подумал так… и рванулся вместе со всем вперед. Почему? А потому что лучше иметь шанс получить пулю от врагов, чем гарантию схлопотать пулю от своих. И пошло оно все к чорту!

Бежали не то что толпой, но не разбирая особо, чтоб скорее — все понимали — шанс то только один — быстро добежать. Дохлый шанс, но все же. Оббежал стоящего столбом взводного — насилу удержался, чтобы не приложить прикладом. Кинул взгляд на диверсантов — ах, ты ж, их матерь! Уже добрались до зарослей ежевики, прячутся, карацупы хреновы! Сейчас дадут нам…

Рассказать оно все и то дольше выходит. Первые двое добежали до моста, чуть замялись — огонь уже и дым сильные, видно хорошо чем‑то плеснули эти гады, горючим, да и дым такой, нефтяной, черный. Сразу‑то и не побежишь. Страшновато. И тут — бах! — выстрел. Тот, что чуть позади стоял, согнулся, за бедро схватился, ружье выронил. Передний сразу вперед рванулся, еще кто‑то из первых добежал — и тоже — по мосту, в огонь! Но, как сказать, что совсем в огонь — нема ж дурных. Повезло, что по оврагу, по расщелине этой — ветер тянет. И мост‑то уж весь в огне в общем, а по краю‑то, там огонь и дым сдувает. Вот, они там и рванули, бегом, друг за дружкой… И снова — бах, бах — и оба они… Первый — молча, как бежал, так вниз с моста и ушел. Второй винтовку упустил, за живот, схватился, в огонь упал, и орет, конечно. Кто‑то кинулся его тащить… Бах. Снова выстрел. И крику прибавилось — помощнику в грудину прилетело. А все мы еще бежим, как и бежали, это рассказать долго. И тут я соображаю — опаньки. Приплыли — хрен они дадут нам пройти. Так и перещелкают всех. Через огонь не пробежать уже. А по краю, где еще только и можно — им все видно. Трое их, и не промахнутся они. А потом мост и совсем сгорит. И или мы тут стоять будем, и всех перебьют, или отойдем. Потому как если лезть в тот овраг — то еще проще перестреляют.

Пока я это подумал — а уже сам собой на колено шлепнулся, затвор еще до того дернул, и не глядя особо, в край зарослей и грохнул с винтовки. Неожиданно для наших, они все аж затормозили, дурачки, оглядываются. А я уж внимания не обращаю — дело‑то интересное у меня. Винтовка все же не пристреляна оказалась. Но, нечасто такое бывает, если не в кино, а тут каменистая, пыльная осыпь помогла — увидел я, куда пуля попала! Облачко пыли так и встало, словно разрывной дал. На десять часов, метра на полтора так примерно. Ну, я тут же второй патрон, а тут как раз — бах! — вспышка! Ну и я в ответ, по вспышке, примерно целясь правее и ниже. Уже когда жму спуск, соображаю, что недалеко где‑то щелкнуло, пулей‑то. Встал, затвор дергая, и три шага и снова на колено, и по вспышке снова… А за спиной кто‑то из наших заорал — оттуда, значит, попали таки опять. А только все же, карабины у них, наверное, а они короткие, и тут триста метров, да речка эта, ветер — все не так им просто бить. А вот у меня — винтовка длиннющая, даром, что не пристреляна. Патрон тут винтовочный‑то — чуть помощнее нашего калашниковского. Но с очень длинного ствола пехотной винтовки — летит сильно и прямо. И отдача смешная, да и звук у винтовки на удивление тихий, вспышки тоже нет — ну оно и понятно — длинный ствол. Слишком длинный даже. Целить не так удобно, или садись на ногу, но тогда — и сам мишень. Или лежа, но они выше, а лежа стрелять вверх плохо. Да и опять — мишень. Пока все это думаю, ловлю на мушку заросли, надеюсь подловить, как высунется кто из этих. И от неожиданности, когда над ухом грохнул выстрел, дергаю спуск. Кошу глазом — Варс, оскаленный, дергает на весу, не отрывая от плеча, только голову в сторону отвел, затвор карабина. Матерый сержант, ну да кто ж иначе‑то думал. На выстрел слева отреагировал я спокойнее — Барген рядом, тот не сел, встал, словно с калашникова лупить собрался, в распор так встал, широко ноги расставив и наклоняясь вперед, и тоже — грамотно так держит карабин… С той стороны выстрел — пуля где‑то поверх пошла — и сдвоенный тут.

— Есть! — кто‑то сзади крикнул. А я, раз тут подмога есть, остальные три патрона в магазин набиваю как раз. Оглянулся — а наши все и замерли. Так и стоят живописной мишенью на спуске. Какое тут зло меня взяло!

— Вперрред, желудки! — зарычал, как когда‑то, давным — давно в той еще жизни — На мост! Вперед!!!

И снова за дело, целить по стрелкам. Их и впрямь там двое осталось — одного видать эти дядьки привалили, умелые. Да и те видать не новички — лупить стали теперь прямо с — по‑за кустов, двигаются резко, меняют позиции много. Да только не их уже берет — наши бегут по мосту — вот опять выстрел, и один из штрафников, крича, срывается вниз, но остальные бегут дальше.

А я, прикинув, куда дальше сунется стрелок, всаживаю. Насколько могу 'беглым' все четыре патрона ему 'наперерез'. И тут же кричу Варсу:

— Пустой! — по привычке, на автомате. Тот непонимающе косит глазом, и я поправляюсь — Патроны дай, сержант! У меня все вышли!

Слышу бряк — слева. От Баргена., прямо под ноги мне шлепается обойма, пока вбиваю ее в магазин, от Варса еще одна, ее в карман. А как вбил, то смотрю — а то ли я попал в того стрелка, толи сержанты привалили одного — но остался‑то, походу, один всего дивер. Один стреляет. И нечасто, выстрелы совсем редко, и наспех, неточные. А уже наши‑то первые бегут, карабкаются по склону от моста. Остальные по мосту бегут, и кавэ — два уже там, орет что‑то, вроде как, чтоб напролом не бежали. Зря уже, уже все, не с пулеметом же тот, не отобьется. А тут сзади, стук копыт — обернулся я даже. Ну, дает! Кане, лошади своей башку плащ — палаткой замотал, да и на всем газу на мост едет! И так вперед и пролетел, через огонь, только дым за лошадью, плащ — палатку с башки ей скинул, через ряды насквозь, и по склону. Вроде как, по склону вверх кавалерии атаковать невместно, но капитан прет. Тут выстрел опять с зарослей — бах! — ах ахнул кто‑то, мотнуло капитана, попал в него дивер! Но в седле держится, и скачет вперед. Ну, тут мы все трое, не сговариваясь дали по тем кустам, откуда стреляли, беглым. Я отстрелял, а новую обойму уже на бегу заправлял, потому как решил, что надо догонять — все штрафники на том берегу, кроме раненых, кто еще жив. Вон, кто в огонь‑то упал, затих уже, так и горит там. А на этом берегу из целых остались только наш взводный, так и стоящий растеряно, сержанты, да телега и при ней тыловые — они, едрена вша, только свои винтовки откапывают из транспорта, гляди ты на этот эстонский спецназ! Сержанты кстати тоже за мной рванули. По мосту… ух, жарковато и страшно — краем глаза отметил — метров десять вниз, и стенки отвесные — и падать не мед, и если без моста — то и подавно тут ползать. А мост уже разгорелся, хоть и минуты не прошло, треск стоит — как пистолетные выстрелы. И ясно уже — кранты мосту. Новый ставить придется. Я, сразу‑то за мостом — в сторону и опять изготовился стрелять — а некуда — Кане уже доскакал, и с лошади прямо в кусты куда‑то с револьвера беглым лупит, четыре штуки как с автомата почти дал. А потом с расстановкой еще один. Отсюда не видать, чего там как. Но Варс, что поблизь от меня с карабина целился, разгибается, встает, и удовлетворенно так:

— Готов… Хлопнул его капитан.

Не скажу, чтоб я уверен был, но спорить не стал. А тут уже и первые наши со штыками подбегают, Кане им что‑то командует — ну, ясно, зачистить заросли, а сам лошадь разворачивает, и в нашу сторону. Я с колена тоже встал, винтовку на предохранитель, а что дальше делать — не знаю. Стоять тут нехорошо, бежать вперед одному, потому как все уже далеко — как‑то глупо. Оглянулся на мост — трещит, весь в огне. Того моста больше внизу было — там опора такая сделана, эдакая ферменная конструкция, вышку ЛЭП напоминающая немного — она мост и подпирала. И вся она уже в огне. Тут соображаю — мы‑то ладно, а телега как?

А тут и капитан подскакал. За плечо держится, через пальцы кровь выступила, злющий. На меня взгляд бросил, я тут же вперед рванул, типа остальных догонять, но Варс меня остановил, велел тут быть по сторонам смотреть. Ну, оно тоже ясно — там от меня толку мало, а тут — лишний ствол. Кане, тем временем, с лошади прямо, перекрикивая треск горящего моста, орет на тот берег:

— Приказываю оставаться и ждать саперов. Гонца отправьте в крепость и ждите. Потом догоните!

Оттуда что‑то вякнули утвердительное, и капитан, чуть от моста отъехав, от жара‑то, с лошади слез. Барген уже индпакет рвет, помогает капитану куртку снять, мы с Варсом тоже чуть отошли — жарко горит. И все стоим, стволами, да больше сказать глазами по — окрест шарим. Кане ругается, но, судя по их с Баргеном репликам — несерьезно там особо, так, царапина невеликая, но болезненная.

Пока сержант бинтует капитану руку — подтягиваются наши. Хмурые и злые, притащили три тушки, все трое двушные уже. Уложили в ряд, взводный — два докладывать начал, но Кане, недослушав, морщась от боли, рявкнул, чтобы обыскали их, все сложили рядом. Началась суета, в итоге кроме трупов трех крепких мужичков в серой форме, пограничной стражи, как сказал кто‑то из штрафников, выросла куча трофеев — карабины, подсумки, ремни с ножнами, ножи, маленькие ранцы с жраньем, лохматые накидки. Ни бумаг, ни жетонов, личных вещей минимум — рыльно — мыльные, зажигалки, ложки… У одного нашлись листки бумаги и карандаш — но, как назло — листы чистые. Варс, однако, и их прибрал, сказав, что есть всякие хитрости, чтоб так просто не прочесть было, тайные способы всякие. Ну, да, слышал я — молоком там писать… Только чернильниц из хлебушка при этих не видать.

Капитан, все еще морщась, подошел глянул на убитых, сплюнул с сожалением:

— Нету… Я‑то надеялся, свидимся — и, не оборачиваясь, пояснил сержанту — Думал, особый их, с Речного, попадется. Эта ж паскуда, как утек, на тот же вечер — дымом с горы сигнал подал. Прибежали туда, а там и костра‑то нету, только дымовуха сгоревшая и валяется. Предупредил ближний перевал, сволочь такая.

— Мож, и не он то — с сомнением ответил Барген — Тому свою шкуру бы спасти…

— А некому больше. Остальные все секреты и посты взяли или повырезали, еще эти… Которые. Там пост‑то и был, на горе — так его сразу. А это уже потом. И никто кроме него с крепости не сбежал. А уж за шкуру его ты не переживай, он еще много с кого сам шкуру спустит, тот еще гад. Мы с ним когда‑то вместе месяц в болотах в окопах гнили, я его хорошо знаю. Настоящий вояка. Вот, встретить надеялся, да прикончить. Ладно, все это глупости… Взводные… Ах, у нас еще и взводный всего один? — Кане снова начал злиться — А где же второй? Надеюсь, пал, как герой?

— Кхм… Вашбродь — Варс покашлял в кулак — Разрешите доложить… Он на том берегу остался. Не успел, значит, пробежать.

— Не успееееел? — протянул капитан, и глаза его сузились — Ну, хорошо…. Никуда он не денется. Варс!

— Я!

— Примешь первый взвод.

— Есть!

Тут же мы построились, подсчитали потери. Убыло пятеро из первого взвода, трое из второго. Кто ранен, кто убит — уж теперь неясно. Мост так разгорелся, что и не подойдешь, на той стороне оставшиеся тоже отошли, раненных оттащили, бинтуют там их. Ну да чего там — скомандовали вольно и велели осмотреть — привести себя в порядок. Потому как сейчас — дальше пойдем. Диверсанты — диверсантами, все это очень интересно и увлекательно, но нашу задачу никто не отменял.

Капитан тем временем подошел к трофеям, порылся. Карабин один сразу себе забрал — я с сожалением проводил взглядом — такой же точно карабин запрятан у Айли… жаль. Хороший, нравился он мне, куда удобнее винтовки, хоть в горах длинная и лучше, но мне все же карабин бы. Остальное все капитан приказал на лошадь навьючить, а подсумки взял и к сержантам подошел.

— Взводные, выделить охранение и дозоры, тройками! Берген, раздать этим патроны, по пятнадцать штук каждому. У вас с Варсом сколько осталось?

Тут оба сержанта несколько сконфузились, переглядываясь. Ну, понятно. Они с телеги‑то налегке соскочили. С тем, что есть. А у них у каждого всего по два подсумка, сдвоенных, и есть. Сорок штук. Да сколько отстреляли.

— Вашбродь, у меня двадцать восемь — гудит один.

— Тридцать три, вашбродь! — второй.

— Ясно — сплюнул капитан — Прогулялись, нечего сказать. Я уж потом при случае припомню кое — кому… Но вы оба тоже хороши.

— Я, это… вашбродь. Я еще обойму этому отдал — и в меня пальцем тычет. Тут вокруг меня народ тихонько так расползаться начинает, как тараканы от мелка Машенька.

— И я тоже, вашбродь! — радостно вспоминает второй

— Ага. Кстати — Кане поворачивается ко мне — А поди‑ка ты сюда, соколик. Ну‑ка, быстро — откуда патроны взял?!

Глава 6

Ну, тут дело такое. Смысла скрывать нету. А то вон, злющий капитан. Оно и ясно. Еще и до места не дошли, а потери весьма серьезные понесли. И мост не спасли… хотя и не могли спасти, а появись мы тут на пять минут позже — и соваться бы не пробовали. Но все одно капитан бесится, надо как‑то разрядить.

— Так точно! — говорю — В крепости прибрал. Вы, вашбродь, меня на батарею отправили, за имуществом. А там, извиняюсь, поверху‑то, опосля боя всякого набросано. И, смотрю, патроньев этих тоже есть немного. Я так и решил, что оно лишним не будет, тем более что эти, в крепости, нам патронов пожалели, а так думаю — вот господину барону на семь патронов расходу меньше станет!

— Ты, шельмец, какое право имел патроны брать? — смотрю, скалится уже Кане — Кто тебе разрешил?

— Так точно, вашбродь, никто не запрещал! — выпучиваю глаза я.

— Ах, ты ж… — смеется капитан — Варс… слушай, это его дело особый их отметил?

— Точно так — бурчит Варс — Мы когда выезжали, говорили, что принесли бумаги от перехваченного посыльного, накануне отправили, его у самой границы срезали секреты. Так там депеша какая‑то, вроде как обещали потом переслать, нам некогда ждать было, пока там все перепишут…

— Ну, ну — Кане смотрит, прищурясь — Учтем, посмотрим… Сколько же, поганец, у тебя патронов сейчас?

— Пять, в винтовке все, вашбродь! И — еще два там жеж подобрал, к револьверту!

— Ага… а было сколько?

— Семь, вашбродь. И еще по пять штук господа сержанты мне отдали.

— А револьверные‑то тебе на что? Куда ты их совать‑то собрался?

— Так точно, вашбродь, ни на что. Просто, жалко оставлять было. Там, вашбродь, много чего жалко оставлять было, да не унести…

Вот тут уж заржали все, даже рядовые штрафники. Барген аж слезу вытер.

— Ах, ты ж, зараза. А ты знаешь, что за то, что чужое прихватил, у барона положено?

— Так точно, вашбродь! Только, извиняюсь, я — сключительно свое взял! Ну а патроны — оно ж чье? Выходит, ничье…

— Ну — ну — скалясь, махнул рукой капитан — как же, 'свое только' он взял, так и верю. Вон, сумка от пайков только что не лопается… Ладно, Варс — дай ему еще десять патрон, и в дозор его. Становись, смертнички, нам еще шагать и шагать.

* * *

Дальше потянулась скучная дорога, пыльная, жаркая и душная. Сменялись в дозорах, настороженно перлись вперед — но никого более не встретили. С несколькими привалами еще до вечера вышли к передовым позициям баронских войск. Тут стояли кавалеристы — хрен их разберет, по — моему, драгуны, больно уж они сноровисты в пехотном бою, а точнее — в обустройстве позиции. Вышли они сюда маршем, но, поскольку на перевале были предупреждены — их тут встретили огнем. На подъеме к укреплениям валялось с десяток тел и несколько лошадиных туш.

Они не полезли в лоб, отошли и на опушке зарослей, предусмотрительно вырубленных на километр перед укрепрайоном, уже оборудовали некоторое подобие дерево, а точнее сказать камнеземляного забора. То ли сами они такие ловкачи, то ли у них саперная часть неплохая. И артиллерия есть — пара пушек видна. Маленькие, поменьше наших шестифунтовок, хотя калибр вроде и похожий — мельком видел выложенные снаряды, когда проходили. Только снаряд‑то такой же, а гильзочка чуть не вдвое короче. И сами пушки похожи на старинные, с нашей истории, десантные пушки Барановского. Аккуратненькие такие, хоть и маломощные — зато всегда с собой. Наверняка же и минометы есть, как без них. Они тут, хотя и не как у нас, совсем чтобы легкие — но гораздо легче пушки того же калибра. А калибр у них обычно солидный. Так что если и не батарея то штука — две точно есть, разве спрятаны подалее — им нет нужды напрямую стоять. В общем, уже серьезно тут все подготовили. Но вперед не лезут.

А это навевает снова невеселые мысли. Хотя — ну, смешно думать, что вот неполную роту придурков в штыки погонят на убой — и это все решит. Наверное, все таки — ждут подкреплений. Мы просто — первыми прибыли. Но, то что именно мы окажемся 'на острие удара' — без сомнений. Ладно, прорвемся, было бы куда.

Заночевали да удивление комфортно — у драгун оказалось растянуто довольно много тентов, заготовлены дрова, нам выделили пару котлов под варево и несколько котелков для чая. Ловки эти бароновы вояки — пару — тройку дней всего — а все обустроено. Видно — не впервой. И воевать умеют, судя по всему. На нас смотрят эдак. Не сказать свысока, хотя конечно, и не как на равных. Скорее… ну, вроде как на непутевых союзников. Кане сразу пошел ругаться насчет патронов, но ругаться не вышло — кавалерийский капитан с обвислыми усами и повязкой на глазу махнул рукой, и тут же притащили ящик. Кане, по — моему, даже расстроился немного. После трапезы Барген, временно замещающий отсутствующего начхоза, выдал на взвод по три иголки и немного ниток. Драгуны дали каких‑то тряпок — стали мы латать прожженную и порванную одежду, кому нужно было. У меня от общей благости картины мелькнула даже мысль попросить пристрелять винтовку. Но решил не борзеть. Да и то сказать — как она бьет — я лично знаю, сумею попасть. А на сотню метров, например — уже почти что и прямо лупит. Сойдет. Отдыхать нам позволили, выставив только одного дневального на роту. Уже засыпая, подумал — что все это неспроста. Придется завтра, похоже, отрабатывать 'гостеприимство'. И ведь, чтоб ему — не ошибся.

После побудки — организованное умывание в ручье за полкилометра от лагеря — пробежка — в виде зарядки, а обратно — и с общественно — полезной нагрузкой в виде двадцатилитрового кожаного бурдюка — фляги воды на двоих. Водоснабжение лагеря. Значит. Ну, оно понятно, лошади оставлены у самого ручья, но людей там тоже не мало — как кто‑то из наших заметил 'усиленная сотня'. То есть по здешним меркам это и до пары сотен дойти может.

Короткий, прямо‑таки просилось слово — энергичный завтрак, из сухпайков и кружки какой‑то бурды, кофе — не кофе, но очень бодрящий напиток получился. Чем‑то отдаленно напомнил легендарный 'кофейный напиток Бодрость'. Или 'Здоровье' — не помню уж как назывался, из детства что‑то. Из интернатской столовки. После дали отдохнуть немного, выдали каждому по двадцать пять патронов, пять в винтовку и двадцать — в карманы.

А потом построились мы, и Кане, усмехаясь, поставил боевую задачу. Провести разведку боем позиций противника. Я, собственно, почему‑то ничего другого уже с самого начала суеты и не ожидал. Ясно же, что даже усиленной сотней штурмовать укрепрайон глупо. Там, на перевале — орудийные и стрелковые позиции, может, и пулеметные гнезда есть, возможно — мины и фугасы. И — занявший позиции, уверенный в себе, прикрытый толщей камня и бронещитками гарнизон. И, наверняка — подкрепления уже на подходе. Может, те самые штурмовики, о которых я уже не раз слышал. Наверняка — мощная артиллерия — может и полпудовые пушки, а может и полуторапудовые гаубицы. Но, барон спешит. Пока перевал явно занят лишь гарнизоном. И подкрепления к ним не только не пришли — они еще и не выходили. До них, возможно, только доскакали гонцы. И если выбить гарнизон до подхода основных сил врага — то уже врагу придется штурмовать перевал. А для этого — надо еще до подхода основных сил провести разведку. Чтобы не тратить время потом.

Так что — все вполне правильно.

Вот только нам от этого не легче. Но, приказы и простыми солдатами не обсуждаются. А штрафниками и подавно. Заняли мы места вдоль бруствера, пока ждем команды, я присматриваюсь. Ага. Вот там — уже на подходе — какие‑то кучки камней, а дальше колья и на них колючка. Интересно — мины есть? Вообще‑то тут они редкость, в смысле — чтобы вот так, ставить минные поля, 'на всякий случай'. Дорого больно. Обычно ставят на кого‑то конкретно, диверсия типа, ну или прикрыть что‑то. Или фугас, под мостом, у дороги и так далее. И здесь, наверняка, у дороги что‑то такое есть. Точнее даже — было. Вон, напротив того места где основная группа убитых лежит, человек шесть — темная дыра — воронка в склоне. Наверняка камнеметный фугас был — кое в чем не хуже МОНки работает. То‑то их всех там и положило, остальные трое убитых ближе сюда порознь лежат — видно уцелели, и их вдогон били. Головной дозор видно был. Погорячились чего‑то погранцы. Неопытные что ли? Ну да это на руку. Смотрю еще — у убитых, что поближе тут — оружия вроде при них нету, и с лошадей седла по — сняты. Дальних‑то не видать, как там. Обернулся — чуть поодаль присел драгун, они нам место дали, а сами присели позади чуть. Решился, спрашиваю:

— Товарищ, скажи — а что, оружие у павших — кто забрал?

— Да разведка ночами ползала — отвечает он не чинясь. Слышал я, что у барона в армии эдак, запросто. И если что не так — тоже запросто, конечно. Раз — и все. Но, все же, хорошо когда без лишних чинов и глупостей все

— А чего еще разведка говорила, не знаешь ли? Нам‑то — туда идти — машу рукой в сторону склона — Сам понимаешь, лучше бы знать… все с нас пользы больше будет.

— С вас и так польза будет — усмехается — По вас пушки бить начнут, и картечница. А наши их отметят. А то и стрельнут.

— Ну, спасибо, разъяснил — отворачиваюсь. Оно и так конечно понятно, но все же у простоты в общении есть и оборотная сторона. Хотя это может и лучше, чем если бы отправляли на убой под красивые слова и обещания.

— Да ты не боись — снова усмехается драгун — Ничо. Не страшно. Они там косорукие, в укрепленьях‑то. По нашим разведчикам, уже сколько били, даром что поле ровное, трава едва по сапог, и то не у дороги если, там и того ниже, и луна эти ночи была. Ан пару всего и поранили, и то не сильно. Не боись. Я те так скажу — вы еще до проволоки не дойдете. Как вас свистком взад повернут. Кто жив останется, конечно.

— Ладно, ты скажи — что еще разведка говорила? Взрывное чего есть там?

У дороги — наверняка есть, туда и не суйтесь, да только вас туда и не погонят.

— А стреляют сколько? Ну, пушек и стрелков?

— А вот это вы и узнаете — смеется весело драгун — А то на что вы нам тут? Так пока — пушек две, картечница одна. Картечницу засекли, а пушки один раз только били. Вот вы их и разговорите.

Веселая перспектива, да только прав он полностью. Словно подтверждая его слова, Варс прошел за спинами, доводя до всех — по свистку — в атаку с криком, по двойному — во всю прыть назад. К дороге не лезть, если свистка нет — залечь у кольев, и окапываться. Чем окапываться, если лопаток у нас нет? Ну, кого такие мелочи волновали бы…

И вот, еще после минут двадцати, когда солнце уже совсем стало припекать, одновременно засвечивая прицел стрелкам в укреплениях, внезапно раздался пронзительный свисток. Ну, что делать… пора. Вместе со всеми не особенно и грациозно перелезаю через бруствер, и мы все, реденькой цепью с протяжным криком бежим вверх по пологому склону.

* * *

… Пока мы приходим в себя и отпиваемся водой из ведер, что притащили нам кавалеристы, медики разворачивают свою мясную лавку. Удачно за мясцом сходили, как замечает толстяк Брол из второго взвода. Шестеро наповал, там и оставили, благо не было никаких указаний, еще восемь притащили кое‑как на себе. Двоих как оказалось — зря, померли сразу, только кровищей тащивших испачкали. Вон сейчас топчутся — как застирать‑то? Сымать комбез, и в портках щеголять? Впрочем, я бы тоже потащил. Раненного‑то. И даже труп потащил бы. Жаль, рядом не оказалось. Потому как чужая тушка на спине — какая — никакая, а очень даже неплохая защита от шрапнели, ага. Так что может те двое что тут уже подохли — не просто так. Ну да, кого какое дело. Еще пять человек легко зацепило, уже перевязали и они опять в строю — такие раны поводом для лазарета не считаются.

Мимо пронесли на плащ — палатке нашего бывшего начштаба, взводного два. Да, пожалуй, хоть никакого такого особо хорошего отношения и нету к нему — но все же — уважение есть. Не зассал, пошел со всеми. И вот — крупнокалиберная в таз, разворотило кости. Из пулемета прилетело. Впрочем, удачно. Врач, осмотрев, буркнул — что жить, скорее всего, будет, разве что на лошадь не скоро сядет. Я в этих не понимаю делах, но врачи тут опытные. Сказали. Что будет жить — значит, почти наверняка будет. А уж если говорят, что помрет — то и лечить не станут. Проводили орущего и ругающегося взводного взглядами — да, повезло. Серьезно. Как говорят 'Солдат спит, служба идет' А штрафник — в госпитале лежит — служба идет. И командир штрафников так же, если назначен за вину какую, на срок. А наш энша — отбегался. Месяц он точно пролежит. И дальше — он боевой раненный офицер. А такому в баронском войске многие дорожки открыты, если не трус и не дурак. А этот — сволочь, но не дурак. И не трус, как выяснилось. Везучий, к тому же, сучье семя…

— Ишь, орет — значит, сил много, повезло — подтверждая словно — бурчит кто‑то, привалившийся ко мне спина к спине — Теи, которые тихо лежат — вот теи, значит, плохи. А у кого сил голосить хватает — теи еще поживут…

— Эта гнида еще всех нас переживет — злобно сплевывает тот самый минометчик… черт. Так ведь и не соберусь даже имя его спросить… не знаю, правда — зачем оно мне? А он продолжает — Он еще всех закопает. А уж наш взводный, сука такая…

И он разражается даже по армейским меркам совершенно непристойной бранью.

— Эк ты его любишь — Варс подошел. Тоже, кстати, с нами ходил, как взводному и положено. Ну, за него‑то никаких вопросов ни у кого давно не было — Ничо, не думай, не пропадет для него. Вестовой уже прибыл — мост починен, вскоре получите вы своего взводного, хе — хе. Хватит мне вас в атаки водить…

Варс отошел, а лицо у минометчика исказила очень нехорошей радости ухмылка. И вообще весь он как‑то повеселел и приободрился… нехорошо эдак. Внезапно все зашевелились, хватая ружья и вскакивая. Оказалось, подошел Кане. Мы без команды построились, сомкнув поредевшие ряды.

Капитан хмуро окинул взглядом свое воинство, и словно какая‑то гримаса пробежала по лицу, как будто зуб стрельнул, что ли, отвернулся, сплюнул, помолчал, глядя под ноги. Потом коротко приказал:

— Час на обед, у кухни получить норму. Час отдых. Потом — повторить атаку.

Повернулся, и рубанул строевым шагом прочь. Вот так вот. Несколько человек выматерились и сплюнули. Да, действительно, тем, кто ранен — повезло. Отвоевались. А тут, дальше… Как кому придется?

… Уплетая вкусную кашу — сразу вспомнился Дед Костыль — проматывал в голове утреннюю атаку. Надо сказать, страшно‑то особо не было. Как‑то сам себя уверил — что пулеметов‑то нету. Пушки — да, но это не так страшно. Когда в атаку. Вот если на месте сидишь, а они по тебе — то да. А так — не очень. Минометы — погаже, но тут они не такие скорострельные. А пулеметов‑то нет. Пулемет оно и есть в таком раскладе самое страшное. Остальное… не так. Ну, пока в упор не подойдем — но пока о том и речи нету. И рванулись мы вперед хорошо. Гарнизон, и впрямь, неопытный видно — мы и четверти не пробежали до проволоки — шарахнули две пушки с амбразур, прямо из скалы, такое впечатление, потом затарахтел крупняк. Вот тут‑то взводному и прилетело. Ну, мы сразу и залегли. Честно, была б лопатка, я б окапываться стал — склон чуть вверх, тут вполне можно было бы нарыть траншей и змейкой ходы к лесу. А потом начался обстрел шрапнелью. Раньше я такого на себе не ощущал — и надо сказать, довольно поганое дело. Прилетает и высоко в небе рвется снаряд — а с него как пулеметная очередь хлещет по земле. Хорошо хоть не особо широко берет, ну и стрелки там не ахти — но раз удачно грохнули — выкосили целую группу, несколько сразу наповал. А пулемет все заливается, хреначит поверх, и совсем бестолку считай, от его стрельбы дыму прилично — вон и амбразура точно на скале видна из‑за этого. И наводчику тот дым явно мешает — а остановиться он все не хочет. Или приказ такой имеет не останавливаться. Ну, да, правда сказать, нашим оно так вот и надо, для того мы тут и валяемся, чтоб огневые точки вскрывать. Правда, что дальше делать, неясно, ползем понемногу вперед, ибо приказа‑то никто не отменял. Взводный — два позади орет, а Варс упрямо сопит впереди, только и видать его ботинки, накрепко подбитые, хорошие, добротные боты, да жопа влево — вправо виляет, как прям у инструктора по общевойсковой — ни на сантиметр вверх не поднимается. И что делать? — и мы за ним ползем…

И тут сзади, в лесу — бамк! бамк! — минометы пошли. И скрипит — поет эта гадость, и так вся шкура подсказывает, что не на укрепления она идет, нет, а горааааздо ближе… Ну, в общем — где‑то на нас она идет, так как‑то. В голову полезли дурости из старой жизни, про заградотряды и прочее… Честно говоря, и страшно‑то не было. Обидно только очень. Как‑то прямо вот по — детски обидно. Выругаться приготовился, но не успел. Долетели. Метрах в ста перед нами грохнулись… и так мне сразу стыдно стало.

Вспухли высокие разрывы мин… но не опали, как от обычной взрывчатки. А только больше расти стали и в стороны расплываться. Дымовые!. А там еще залп — для здешних минометов — с бешеной скорострельностью работают, я вспомнил, как чертями носились наши минометчики в цитадели. Еще два разрыва вырастают, чуть в стороне, а из тех, первых, все валит дым, густой, серый, плотный. Вот оно как. Прикрывают. А я‑то уже напридумывать успел себе. Стыдно, батенька!

А тут и двойной свисток. Варс сразу командует зычно — Назад! И тут же орет, чтоб ползком, вправо забирая. Ну и поползли, раненых на себе волоча. А неприятель, все лупит, знай себе, с крупняка, да шрапнелями — но уже чисто наугад. Пару раз кто‑то вскрикивал, раненый, но в целом обошлось — вскоре вышли из зоны обстрела, да под дымом и до бруствера добрались.

Поев, не мудрствуя, завалился спать, ибо если что — самое глупое дело помирать невыспавшимся…

* * *

— Ну, что же, взводный — Кане был издевательски вежлив — Я безмерно рад, и даже счастлив, что судьба хранила Вас, не дав погибнуть, и в нужный момент — Вы здесь! На самом — самом важном и ответственном участке! И Вы возглавите Ваш доблестный взвод, и поведете его в бой! А ввиду того, что взводный второго взвода тяжко ранен в прошлой атаке, а оба взвода понесли серьезные потери — мы усилим Ваш взвод остатками второго взвода, и объединим их, благо прибыло и пополнение. Надеюсь, Вы достигнете успеха в атаке!

Капитан замолчал, наблюдая за нашим взводным. Когда я проснулся, как, кстати, и многие, если не сказать большинство, в лагере кавалеристов уже царила суета. Оказывается, пришли подкрепления. Прежде всего — наш обоз, и с ним — еще два взвода штрафников. Наверное, из лагеря набрали, не знаю, пообщаться не получилось. Во вторых еще полурота каких‑то не то егерей, не то пластунов — пока ходили принести воды, видел, как несколько из них облачались в лохматые костюмы, вроде как у убитых нами диверсантов. Ну а самое главное — две пушки. Серьезные. Ну, по местным меркам. Похожи на наши трехдюймовки, советского образца, с длинным стволом. Лафет такой же, рамой, но под осью колес — поворотный круг, как у гаубиц, я такую легкую стодвадцатку когда‑то у десантников видел. И калибра эти пушки миллиметров восемьдесят наверное, снаряд солидный и гильза длинная — если б были тут танки — я б танкам не позавидовал. Но и так видать, что орудия мощные и точные. В общем, серьезное дело намечается…

Вот только, как говорил великий певец Есенин 'Жаль только, жить в эту пору прекрасную'… В общем, до фуршета дойдут не все. И первые на сокращение штатов — естественно мы, черные. Чернорабочие, можно сказать.

С другой стороны — как‑то после первого раза появилась уверенность, что эти… СВОИ — не бросят. Да, мы расходный материал, мясо, фарш. Но… мы им пока нужны. И не на убой нас, выходит, гонят. На смерть, но не на верную гибель. Уже сидя в готовности под бруствером — покосился — недалеко группа офицеров — наш Кане, кавалерист с обвислой мордой, и новый, союзный артиллерист, судя по всему. В песочке, с короткой шашкой — бебутом на поясе подле длиннющего кабура. Он внимательно осматривал из‑под фуражки, напоминавшей по виду английские, времен первой мировой, с квадратным козырьком, укрепления, временами приникая к установленной на треноге здоровенной зрительной трубе с козырьком над объективом. Потом покусывал усы, морщился, и что‑то записывал на планшет. Кане его о чем‑то спросил, тот развел руками. Но все это выглядело как‑то обнадеживающе… по — деловому. Хорошо, когда так.

— Ну, что, пробежимся за нашим боровом? — услышал я сбоку. Повернул голову — ну да он самый. Минометчик. Подмигивает мне, весело так, а глаза блестят совсем нехорошо, как говорят 'безумным блеском'. От такого блеска отодвинуться бы подальше…

— Ты чего задумал? — тихо спрашиваю его

— Я? — распахивает он наиграно — наивно глаза — Да что ты! Я уже ничего… все и без меня будет. Вот увидишь!

Говорит он это так уверенно, как может говорить только окончательно съехавший крышей. Или религиозный фанатик… что, в общем‑то, одно и то же. Я выдохнул, по сторонам зыркнул… Ну, и делать‑то что?

— Слушай… Ты, это… Во. Тебя как звать‑то? — отлично, сейчас контакт найдем как‑нибудь.

— А, меня‑то? — да, знаешь, нас с братом батюшка…

Договорить он не успевает — воздух прорезает свисток, и мы снова вскакиваем, и, перебравшись через бруствер, с воем бежим в атаку.

А дальше все было как в дурном кино. Мы все орем так, для порядку, не особо и громко — и впрямь воем, 'ура' тут не кричат, просто эдак протяжно — 'А — а-а — ааа!'. Ну и чего зря силы тратить, если бежать еще километр, да и нет приказа до конца идти — как утром, до проволоки, и обратно. Если свистка раньше не станет.

И тут буквально рев такой! Сразу аэродром на ум пришел. Минометчик, он перелез бруствер — и вперед с ревом рванул. Вот только… бежит он, не как все мы — винтовка поперек себя, кто поопытнее — наискось, штыком к левому плечу вверх. Так какая — никакая, а защита, научно выражаясь, жэ — вэ — о. Пустяковая защита, да кто не бегал навстречу пулям, не поймет все одно, как ни объясняй. Они, небегавшие, кто пообразованнее — про статистику расскажут и теорию Ендшейна. А кто бегал — тот и за ломиком спрячется. В общем, кто в курсе дела — так, а остальные просто поперек себя винтовку, и трусцой вперед.

А этот — в уставное положение для штыковой атаки, приклад шейкой к бедру, правая рука сзади на замахе, левая за цевье направляет, к поясу прижата, штык на уровне груди… И бежит — почти что прямиком на взводного, ревет… Замерли все, даже кто с бруствера смотрел, похоже, притихли. А тот все несется — вот взводный, с перекошенной мордой рвет с кабура револьвер, вскидывает…

И тут минометчик делает рывок, и всем уже видно — проскакивает он мимо. Так, как ревел и бежал — так мимо и пролетает.

И в этот момент — хлопок. Выстрел. И еще, и еще два. Рев оборвался, минометчик ружье выронил, да так и упал. От бруствера он и тридцати шагов не пробежал.

И стоим мы все, остановились, смотрим на это. Вот кажется мне, не у одного меня ствол винтовки‑то в сторону взводного пошел. Да только… Он в своем праве. Имеет он право на поле боя штрафника застрелить. ПОТОМ ему за то ответ держать, если найдется, кому спросить. А на поле боя — полное право имеет. И ведь, тут не спишешь, на шальную пулю‑то. А может, и хрен с ним, со списыванием? Один раз я его уже не пристрелил, и тогда Балу погиб…

Додумать дурную мысль не получается — сзади всех подхлестывает крик Кане:

— Рота, вперед! Продолжать атаку!

И этот крик и отрезвляет и всех нас, и словно будит оторопевшего взводного, замершего с дымящимся пистолетом в трясущейся руке.

— Вперед! Пристрелю! Трусы! Изменники! — внезапно каким‑то фальцетом истерически взвизгивает взводный, и тут же, без всякой паузы, действительно стреляет. В мою сторону, сука такая, стреляет, я ж следом за минометчиком шел. Правда, и впрямь в сторону — пуля проходит где‑то совсем в стороне… уходит она в сторону лагеря. Инстинктивно руки тянутся прикладом по зубам дать. А он тут еще раз — теперь в другую сторону — в спину уже бегущим вперед. Один штрафник падает — неужели убил, гадина? Но упавший тут же вскакивает, и бежит вперед — если и зацепил, то несильно. Слава Богам, дальше пустые щелчки. И непрекращающийся визг, словно Новодворская на митинге. Пробежал мимо, на полном серьезе сдерживаясь, чтобы не уработать гниду с разбега. Пробегая, отметил — минометчик вроде жив, но кровищи…

Дальше все было почти как прошлый раз.

Только взводный не Варс, вперед не полез, верещал макакой где‑то сзади, временами стреляя нам в спины. Я видел, как одному парню из новеньких вспороло плечо. Хорошо хоть, не глубоко, царапина. Вскоре и патроны кончились у придурка — взводного.

Потом, как дошли до трети — открыли огонь укрепления. Но тут почти сразу дали дымовыми минометы, и мы поползли вперед, а шрапнели продолжали стегать уже позади. Потерь, по — моему, и не понесли почти, разве пулемет опять пару человек зацепил, но судя по крику — одного точно не наглухо. А меня от всего увиденного как‑то накрыло — в общем, вышло так, что я, сдуру, да двое 'прицепившихся' следом — сильно вперед вылезли. Ну и когда свистки дали мы метров на пятьдесят дальше всех были. Гадость‑то вся в том, что то ли разглядел в дыму чего пулеметчик, то ли просто не повезло — но так нас плотно прижали, что и ползти обратно невозможно. Пришлось лежать, а там и дым кончился. Наши‑то все уползли, а мы трое — в чистом поле. И живы только потому, что за какими‑то камнями спрятались. Один из штрафников, как ясно стало, с криком напролом рванулся назад. Ну и… в общем, если здешний пулемет попадает по человеку — то не все такие везучие, вроде взводного — два. Этому же парню просто вывернуло всю грудь, такое впечатление. А мы остались лежать. Я, оглядываюсь назад — ну, как сказать. Вот метров еще сто — опять камушки, дальше и еще — но как эти сто метров проползти? А смотрю я на эти 'камушки' и мысли интересные в голову лезут…

* * *

…Самое поганое — это то, что фляга штрафнику не положена в принципе. Не знаю почему. Солнце жарило до самого вечера, и самые паршивые минуты были, когда солнце уже покраснело, и коснулось гор. Я знаю, ночь тут падает почти мгновенно, и с ней прохлада. Пить хотелось просто невероятно — особенно со сна после обеда, но тогда перед атакой решил много не пить. И вот — несколько часов под солнцем довели буквально до безумия. Уже были мысли все же рвануть перебежками…. Но вспомнил, как пулеметчик в бастионе хвалился, что он на версте одиночного стрелка снимет, а всадника и с полутора верст. И опять же, шрапнель эта. Вряд ли ради меня дымовые мины тратить станут, да и не успеют — раньше меня разорвут. В общем, еле дотерпел. А потом темнота упала, сумерки минут десять, прохлада, и сразу легче, хотя и дикая жажда, а там и темнота спустилась.

И тут все просто — нету тут всякой глупости вроде приборов ночного видения. Так что — ползи себе куда хошь. Только не шуми сильно, да силуэтом на фоне неба не показывайся. Ну да нам вниз, нам проще. Окрикнул второго — а он, похоже, того — бредит что ли. Тепловой удар, или как… в общем, не то что на себе, но тащить пришлось. Больше винтовку его на себе пер — чтоб тот не потерял. Еще, зачем‑то, по привычке, что ли — забрал винтовку и патроны убитого пулеметом. Постарался не перемазаться, вроде получилось. Ночь вроде, а мух на нем. И кровища, хоть и свернулась уже, а воняет… Вскоре чуть оклемался второй мой — встали, и пошлепали, пригибаясь, под локоть его тащу, как пьяного в милицию…

Подходя, думал только, как бы не схватить пулю от своих. Как метров двести осталось — стал шуршать погромче шагами, да винтовками звякать негромко. Потом и вовсе присел, потому как второго моего — замотало, тошнить стало. Видно и впрямь перегрелся — он без шапки был, потерял, надо думать, где‑то в атаке. Ну уж, думаю — услышат, надо бы только как‑то обозначиться. Но все проще обошлось — внезапно из темноты — ствол в морду, и шипят, чтоб не двигались. Тут же руки сзади хвать, рот ладонью зажали, и острие к горлу. Ну и тиском так и поволокли к нашим — а мы чего, мы только рады. Через бруствер нас, в крепкие руки, и дальше, за деревья — к кострам. Разведка, мать ее, в лохматухах, с карабинами, усачи такие, как с картинки. Ну а там уж разобрались быстро. Кане прибежал — думал, сейчас, как обычно, обзовет уродами и прочее, нет, рявкнул, чтоб отпустили. Подошел, осмотрел.

— Что с этим?

— Вашбродь, перегрелся он, похоже. Полоховат ен. Нам бы… воды глоток. Спасу нет, как пить хочется, вашбродь, дозвольте воды хоть чуть… — и наплевать, чего он себе решит, но я сейчас чую, просто сдохну, или как этот второй поплыву.

Кане и тут ругаться не стал, рукой махнул — сразу несколько кружек к нам тянутся — я схватил, хотел только отпить — смотрю, второй мой кружку взял, да и выронил — руки не держат, координации нет совсем.

— Ах, ты, ж сука — чуть не со слезами, ему говорю, и давай его поить — Пей, гад такой, вот так. Сам держи… так сможешь? Да мать твою, пей уже сам, скотина!!!

Ну и как только он, кружку, словно малыш, к морде прижимая, и голову запрокидывая, пить стал, я уж под смех кавалеристов другую схватил — и залпом ее! А потом еще! А те знай ржут, как их кони. После третьей кружки полегчало мне.

— Виноват — говорю — Вашбродь. Силов никаких не было. Чуть с ума не сошли.

— Ну — ну — смотрю, Кане тоже улыбается — Ладно… А винтовка его где?

— Вот, вашбродь — с плеча снял, бедняге подал — а тот уже понемногу оживать стал, хоть и качается, словно пьяный.

— Молодца — Кане говорит — Спас товарища — а то б за потерю винтовки ему влетело. А это у тебя чья?

— Разрешите должить, вашбродь. Мы, извиняюсь, втроем чуть вперед от всех выбрались, да как‑то неудачно нас картечница прижала. А как все отошли, нам идти — уже и дыма нет. Ну и вот… один‑то рванулся, да нехорошо. Ну да, Вы видели, наверное. А вот как обратно пошли — так вот его оружье я и забрал.

— Зачем забрал? — как‑то голос у Кане изменился, построже так.

— Не ибу знать, вашбродь! — выпучился я — Виноват, вашбродь. Привычка, наверное.

— Привыыыычка — немного удивленно протянул Кане — Ну — ну…

— И еще, вашбродь, разрешите должить… Вот камни те, за которыми мы прятались, невысокие они. И отсюда камни как камни. И так с той стороны просто смотреть — ничего такого. А только если так оттуда глянуть, а с укрепленья и подавно, наверное, — то сразу и видать, что они рядками выложены и приметные по цвету. Я так думаю, вашбродь — это стрелкам да наводчикам ориентиры, по дальности, да еще как.

— Ах, вот как… — Кане прищурился — А чего это ты, соколик, решил так? А?

— Так это… вашбродь… — замялся я, ибо чего‑то не подумал об таком вопросе раньше, ну да жара думать не способствовала — Я ж это… артиллерист… бывший. Ну и это… видел я такое… раньше.

Думал я, начнет пытать где и когда видел, лихорадочно вспоминал, чтоб такого ему рассказать про Брестскую крепость и взятие Измаила — но обошлось.

Кане лишь спросил в темноту, слышали ли там, и получив утвердительный ответ, кивнул нам.

— Так. Ты — в лазарет. Лошадники! Отведи его кто, и воды еще дайте бедолаге. Ты — в роту, отдыхать. Получишь еду сухим пайком. Водки норму тебе оставили. Все, отдыхай. Завтра не воюем, но будет много интересного…

Глава 7

Получил я пайку, и только тогда понял, как же хочется жрать. Нервы, наверное. Ворчливый повар выдал мне в кружку чаю и предупредил, что водку пить здесь, с собой нести не положено. Представил я себе вкус этой гадости, да еще наверняка теплой — термос под это дело вряд ли выделят, а у него под тентом до сих пор остатки дневной жары. Спросил — можно ли отказаться от водки, и чем‑нибудь взамен взять? Повар удивился, но это ж повар. Быстро оглянувшись, спросил, чего хочешь, мол. Сторговались на добром шматке сала. Разошлись оба — довольные друг — другом.

Сижу я, значит, потребляю свой паек. В основном все уже отбились, но спят немногие — еще идут тихие разговоры — пересуды. Обсуждают сегодняшнее дело. Ну и завтрашнее, как без того. Все сходятся, что долго так гонять не станут, будет скоро штурм. Меня кто‑то окликнул негромко, спросил мол — как живы, сколько пришло. Отвечаю, жуя, мол, двое нас вышло, третьего наглухо. Но второй спекся, в лазарете отхаживают, но завтра будет, наверное.

И только я к чаю перешел — подсаживается ко мне этот потный тип с нашего взвода. Потный в прямом смысле — вечно он и на морде мокрый, и воняет от него потом. Вроде армия, и нормальное дело — а вот неприятно. И глаза у него — потные. Бегают вечно глазки. И вообще не нравится он мне.

— Слушай, ты это чего? — ото он, значит, мне так говорит. И вроде как с обидой — Ты чего это? Ты к начальству выслуживаться вздумал, да? Думаешь, выше всех нас подняться? Не такой, что ли, как все?

— Ты о чем это? — отвлекает, сволочь, чай просто прелесть, а он тут идиллию портит

— Ты не умничай! Ты винтовку Алема зачем тащил? И у убитого подобрал? Выслужиться хочешь? И самого Алема тащил. Хочешь быть добреньким? — аж наклонился ко мне, туша эдакая. Только что слюной не брызжет. Чай с сожалением отставляю подальше, обидно ж будет, если пролью такой напиток. А оно все продолжает громким шепотом, так что всем нашим, притихшим, пожалуй слышно — Ты учти! Мы тут все одинаковые! Понял? И доля у всех одинаковая, ясно тебе? Не вздумай! Все одно тебе никаких поблажек не видать, понял? Сдохнешь, как все, и никто…

— Подожди, мил человек. — говорю ему — Просьба у меня к тебе серьезная есть. Отодвинься от меня, пожалуйста, метра на два. Чтобы, не приведи Боги, я, случайно, конечно, тебя прикладом не зашиб, больно, коли стану тут ворочаться….

— Чего — о? — он же натурально не понял, похоже. Ну, тут, наверное, за весь день, да и за все прошлое — у меня и упало.

Сгреб я его за ворот, к себе прижал, попутно так держу, чтоб и в темноте чуять, если он руками двигать начнет. Но это как‑то краем, а остальной мозг не работает — злоба какая‑то, аж через край. Морду его свинячью при отсветах костерка видать не ахти, но я приблизил лицо, в глаза прямо смотрю, и шиплю как змеюк какой:

— Слушай сюда, животное. Держись от меня теперь подальше, понял? А что кому делать — будешь бабе своей говорить, и то, если она тебе позволит. Ты понял меня, тварь? И запомни — если ты еще кого во взводе будешь подучать, что жить надо по — волчьи, а не по — человечьи, то ведь рано или поздно с тобой беда будет. И уж поверь — вот тебя я не потащу никуда. И — не удивляйся, если и никто не потащит. А сейчас — три вздоха, и нет тебя рядом. Потому что про приклад я не шутил. А то и штык у меня примкнутый, как бы ненароком твой поганый ливер не выпустить, в темноте‑то… случайно. Пшел отсюда!

Толкнул я его, и мысль была — ну, давай же, давай! Кинься на меня, скотина, или хоть вякни чего угрожающего. Очень хотелось услышать, как приклад в чавку прилетает. Но, не срослось. Как он на задницу сел, так на жопе и пополз в сторону. Выдохнул я, чуть попустило. Чай допиваю, слышу — так и притихли все, шепотки идут, но совсем тихо. Подумал, что ведь наверняка донесут сержантам. Этот вот и донесет, что угрожал, мол, ему. Но плюнул на все это — спать очень уж хотелось. Нырнул под тент, укрывшись плащ — палаткой, да и отключился сразу же.

* * *

Суд над взводным был скорый и пристрастный. Собственно, суда, как такового, и не было. Ни адвокатов, ни прений и прочего — фактически, зачитали обвинение в трусости, и умышленном убийстве и ранении своих солдат. Спросили, что может сказать в ответ и оправдание. Взводный начал было что‑то мямлить, но председатель суда, кавалерийский подлейтенант, его резко оборвал, потребовав отвечать по сути. По сути тот ничего сказать не смог, и огласили приговор. Немудрено приравняли стрельбу в своих солдат, а получился один тяжело, и трое легкораненых — как прямую измену. То есть, он с самого начала, переходя в ряды войск барона — замыслил совершать диверсии и всячески вредить. И вот итог — четверо раненых. Поскольку он совершил это, используя форму войска барона — то он есть явный шпион и диверсант. А стало быть, подлежит смерти, без каких либо оговорок и промедлений. Расстрелять, как диверсанета. Вот так, просто и эффективно.

Мы все это выслушивали, стоя строем, ибо все мы были, как бы, свидетелями. От остальных войск — присутствовали представители, кавалеристы, разведчики, артиллеристы. Офицеры стояли поодаль, видимо сами по себе пришли посмотреть и послушать. А я все косился в сторону, там лежали носилки с минометчиком — он и остальные раненные, естественно, тоже присутствовали. После приговора спросили, есть ли желания, или может, кто не согласен, и имеет что‑то говорить, чтобы оспорить?

Поначалу никто и ничего, потом вдруг Кане выходит. Посмотрел на председателя, и по всему видно — заранее у них сговорено. А капитан и давай гнать речь. Если совсем кратко — то суть в том, что барон оказал этому гаду доверие. А тот, как теперь выяснилось, мало того, что не оправдал оказанное высокое доверие, так и не собирался! Эдакая, подлая и коварная, вражина! И хорошо, что эти доблестные солдаты его роты — жест в сторону раненых — ценой своей крови смогли остановить преступную деятельность столь опасного диверсанта. А то, кто знает, до чего бы он мог добраться! Склад снарядов взорвать, а то и командира какого убить!

В общем, цирк и театр. Издевался Кане, чего уж там, прямо сказать. А морда у взводного совсем посерела, губа трясется, и вполне может быть, и не соображает он уже, что к чему. А капитан уже подводит к тому — что мало просто уничтожить гада. И что тот, кроме прочего, выходит, и лично Вергену нанес оскорбление, коварно барона обманув. А потому — и казнь должна быть особая, какая в таких случаях полагается.

Вот тут взводного проняло. Дернулся, и заорать попытался. Но поздно — сержанты его разом скрутили, и кляпом рот заткнули. Председатель суда эдак обернулся к остальным — типа советуются они — и тут же, считай, кивнул — мол, посему быть

Сержанты махом оттащили взводного к какому‑то пеньку, чуть выше, чем по пояс, корявое деревце сухое. Ветви все на дрова пообломали, а рубить сам ствол всем лениво было, больно уж весь перекрученный да узловатый. Вот к нему и примотали веревками взводного, сидя. Спустя минуту подошел кавалерийский старшина, хмурого и злого виду. Принес ведро, поставил рядом. Взводный уже орать пытается, дергается, связанными ногами упирается и землю роет, но куда ж там. Достает старшина из ведра мокрый широкий ремень — не скажу, специально какой для этого дела, или из упряжи чего. Подошел к казнимому, оглядел — а тот башку подбородком к груди прижимает, напрягся. Ну, старшина сержантам кивнул — те его хвать, пару ударов по болевым — и вот уже держат голову, прижав к дереву. Старшина наклонился, ловко так одним движением раз — и замкнул ремень под подбородком взводному. Выпрямился, не спеша обошел сержантов, сзади к дереву подошел — и затягивает. Не до конца, чтоб значит, дышать смог. Пока что. Отошел, посмотрел, опять присел, проверил еще раз ремень, снова отошел, и уже удовлетворенно кивнул — отпустили взводного сержанты. И потом и кляп ему изо рта выдернули. Только крика никакого нету — сипит взводный, не до крика ему.

— Ну, все — спокойно, и даже с удовлетворением, шепчет сосед рядом — Теперь от силы полчаса, пока ремень сохнет, подышит. А потом каюк. Сержант еще, на всякий случай, башку ему стрельнет, а то бывает…

Вскоре взводный стал не сипеть, а хрипеть, а минут через пять, приказали вольно и разойтись. Разошлись недалеко, разбились по кучкам, стали раскуриваться. Кане с сержантами стоял поодаль. Вдруг к ним подбежал один из легкораненых.

— Господин капитан! Там, это… наш‑то этот… отходит он, разрешите доложить, похоже как. Как бы это…

Жестом Кане остановил доклад, и вместе с сержантами пошел к носилкам. Чорт его знает зачем, но и я потянулся, да и все как‑то обступили. Да, похоже, минометчик все. Дышит часто, пена в уголке рта красная появляется пузырями. Стоим вкруг, молча смотрим — что тут еще скажешь или сделаешь? Только хрипение казнимого с‑за спин слыхать.

Минометчик вдруг глазами в ту сторону, откуда хрипел взводный — покосился, да как‑то разом так всей грудью вздохнул, и с улыбкой так говорит — и ведь четко так, и громко даже:

— Брат!

И не понять уже — то ли он своего уже брата видит, то ли того, что с Сестрой вместе поминают. Выдохнул он, с улыбки по щеке черной полосой кровь пошла, да так, улыбаясь, и кончился минометчик.

Так я его имени и не узнал.

А через полтора часа стало не до этого. Прискакал связной с пакетом, и нам огласили приказ — начать штурм. Немедленно.

* * *

Все же, хорошо воевать, когда воюют грамотно и с желанием. Пушки эти — и впрямь оказались серьезные. Два десятка выстрелов, в самом начале атаки, еще до вражеских залпов, только открыли враги амбразуры — и все. Нету у врага ни двух артиллерийских установок, ни пулеметной точки. Сначала разрывы красными дымками вспухали на скале — потом внутри лопается, и только бурый дым из амбразуры. Уже после, артиллерист хвалился, что это новые орудия из Союза, из морских переделанные. Ну и расчеты, сразу видно, опытные.

До самой проволоки дошли без потерь. Камни приметные, ориентиры — разведка, надо понимать, поперевертывала, да подвигала — я оглянулся от проволоки уже — ничего похожего, никакой системы. Но сама проволока никуда не делась, и явно была пристреляна, правда и это учли — еще до атаки приказали залечь перед проволокой, не доходя полсотни. Едва по свистку залегли — залпы с укреплений посыпались. Ну тут уж чего — лежим да ползем вперед. Проволоки немного, три ряда, хоть и густо, но саперы с нами идут.

Мы идем первой цепью, с саперами, за нами в полусотне шагов — драгуны цепью. С одной стороны вроде как нам первые пули — с другой — приказ у нас один на всех. И опять же — минометы наши дымзавесу дали, но под самые укрепления. А пушки, теперь уже драгунские коротышки — давай кидать шрапнели да гранаты на пехоту, что с верха скалы по нам била. Толку от пехотного огня совсем не стало, пошли перебежками — и тут их минометы вжарили. Наугад, но страшенько. Пятидюймовые, похоже. Очень солидная штука. Один недалеко пришелся — одного штрафника наповал убило, а у меня звон в ухе пошел. И пахнет здешняя взрывчатка непривычно и першит в горле. Тут же приказ — вперед рывком. Ну, и рванули, конечно. Вскоре мины так и рвутся позади, а нам хоть бы что. Драгунам обошлось, переждали разрывы и рывком вышли из зоны. Вот уже, в общем‑то, и под самую скалу подходим — а дальше самое интересное. Склон градусов под сорок забирает, выше выпирают скалы, метров двадцать — тридцать всего высотой, каскадами такими. По верху точно есть какая‑то пехотная позиция, амбразуры загасили уже… а что где еще есть — неясно. Артиллерия наша замолчала — мы совсем в упор подходим, дым уже почти иссяк, да и проскакиваем полосу дыма уже, вот еще немного… Несколько выстрелов — и все. Видно, то ли досталось пехоте, то ли еще не отошла от обстрела.

— Не останавливаться! — шипит Варс, который снова за взводного — Вперед!

Приходится винтовку брать за цевье, и карабкаться на трех — стрелять уже никак не выйдет. А иначе не залезть — скалы, как в Карелии я видел, только что тут не гранит, а известняк какой‑то, и голые. Словно муравьи, лезем вверх — и ведь, тут дело какое — мало что стрелять никак — так еще — и смотреть непойми куда. То ли под ноги — но тогда на врага не смотришь. А на врага — так под ногами чорти‑что — полетишь по камням — никакого врага не надо, сам переломаешься. Не дело так, тут надо бы по очереди лезть, в две волны… но кто ж сейчас слушать станет?

Драгуны, тем временем тоже подбежали к подножию скалы, карабкаться по склону стали. Вот тут‑то нам и устроили небольшой ад. Сначала загрохотал во фланг пулемет. Нескольких драгун снесло, как городки. Минометы дали, видно на ближнем пределе, разрывы за спинами драгун. Ну и нам — посыпались сверху гранаты. Колотушки, стандартные. Одна совсем рядом упала, зажмурясь, штыком ее я наугад смахиваю вниз, вжимаясь в камни. Грохнула внизу, у драгун. Нехорошо, но что делать — тут дело такое. Несколько секунд вокруг творится просто что‑то дикое — грохот взрывов, свист и жужжание осколков, крики. Нам еще повезло — нам только от гранат досталось, и то не все — основное летело вниз, к драгунам, и пулемет по ним бил. И не отойти им, мины рвутся сзади, доставая осколками. Ну, они вояки опытные — поняли сразу, что если назад идти — то и подавно каюк. И рванулись вперед, к нам. А мы, сообразив, что сейчас они и пулеметные пули к нам притащат — сами рванулись вверх. Думал, что вот сейчас кровью‑то и умоемся, но снова обошлось. На вершине скалы встали разрывы мин — наши минометчики ювелирно отработали, а пушкари засыпали фланг дымовыми снарядами, и пулемет стал бить наобум, бесполезно. Все мы как‑то успокоились, и раненый в плечо осколком Варс отдал команду готовить гранаты. Как раз мы подошли на последнюю террасу, на уровень амбразур, еще рывок — четырехметровый уступ — и мы наверху. Кто‑то пытался лезть в раздолбаные амбразуры, закашлялся от дыма, раздались выстрелы внутри. По команде метнули гранаты — перед атакой выдали каждому по три штуки. Не такие, как у нас раньше были колотушки, вроде старинных австрийских гранат, а другие, союзной выработки, ребристые цилиндры с торчащим проволочным кольцом. Предупредили, что запалы короткие, три секунды. Чтобы в горах обратно скатиться не успевала. Гранаты рванули хорошо, сверху добавилось криков — хорошо пришлось. Правда, команду слышали и там — и одновременно с нашим броском — и к нам опять упало несколько колотушек. Но тут — сразу поспихивали их к драгунам, а те, матерясь, еще ниже, надо думать. Долгий запал у колотушки — секунд шесть — семь точно. Говорили — чтоб кидать далеко и точно — надо ж, выдернув шнур, прицелиться, замахнуться хорошенько, да метнуть, да еще пока долетит. А тут вот оно так — не вышло. Видно, с замедлением тут не учены в укреплении кидать, и запалы подрезать не стали. Да и опасное это дело, вообще‑то говоря — здешние запалы не самые надежные. Лучше не выделываться.

В общем, повторили мы гранатами, на этот раз ничего к нам в обратку не было, да и криков сверху даже поубавилось — видно, добили кого из кричавших раненых. Ну, и на воодушевлении от этого — рванулись вперед, кто через казематы, кто, как и я — по рукам, плечам и спинам вставших пирамидкой саперов. Причем совсем следом за нами и драгуны вылезли.

А там никого и нету. В камне — широкие окопы сделаны, валяется с десяток убитых, ящик с колотушками… Тут же туда, хвать несколько, и в сумку, сразу за мной очередь — гранаты всем нужны… Выбегают, кашляя, из ходов, ведущих в казематы, наши, другие — присели у углов ходов сообщения, идущих вглубь, с винтовками наготове. Выбрался Варс, драгуны разбежались, занимая позиции. Тут камень под ногами вдруг как даст больно по пяткам, и только шорох сверху — камни полетели. Все аж присели, вжались под козырек каменный у бруствера — сверху посыпалось всякое.

— Бомбометы рванули, гады — констатировал один из драгун — значит, ушли…

— Искать, где тут еще казематы и блиндажи! — Варс кричит, и ему тут же повторяет драгунский командир:

— Искать укрытия! Сейчас из пушек бить станет!

С укрытиями все оказалось просто — два блиндажа, или каземата — как правильно назвать? В общем, в камне комната четыре на десять, с траверсами и нарами. И еще два каземата с амбразурами на другую сторону скалы. Вот тут и ясно стало — укрепление это строили 'в другую сторону' — и было оно последним рубежом обороны. А как Орбель прибрал здешние земли — спешно перестраивать стали. Выдрали вон из амбразур заслонки броневые, на ту сторону в новые казематы поставили… только толку — против наших мощных пушек? Не рассчитывали на такое, похоже. Да и вообще. Повезло нам, прямо сказать. Весь обстрел вышел в пару залпов шрапнелью откуда‑то с закрытой, абсолютно для нас безвредных. Пулемет с фланга временами постреливал, но он и подавно неопасен нам. Разве что — дорогу он держит и нам не отойти и подкреплений не придет. Но мы еще толком не успели освоить захваченное укрепление — как на фланге послышался бой — гранаты, стрельба, сильный взрыв. Тут же драгун закричал, что разведка разгромила укрепление на фланге — там, наверное, и совсем маленький гарнизон был, новопостроенное укрепление. В общем — можно сказать — победа. Что там у разведчиков — неизвестно, а у нас — богато трофеев. Винтовок десятка полтора, патроны, гранаты. Жаль, орудия и пулемет разбиты напрочь — артиллеристы постарались. Стоявшие за укреплением минометы сами расчеты взорвали, вместе с погребом — там просто куча щебня с торчащим стволом минометным. Враг потерял человек двадцать, точнее неясно — выгребать по кускам и складывать расчеты из казематов никому не хотелось. Тех что валялись наверху — быстро обшарили, избавив от всего лишнего и ненужного уже им, да и скинули за бруствер. Начинаем обживаться — зачем лишний хлам тут? Ну, и у нас потери немалые — четверо штрафников наповал, семь тяжелых, с пару десятков легкораненых, включая Варса и еще одного взводного. У саперов один убит и трое ранено, драгунам досталось больше всех — убитых шестеро, еще двенадцать тяжелых, из которых половина, а то и больше — не жильцы. Легкораненых же за три десятка — в основном, правда, царапины, ожоги да легкие контузии — гранатами досталось. Хорошо еще, что колотушки начинены какой‑то дрянью, от которой грохоту и дыму много, а толку — не очень.

Но, как бы там ни было — первую победу мы одержали, причем легко. Ну, по правде сказать — на нашей стороне преимущество было во всем — в артиллерии, в численности, да и в умении, похоже, тоже. Как‑то дальше оно будет? Хорошо хоть, тут нет ни тяжкой артиллерии в количестве, ни пулеметов, а авиация и подавно как класс отсутствует, да и минно — взрывной дряни очень ограничено встретишь. Ну, зато, по идее, врукопашную надо чаще драться.

Хотя, вот опять посмотреть. Вот сегодняшний бой. Ни одного выстрела не сделал. Ни одного удара штыком. Врага в живом виде, можно говорить — и не видел. Две гранаты бросил, одну эту гадость спихнул от себя к драгунам — вот и вся война, вот и весь бой. Но оно ж и называется на казенном 'в скоротечной схватке передовые части обратили гарнизон противника в бегство, и заняли укрепления'. А на деле оно вон как — негероично. Две кучи холодного мяса — их и наша, дочерта раненных. Суета и возбужденные голоса, толкотня, желание жрать.

Впрочем, вскоре все приходит в норму, как‑то налаживается и успокаивается. А потом и Кане до нас добрался, и велел собираться — здесь остаются драгуны, а мы займем те недостроенные укрепления, откуда бил пулемет. И обрадовал новостями — завтра прибывает аж целый взвод панцирных штурмовиков.

И, стало быть, начнется штурм основных укреплений перевала. В котором нам всем, конечно же, выпадает честь участвовать.

* * *

До самого вечера пришлось вкалывать. Сразу как отошли — получили шанцевый инструмент — лопаты и киркомотыги. Несколько саперов, что шли с нами в атаку, остались в качестве инструкторов, говорили, что и как делать. До вечера мы укрепляли и обустраивали наши новые позиции. Пару раз прятались в единственный блиндаж от артналетов, набиваясь туда, как сельди в бочку. Били шрапнелью, с закрытых позиций, откуда‑то из‑за горы. Потерь у нас от этого не случилось, били бы они гранатами — может и больше вреда стало бы, если б попали. Минометы до нас, похоже, не добрасывали, а вот по основному укреплению, где засели драгуны — разок прошлись тремя залпами батареи. Но это на самом деле ерунда. Да и не видать отсюда, насколько хорошо по ним там попадали.

А за нашими позициями, прикрытые скалами — уже обосновывались тыловики и артиллеристы, минометчики, лазарет, задымили кухни. Все, ребятки, сейчас нас покормят, сейчас мы будем кушать! Благо, есть где теперь примоститься, не боясь налетов — мы ударно завершили начатое неприятелем строительство, и, использовав заготовленные еще валашцами лесоматериалы — перекрыли четыре длинных и широких зигзагообразных окопа. По одному на взвод, а блиндаж, с перекрытием из каменных блоков — остался капитану и сержантам. Надо сказать — я ничуть этому не расстроился. Умом понимаю, что нету тут ни ракетных систем серьезных, ни мощных пушек. Вот только все равно — ну их к чорту, эти камни. Прилетит что посерьезней, полопаются, сдвинутся, да вниз просядут, и поминай, как звали, расплющит, как лягуху. Так что — пусть командир там обитает, а я под накатом с насыпью — моей нежной психике так спокойнее, пусть и тоже понятно, что от мины оно не сильно‑то поможет, если прямым попаданием. Туда же, в командирский блиндаж, вскоре перебрались и наши тыловики. Тыловики у нас, надо сказать, боевые оказались, даже писарь ничуть не ропщет, и держится бодро. В атаку они, конечно, не ходили — но у них и другое совсем дело. Однако — вот, на передовой, все на месте, и с оружием. Подумалось — наверное, и в тыловиках в штрафроте служить — не просто так отправляют? Тоже, значит, им надо себя держать… достойно, так сказать.

Немного надо рассказать об нашем укреплении, не знаю, как бы его правильно назвать? — по сути, эдакий взводный опорный пункт. Один мощный блиндаж, трехлучевой звездой ходы к трем позициям для пулемета, и зигзаги окопов, даже без ячеек. Недалеко от блиндажа — позиция пулеметная для кругового обстрела. Вроде как под зенитки делают. А остальные три — просто с глубокой амбразурой, поверху прикрытой каменной плитой. Козырьков даже нету — не успели. С одной такой позиции во фланг нам и лупил пулемет, успокоенный разведчиками — он и сейчас там стоит, вроде как неисправен. Охота глянуть, спросить что ли после еды? Другую позицию, что выходила к нашим тылам теперь — мы разорили, сделав там 'парадный вход' — прорыли, ругаясь, в каменистой почве хорошую траншею.

По всему выходило — враг эту позицию строить начал совсем недавно, и было тут немного народу, хотя и при пулемете. Почему так — ну, наверное, потому, что никакого хода перекрытого, да и вообще никакого, к основным укреплениям или к форпосту, что мы взяли, не было, не успели прорыть. И подкрепления любые пришлось бы сюда гнать по чистому полю. То есть — раскрыли бы всю маскировку — а маскировка была неплохая, раз разведка эту точку прошляпила. С фронта‑то практически и не видать ничего, просто торчит скала размером с колхозный коровник, эдаким уступом из склона. Даже когда пулемет открыл огонь, и то решили, что это в скале каземат вырублен, не пытались даже гранатами или шрапнелью бить.

Пока выпал небольшой отдых — работа прекращена, на сегодня все, похоже, а еду еще не притащили, хотя и отправили легкораненых уже минут двадцать как — присел рядом со всеми, помалу завязались разговоры. Все об одном — об том, что впереди ждет и предстоит. Варс отдыхал рядом, ухо кормил, но не вмешивался, и не препятствовал, а потом и включился в разговор тоже.

… — А что, братцы, много об тех укреплениях известно?

— Да как сказать… Тут кое‑кто служил раньше, ну и рассказывали… всякое…

— Ну?

- Что ну?

— Не томи, не с девками заигрываешь! Давай, рассказывай, чего там трепали?

— Тут ведь что вышло — как наш Орбе… кхм… князь валашский, значит, Свирре прибрал, так тут же приказали перестраивать укрепления. Они мощные, сколькими годами создавались, сил и денег вбухано — страсть сколько. Но — против него. То бишь, против Валаша, в ту сторону.

— Так погоди‑ка… это что же? То, что мы сейчас взяли — это не передовое, а последняя линия обороны была? Так оно что ли выходит?

— Отож. В самую мякотку, паря. И все эти укрепления — не годились, чтобы одерживать врага, из Свирре на Валаш идущего. Да и кто бы пошел‑то? Свиррцам не до Валаша, им реку держать, да чтоб Валаш к ним не сунулся…

— Так а чего ж такого? Крепость — она и есть крепость, с какого боку не пойди?….

— А вот и нет, братец. Местность тут — сам видишь. Нет тут нужды в том, чтобы держать круговую оборону. Не та местность. Если враг прошел где‑то еще — то уже и толку нет держать долго. Значит, уже разгром идет, не до перевалов. А так просто обойти — нельзя.

— Ну, ты вон ихних егерей видел? А наши… ну, баронские, они чего — хуже что ли станут?

— Одиночки пролезть могут, караванными тропами разбойные группы, пластуны, какие… А даже взвод провести со снабжением — уже попробуй‑ка. Не говоря роту.

— И мало того — от таких — такое же и помогает — патрули, вроде тех троих егерей пограничных, что мы у моста грохнули — они вполне могут устроить горе всяким пластунам. Да так, что втроем и взвод удержат — да и то сказать, кабы мы к мосту опоздали на пять минут, то и не прошли бы. А хоть и прошли — сколько потеряли. А коли б они оборудоваться успели бы? А ведь там еще предгорье, ерунда совсем…

— Так что — не обойти сколь‑нибудь значимым числом, так что ли, дядя

— Точно так — не обойти толком.

На то они тут и строены — что никак не обойти…

— В общем, серьезно с тыла эти укрепления не защищались, да и экономили свиррцы на этом, надо полагать. Им и так эти перевалы в такую деньгу встали. До последних лет, говорят, даже специальный налог был. Так вот и получил князь укрепления, которые пришлось чуть не полностью перестраивать. Ну, не то чтоб полностью, но… Амбразуры новые, окопы, галереи стрелковые, и прочее и прочее. Нет, конечно, не с голого места строить, но немного осталось того, что не переделали — из боевых сооружений‑то.

— И еще — старые амбразуры позакрывали.

— Ну да — это ж мы и сами успели видеть на форпосте…

— Говорили, это на тот как раз случай, что если захватят, взбунтуются, или просто какое изменение обстановки — чтоб обратно против Орбеля — укрепления не применили. И его армия вполне могла бы тут пройти без проблем. Говорили, даже взорвали какие‑то особо опасные для хода с той стороны казематы…

Принесли наконец‑то ужин, и разговоры прекратились. Поглощая пищу, продолжаю я, значит, обдумывать все услышанное. Тут конечно для меня вся эта военная система непривычна. Артиллерии мало, и смешная — в основном — пехоту гонять, да легкие укрепления и заграждения сносить. Минометы есть, но скорее это сверхлегкие гаубицы тут — меньше четырех дюймов никто и не жалует особо, и все на колесном ходу, тяжелые по нашим меркам. Пулеметов мало — хотя вот в крепости было три — по одному на бастион, тут уже два, жаль один в щепки, на том укреплении, там точнехонько в амбразуры всадили. Опытные меж собой рядили — вряд ли много их в укреплениях дальше — дистанции, мол, там не те. Нерационально пулеметы в упор ставить. Под пистолетный патрон, например, я тут и не видел ничего скорострельнее револьвера или винчестера, потому как дорого выйдет и совсем глупо. И то сказать — даже пулемета под винтовочный калибр не видать, хотя тот что тут был, говорят, такой — кто‑то там уже из наших бегал, говорит, патронов прибрал. Но в целом пулеметов мало, что меня лично несказанно радует. Зато пушек, по словам бывалых, там много. Причем пушки, навроде тех, что у кавалеристов — легкие, коротенькие, стреляют недалеко — зато взрывная граната мощная, и картечь злая. И минометы, сходились все во мнении, наверняка есть. А вот дальнобойных пушек не припоминал никто, говорили, что мол, где‑то дальше на север, у другого перевала, у моста, стоит на тумбе могучее орудие, чуть ли не пяти дюймов. А тут мол, дорога гусем идет, между скал — у дороги не поставить, толку нет. Ну, тоже понятно — у дороги поставить какое‑то типа морского, или берегового, орудие — можно, а на гору затащить — не те тут мощности, да и если и есть такая возможность — наверняка жуть как дорого и сложно обойдется. И вообще, с хорошими пушками у Валаша есть некоторый напряг. Хорошие пушки в Союзе делают, а Союз, последние годы‑то, как Орбель начал вести агрессивную внешнюю и внутреннюю политику — цену‑то на пушки задрал. Потому тут в основном пушки так себе. Что тоже не может не радовать. Минно — взрывное дело тут тоже не ахти как развито — дорого выходит. А в казематах форпоста специальные ниши под заряд, чтоб взорвать укрепление, если совсем край — и вовсе пустые были. То ли не хватает взрывчатки, все пошло на какой‑то мегапроект, что‑то там князь с поворотом рек задумал, это еще Кэрр рассказывал. То ли, что вероятнее — от греха убрали. От неосторожного обращения и диверсий побереглись. Тут собственно нету ни электро, ни радиодетонаторов — все по — старинке — шнур, или если по — моднему — то веревка и ударный или терочный взрыватель. Мины — растяжки, правда, бывают — но пользуются ими все больше диверсанты всякие, в армии их не встретишь — опять дорого.

В общем, странная тут смесь в военном деле — вроде как, и структура и знания — умения военные — вполне даже современные. А вот оснащение — оно на уровне конца века эдак девятнадцатого, да и по общему количеству и размаху — какое‑то, так сказать, все — колониальное. Потому‑то, нынешняя война уже многими признается как что‑то особенное — ибо до того, научно выражаясь, чаще были 'конфликты низкой интенсивности' — а теперь серьезные массы войск в ход пошли…

Впрочем, это все отвлеченно, а если за конкретное — то предстояло нам, завтра, наверное, штурмовать основную линию укреплений. Точнее говоря — не линию даже, а эдакий укрепленный узел, форт. Выстроен он в скалах, дорога зигзагом проходит через него. Конечно же — простреливается, многослойно и с разных углов. До этого укрепления — километр примерно, и предстоит нам наступать вдоль достаточно пологого хребта, по которому идет дорога. На нашей стороне то, что строились изначально укрепления 'в другую сторону' — и теперь перед нами — пусть укрепленные и оборудованные — но все же тылы. С множеством, по крайней мере, отсюда так кажется, непростреливаемых зон, естественных укрытий и скрытых подходов. Не то чтобы было что‑то такое, чего защитники укреплений не могли бы предусмотреть и предотвратить… Но вот ВСЕ, и сразу — не получится у них. Просто народу не хватит. Ну, разве только если пулеметов там десяток лишних — но это вряд ли. В общем, не то чтобы легкая прогулка предстоит, но — вполне с шансом на успех. Да еще артиллерия наша. Да эти самые штурмовики. В общем — 'будет интересно'

После ужина объявили отдых, разрешили курить. Караулы усиленные, повзводно в две смены дежурим, выспаться можно будет. Нам первыми дежурить, я пока в подсмене — спать нельзя все равно. Подхожу к Варсу, все же руки чешутся насчет пулемета.

— Взводный, разрешите?

— Чего тебе, воин?

— Я, это. Там, говорят, картечница битая стоит.

— Ну?

— Разрешите посмотреть ее?

— На что оно тебе? — насупился подозрительно.

— Ну, я, товарищ взводный — наглость конечно, штрафнику взводного 'товарищем' называть, но, дернул чуть бровью, и пропустил — Я ж немного того. С механизмами разбираюсь. Может, там и починить просто? Ну уж и всяко там патронов куча — разрешите, притащу их сюда хотя бы?

— Ну — ну — смотрит оценивая — Ишь ты какой… Хотя… Тащи! Сейчас вон этих бездельников бери — и тащи все сюда, вон там, под палатками у входа повозитесь, фонаря пока вам не дам — лунная сегодня ночь будет, хватит света, если что, коптилкой посветишь…

Мда, похоже, окончательно я за шкуру во взводе стану. Тем более что в число 'этих бездельников', то есть просто отдыхавших после дневной въебки и довольно сытного ужина солдат, попал и тот, потная скотина. И начерта они мне? Чтобы не сбежал, что ли? Хорошо хоть идти недалеко.

Как дошли, я в сумерках пригляделся — мать его в душу! Ну, понятно, я‑то по глупости не сообразил, а Варс, он поопытней будет. Я‑то привык — раз говорят, винтовочного калибра пулемет — то там, значит, что‑то такое, легкое. Не сообразил. Стоит, в общем, на старой доброй, литой треноге, навроде виккерсовской, в музее революции такую видал, пулемет. Внешне — ну максим и есть. Здоровенная коробка сзади, из нее через окошко лента свисает, прямо из ящика жестяного, что на ноге треноги присобачен тянется. Сзади у коробки ручки, как на старом самоваре, деревянные, сверху прицел рамкой. Ствол толстенный — ну, понятное дело, кожух у него такой. Мамадарахая, сколько ж эта тварь весит? Аж вспотел разом, нехорошо выйдет, если ни с чем вернемся. И в целом некрасиво, 'перед товарищами неудобно', и мне лично припомнится… ото всех. Ладно, назвался груздем — не говори, что не гуж.

Шагаю я вперед — сначала коробку с патронами, хвать. Ну, тут все просто — тяжелая жестянка просто стоит на площадочке, и ушками надета на крючки. Снял, рядом поставил, а ленты‑то хвостик и выскочил, всего‑то там и оставалось ничего — да и в том хвостике что есть только считанные патроны и торчат — ну, ясное дело, тут наши и прибарахлились. Смотрю вокруг, вон еще несколько коробок в стороне стоят, показываю товарищам, мол, тащите это пока. Каждая коробка с широким ремнем, и по размеру — штук на пятьсот, вдвое больше ПКшной. Ну и весит соответствующе. Попыхтели, все четверо, оставили меня одного.

Уф, вытер лоб. Так, осмотримся. Ну, ясное дело — вон видать еще — гранатами закидали. Убитых повыбрасывали, лишив ненужного, то ли разведка, то ли наши уже — они валяются за‑под бруствером, скатились метров на пять вниз. Вонять скоро будут, но вроде как надолго тут никто задерживаться не собирался. Так, осматриваю машинку, на предмет явных повреждений. А не видать! Может, жить и будет… Ладно, пока время есть, надо хоть в общем разобраться… Прежде всего — разрядить. Лента? Лента… Так, ну вот это, похоже, фиксатор… Есть, щелчок, и лента свободно двигается в приемнике. Долой ее! Теперь бы понять, в стволе есть ли патрон, или в приемнике, или как оно тут…. Нет, потом, надо разбираться. Ладно, так, спусковой… Эге. Да тут похоже осколками пришлось — вон дыра в задней части коробки. Ого, а коробка‑то — веешь. Задняя стенка, похоже, отдельно в пазы вставлена — а коробка — каждая стенка толстенная, литая, что ли. Напомнила старинный Зингер чем‑то. Вечная машинка… но тяжеленная! Ладно, это все потом — вот это, явно, предохранитель… Работает, ну, теперь ствол в сторону, на спуск… Порядок, не нажимается спуск. Порядок. Прицел посмотрел — ага, вот так сложить, и он на постоянный целик становится, а сам с боков закрыт щитками, продумано… Так, теперь к станку, как тут избы делаются? А все просто, однако. Добротное литье, и сидит все тело пулемета на рельсе, навроде такой я на боковой планке новых калашниковых видел — и стопорится похоже, эксцентриком. Вот так… и потянуть на себя… Мать его в три доски! Сколько ж эта тварь весит? Полсотню кило, не меньше! Едва не сорвав спину, стараюсь все ж не бросить, а опустить, и не на ноги себе, эту бандуру. Потом уже, выдохнув, смотрю — ну вот же, дураку не посмотреть было — две рукояти могучие — и явно ж видно по ним — и что вес немалый, и что вдвоем это надо делать! Пока осматриваю станок, слышу — пыхтят мои грузчики. Сложил без особых проблем треногу, тоже весит дочерта, и как раз им показываю — тащите мол, пулемет и станок. Сопят недовольно, но чего делать — потащили. Так, все вроде? Осмотрелся, подобрал ленту пустую почти, ту что вынул — больше не видать лент. Лента, кстати, интересная — не холщовая какая‑нибудь — как калашниковская, только что из латуни, похоже. Еще чего? Все? Что‑то скреблось в памяти, потом сообразил. Пошарил на огневой — нету. Выглянул с одной стороны, с другой — не, нету. Поморщился- а что делать. Стараясь не шуметь, полез к убитым. Инструмент, принадлежность к пулемету — непременно должна быть. Уж вряд ли ее подрезали солдаты — не то это железо, чтоб его брать, мне так кажется. Это трофейная команда все подберет, а что разведка, что наши — патроны — гранаты приберут, ну ружья да пистолеты у кого найдут — и то, это если свои при отходе не прихватили. Ну и личное имущество, напрочь покойникам уже не нужное. С амуниции может чего прихватят полезного, ну сапоги может там, ремни. А вот такое — да кому оно сдалось.

Пятеро, в серой валашской форме, все в кровище. Стараясь не пачкаться, потягал, пытаясь перевернуть. Неохота руки кровищей марать — потом все липнуть будет, а воды тут у нас мало. Один с сержантскими нашивками — командир расчета, что ли? Штыком добит, молодой, бравого вида, с аккуратно подстриженными усиками — прям как белый офицер из советских фильмов. Очищен начисто — ремня и портупеи нет, разут, рукав расстегнут — браслет что ли какой был, часов‑то наручных я тут не видел. Ладно, свободен, неинтересен. Еще двое — солдатня, я почему‑то решил — подносчики патронов или просто обеспечение — вид у них такой… никакой. Башмаки ко мне видны больше всего — у обоих стоптанные донельзя, один даже, вроде как, с дырочкой протертой в подошве. У этих тоже ничего — но с них и ремней не взяли — темно уже, но уверен — и ремни там такие же, как ботинки. Отдыхают, оба, неинтересно. А вот этот? Разута одна нога — а вторую оставил? А, ясно, осколком распахало вместе с очень недурным ботинком, пропал трофей… А в остальном? Ефрейторская лычка, спина посечена осколками, башка сплющена — прикладом со азартом били, видно… Заррраза, натекло ж с тебя… переворачивайся! Есть! Сумка на поясе, специфического вида, наверняка оно. Снова главное не попачкаться, ремень разомкнуть — и с ремнем — сюда. Вроде все на месте — никто что ли не открывал даже? Хотя — чего там может быть — на ощупь ясно — инструмент только. Все, свободны, ребята, отдыхайте, последнего даже смотреть не стану, воняет тут у вас, да и вообще, мне пора.

Только я собираюсь обратно полезть, сверху меня Варс окликает

— Ты чего туда полез? — настороженно так, нехорошо спрашивает, подумал уже чего себе.

— Вот — вылезая, показываю ему подсумок — Принадлежность к картечнице. Так с убитым и выбросили, а как без этого?

— А. Это верно. Молодцом! — по голосу слышно, успокоился и доволен.

Возвращаемся мы, а там уже, под плащ — палатками, что перед входом в нашу щель натянули, готов цирк. Стоит толпа, с других взводов тоже попришли, Барген даже, пялятся все. И, хоть Варс и сказал, что не даст — а стоит парафиновый фонарь, дверка приоткрыта — и светит на сложенную кучей адскую механизьму. Я как появился, так все аж и замерли — ну, представление начнется, как же. Вот даже не сказать, как такое бесит. Я даже у Варса спрашивать не стал.

— Чего встали? Балаган базарный тут, что ли? А ну, не мешай!

— Ррразойдись! Не мешай! — спустя секунду зашипели оба взводных, и сразу стало просторно.

Все разошлись по местам, если и не потеряв интерес, то уж всяко не рискуя мешаться. Даже сам Варс сел совсем в сторонке, у самого входа в щель. Но косит вроде глазом — ну, у него интерес не пустой, ему положено. Однако, тоже не мешает, не стоит над душой.

Для начала — разбираю принадлежности. Ну, цепочка с ершами для чистки — понятно. Масленка здоровенная, булькает внутри, тоже ясно. Так, это — выколотка. Тут — в деревянном пенале — какие‑то калибры и прочие инструменты для прицела и пристрелки — сразу отложим. В темноте такое лучше и не брать в руки, да еще не зная. Ключ гаечный, вроде велосипедного, универсальный, замысловатый. А вот это — явно гильзу рваную вытаскивать, экстрактор, навроде охотничьего. В жестяной коробочке — в масляной бумаге — наверняка запчасти. Тоже лучше закрыть и отложить пока в сторонку. Ну, напоследок — длинная крепкая отвертка. А еще — небольшой напильник и маленький молоточек. Вот, это по — нашему. После сборки обработать напильником и молотком. Все, больше ничего не нашлось. Ни машинки для лент, ни эн — эс — дэ, ни прочих радостей. Ну, что ж. Придется, значит, самому все постигать. Приступим.

Так… Первым делом станок раскладываем, так вот. Теперь — сам пулемет бы на него обратно — иначе неудобно возиться. Пока раздумываю, как бы это опять в одиночку изобразить — Варс подскакивает, и, не говоря ничего, пособляет — ну, точно, смотрит за мной. Кивнул ему только, вроде как так и надо, тоже делаю вид, что не понимаю ничего, пускай будет игра такая.

Так, дальше, осматриваю сатанинскую придумку сию… Ага, смотри‑ка — я‑то думал — это как на максиме, водяной кожух, а это, получается, эжектор, как на льюисе! Толстенная латунная труба вокруг ствола, и чуть длиннее его — так, чтобы дульные газы, при выстреле вылетая, за собой воздух вдоль ствола в этом кожухе тянули. И на самом стволе, посветив фонарем, вижу — медный радиатор стоит. Добротно сделано, хотя, наверное, ничуть не меньше весит, чем если бы водой охлаждать. Ладно, тут все ясно, ствол так на вид цел, на кожухе есть длинная царапина, осколок прошел, но совершенно несущественно это. Дальше… Коробка — солидная. Сначала показалось, как у максима — чорта с два. Раза в два больше — здоровенная коробка. Рукояти сзади — ах, ты ж пакость! — в кровищу вляпался. Да и вообще сзади густо так на коробке. Такое впечатление, уж не тем ли осколком, что в задней крышке дыру пробил, прямо через стрелка и плеснуло. Вот гадство! Пришлось Варса спросить за ветошь какую — и вскоре посланный им солдатик прибежал с охапкой каких‑то тряпок. Вытираю всю машинку — с нее еще и масло обильно течет, однако.

Так, ну, ладно, сзади рукоятки, между ними рычажок спуска, гашетка. Сейчас он набок повернут, на предохранителе, не нажать, вертикально поставишь — огонь. Это понятно. А это что за пупка сверху торчит? На спусковой не похоже — нет никакого предохранителя. Да и неудобно, тянутся надо, руки разжимать. Попробовать, что ли? А чего бы и нет, не похожа она на спусковое… Ага! Вот оно что — масленка это! Пшикнуло — брызнуло что‑то внутри. Ясно. И видно по форме — ее вывинтить — и туда масло заливать. С левой стороны… Так, похоже, крышка съемная — видно, что отдельная деталь, в задней части какая‑то головка винта, что ли, эдаким барашком. Справа? А справа интересно… Посередине коробки, между рукоятками стрельбы, и окошком приемника — приделан короб такой сбоку, и в низу с него торчит вбок ручка, ну прям как у мясорубки. Наверное, ее вот крутишь — и стреляет? Так, вроде бы, должна быть картечница устроена… Только смущают два шпенька, на переднем ручка лежит, и ходу ей, по идее — всего пол — оборота… Странно. Но, проверять все одно нельзя — не знаю я, есть ли там патрон в стволе, или как там оно устроено. Хоть и отвернул дулом в стенку окопа, да все равно, не стоит проверять и ручки всякие дергать. Другое хуже — короб этот, он из жестянки какой‑то, что ли, и сразу две дыры на нем рваные, и вмятина здоровенная. Это нехорошо. Гранаты, похоже, за спинами расчета рванули — стрелок на себя принял в основном, а вот тут прилетело. Жаль, лучше бы они там поплотнее стояли… Непонятно еще — гильзу он откуда выбрасывает? Окошка не видать, неужто обратно в ленту пихает? Или… Точно, как у максимки — снизу под стволом трубка такая, наверняка с нее стреляная гильза и выскакивает. Только сейчас там пусто — ну, если и было чего — пока несли, выпало. Сверху коробки прицел, рамкой, ну тут все понятно в общем… Ну, а дальше чего? Разбирать надо!

Еще раз осмотрел этот зингер — нет, нету ничего нигде больше, все гладкое, ни выступа, ни защелки какой. Значит — слева, болтик этот, или что. Полминуты, наверное, я кручу этот сраный 'болтик', пока не догадываюсь, что к чему. Не болтик это, а защелка. Простая, примитивная завертка — поперек стоит — нету хода, а вот так — и выдвигается крышка боковая, как у старинного школьного пенала! Уф, даже ведь вспотел чего‑то. На тряпки отложил, протерев от масла. Фонарь пристроил, чтоб видно хорошо было. Заглянул внутрь. Надолго заглянул…

Ну, что сказать, Зингер, он везде и есть Зингер. Вот точно, оно и есть. Коробка — литая рама, из бронзы какой, что ли. Стенки боковые да задняя — пластины, тоже толстые довольно, остальные на винтах стоят — а левая сдвижная. И как сдвинешь — весь механизм на виду. Всюду можно и подлезть, и ту же гильзу, если где застряла, наверное, можно вытащить, или выбить, и поправить перекос какой, или недоброс. А сам механизм — очень уж напоминает максим. Вот спереди, такая же планка, вверх — вниз в пазах ходит, патроны с ленты в ствол и со ствола на выброс тягает. Сверху валик идет эдакой витой, к барабану, что ленту крутит — тянет. Замок, за ним коленчатый кривошип какой‑то… А как же само оно все работает? Стоит сейчас замок, назад отошедший, планка с патроном вниз опустилась, напротив ствола целый патрон стоит, а второй целый — напротив гильзоотвода. Чего это патрон там торчит, осечный что ли? И не понять, это он так застрял, замок весь, или на боевом взводе? Вытолкал потихоньку патроны вверх, вытащил, на ветошь бросил. Ну, попробуем теперь. Ручку крутить? А куда? Ну, туда, куда получается, где шпенек не мешает — к себе…. Туговато что‑то. Не будем усердствовать пока. Может, надо на спуск жать одновременно? Тогда, выходит, в одиночку стрелять с этой бандуры — вовсе никак. Ну‑ка, на спуск… Мать его еп!

Щелкнуло, хорошо так, маслянисто, но не совсем так, как должно бы, наверное. Что‑то скрежетнуло. Но все равно щелчок знатный, даром, что патрон сам вытаскивал, а всеж перепугался. Посмотрел в механизм — замок вперед ушел, планка вверх. Только не дошел замок вперед, сантиметра не хватило. Ну, вот и понятнее стало немного — потому и неисправен — видно, что‑то все же эти осколки покорежили внутри.

Делать нечего — за отвертку, да снимать боковую крышку вторую. Пришлось еще и рукоятку мясокрутную свинтить. А как снимаю крышку — то сразу все вопросы и отпали. Прежде всего отпали два небольших осколка чугунных — и сразу дощелкивается замок вперед. Отлично. Осмотрел и крышку снятую — вмятина здоровая. Варсу говорю:

— Тут, похоже, рихтовать надо! Молотком постучать придется, звону будет.

— Ну — почесал голову Варс — Ты это… на — позад позиции пойди в траншее, постучи там…

Матерясь про себя, беру фонарь, да и иду отстукивать пластину. Хорошо хоть, нашелся блок каменный ровный, да и сама она из латуни что ли, мягкая относительно. Возвращаюсь, да прежде чем на место все ставить, снова машинку изучаю. Хитро придумано, однако — кривошип замок взад — вперед тягает, а маховик крутит пружина, как часовая. А пружину ту рукоятка заводит, как ключ в часах. Выходит — взвел механизм, и стреляй несколько раз. А если помощник есть — то он 'подзаводит' пружину, пока стрелок целиться и стреляет. Не удержался, прямо без крышки накидываю рукоятку, дергаю ее к себе — немного прошла, пружина‑то уже сжата. Отпускаю, берусь за рукоятки, и на спуск. Ух, ты — смотри — застрекотал механизьмус! Точь — в точь швеймашинка! И, ведь — немало 'стежков' дает — раз десять, наверное, стрекотнул. Ну‑ка, еще раз! На этот раз рукоять идет до упора, пол — оборота — но туго же! Так, теперь пробую 'короткими очередями' дать — и ведь получается! С одного завода даю несколько 'очередей' — темп работы небольшой, отсекать получается легко совсем.

— Ну, чего там? — не выдерживает Варс — Починил, что ли?

— Почти — отвечаю ему — Сейчас, немного еще…

Не торопясь, проверяю все, смотрю еще как масленка фукает, протираю… Собираю обратно на место машинку, еще разок прокрутил вхолостую — работает, зараза! Даром, что коробка теперь дырявая — ну, да, главное грязи — пыли не набрать много, а потом заделать можно будет. Собрав, так же не торопясь, перебираю ленты, очищаю от грязи — пыли, набиваю неспешно пустые. Машинки для снаряжения не нашлось в трофеях, да и скорее всего ее и не было — не те тут объемы и расходы, а расчет большой, есть кому и когда набить и руками.

Как‑то сразу приходит на ум мысль, что оружие — оно как‑то олицетворяет собой эпоху. Есть в нем что‑то такое, дух какой‑то. Наверное, потому как оружие — есть суть лучшее в технической и промышленной мысли, вершина развития науки и техники. И от этого пулемета, от всего устройства его, веяло как‑то… Печалью какой‑то, эдаким желанием сохранить что‑то старое, что невозможно вернуть. Грустный тут мир, все‑таки. Выходит, от той роковой войны уже века прошли — а все следы какие‑то всплывают, отпечаток везде есть понемножку.

— Ну, чего? — снова Варс нетерпеливо — Готово уже?

— Готово — говорю — Зови, что ли, взводный, начальство, пробовать станем!

Варс даже такую наглость мне спустил — тут же солдатика отправил за капитаном. Явился Кане — а вот разрази меня гром — самую малость, но принявши, наш доблестный ротный. И оттого чуть глуповато — язвительно — снисходительно лыбится.

— Ну, — говорит Кане — Что вы, демоновы дети, мне отдохнуть не даете? А?

— Вашбродь, разрешите доложить — Варс вытягивается чуть — Вот — этот вот… Картечницу, тую, что поломана была — говорит, починил, в порядок привел…

— Да ну?! — преувеличено удивляется капитан — Иди ты! Прям починил?

— Так точно, вашбродь, я сам смотрел — вроде как умело все ен делал…

— Ах, какой умелец у нас в роте! — ко мне, значит, поворачивается — Ах, что же нам теперь с ним делать? А?

— Виноват, вашбродь — уже привычно принимаю 'вид лихой и придурковатый', с выпученными оловянными глазами.

— Ну — ну… — все улыбочкой протягивает Кане — Варс… Так чего ж ты меня дергаешь, а?

— Это… вашбродь — сержант чуть замялся — Ен говорит — спробовать надо. Я вот и подумал…

— Ладно, чорт с вами — машет рукой капитан — Тащи эту каракатицу на дальнюю позицию, там попробовать чуть — и бегом в укрытия, эту дуру хоть там прямо и бросьте. 'Он' в ответ сыпать шрапнелью поди станет…

Спустя пять минут грозное орудие уже было установлено на дальней позиции. Варс топчется позади меня, видимо, и желая поучаствовать, и, похоже, не зная обращения с пулеметом, не решаясь соваться. Капитан, все же пошедший с нами, облокотившись о стену окопа, что‑то мурлыкает под нос, солдатики теснятся у выхода с траншеи. Еще раз осмотрев машинку, заправляю из коробки на станке ленту, протолкнув хвостик через окно приемника и потянув до щелчка. Откидываю рамку прицела, и навожу, вращая вертикальный винт, на максимальной дальности, на верх вражеской горы. Перелетом пойдет, но мне только попробовать, в общем‑то. Так, теперь взвести — проворачиваю рукоять… Ну, все готово!

— Готов к открытию огня! — докладываю я.

— Вашбродь? — вопросительно так зовет капитана Варс

— А? А — аа… — наш Кане, кажется, чуть задремывать начал уже — Давай — давай…. Ишь, чего удумали, картечницы чинить они будут… Давай, скотина, пробуй. Огонь!

Ну, я и врезал. Подсознательно ожидал отдачи, но даже вибрация совсем небольшая. Оно и понятно — патрон как наш автоматный, а аппарат премассивнейший. Загрохотал как надо, словно дизель завели. Вспышка на стволе слепит чуть, ни чорта толком не видать сразу. Гильзы вылетают куда‑то вперед, позвякивая. Но, двумя очередями, выпускаю 'весь завод. Оторвавшись от спуска, дергаю рукоять — и снова, теперь стреляю короткими, и пытаюсь поворачивать орудие, представляя, как с него бить по — настоящему. Снова кончается завод — но тут же подскакивает Варс, дергает рукоять, и фейерверк продолжается — лупим, в темную ночь, как в копеечку, жаль, трассеров тут нету. Варс рукоять дергает, а я знай луплю, и ведь то, что он 'подзаводит' — не особо мне и мешает даже — есть все же плюсы в том, что массивный этот станкач. Пол ленты, пожалуй, рассадили, как Кане скомандовал прекратить огонь — и тут же всех погнал в укрытия.

И вовремя — едва в блиндаж ввалились — затрещала над нашей позицией шрапнель, потом еще две мины прилетели, ну и ружейный огонь был, бестолковый, конечно. Потом и затихло, в общем.

Кане, уже чуть протрезвевший, от пробежки по траншеям, наверное, хищно улыбнулся, приказал солдатам адскую машинку сходить забрать, в меня ткнул пальцем, велел освободить от смены и разрешил спать, пообещавши утром во всем разобраться. После чего, поманив Варса, удалился, насвистывая что‑то неуловимо напоминавшие Марш Авиаторов.

Глава 8

Утро началось не добро. Выспаться я выспался отменно, даже проснулся раньше, додремывать пришлось. А потом, почти сразу с подъема понеслось. Не успели мы получить завтрак, только дежурные притащили здоровенные деревянные термоса — приперлись пара злобных офицеров и унтер в лохматке. Начался ор и ругань, явился заспанный капитан. Старший из офицеров, тоже капитан, начал было на повышенных тонах что‑то качать, но Канэ, протирая чуть заплывшие смотровые щели, буркнул ему классическое:

— Тише будь.

Капитан покраснел, и замолк на секунду, но тут же продолжил разборки, чуть сбавив обороты. Вскоре картина выяснилась — вчерашняя наша стрельба всполошила врага, и надо ж было приключиться сему — именно когда там шуровала разведка. Представители которой, в виде командира и старшего разведгруппы, и заявились к нам с утреца на разбор. Кто был второй офицер, лейтенант крепкого сложения, пожалуй, староватый для этого звания — я не понял. В разговор он не вмешивался, стоял себе, и негромко осматривался. Унтер вообще глядел в сторону, покряхтывал, и грыз ус. Мало — помалу, а ругань стихла, разведчик сварливо выговаривал Кане за стрельбу, из‑за которой только чудом обошлось без потерь, но пару человек осколками поранило — валашцы, решив, видно, что это ночная атака, стали кидаться с позиций гранатами. Кане безмятежно внимал, старательно изучая невысокое облачко над горизонтом

— А?

— Капитан, я говорю — мои люди чуть не погибли! Вы что, не слушаете меня?!

— А… Да. В смысле — нет. То есть, конечно же… капитан. Так что Вам угодно?

— Мы чудом обошлись без потерь!

— А… Обошлись без потерь? — Молодцы! Суровые, матерые профессионалы! Я всегда считал наших разведчиков лучшими на свете вояками! — Что, правда, без потерь? — спросил Кане унтера

— Так точно, вашбродь. Обошлось.

— Вот видите, капитан! Я был прав! Ну, согласитесь же — я прав!

— Э… в чем? — несколько оторопело ответил разведчик

— Ну, в том, что Ваши люди — отличные бойцы! — Вы можете смело ими гордиться! Разве нет?

— Ну… да.

— Вот! Вот и отлично! Я рад, что мы наконец‑то пришли к согласию, и поняли друг друга!

— Но… я…

— Ай, ну бросьте уже, капитан! Мы все выяснили! Варс, что все застыли, командуйте завтрак… господа, пройдемте в мой блиндаж? — Кане сделал офицерам приглашающий жест — Отзавтракаете со мной?

Капитан — разведчик, налившись кровью от возмущения, еще подыскивал слова, унтер смотрел куда‑то в сторону, но тут вылез этот непонятный лейтенант:

— Капитан, я лейтенант Фаренг. Командир взвода штурмовиков. Ваша рота придается мне для быстрейшего взятия укреплений врага. Вот, благоволите изучить приказ — и он протянул Кане серый конверт — Там все указано. Благоволите ознакомиться.

Стало тихо и похолодало на пару градусов.

Мы уже выстроились в очередь к термосам, но раздающий застыл с черпаком, а тот, чья очередь была получать, не торопил его. Все замерли, словно на позицию спустился ангел смерти — хотя в целом, именно так оно и было. По — моему, никто не смел даже посмотреть на этого лейтенанта. От стоявшего через одного от меня того самого мерзкого толстяка резко завоняло потом.

Кане пошуршал бумагой, хмыкнул, сложил приказ обратно в конверт, конверт покрутил в пальцах.

— И что же Вы от меня хотите, лейтенант?

— Мне поручено брать эти укрепления. И, чтобы сделать это лучше и быстрее, мне придана Ваша штрафная — лейтенант чуть выделил это слово — рота. И наперво — взять первую линию обороны. Завтра.

Снова повисло молчание, потом Кане сухо спросил:

— Ну и? Какие Вы МНЕ поставите задачи, лейтенант?

— Задача у нас с Вами на завтра одна — взять первую линию. Атаковать будем отсюда, с ваших позиций. Мой взвод прибудет сегодня к вечеру — и на рассвете атакуем. Ваши люди атакуют, мои оказывают им поддержку.

— Чудесно — с присвистом выдохнул Кане — Надеюсь, Фаренг, Ваши люди достаточно умелые, чтоб мы обошлись в одну атаку — у меня как‑то забыли зачислить в роту бессмертных святых. И больше чем на пару атак при 'поддержке'' — нас может просто не хватить.

— Вы хотите оспорить приказ? — улыбнулся лейтенант — Или Ваши люди не хотят идти в бой? Если я правильно понял, рота у Вас ШТРАФНАЯ, не так ли, капитан?

— Так, лейтенант. Но штрафники, увы, вовсе не получают бессмертие вместе с клеймом. И вряд ли в ближайшее время у меня будет пополнение. Впрочем, это уже Ваши проблемы, лейтенант. Я лишь напомнил об очевидном. Что‑то еще?

— Да. Раз уж ваши люди привели в порядок картечницу — то грех ее не использовать для поддержки НАШЕГО штурма.

— Разумеется, лейтенант.

— Отлично. У меня есть сержант, хорошо разбирающийся в этом, передадите ему машинку.

— Нет.

Кане это ответил так буднично и спокойно, что лейтенант даже растерялся, и только потом выдавил:

— Что?

— Фаренг, в приказе сказано, что моя рота придается Вам, причем только для штурма — ни слова о передаче вашим людям оружия или еще чего‑то — там нет. Это наш трофей, и конечно же, он остается у нас.

— Но… Сотня демонов! Ваши люди не умеют с этим обращаться!

— Откуда Вам знать, лейтенант? У меня есть и артиллеристы. Кто‑то же картечницу починил.

— Но, капитан! Мои ребята подготовлены лучше!

— И что с того, лейтенант? Это наш трофей!

— Вообще‑то, это мы его захватили! — пылко вклинился капитан — разведчик, но тут же поправился — Ну, то есть — наши люди ворвались сюда вчера и перебили расчет!

— Да? И что? Почему же Ваши люди, капитан, не взяли этот трофей?

— Ну… Картечница была повреждена! Потому ее и бросили, не забрали сразу… Не важно, кто ее починил, это наш трофей!

Ответом ему был прямо‑таки издевательский смех Кане. Судя по лицам унтера и штурмовика, капитан — разведчик сгоряча ляпнул глупость. Да оно и понятно, как говорили древние фашисты — 'ун гроссен фамильен нихт клювен клац — клац!'. Поморщившись еще раз, лейтенант сказал:

— Капитан, ну Вы же понимаете, что я прав, в том, что ваши люди не могут хорошо применить картечницу. Зачем нам упираться и мешать друг другу? Тем более, у нас с Вами общая задача — и кстати, и вашим людям будет лучше, если штурм пройдет быстро… и гладко. Отдайте картечницу нам. Нам еще не раз придется штурмовать укрепления — первой линией не ограничимся. Поверьте, я и сам отлично понимаю, что, кроме Вашей роты, мне вряд ли кого дадут так просто. Потому я и хочу, чтобы рота провоевала… гм… подольше.

— Хорошо, Фаренг. Я отдам вам картечницу. С условием.

— Отлично! Что за условие?

— Ваши люди не поддерживают мою роту.

— Но…

— Они идут вместе с моими людьми.

— Хм… — Фаренг замолчал, потер подбородок, взглянул на Кане — Хм… Ну… Ну, ладно! Я согласен! По рукам! Надеюсь, Ваши штрафники хоть на что‑то годны, и не задержат моих парней… Атакуем вместе!

— По рукам — протянул ему руку наш капитан, и уже пожимая, добавил — Атакуем вместе… сегодня, и далее, до конца штурма… не так ли?

Лейтенант было дернулся чуть, но Кане крепко держал его за руку и улыбался, в итоге и Фаренг махнул рукой и засмеялся:

— Демон с Вами, капитан! Пусть так… Зря я не послушал Костыля, когда он говорил про Вас… вот и поделом мне! Покажите, где картечница? Заодно позицию посмотрим.

— А вот, пусть он — Кане ткнул в меня пальцем — и показывает. Раз сам починил, на мою голову. Чуть, видишь, с начальством не поссорил, щельмец… Выискался на мою голову. Иди, показывай лейтенанту, чего натворил! И ты — с ним, ты здоровый, если чего тягать там — поможешь. Еду им оставить — после придут поедят… Все, пошли!

* * *

Позавтракать нам с этим жирным боровом, именно его Кане мне дал в подмогу, не пришлось, зажевали всухомятку пару кусков хлеба с вяленым мясом Пообедать, впрочем, тоже не вышло. Сначала неугомонный Фаренг, дав пару очередей, вызвал обстрел шрапнелью. Потом внезапно, с какого‑то затмения, надо думать, валашцы попробовали изобразить что‑то вроде атаки. Мы разбежались по огневым, и даже пробовали пострелять по команде залпом — но абсолютно бестолково, ибо атаку остановили наши артиллеристы шрапнелью, да пришедший к тому времени заместо лейтенанта сержант — штурмовик с фланга от души радовался новой игрушке. После этого пару часов торчали в окопах, то расслабляясь, то снова по тревоге хватаясь за ружья.

Потом валашцы устроили нам гадость — имитировали атаку, и накрыли окопы шрапнелью и минами. Чорт его знает, что там, у драгун, а нам досталось изрядно — троих разорвало в куски, еще с десяток ранены осколками и пулями, мне дурацким рикошетом легонько отсушило руку, и хорошо, что в руку пришлось. Варсу посекло лицо камнями, еще кого‑то контузило несильно. До обеда в итоге ладили козырьки от шрапнели, благо наши артиллеристы стали изображать что‑то вроде контрбатарейной борьбы, валашцы в эту игру включились — и в результате этой артиллерийской дуэли нам ничего больше не прилетало.

Хорошо хоть ужин скомандовали рано, и мы, побросав, в общем‑то, уже не столь и нужную работу, поплелись по блиндажам. Порция за ужином показалась больше обычного, а чай — просто изумительный. Решил, что с голодухи так показалось. Почти сразу после еды скомандовали отбой — ну, да, понятное ж дело, все уже в курсе — выспаться не придется. Завалился на свое место, и за секунды перед тем, как вырубиться, подумал — вот ведь, странное дело — откуда взялось сено под плащ — палаткой? Ведь не было же, а сейчас есть, мягкое и пахнет хорошо. Додумать мысль не получилось — тут же и заснул.

* * *

А просыпаюсь я, значит, уже не сам. Будит дневальный. Несильно пихнув сапогом в плечо, шепчет 'Подъем!', и к следующему. Гутен, бля, тебе морген. Темнотища, ночь еще… Быстро привожу себя в порядок, хватаю все, выскакиваю из блиндажа до отхожего места, там же рядышком уже приладили ведра с водой, ополоснуться бы наскоро, пока народу мало. Потом стою в сторонке, машу чутка руками — ногами, разминаясь. Не я один такой, к слову‑то сказать. Пока перед блиндажом не так тесно, по — быстрому укладываю все барахло, проверяю гранаты в сумке. Вещевую, чуть подумав, перемещаю на пузо — какая — никакая, а все же защита будет, особенно если в рукопашке. Скатываю плащ — палатку в подобие шинельной скатки, перекидываю через левое плечо. Тоже, если что, немного поможет. Подумал немного, и, отойдя в сторонку, тишком переправляю из вещевой сумки в карман комбеза револьвер — не дай Боги, пригодится. Пока занимаюсь всем этим — бухнуло несколько выстрелов — заспанный дневальный буркает на чей‑то вопрос, мол, всю ночь наши кидают снаряды и бомбы регулярно — спать мешают валашцам.

Вскоре весь взвод стоит, нестройной шеренгой, в широкой траншее перед блиндажом. Вышел Варс, с ним какой‑то детина, размером со ждановский шкаф, в непривычной амуниции — ну, ясное дело, штурмовик. Ага, а вон еще с бокового хода вылезают, в таком же облачении. Кирасы, затянутые в ткань, похоже — чтобы не блестели и не брякали, что ли? Серьезные, с фартуком и воротником, на груди вроде как еще пластина дополнительно, надо думать, и спина прикрыта. Я такие кирасы видел на фотках про советских саперов — штурмовиков. Каску несет на локте, на поясе — кобуры с револьверами и гранатные подсумки. Наколенники и налокотники, устрашающего вида говнодавы, перчатки с крагами. Серьезный дядя. Да и солдатики его, а он, судя по поведению, командир — тоже выглядят внушительно. В руках короткие карабины с длинными траншейными магазинами, револьверы, гранат немеряное количество, тесаки. Вышли, десять человек, со старшим считая, тоже типа строятся. Сразу тесно стало.

Ихний вперед выходит, осматривает нас. Тут же тыкает в первого из наших:

— Барахло все тут оставить! Только оружие с собой!

Штрафник мнется, потом начинает копаться. Ихний командир дальше идет, повторяя про барахло. Злится уже, похоже. Но где‑то в середине кто‑то дерзко ему отвечает:

— Щас тебе! Железку мне свою отдай, тогда скину.

В тишине я, да и остальные, косимся — ага, низенький рыжеусый мужичок. Тоже скатка на плече, сумки на пузе. И морда злющая. Штурмовик осматривает наглеца, но вдруг, сплюнув, отвечает:

— Хрен с вами! Но если у кого что‑то звякать будет — пеняйте на себя. Мои парни такого просто зарежут прямо на ходу — он чуть кивает, и ближайший штурмовик ловко демонстрирует длинную финку с вороненым лезвием — Так что дело ваше. Предупреждать не будут. Идем все вместе. Без команды, пока не дойдем до окопов — не стрелять. Кто струсит в бою — пристрелим на месте. Врага коли внезапно встретишь на подходе — штыком коли, по — тихому. И еще — там, впереди, разведчики наши. Не вздумайте их сдуру кольнуть — убьют сразу, они вам еще за стрельбу благодарности не выдали… Все ясно? Вопросы?

— Жрать дадут? — сам для себя неожиданно его спрашиваю.

— Че? — удивленно оборачивается шифоньер

— Жрать, грю, вашбродь, нам дадут? Или на голодное брюхо помирать пойдем?

— Жрать? — переспрашивает штурмак задумчиво, подходя и осматривая меня сверху вниз — Жрать вам дадут…. Там. На захваченных вражеских позициях. Понял?

— Так точно, вашбродь, как не понять…

— Еще любопытные есть? Нет? — Вот и славно. Сержант, готовьтесь.

Закручивается эдакая суматоха, Варс заставляет попрыгать, покрутиться каждого, у кого что‑то звякает в сумках или карманах — заставляет безжалостно все вытащить и оставить — перекладывать нет времени. Фляги у кого неполные — туда же. Даже лишние патроны из кармана выгребает — выходит, у тех, кто не сообразил, всего по двадцать штук останется. Потом толпимся, накапливаясь в траншеях, у выходов с позиции. Пушки и минометы все бухают размеренно, раз в пять минут — то снаряд, то мина летит. Чорт, страшновато как‑то… точнее сказать — не то, не страх, а этот, как его, адреналин попер Нетерпение прям. И по нужде вроде охота, хотя с чего бы, да и ходил только что. Окидываю по сторонам взглядом — через два человека справа — штурмак, слева чуть дальше тоже черепашка — ниндзя торчит. Воняет… ну точно, опять этот, боров жирный недалеко. А уж рожа‑то, губу закусил чуть не по локоть. Ладно, ничего, где наша не пропадала — везде наша пропадала! Прорвемся, было бы куда…

Ну, вот. Пробегает сзади Варс, пиная, шипит:

— Пошли, пошли!

Ну, что ж, поехали! Стараясь не шуметь, про ножики штурмовиков все помнят, и за шутку не держат — вылезаем, и кое‑как растягиваемся в цепь. Отстающих сержанты пинками — тычками — прикладом подгоняют. Вот теперь — страшно. Страшно, мать его в душу, очень. Переть почти километр по открытому месту — вниз в котловину и наверх, к валашцам. Ох, чего же мне дома не сиделось‑то… Очередная мина воет где‑то высоко, и потом бухает далеко впереди. Пушкари вообще как? Концерт без заявок завершать думают, или снаряды у них освободительные, и разберут, где свой, где чужой? С другой стороны — как только стихнет — ясное дело — пять минут — и всполошатся враги. А мы тут, как мишени в тире. Хорошо хоть, что в низинке туман небольшой. Идем, стараясь не шуметь, но песок и камни, кажется, оглушительно хрустят под ногами. Причем, сдается мне — под увесистыми черепашками — ниндзя — куда как громче… Так и хочется обругать гадов. Ох, ибатеньки, как же все же страшненько‑то, как же помиратеньки не хочется‑то, аж немножко тошненько…

Триста метров, пятьсот… вот уже триста до врага. Сейчас пойдет подъем, туман кончится и… Где‑то впереди опять противно бахается снаряд. Мысленно поминаю снова наших артиллеристов, рассказываю им про их гинекологическое древо и межвидовые связи, но тут — опаньки! Уже знакомый запашок примешивается к утренней сырости. Очень характерный запах сгоревшего фосфора. Эвона оно чего! Под шумок пушкари и дымовуху бросили! Ага, туман, смешиваясь с дымом, отлично прикрывает нас… Это здорово!

Двести пятьдесят метров, двести тридцать, двести…. Стараемся идти тихо, получается не очень, но стараемся… Туман все же редеет, словно выныриваем из него… Сто восемьдесят, сто пятьдесят… Мммать твою!

Впереди слышен окрик — и тут же вспышка — выстрел! И тут же штурмовики слева и справа ревут:

— Вперед! Бей! — и, лишний раз напоминая — Разведку не тронь, в окопы идем!

Рвемся вперед, в горку, только сапоги по камням — чух — чух — чух… штыками куда‑то в небо рассветом тронутое, целим, а адреналин этот из ушей на плечи льется… Вот ужо, только бы добраться, где же эти гады, ведь и силуэта не видать, чтоб стрельнуть… Мысль лезет — что‑то не стреляют в нас! Один выстрел и все! Ясное дело, по тревоге поднимаются еще, но посты‑то должны быть!

Внезапно почти передо мной возникают три темные фигуры — вовремя усмотрел уже знакомые лохматушки — разведка. А вот, кажется, и разгадка кое — какая — у всех троих — здоровенные арбалеты. Тут до врага метров пятьдесят, и, похоже, вражеское охранение валяется со стрелами в головах, или боится высунуться за бруствер… И это — хорошо! Еще тридцать шагов — вот видно уже линию, бруствер траншей, вот еще десять шагов… Все! Началось!

Спрыгиваю в пустую еще траншею, и тут же где‑то сверху шарахает близко пушка — воет над головой картечь, бьет по ушам крик… Понеслось, плевать на все, вперед, вперед!

… Поворот, штурмовик отталкивает меня, идет туда граната, гулко бухает за углом, и мы втроем вываливаемся за угол — и тут же в дыму над двумя телами в серой форме — из‑за следующего поворота тоже кто‑то выскакивает. Два залпа сливаются, звяк какой‑то, охает и сползает по стенке штурмовик, в дыму тоже кто‑то валится, дергаю затвор, не то чтоб увидев, но чувствуя, как в десяти метрах от меня то же самое делает враг, но тут откуда‑то из‑под ног раздается пальба — это штурмовик чисто по — ковбойски, двумя руками молотит из револьвера — ладонью левой взводит курок и шарашит, как с автомата. И револьвер у него — страшилище, барабан зарядов на десять, наверное… И ведь метко лупит, гад — все, чисто впереди, завалились все прям мешками. Мгновенно оборачиваюсь — так, еще трое штрафников сзади, значит, нас в этот отнорок полезло шестеро с штурмаком… А, чорт! Пятеро. Тот штрафник, что первый выскочил, полулежит в углу совсем нехорошо. Ладно, вопрос, что со штурмаком. Дергаю одного из наших

— Давай, прикрой! — и, пока он вместе с еще одним нашим держит на прицеле угол, наклоняюсь к штурмовику — Ты как, железяка? Живой?

В ответ мне звучит матерная тирада, и штурмовик с моей помощью встает на ноги — на правой стороне груди в кирасе маленькая аккуратная дырка, но вроде держится. Стреляет один из штрафников — видать, кто‑то жало высунул. И железяка тут же рычит:

— Вперед!

Бросаемся вперед… а вот хрен, назад! Из‑за угла приветливо стеля дымную струйку, чуть не под ноги вылетает граната… Ушлые поцы, да? Хрен вам, мы и не таких на известном предмете видали. Едва успев утрамбоваться за угол, чуть не оставив глаз на чьем‑то штыке, выдергиваю из сумки гранату, и выдернув шнур, кидаю в компанию к вражеской — пусть знакомятся. Тем более что фитиль у нас для гор, коротенький… Ну?

Исправно жахает вражья граната, чуть подтормаживаю рванувшегося придурка, так… Есть! Моя граната тоже исправно бахает — вот теперь надо вперед, за угол, на колено… Отлично сработало — неопрятных мешков на дне явно прибавилось, кто‑то ворочается у дальней стены — на! Затвор, меня обгоняют остальные, и я оказываюсь в тылу нашего небольшого отряда… Добегаем до угла, попутно тыкая в лежащие тела штыками… Как же все‑таки легко железо в человека входит, даже не по себе как‑то, не приходилось мне еще так… Еще один поворот, тоже с гранатой, но впустую — никого… и дальше приходится остановиться — длинный прямой отрезок, и первый выскочивший из‑за траверса чуть не получает пулю в башку. Едва отпрянул — и еще чуть не полдесятка пуль крошат камень стенки. Опачки, приплыли, походу. Судя по звуку, там метров тридцать, до следующего траверса или поворота… или просто баррикады в ходе сообщения… чорт разберет. В общем — не вариант. Да и, похоже, мы сильно вглубь ушли, этот ход шел от фронта в тыл. Чего дальше делать? Пока пытаюсь сообразить, штурмовик тыкает в нас, крайних пальцем и отправляет 'остальным помочь', остающимся велит готовить гранаты и начинает перезаряжать свою карманную картечницу.

Пока мы бегаем по этим траншеям, все уже как‑то и стихает — успеваем разве что азартно закидать гранатами какой‑то блиндаж с особо упорными защитниками. Не столько поубивали их, сколько поглушили, и несколько штурмовиков, скатившись вниз, устраивают там резню. Узнав в стоящем у входа в блиндаж штурмовике командира отделения, коротко докладываю ему о том, что 'наш' штурмовик ранен, и они сейчас держат ход. Тот в ответ кивает, и тут же отправляет с нами еще людей — пару железяк и штрафников. Когда добегаем, застаем одного штрафника трупом, а штурмовик сидит в углу и бинтует руку, матерясь. Зато и в проходе впереди кто‑то валяется. По команде кинули с десяток гранат, больше для шуму, да на том как‑то все и устаканилось.

Потом, правда, валашцы устроили артналет с дальнего фланга — ага, не очень‑то и достать нас, выходит, минометами точно никак. Да и артиллеристы наши тут же стали критиковать в ответ — и довольно удачно. Ну, те самые пушки еще, что в самом начале лупили — временами поверх траншеи так и лупасят картечью. Это, от занятой линии, еще метров сто вперед — там скалы уступом небольшим — и в них и амбразуры, и опять траншеи — галереи, а вот по флангам — пушки эти картечные в казематах.

Но, эта вся радость нам уже не в этот раз. Мы, получается, на сегодня свое дело сделали.

Едва я, значить, решаю наладиться моментом, вкусить, значить, сладость виктории, и к фляжке тянусь — попить водички, как хрена там с два! Закрутилось опять — всех обобрать, посчитать, патроны и гранаты собрать… Ну да, правда‑то, дело оказалось быстрое — не так много и перебили тут, взвод от силы. Наших потерь вышло тоже не сильно много — штрафников убитых тринадцать человек, и пораненных тяжело, кто сразу не помер, еще несколько, а легких сейчас тряпками перематывают и обратно в строй, несчитво, легкие‑то. А панцирников и вообще всего двое загибли. Один в башку пулю словил, второго гранатами закидали, в клочья рваный, один панцирь и остался, считай. Отмоют, отрихтуют, тканью обтянут — и будет как новенький. Панцирь‑то, не солдат — того только что не в мешке хоронить. А с 'нашего' штурмовика — смотрю — врач ихний, тоже в кирасе, только с медицинской сумкой на боку — тянет с груди пулю! Вот те и раз — похоже, неплохая там пластина‑то дополнительная на груди стоит — патрон‑то мощный, как с калашникова, даром, что пуля со свинцом — ан вишь — пробить‑то пробила, да и все тут, выдернул ее врач клещами своими, и давай вату в дырку пихать. Потом перебинтовал, а этот отморозок, раненный‑то — давай на себя обратно кирасу напяливать. Дальше воевать, значит, хочет. Ну, а раз такое дело и пока никаких команд нету — надо и мне с ним держаться — да и остальные двое из нашей группы как‑то к нему подтянулись. Он посмотрел на нас, хмыкнул, да и не сказал ничего.

А потом вдруг началось. Замолотили пушки с флангов, картечь воет — башку не высунуть. От тех ходов, что вглубь обороны идут — орут, мол, в атаку валашцы полезли! Ну, оно ожидаемо, что уж. Вот только как встретить‑то? Над бруствером так и шваркает картечь, щелкает по камням. Высовываться, чтобы пострелять — ну совсем не получится. А им тут и бежать всего ничего. Тут штурмовики орут, теснят нас, по группам разгоняют, по отноркам да блиндажам. Зачем это? Сейчас же попрыгают сюда валашцы — и как мы этих, гранатами нас закидают к демоновым родственникам. И ведь и пушкари наши не помогут нам — слишком тут близко. Вот и валашские пушки смолкли — подошли, значит, пехотинцы…

Только, тут опять неожиданность получилась. Звук‑то только потом расслышал, да и не особо расслышишь с километра‑то, в этом шуме. А вот пули — свистят приятно. В общем, пулемет наш заработал. Любо — дорого слушать. Представил я себе, что эта каракатица способна со своего тяжелого станка, да в опытных руках с километра сделать — и даже улыбнулся. Пусть и не с фланга, но очень хорошо пройтись может, особенно если плотной группой идут. Ну, да, правда что, потом выяснилось — это я немного поторопился. Враги рванулись несколькими группами, попутно забрасывая гранатами тех, кто засел в ходах сообщения — мы там еще троих черных и одного штурмовика потеряли, да раненых с десяток. Ну и одна группа пехоты плотно попала под пулемет — а остальные две браво так добежали, и в окопы ссыпались. Прямо перед нами. Только и видно как темные силуэты — шмяк, шмяк, и тут же палить по сторонам! Ну, и понеслось. Думать я уже особо и не думаю, тут только знай себе стреляй, успевай только выцелить, кто винтовку в твою сторону наводит. Пять патрон улетают, как и не было, толку ноль, а обойм нам, штрафникам, не полагается, да и подрезать нигде не удалось, валашцы в укреплении тоже все россыпью патроны держат. Так что дальше — по одному, прямо в казенник кидая. Хорошо хоть, на соседей опытных глядя, в зубах за пули еще несколько штук патронов держу. И тоже вся стрельба моя — бестолку. Потому что в горячке — мажу же безбожно. Когда предпоследний из оставшихся наготове патронов кидаю в винтовку, матерюсь и беру себя в руки. Выцеливаю нормально, хотя, казалось бы — метров пятнадцать всего до них! — и валю‑таки кого‑то, азартно палившего в нашу сторону. Еще патрон, последний. А уже и не надо. Штурмовик со своего карабина скорострельно добивает оставшихся, и мы бегом рвемся вперед, с винтовками наперевес — традиция тут такая, потыкать шампурами в валяющихся. Тут все благородно — лежачего не бьют, его штыком колют, до смерти. Попался, правда, среди нас и не — джентльмен, по голове кому‑то прикладом с хрустом мерзким припечатал, мне аж позеленело внутри. На повороте сталкиваемся со злющими потным ребятами, что поодаль были — им повезло меньше, их сначала гранатами обработали. Еще двое раненых. Правда, из‑за этого враги замешкались, и пулеметчик перенес огонь на них, оставив в покое залегшую уже первую группу. Так что и эти наши ребята справились. А тем, на кого первая группа шла, и вовсе повезло — так славно пулемет прошелся по атакующим, что они, кто жив остались, или к себе поползли, или в наши окопы сползли, где под приветливыми штыками и дулами и сдались без церемоний. Пять человек пленных, из них двое с ранениями. Поспешили ребятки в контратаку рвануть.

Удачно отбили, в целом. У нас в нашей стороне одного только завалили — с полдесятка пуль поймал, бедняга. А врагам мы выходит почти два взвода сничтожили. Снова с матюгами таскаем раненых — убитых на перевязку, смотрю — офицер какой‑то, я его и не видел с нами — стоит у амбразуры и сигналит фонарем на наши позиции чего‑то. А потом присматриваюсь — так это ж наш капитан — с нами шел, выходит. Вот уж не подумал бы… Ну, некогда смотреть было, опять искать патроны — гранаты, дохлых обирать. В это время командиры наши пленных допрашивают. Никаких зверств особых, разве чуть покрикивают мол, быстрее отвечать! А те и не ерепенятся особо.

Как уж потом говорили — через эту неудачную атаку — осталось в укреплении совсем мало народу — ихний командир решил, не дожидаясь ни приказа, ни подкреплений, отбить окопы. Да просчитался, и только солдат погубил своих. Ну, а уж под это дело наши решили…

Дальше, после того как приказали к атаке готовиться — и помню — то как‑то странно, как в тумане. Как обухом, значит, и смотрю — у наших у многих такие лица, не от мира сего. Ну а черепашки, они привычно так — одно слово — спецура, приятно смотреть, только лучше бы издалека, и в кино.

А потом понеслось, и как выбило все из головы — вроде во рву оказались, и один штурмовик, матерясь, опустошал магазин своего карабина в амбразуру, пока второй заряд в ствол пушки пихал, а мы бестолково винтовками в стороны тычем, прикрываем, значить. Отчего‑то невовремя вспомнилось высказывание Маргелова, насчет того, кто чего прикрывает и с каким результатом, но обошлось…

Дальше как‑то стерлось, опять обывком помню — темные казематы, в дыму все, и перестреливаюсь я с какими‑то уродами. Все мысль крутится — может, с револьвера лучше? — но понимаю, что ну его, игрушку эту. Потом они, дураки, гранату кинули. Это в кино гранату кидать хорошо. А в темном каземате — чорта с два — отскочила она куда‑то чуть не обратно к ним, и все, толку‑то. Я в ответ и кидать не стал — глупости это, только что сам себя взорвешь. А как кто говорить 'закатить' гранату — и вовсе не вариант — на полу ж чего только не валяется. И в темноте же и не увидишь. Отскочил подальше, уши больше берегу, хотя рикошет пошел противный, осколки мелкие, но неприятно будет, если попадет…

И снова провал, потом еще помню, в каземате каком‑то, тоже дым вовсю селитренный, от гранат, горло щекочет мерзко, стою я, смотрю как уже свет пробивается через амбразуры — утро идет. Это вроде как отдых на полминуты. И тут вижу — в углу валяется. Кого ж это так, интересно? Подошел — ну, точно. Знакомая морда. Вон, и сам лежит — здоровенный детина с новеньких. Ему лицо как срезало, маской такой расплывшейся и лежит в углу. Неприятное зрелище. Зато у него гранат полная сумка была, и патроны — и это было хорошо

Дальше опять не помню нихера, и потом только уже — наверху, сразу за выходом боковым с укрепления. Лежим мы за штурмовиком, башку поднять не можем, а в этого штурмовика, что поперек валяется, в его кирасу, пули только — щелк! щелк! Чорт их знает сколько — а он, самое‑то страшное — еще жив, штурмовик. К нам лицо повернул, со рта пена красная ползет, как рыба шамкает, сказать чего хочет — а нам его и не утащить даже. Потом прилетело ему в затылок, так и все. А после пушка, что дорогу прикрывает, начинает бить по соседнему укреплению, откуда по нам стреляли, и тут же уполаем мы обратно, и бедолагу этого утаскиваем, хотя его кираса, пожалуй, только на металл уже пойдет.

Очнулся я, так чтоб подряд помнить, только когда уже все завершилось. Сидим мы, в себя приходим, а на соседнем укреплении уже бой идет. Драгуны под все это дело, пока еще к нам по потерне оттуда валашцы пройти пытались — начали штурмовать. Им теперь легче — с нашего укрепления во фланг не ударят. Да и много их, и артиллерия помогает — снова эти длинные пушки выкатили, в низинку, где мы утром шли, и оттуда гасили амбразуры, да остальная артиллерия тоже, по главной позиции валашской сыпят хорошо. Тут смотрю — наши‑то, тыловые — уже с нами. Барахло притащили, и жратву вроде. Разговоры идут — 'подкрепления прибыли' — и особенно штурмовики радуются. Да и наши тоже — с роты взвод считай целиком насмерть выбит, еще полвзвода пораненых. Нам свежее мясцо ой как надо бы, они наши пули себе возьмут. Но и остальные тыловики — хорошо. Тыл — это всегда надо, без него — никак. И, вот ведь встреча — кто бы подумал — кричит, распоряжается тот самый Костыль! Подмигнул даже, крикнул

— Каша наваристая, с мясом, солдатик, сейчас наедитесь досыта, бедолаги! — то ли вспомнил, то ли просто так, по доброте — а приятно.

* * *

Окончательно в себя начинаю приходить спустя еще минут… несколько. Постепенно как‑то возвращается все… Звук, вкус, запах. Боль. Надо же, колено отбил крепко, и рука саднит, содранная. Посмотрел на руку — нате, экая же длинная и мерзкая с виду даже царапина на ложе винтовки — как паскудно и некрасиво вспорота добротно пролаченная поверхность. Обидно отчего‑то стало, хоть и казенная, а все равно, стою, значить, ковыряю эту царапину, и, кажется, даже ругаюсь под нос нехорошими совсем словами.

— Это штыком тебя так. Молодец, отбил, ловкай ты, паря… — Это, значит, подошел какой‑то пожилой дядька, кажется, из пехотных кто‑то: — Не годятся, конечно, наши ружья по этим подвалам лазить, да зато вот когда на штыках резаться — то лишние пять вершков как раз хороши.

— Не помню, хоть убей — как‑то ошарашено мямлю — Вот гранатой как кидались — помню, стрелял — помню, а на штыках — нет…

— Да ты, шельмец, и вообще, как я посмотрю, больно уж чистенький — Опачки, вот и начальство нагрянуло. Обернулся, принимая уставную стойку и исполнительно — выпученный вид. Так и есть, Кане и этот, как его бишь… Фаренг. Смотри ты, вырядился, в кирасе и шлеме… Неужто тоже со всеми перся штурмовать? Ну — ну… А капитан, тем временем, уже начинает злиться, есть у него это, то ли на меня так, то ли со всеми — заводится с самовзвода — Ты, стервец, поди, отсиживался где, а?! Струсил, поди? А ну, кто его, паскудника, в бою видел?! Отвечать!

Мне, честно‑то говоря, немного не по себе становится — я ж сам не припомню, где я был и чего и как делал. Но вдруг раздается несколько голосов:

— Вашбродь, он с нами сначала был, стрелял хорошо, никому ихним высунуться не давал…

— Господин капитан, сей штрафник действительно в бою участвовал, за все время не скажу, но на начале боя со мной шел, потом в казематах потерялись уже…

— Точно так, вашбродь, когда эти в штыки полезли, мы как раз патроны все кончили, так он первого прикладом сшиб, чуть мне глаз штыком не вымахнул… а Бролт того уже внизу в пузо дорезал… а другой уж ихний, тот Бролта в грудь насквозь, сразу… А этот да, не прятался, вашбродь

Вот ведь. И впрямь, как напомнили — ну точно же, этот говнюк с оскаленной мордой, что пытался тыкать в нас штыком, в какой‑то галерее, освещенной тускло, лампами навроде шахтерских. Может, и повезло мне, что сдуру, отбив штык, не стал колоть, а поверх ствола его двойным в башку прикладом угостил? А то застрял бы штык, и кончил бы я как этот самый Бролт. А так — точно же — мы потом еще вдвоем с кем‑то лупили прикладами по спине сцепившегося с нашим валашца, ага. Нет, ну к чорту, надо в такие переделки лезть — штык отмыкать, да в руку, и пистолет наготове. Это тебе не в поле — лесу, или окопах резаться, тут надо посерьезнее. Чую, еще предстоит же нам, и похоже, не раз. Однако, пока я это вспоминаю, Кане смягчается.

— Хм. Ну, ладно. Все равно стервец и мошенник, ясное же дело. Но, раз так, то молодцы. Так, воины… — однако, новенькое что‑то — с чего это мы вдруг не желудки, не скотины и не отбросы? А капитан продолжает: — На сегодня, пожалуй, все. Выставить посты и отдыхать! Мы свое сделали… не так ли, лейтенант? И даже больше. Надеюсь, валашцы не полезут еще раз в атаку, впрочем, наши артиллеристы готовы поддержать нас огнем, и бомбометы уже подтянулись в котловину. Так что, братцы — ОТДЫХ!

Ну, сказать, что услышав от Кане в свой адрес 'братцы', мы немного обалдели — это не сказать ничего. Стыдно, конечно, но 'Ура' я орал вместе со всеми, и вполне искренне. Впрочем, чего стыдного‑то. В конце концов, мы действительно — все правильно сделали. Да и стресс снять, просто поорать. В бою‑то, орут только раненные, и, надо заметить, страшно так орут. А остальные все больше рычат, да вскрикивают иногда, а чтоб орать, так ведь некогда.

Ну, поорали знатно, да тут же по казематам — он, значит, решил, что это мы опять в атаку пошли — и сыпанул шрапнели жиденько да с ружей. Да только бестолку.

А потом… сказка же просто. Сначала радость — разрешили обмыться, да еще и теплой водою — пусть и понемногу совсем, но, смочив сменную портянку чистую, обтереться хватило (засаднило повсюду — оказывается, поободрался — пообцарапался сильно), потом второй портянкой и вытерся — всего ничего, а почти как ванну принял. Посмотрев на прочих — тоже вылез в ров, оказавшийся теперь в тылу укрепления, в неуставном виде — полуголым, обвязавшись рукавами полуодетого комбеза по поясу, в сапогах на босу ногу, которые, впрочем, все тут же и поскидали. Тут уже вовсю хозяйничал Костыль — накладывал всем в миски нечто похожее на макароны по — флотски, только вместо трубочек макароны имели вид пластинок — ромбиков, эдакая разновидность лапши, получается. Получил и я свою порцию, дед еще и подмигнул:

— Ну, попробуй — как оно — тоже — 'Нормально'? Али, может — 'Жрать можно'? — и морда ехидная — преехидная. Запомнил, все таки, старый пень. Ну, да, я в ответ скалюсь искренне

— У вас, дедушка Костыль, поди и из топора если каша будет — и то съедят, да добавки попросят! — и отхожу я уже под веселый солдатский гогот, причем едва ли не громче всех ржет сам Костыль.

Присаживаюсь к своему взводу — смотри‑ка — расстелены плащ — палатки, а на них — баклага и — вот ведь, гора нарезанного свежайшего хлеба. И ведь, когда беру его, понимаю — он же, сцуко — теплый! Стало быть, и полевая хлебопечка у нас есть. Серьезно у барона подходят к делу, нечего сказать. А в баклагах — винище, тут же все разливают по кружкам. За плащ — палаткой вроде как обычно мы присаживались в восьмером, и похоже, что хлеба, что вина — на восьмерых. Но сейчас ни одной полной плащ — палатки не найти. У нас пятеро, где‑то шестеро, а где и трое. И все как‑то притихли, сидим, озираемся — вроде как порядок такой, что лишнее на всех разделить вполне можно, да только радости немного от этого. Кружки‑то все налили, да так и замерли. Я вдруг взглядом встретился с Боровом — смотри, жив — цел, хотя плечо перевязано и фингал на полморды наливается.

— Ну, что, братцы — вышел Костыль, да все на него взгляд и перевели — Вы, солдатушки, не грустите так уж об тех, кому сегодня бой был последним. Их уж не воротишь, а вы грустью только победу омрачите, и их ведь победу тоже — коли они с вами вместе были. Так что, братцы — а ну‑ка, поднимем кружки, за павших! Слава героям!

— Героем слава! — Разом откликаемся, да кружку в пасть — кто и залпом, кто глоток. Думал, как обычно, кислятина — ан нет, крепленое, недурственный такой портвейн… Отставил остатки, ну и понеслась — звяк по рву стоит, словно тут взвод фехтовальщиков упражняется — умеет же Костыль готовить, чего говорить!

Однако, этот старпер не только по части готовить жрать, он, как выяснилось, и в ином мастак. Хрючим мы, значит, свои порции, а он расхаживает, да прям как по учебнику, во время, значит, поглощения пищи, чтоб на положительные эмоции накладывалось, шпарит нам политинформацию, про военно — политическую обстановку, опять про волосатые щупальца и душителя свобод.

— …Вы, братцы, понимайте. Отчего у нас беды многие? Отчего налоги большие, пошлины сплошь — пока от Альмары до Вурца или, скажем Северной Марки довезешь воз сена — так половину в пошлины отдашь? А войны от чего, а? Вот чего в Северной войне делили? Чего там, разное чего разве, коли с одной стороны деревня под лесом, да с другой стороны того же леса — такая же деревня убогая? А? А то ж, братцы — многие беды от того что правители разные, законы у всякого свои, каждый себе тянет, а от того все ж вокруг только беднее — и кто продать, и кто купить желает… А уж налоги, кто как хочет ставит — вот и бегут людишки от одного к другому. А разве то хорошо? Ведь и коли сбежит кто — то все бросит, на новом месте все сызнова, с собой‑то не много увезешь. А коли не смог? А неурожай если? И что — в нищие подавайся, только нищету и множить, пошел за лучшей долей, да нашел худшую. А коли и устроится — то что ж — в одном месте много людей собирается, оттого что только налоги там малые — а земля‑то стольких не кормит! Тесно стает там, а оттого людишки начинают не от земли брать, а у друг — друга кусок рвать… Плохо все это, братцы! Нету этой беде решенья… разве только все земли соединить! Как встарь, говорят, было. Вот, братцы, с Валаша все и начнется. Никому не тайна, что богомерзкий тиран, князь Орбель Второй — самый главный враг сего объединения! Только он, погрязнув в своих черных замыслах, не дает создать всем миролюбивым государствам прочный и справедливый союз, и нести мир и процветание всем прочим, заставив всех правителей соблюдать общий закон. Только Валаш, наш главный, грозный и коварный враг, стоит на пути к общему счастью народов! И к вашему счастью тоже, братцы! Эх, и заживем же мы… кто доживет до победы, в новом мире! И закон станет для всех земель один, торговать станет проще, а значит богатеть станет простой житель! Земли в Валаше бесхозной много, отродье демонов Орбель — землю не берег, бежали от него люди, земли в запустение приходили. Земли много, работать на ней надо — разве плохо солдату после войны отдохнуть на мирном труде? Да еще ведь и денег нам барон заплатит! А уж славы и почета — точно будет! Кто иной — тот ведь сможет, поди, и в чины выбиться! Это в мир не так просто с солдата подняться куда, а по войне‑то всяко бывает! Ну да, правда — и в сыру землю лечь можно. И тут ведь что, братцы? Тут ведь многое — от каждого зависит! Бей сильнее, коли быстрее, стреляй метче — чтоб враг в землю лег, а ты нет! Бей врага — победа будет!

Так, под патриотическую накачку Костыля, мы и отобедали, да потом еще и, как у нас, помниться, говорили — 'адмиральский час' отхрапели на солнышке. Да так, что нам потом сказали, что мы и атаку вражью проспали — правда что, окончилась та атака не начавшись, наши шрапнели чуть выступившее воинство загнали обратно сразу, капитан и будить никого не погнал.

После, правда, отдыхать не пришлось — таскали убитых на плащ — палатках, рыли в котловине подле новых артпозиций яму, да всех туда и стаскивали. Без разбору, надо сказать, свои, чужие — всех рядками уложили, лица прикрыли кусками каких‑то тряпок, да после непродолжительной отходной службы и прикопали. Постояли все, строем, шапки скинув, да и ушли, оставив пару саперов ставить памятный знак. Вот эдак вот, просто и без изысков. Много набралось народу‑то, всех с начала боев стащили — и выходит, грубо, под пару сотен наколотили с обех сторон. А уж вроде — бы, казалось то — всего ничего бьемся, и народу — тьфу, и война себе так — ни артиллерии серьезной, ни тебе пулеметов — автоматов. А поди ж ты. Что‑то дальше будет?

* * *

Вечером, после ужина, куда как скромнее, чем обед, но добротного, да и проголодались не очень, я уже готовюсь к караулу — стоять выходило через час, все равно только заснуть и успею, так лучше уж пока чем другим заняться, и подсаживается вдруг рядом ко мне Костыль. И эдак, как психиатр какой в кино, пальчиком меня так в руку — тык.

— А скажи‑ка мне, солдатик, чегой‑то за присказка у тебя такая? Про кашу из топора? Не слыхал я ее ранее, а уж много шуток солдатских слышал…

— Неужто вы обидемшись, уважаемый дедушка Костыль? Я ж не со зла, не подумайте уж…

— Что ты, солдатик — аж руками замахал дед — Что ты! Наоборот, больно уж понравилась, вот интересно стало, откель такой сказ. Ты ж, говорят, с северных? Это у вас там такое?

— Так это ж сказка старая. Неужто не знаете, дедушко Костыль? Нет? Рассказать? Хм, ну, чего ж, мне не жалко, вот, слушайте…

Следующий день встретил нас дождем. Сначала мелкая морось пошла, потом усилился и к обеду лил вполне себе — не как из ведра, но промокнуть можно насквозь за минуту. Командиры ходили мрачные, потому на глаза им старались не попадаться. Но нет худа без добра — сержанты организовали сбор дождевой воды, и вскоре топили печь, устроив всем капитальную помывку и постирушку — атаковать нам сегодня все равно не надо было, а врага, коли и взбредет ему такая дурость лезть на штурм — мы и в таком виде вполне встретим, резонно заявил Варс. Да и артиллерия настороже. Правда, пушкарям приходится куда как хуже — их орудия и минометы стоят в котловине, в полуверсте от нашего укрепления. Они, конечно, уже растянули там тенты и поставили шатры — но все равно, условия совсем не те. Сдуру я сунулся с предложением отнести им горячего пожрать — кухня в укреплении пристойная вполне. Ну, и тут же конечно был к этому делу привлечен. И еще нескольких выдернули. Тащиться версту под дождем, по мерзкому мокрому каменистому склону вниз, а потом вверх, да с тяжелеными деревянными термосами на спине — совсем не сахар. У арты, правда, встретили нас радушно — у них там, в целом уютненько так, хотя и сыровато. Обратно пришли — а там уж кипит бурная деятельность — сержанты с одобрения начальства, нашего и пушкарей — решили устроить и им банно — прачечный день — и конечно, привлекли всех наших. Ибо бездельничающий солдат — потенциальный нарушитель Устава. Впряглись и мы, я все думал — после таких моих 'инициатив', с чего все и пошло — как бы мне не упасть на свой же штык в следующей атаке, раз пять подряд. Так ведь хорошо отдыхали парни. Однако ж — в массе народ одобрял, заявляя примерно о том, что мол, помытые и постиранные пушкари будут стрелять точнее и с пониманием. Налаживается, похоже, у нас некоторое боевое и повседневное взаимодействие. Ну, оно и понятно — вместе одно дело делаем.

А вечером эта мысль получила неожиданное подтверждение. За час до ужина, когда дождь уже кончился и стояла эдакая прохладная свежесть, все закрутилось. К штурмовикам, занимавшим у нас угловой каземат, пришло подкрепление, нам было приказано готовиться к новому штурму. В укрепление пригнали драгун, они заняли тыловые казематы — сразу стало тесно и шумно. Прикатили и две пушечки — те, что у драгун были, маленькие, наверху укрепления стали возиться саперы, оборудуя позицию для пулемета, подтянулись минометчики со своими каракатицами, кто‑то шепнул, что и тяжелые пушки подтаскивают ближе.

Потом Варс проорал, чтобы мы готовились к ночной атаке, и 'выступим ближе к утру!'. Ужин задержали почти на час, и был он не особо вкусным — мы, оборзев, даже повозмущались, но притащившие бачки дневальные поведали, что на кухне просто ад с демонами, ибо жрать готовят на всех и кто хочет огрести половником — может отправиться туда лично. После ужина нас почему‑то оставили в покое, только приперся какой‑то интеллигентный лейтенант, судя по всему из инженерных войск — вежливо сгоняя нас, ходил и обмерял каземат, что то записывал в олдскульно выглядевшую тетрадку в твердом, обтянутом кожей переплете. Обнаглев, я выпросил у него торчавшую из полевой сумки газету. Чуть смутившись, лейтенант протянул мне газетки, и до отбоя я устроился под лампой на стене, в надежде получить хоть какую‑то информацию. Увы. Понятно, чего интеллигент так засмущался. Газетка, всего‑то из одного листа сложенного вдвое, с говорящим названием 'Слава и любовь' — была путеводителем по злачным местам здешней столицы. Кабаки, шалманы — рестораны, поприличнее и не очень, с описанием предоставляемого и намеками на не афишируемое, адреса прочих заведений без пояснений, бордели и объявления, так сказать, индивидуальные. При том не только от девок, но и от рестораторов, от сдающих жилье, торгующих всяким и прочее и прочее. Просмотрел, да и бросил — вот уж чего — чего, а это мне совсем не интересно. Всего‑то полезного было, что пара статеек на первой странице — там, в основном, общегородские новости, по большей части прославляющие администрацию и порицающие отдельные недостатки. Да еще маловразумительная, по крайней мере — для меня, статья о болезни младшего рисского князя, в которой автор методом практически неприкрытого жополизания намекал, что старший князь — куда как лучше и выгоднее. Еще два листика — один другого краше. 'Старая Казарма' — юмористический 'боевой листок'. Узбекские сержанты и то искуснее шутят. А картинки — идеологически верные, карикатуры, как и положено — могучие солдаты Союза, Барона и Рисса — топчут мерзкую рептилоидную тварь, олицетворяющую Валаш. Другой листок, 'Распускающийся цветок', и того чище — натурально, сборник коротеньких эротических рассказов, при том весьма откровенных и подробных, да еще и с картинками, пусть и не совсем уж похабными, но вполне себе на легкую эротику тянут. В общем, не то чтиво мне досталось. Правда, товарищам 'Казарма' и 'Цветок' пришлись по вкусу, пришлось им вслух читать всю эту похабень. Вот ведь гадость‑то. Эх, лейтенант…. А ведь с виду интеллигент, еще очки одел…

Как ни странно, Варс вскоре скомандовал отбой, как будто ничего и не готовится на ночь. Улеглись кое‑как, вскоре же вставать, но Варс зарычал, чтобы отдыхали, как положено. Тем более что караулов не назначено — драгуны теперь заступают. Завалились спать, уже нормально, но вскоре кто‑то из так и не заснувших всех разбудил — стрельба, крики, минометы и пушки забухали. Без команды стали готовиться, но влетел злющий Варс, и матерно велел спать, и без приказа не просыпаться. Потом, чуть остыв, объявил, что атака будет завтра, то, что вечером объявили — так специально, один из новеньких штрафников сбежал к валашцам. А ему особо и не препятствовали. Потому сегодня минометчики и драгуны будут валашцев пугать, и спать враг не будет. А вот мы — обязаны отоспаться, ибо завтра пойдем резать этих сонных котят. И так хищно улыбнулся, что мы ему сразу поверили, усвоили и отбились, даже не обсуждая особо услышанное.

* * *

Солнышко уже перевалило за полдень, припекать начинает, а мы все мнемся у этого чортова изгиба дороги. Первый рывок удался на славу — то ли и впрямь там все сонные были (а почему бы им там не быть такими?), то ли просто повезло — но дошли под прикрытием дыма без потерь, артиллерия вражеская открыла огонь поздно, и клала далеко за спину нам, туда, где мы были несколько минут назад. В общем, первые укрепления мы взяли наскоком. А дальше начался ад. Этот гребень, в котором и проходил перевал, был больше всего похож на пресловутый сыр — он был прорезан тоннелями, галереями и шахтами, с множеством выходивших наружу позиций, бойниц, амбразур. И наступать нам пришлось внизу, по прорезавшей зигзагами этот хребет дороге. Каждый зигзаг простреливался продольно одним, а то и несколькими орудиями, и поперечно прикрывался множеством огневых точек. Пулеметов тут больше не было — дистанция не та, по нам в упор били картечью такие же коротенькие пушки, что мы уже встречали в захваченном укреплении. Почему пришлось идти по дороге? А это наше дело — отвлекать. Штурмовики сначала пошли чуть выше нас, по склонам, пытаясь затыкать огневые точки — но перекрестный огонь быстро согнал их, хорошо хоть без потерь почти. А драгуны штурмовали укрепления в лоб, пытаясь, пока мы отвлекали на себя часть гарнизона, взобраться на вершины. Похоже, там у них не очень удачно идет дело — отвесные стены, взрывы — наверное, фугасов во рву, минометный обстрел, картечные пушки, гранаты. Уже через полчаса стало ясно — теперь они отвлекают и прикрывают, а идем вперед мы. И вот уже третий поворот дороги, мы почти пробились к географической, так сказать, точке перевала. Оба легких орудия разбиты, из их расчетов хорошо, если половина уцелела. У нас потерь гораздо меньше. Это и не мудрено — эти парни, плюя на все, гасили прямой наводкой, гранатами в амбразуры все огневые точки. Если бы не ювелирная работа минометчиков, бросавших ослеплявшие укрепления дымы, артиллеристы не продержались бы и пары залпов. А так, они, постоянно теряя людей, все же довели нас сюда. Сначала нам помогла дальнобойная пушка, из‑за спин погасив фронтальные амбразуры — как в тире. Все же в Союзе артиллеристы обучены на отлично, ничего не скажешь. А дальше все легло на эти смешные пушечки. Первую так расчехвостили картечью, что непонятно — как остатки расчета успели убежать и уцелеть. Потом, уже по оставленному орудию долго и смачно какой‑то фраер пулялся осколочными, и таки добил. А вторую пушку только что подбросило в воздух близким падением мины, убив на месте двоих из расчета. Грохнулась на бок, колесо в сторону, щит лохмотьями, отстрелялись.

И вот топчемся мы на месте, не зная, что делать. А из погашенных амбразур — лупит по нам всякая сволочь из ружей. Одно счастье — пушки там замолчали насовсем. Но стрелков не выведешь так просто. И толку, что дорога в эдаком углублении, метра в два стенки — от ближней стороны спрятаться можно — а с другой ты как на расстреле у стены. Хорошо хоть продольно не так много амбразур бьют — тут вообще негде прятаться. Так и сидим, а нас расстреливают, пули щелкают по камням, то кто‑то свалится мешком, то заорет. Команды нету, и тут значит, такая злость меня берет — как рядом со мной кто‑то свалился, что думаю — убьют, а я даже еще ни разу не стрельнул. Ну и давай, в нарушение всякого порядка, лупить в россыпь по замеченным амбразурам. Варс оглянулся, орет чего‑то, напротив, с той стороны дороги, народ смотрит ошалело, винтовки к себе прижимают, пригибаются, как вражья пуля цокает рядом… Жалкое ж зрелище. Однако, кто‑то рядом со мной вдруг тоже стрельнул, потом еще. На той стороне вдруг зашевелились, винтовки вскидывают — сообразили. И понеслось. Треск стоит, матерщина. Правда что — теперь‑то куда как реже я палю, да и по убитому рядом шарю, патроны беру. И ведь — ослаб вражий огонь! Можно сказать, совсем пропал. Только я передохнуть решаю, Варс злобный нарисовывается, за ворот меня хвать.

— Ты чего устроил, сволочь?!

— Раз. решит. те, вашбродь — передавил же горло, гад, приходится немножко его за большой палец вразумить, классическим приемом — Огневое подавление, вашбродь. Подавляем врага огнем, не давая прицельно наносить нам урон.

— Подавление? — Варс от удивления даже не обрщает внимания на мою наглость по отдиранию его лапы от моего ворота — А дальше‑то чего?

— А дальше, вашбродь — …дальше мне очень хочется ему в лицо высказать, что я думаю о нем, как о взводном, у штрафника такое спрашивающем, об отцах — командирах, нас сюда загнавших, и об тех, кто, как обычно, в штабах это планировал. Но, увы, некогда — Короче, Варс. Нам патронов на некоторое время хватит. А потом — или патроны надо, или отходить. Вечно мы так не выдержим. Надо, если ничего не придумаем, уводить всех. А то выбьют, как рыбу на отмели.

— Отойти… Нет, браток, за это и вас, и меня пристрелят. Не объясню я им… А, ладно! — срывается он куда‑то, а я продолжаю то, что и раньше — бить по амбразурам.

У винтовки, как бы ни странно это показалось, тоже есть настрел до перегрева. Примерно двести выстрелов — и все, гильза застревает или затвор клинит. Я об этом думаю, механически уже прицеливаясь, и пытаясь прикинуть — долго ли еще? Выходило — не очень‑то. А потом… ну, положим, несколько винтовок от убитых и раненных осталось — не так и много нас побили, как казалось, просто страшно очень было, безответно когда. Но этого мало, тех винтовок — значит, враг возобновит огонь, и потери буду… надо что‑то делать. Тем более что опять прилетела мина, хорошо хоть рванула над дорогой, поверху прошли осколки. Если прилетит к нам в дорогу — будет каша. Нет, так жить нельзя, так можно сдохнуть. Чего же придумать‑то.

Но случилось чудо — начальство подумало за нас. Первыми появились драгуны, тащившие сумки с патронами. Потом — саперы. Они поступали просто — ставили лестницы к цоколю вдоль дороги, а по ним взбирались наши штурмовики, и ползли выше, к амбразурам, не обращая внимания на наши пули, свистевшие над ними. А дальше — эти парни, словно бессмертные, работали как на учениях. Один, махнув нам, чтобы прекратили огонь, одним прыжком доскакивал до амбразуры, и начинал опустошать в нее барабан своего устрашающего револьвера. Второй, подскочив поближе, по окончании стрельбы бросал внутрь что‑то, похоже, склянку с горючей смесью, после чего внутрь летели гранаты — обычные и дымовые. В это время саперы подтаскивали мешок с песком, и сразу после взрывов гранат, а пару раз успев и до них — затыкали амбразуру. После чего штурмовики скатывались вниз, а саперы еще некоторое время оставались, забрасывая поверх мешка камни покрупнее. Быстро и слаженно эти ребята заклепали почти все амбразуры, кроме нескольких, расположенных уж слишком неудобно. Но и перед ними сложили бруствер из мешков и камней, так что из винтовки с тех амбразур нас тоже не достать. Потери — минимальные. Один штурмовик таки словил пулю в спину с противоположной стороны, и так и остался висеть на камнях, еще двое чего‑то намудрили с гранатами, или внутри что‑то сделали — в общем, рвануло неудачно, свалились вниз, и один уже не встал. Впрочем, саперы все равно заклепали амбразуру. Самим саперам досталось под финал уже — откуда‑то сверху полетели гранаты — нескольких поранило.

А мы тоже уже не сидим без дела. Понаблюдали было этот цирк Дю — Солей в милитаристком колорите — как тут прибегает Кане, начинает орать, и понеслось. Внаглую, не руками как‑нибудь, а прямо четверкой лошадей — притаскивают дальнобойную пушку — ох, серьезная она вблизи, зараза, даже как‑то помощнее советской трехдюймовки, той что тридцатого года. Отцепив передок, едва разворачиваем ее в узком канале дороги — только — только места хватило — длиннющая! Лошадок в тыл, дальше руками — ну и началось… Вот уж теперь амбразуры щелкают как орешки — и снаряд тут такой, что в большинстве случаев доктор, то есть саперы — акробаты, уже не нужны — с концами. Грохает внутри смачно, и, похоже, обваливает частично. Но и мы не спим, помогаем, прикрываем — тут и миномет подтянулся, дымом забросал, и выкатываемся мы в следующий поворот. Гасят пушкари и тут амбразуры продольные, и тут приказ — останавливаемся. Саперы дочищают амбразуры, и начинают строить поперек дороги баррикаду, пушку мы помогаем откатить назад, там ее уже ждут лошадки — ну, правильно, таким орудием рисковать нельзя. С тыла навстречу пушкарям бегут штурмовики — вчерашнее подкрепление — до того их почему‑то в резерве держали.

Выдохнуть мы не успеваем. Кане орет, чтоб все слышали, благо все скучились на повороте дороги, тесновато даже, про миномет и думать не хочется…

— Так, воины! Не расслабляйтесь! Драгунам — держать на прицеле гребень — сейчас пехота их полезет, сверху в нас стрелять и гранаты кидать! На пушки не рассчитывайте особо, они помогут, но в меру! А остальные — вперед, на склоны — и на штурм! Выкурим валашцев из их нор!

— Штурмовики, вперед! — подхватывает его призыв лейтенант Фаренг — Поджарим их, братцы! Смерть врагам!

Глава 9

Поначалу я, как, пожалуй, вскарабкался по лестнице на склон, так и опять в некое умственное оцепенение впал. Как при атаке на укрепление давеча. Словно в тумане, тут помню, тут не помню. Вот наверх карабкался — помню. Еще подумал, обратно, как же погано в горах бегать — не поймешь, то ли под ноги смотреть чтоб не переломаться нафиг, то ли вверх где враги, чтоб стрельнуть успеть. Как выбрались на гребень — не помню, вроде гранаты кто‑то кидал — то ли в нас, то ли наши. Потом, конечно, в спину нас с того края сыпать стали, но тут уж помню артиллерия ювелирно сработала — повесили над ними шрапнели, миномет туда отправил парочку — и все, как не было.

А вот дальше провал какой‑то, только потом помню — мы в свежеотбитой траншее, в камне вырубленной, под ногами валяется кто‑то в сером, и на нем стоять, жало высовывать на посмотреть удобно, хотя и не рекомендуется долго светить мордой — только что шмякнуло противно, и один любопытный с пробитой башкой отвалился и сполз по задней стенке окопа. Но высовываться приходится — иначе провороним атаку, или еще чего. Тут штурмовики бегут и с ними эти парни — огнеметчики. В черных кожаных плащах, в масках типа противогазных, тащат баллоны здоровенные, похожи на сварочные — кислородные, разве покороче. Револьвер на поясе небольшой видать, ножик, а больше оружия и нету, кажется.

Следующим куском память выдает — с вражьей стороны жирный, густой дым валит из одного каземата, стрельба, а в траншею к нам вваливается, с воем диким, огнеметчик. В пламени весь, горит, как танкист, пожалуй, а то и пострашнее. Кататься начинает, а мы стоим, оцепенев, что делать не понимаем. Потом, не сговариваясь, кинулись тушить его плащ — палатками, да чем попало, чуть друг — друга штыками не покололи, сразу не догадались винтовки бросить. Я уж подумал, что хрена мы потушим огнесмесь — а явно же она на нем горит, ожидал, что там что‑то вроде Ка — Эс нашего. Однако, нет, забили тряпками, потушили.

— Снимииии! — воет огнеметчик, перчатки снять пытается.

Варс тут откуда‑то, нас растолкал, и ну сдирать с огнеметчика его спецодежду, ну мы как могли, тут же впряглись помогать, ну или, по крайней мере, не мешать. Я, конечно, как‑то внутренне ожидал совсем нехорошего — как все эти смеси прожигают тело до костей видал. Даже подумалось, что гуманнее может быть будет добить беднягу. Однако ж, не так страшен чорт, как его бабушка. Сорвали мы с него, значит кожан — я думал лохмотья — ан нет. Целый. И под ним — все цело. Вот только руки и морда, да шея — что из‑под обмундирования видать — аж ярко — розового цвета, мне напомнил этот цвет мыло 'Земляничное', из пионерлагеря. И опухает, отекает все это на глазах — руки раздулись, на морде глаза как у монгола стали, губы как у негра…

— Пуля… в баллон… я только начал жечь, а тут пуля… — А Варс ему льет с чьей‑то фляжки воду на лицо и на руки, потом и пить дал…

Потом, вроде бы, как увели его — сам пошел, только слепой уже — глаза отеком закрыло начисто, тут прибегает злющий, как тысяча демонов лейтенант Фаренг — и гонит нас всех в атаку — а вот так просто — вперед и взять штурмом… Револьвером машет а в глазах прямо написано, что если кто не пойдет — то пристрелит, и все тут.

Ну, а дальше у меня вдруг это все помутнение и кино отрывками заканчивается. И то сказать, не вдруг. Как мне из спины впереди бегущего штрафника в морду кровищей плекает, да под ухом что‑то с шипением пролетает — тут в память‑то я и прихожу значит, насовсем. И сразу как‑то так жить захотелось, навроде того, как, я думаю, щенку хочется, когда его детишки топить несут. Ясность в мозгах образовалось, вместе с легкостью в теле. В полсекунды как‑то ухитряюсь панораму вокруг усвоить — лупят по нас на все деньги, а впереди еще бежать и бежать. Ну, не буду врать, что спотыкаюсь — нет, просто падаю на землю. Чтоб в меня не попали. И не убили. Падаю, и к земле… то тоже сказать — к земле! — к камню поганому, ни тебе ямку вырыть ни за бугорок откатиться — прижимаюсь. И в голову лезет всякая божественная матерщина, мол, Господи, Мать твою, богородицу, разэдакую Деву Марию, со всей ее родней, и с твоими бляцкими Апостолами, в три хера да через пень! Если ты есть, Господи, то сделай так, чтоб меня не убили, а то очень мне обидно, и жить хочется! Господи, ну что тебе, суке такой стоит?! Один же хрен, что я, мелочь — не все ли равно — убьют или нет? Ну так сделай же, чтоб не убили, Господи, Христом — Богом тебя молю, падла, слышишь?!

И самое то что стыдно и обидно — вот ведь, память то не пропадает, все я это помню и понимаю, а сделать ничего не могу. Вроде даже эдак трясет меня немного, несильно, но я‑то чувствую. И пот липкий по морде… Не, погоди. Не пот. Это ж юшка с того неудачливого, что впереди меня бежал… Да, дед не зря шутил, что в атаку как выскакивать с окопов — всякий норовил поскользнуться… Стираю ладонью с морды кровищу — и словно выключатель кто повертает — успокаиваюсь, как не было ничего. Ну, только стыдно, что всяческий опиум для народа в башку полез, но ладно. Никто не видел, кроме меня — значит, и не было — а с собой я договорюсь.

Однако, вопрос встал — что дальше‑то? Озираюсь — эге. Это, выходит, я прилично пробежал. До наших‑то чуть не вдовое дальше, чем до ихних. А атака, как и следовало ожидать, уже все. Захлебнулась. Отчасти — кровищей собственной. Кто назад убежал, кто убитый, кто раненный лежит. А кто как я, притворился, и выжидает. И таких немало, я так думаю. Только радости‑то мало — мы как на ладони в общем‑то тут. И самое паршивое начинается через некоторое время, когда наши начинают отползать в окопы. И понеслось — выстрел, крик долгий, и ведь даже не добивают, гады. Один минут пять орал.

Вскоре оптимисты кончаются, а мы, остальные, значить, лежим, ждем. Темноты ждем — чего еще. Ну или новой атаки, хотя вряд ли. С казематов напротив так по нас сыпанули, что шансов дойти нету. Начинаю осматривать вражеские позиции — ага. Траншея, как у нас, в бруствере бойницы, там иногда мелькает кто‑то. Но постоянно не маячит — ясно, там только если мы в атаку пойдем, повылазят стрелки. А вот чуть справа — эдакий каземат в скале вырублен… или пристроен, не очень ясно. Узкие плоские щели амбразур, и оттуда щетинятся стволы винтовок. И самое мерзкое, что вроде бы и пушка там есть, коротенькая, картечная. Хочу я рассмотреть поточнее — потому что если пушка там, а она наискось во фланг стоит — то никакая атака у нас тут не выйдет.

Вот только тут случается совсем нехорошее — видно, пытаясь смотреть, шевельнулся я неаккуратно — заметили меня. И тут же выстрел и пуля в камень рядом — щелк! — и в рикошет. Хорошо с торопей промазал, гадюка. Только я даже обрадоваться не успеваю — как от траншеи — бах! — щелк! — еще один Ли Освальд, мать его, нарисовался. Думать‑то тут некогда — и я рывком вскакиваю, да перебежкой метров пять — семь вперед, падаю — тут же залп нестройный! Ну, да — я их пока обманул, тут дело такое же, в общем, как и с автоматчиками. Не успеют прицелиться, как я уже упал. Да еще тут — перезарядиться все же им надо. Ну и под это дело я еще рывок делаю — вот только тут уже не гладко пошло — ушлый кто‑то там есть — только я рванулся — как выстрел и свистнуло совсем рядом, воздухом по щеке чувствую. Подловил, гад, чутка лажанул, а так бы все. Ну и рывок снова, а падая уже успеваю подумать, что вот дальше‑то точно кранты — теперь этот чортов снайпер не облажается.

Ну и наверное, от мыслей таких, я еще до того как упал, так винтовку бросил, и хвать лежащего, кого‑то из наших, и на себя его наваливаю, вроде как щитом загораживаюсь, да так и затихаю. Это уж потом я понял, что мне повезло — там небольшая совсем выемка а, водой за годы что ли промыло или вроде того. Да сверху меня этот бедняга прикрыл, убитый. А может, кстати, и не убитый еще был, раненый. Не знаю. Только, уже через пять минут в нем, наверное, с полсотни пуль было, и с него на меня потекло. Потом звякает что‑то недалеко — и взрыв — гранаты кидать стали. Но тоже бесполезно. Потом все унимаются, только один, особо азартный кто‑то — садит и садит в труп и около — шмякает, щелкает и воет — шипит рикошетами. Размеренно так, обойму за обоймой. Потом, наверное, пришел к нему командир и надавал по шапке — перестал стрелять. Только я так и лежу, не шевелясь — словно чувствую, сколько глаз поверх прицелов на меня смотрят.

Так еще с час проходит. Мокрый я уже весь, от того что натекло с моего спасителя покойного. Мерзко оно течет по телу, прилипает — а и пошевелиться особо никак. Затек весь — понимаю — нет, не протяну до вечера. А ведь, кроме того — еще полчаса — и я не то что побежать — поползти с трудом смогу — онемею весь. Вспомнилось, как лежали еще в первый раз, на поле — нет, там лучше было! Только еще подумал, что, наверное, тут сейчас ни минометы ни пушки наши не помогут, не накроют врага, какие бы они мастера ни были, наши пушкари — а тут больно уж мало расстояния промеж позиций, да и не пристреляно совсем. И тут понеслось — как началась от наших пальба! Только не из ружей — влупили из гранатометов. У штурмовиков в подкреплении несколько человек было с такими, и у драгун — тут, похоже, всех их вместе собрали. Гранатомет здешний штука специфическая — нету тут ограничений и Конвенций всяких — потому пуляется он весьма полновесной гранатой, а на мой вкус сказать, так оперенной миной, и в общем, довольно солидное оружие, если грамотно применять.

А наши штурмовики — ребята грамотные. Шарахнуло спустя секунду по вражьим окопам знатно. Может, и не сильно побило врагов, но испугало точно. И спустя секунд десять — еще залп! Жаль, мне не видать, как оно, не рискую я высунуться все еще. А с третьего залпа грохнуло как‑то меньше, но потом чую запах знакомый, от дымовых, красным фосфором тянет. А там еще залп — осколочными, по звуку судя. Ну, тут уж, думаю, пора решаться… И, с пятого залпа сразу — сбросил своего спасителя с себя, жало сусликом высунул — огляделся. Прежде всего, в поисках винтовки своей — если я без нее вернусь — то проще здесь пулю поймать. Только она‑то вот, рядом лежит, цоп ее сразу. Да только, мне бы бежать надо, тем более вижу уже, как одна фигурка вскочила и рванула к окопам нашим, и выстрелов по ней нету — да только взгляд за другое зацепился. Вот вижу я, что пока я пару перебежек дал — вот уже считай и передо мной этот гадский каземат торчит. Дымовые хорошо положили, хоть они и маленькие эти мины, но дым дают исправно, жаль, недолго наверное. А второе, что примечаю — метрах в трех впереди — валятся убитый штурмовик — огнеметчик. Наглухо, с‑под башки темная лужа натекла, руки раскинул и ногу под себя поджал — на бегу сразу свалили. А рядом с ним, чуть в стороне — валяется его этот баллон. И чего‑то думать я и не думаю, а в два прыжка туда шасть, и упал, баллон за ремень, к нему приделанный, цапнул, и за штурмовика, как за бруствер, улегся. И смотрю я на этот бляцкий каземат, и мысль у меня уже только одна — пока дымовые догорят — успею ли я разобраться, как с этим фламмваффе обращаться? Потому что, очень уже так хорошо понимаю такой, с позволения сказать, нюанс. Раз уж я не побежал к своим, то теперь точно убьют, если не справлюсь

Вблизи эта вундер — вафля оказывается совсем уж непонятной. Сам баллон, здоровенный и тяжелый — внутри плещется жидкость. Как его брать‑то? Ага, смотри‑ка. Вот — вполне понятная пистолетная рукоять, а перед ней еще одна, напоминают такие же у гранатомета, семерки. А здесь — однако, вполне себе солидный, деревянный, пролаченый приклад снизу. Получается, его, как гранатомет — на плечо надо класть? А приклад‑то зачем такой могучий? Хотя… отдача же должна быть. Значит вот так… примеряюсь — а ничего, удобно так лег… Напротив морды на баллоне деревянная обкладка приделана, а прямо впереди — весьма удобные прицельные приспособления. Удивляет только, что слишком низко они смотрят, вряд ли струя так уж по прямой летит. Ладно, что там дальше? Осматриваю спереди рыло этого адского агрегата. Однако… Тут все совсем странно и непонятно. Снизу, прямо над пистолетной рукояткой — массивный цилиндр торчит. Посмотрел — глухой спереди, видно, что вроде как завинчивается крышка, но руками не открутить никак, инструмент нужен специальный. Глянул на лежащего поодаль убитого огнеметчика, потом на дымовуху — нет, не вариант сейчас его обшаривать, да и вряд ли он не подготовил к бою свое оружие — значит, нам эта крышка и не интересна… Итак, что еще тут есть? А ничерта, в общем‑то, больше и нету. Над этим цилиндром смешно изгибаясь чуть вверх, торчит из баллона перфорированная трубка… нет, это кожух, а трубка внутри. Вот оно значит, откуда огонь идти должен. А вверх — чтобы мне не надо было баллон задирать высоко. Однако, непросто из этой штуки куда‑то попасть, мне кажется. Ну, ладно, с этим понятно, дальше‑то что? Как эту дрянь в действие привести? Осматриваю рукоятку — ага, вот внизу торчит рычаг — то ли предохранитель, то ли взвод, как на ракетнице. Спусковая клавиша, тоже ясно. А еще торчит чека — судя по всему, блокирует как раз этот рычаг снизу. И больше — ничего тут нету. По идее — должен же быть какой‑то запальный патрон, или как? И где он, куда его совать? Или он и есть уже в этом цилиндре? Затравлено эдак бросаю взгляд на вражеские позиции — дым вроде как слабеть начинает, все, время выходит. Становится очень страшно и руки вдруг вспотели — неужели все, звиздец? Ой, чего‑то не хочется… Может, рвануть к своим, пока дым? Оглядываюсь на наши позиции — нет, далеко, поздно! И вообще, в конце концов — чего я теряю? Все одно я тут животное, штрафник и смазка для штыков. Такую жизнь и не жалко за Родину отдать. Так что — фиг вам всем, сдохну героем, если что, еще в школе мечтал стать пионером — героем, как Павлик Морозов… или нет, Леня Голиков? — да какая, нахрен, разница теперь… Значит так, еще раз — этот парень явно бежал сюда не в шашки играть и не чай пить. И он не новичок был, не лопух. И знал наверняка, что времени ему будет — секунды. Не его вина. Что не добежал, то война, бывает. Значит что? — Значит, оружие у него в полной готовности, в минимально необходимом безопасном положении. То ест так, чтоб само не бахнуло, но быстро можно было воспользоваться. А как им пользоваться? — А это и дурак поймет — 'выдерни чеку, прицелься, нажми на кнопку'. Наверное. Если не так, я, пожалуй, и понять этого не успею.

Додумываю я это все в какие‑то секунды, все всматриваясь в начинающую слабеть дымовую завесу. И вдруг как‑то понимаю и ощущаю, что, пожалуй, далековато я от каземата нахожусь. Тут метров тридцать пять — сорок. А мне бы вдвое ближе, мне так кажется — вряд ли эта штука далеко плюется. Ох, и стремная же работенка у этих парней! Однако, тут уже мной овладевает какой‑то дурной азарт — уж наверняка, так наверняка — если не выйдет, то точно пристрелят, ну и все. И, взвалив на спину булькающий баллон, я быстро ползу вперед, благо по камню ползти просто. Вот уже остается метров двадцать, по — моему, достаточно. Чуть выдыхаю, стараюсь восстановить дыхание, вдох — выдох, вдох, задержать, выдох, задержать… еще раз… Так, ну, что там у нас?

Дымовые гранаты прогорают почти одновременно — вот эти смешные цилиндрики фырчали и дымили — а вот уже последние клубы дыма оторвались от них и поплыли в сторону, не отрываясь от земли, а из самих гранат только тянутся плотные белые струйки дыма. Еще секунд десять — и все снесет в сторону, развеет — и останется тут у них перед позициями веселая мишень с пиротехническими эффектами. Так, к бою, ребятушки. Поудобнее уложил баллон на плечо, приноровился, прижался щекой к дереву. Ну… Выдернул чеку, теперь что? Рычаг вжимаю в рукоятку… ага, щелчок и спусковая клавиша чуть подается вперед — встал на взвод, отлично! Вдох — выдох, успокоиться, а то чего‑то колбасит, руки подрагивают и в пот бросает. Вот и последние клубы дыма сносит, видно уже щели амбразур. Пора.

Прицеливаюсь в ближайшую амбразуру, вжимаю поплотнее в плечо приклад, ногами раскинутыми чуть ерзаю, упираясь — чорт его поймет, какая отдача будет. И плавно так на спусковую клавишу, ну… Щелчок громкий, капсюль… и все?! Осечка? А запасной патрон…? В этот момент фукнуло что‑то и зашипело. Потом зафырчало, и вверх, сквозь дырчатый кожух выметнуло факел желтого пламени, почти без дыма. И больше ничего! Вот чорт! Это поджиг, а как же струю дать?!

От траншей и из каземата раздается крик, я бы даже сказал, вопль. Грохают выстрелы, где‑то рядом щелкает, сверху с визгом пролетает пуля. Вспоминаю обваренного огнеметчика — нет, мне тут не светит, на мне такого плаща нет, меня сразу зажарит. Сжимаю зубы, решив, что уж и хрен с ним, вот только почему эта тварь не работает?! Хоть бы напоследок, что ли, отжечь тут… Пытаюсь удержать прыгающую мушку на амбразуре — меня, оказывается, уже трясет всего. Снова где‑то выстрел, и совсем рядом летит крошками камень. Сморщившись, едва только чтобы совсем не зажмурясь, и начав тихонько подвывать на одной ноте, все еще пытаюсь держать на прицеле, уже даже думая про себя — ну, давай уже, только чтобы лучше в башку, чтобы сразу…

Внезапно раздается звук, словно откупорили шампанское, что‑то вылетает вперед и вверх, и вдруг баллон ощутимо толкается в плечо, а из дырчатого кожуха вырывается, как‑то завораживающе разматываясь, черно — оранжевая струя. Спустя мгновение я чувствую, как нарастающая отдача начинает задирать оружие вверх, и раздается какой‑то натурально животный, не то рев, не то вой, от вылетающей струи. Мать его так, уже забыв все, пытаюсь удержать этот антипод огнетушителя, стараясь, словно краскопультом, 'покрасить' уже невидимые мне в черно — оранжевом занавесе амбразуры. Кое‑как, вверх — вниз, сдвигаясь — секунда, две, три… Ф — ф-фффватит? Отпускаю спуск и… И ничего. Чорт, чорт, чорт! Этот сволочной аппарат, похоже, рассчитан на один выстрел, зато долгий! Спохватившись, продолжаю жечь каземат, и не понимаю, кажется мне, или на самом деле слышу сквозь рев струи человеческий вой? Или это сама струя меняет тональность, скоро все, закончится? Мелькнула мысль попробовать перенести на траншею, но решил не рисковать, вывернется еще отдачей, давит‑то сильно, словно и впрямь мощным огнегасом работаешь. Вывернется, и меня самого же обольет. Вдруг в каземате что‑то грохнуло, и еще чередой так, так я и забыл об всяких мыслях, давай туда подбавлять. А тут уже и сам этот керогаз вдруг зафырчал, как автомат с газировкой, затрепыхался, толкаясь, а вместо струи полетели какие‑то плевки и всполохи — точь — точь растапливаемая паяльная лампа. Потом и вовсе засипел и утих, секунды через три и факел над стволом погас. Ну, вот и все. Дело сделано.

Отбрасываю я с плеча раскаленный баллон — если бы не деревянная накладка — сжег бы себе я щеку, и устало приподнимаю башку — ощущение — словно вагон на скорость разгружал. Пот именно что льется, правда не трясет уже совсем. Осматриваюсь слегка вокруг. Прямо передо мной — каземат, с него дым валит, жирный, черный, внутри огонь, и много где местами и снаружи догорает с копотью. И не казалось мне — кричит там кто‑то, только уже все тише. Еще раз вдруг грохнуло, вроде даже вспышку видать и что‑то в воздухе пролетело, из амбразуры что ли, выметнуло из всех щелей вместо черного — белый дым, а потом опять черным повалило. Вот так, хлопцы. Переваливаюсь я чуть на бок, устало перевожу я взгляд на убитого огнеметчика, и вслух уже говорю:

— Вот так, паря. Все‑таки мы их сделали… — и на траншею смотрю, а мысль вертится, что вот огнеметчиков в плен не берут точно, да и какой тут плен, а я как даже не мишень, а не сказать что. Да только наплевать уже, сил нету совсем.

Только я тут понимаю, чего‑то не так вокруг. И вообще, я жег каземат секунд десять, наверное — неужели не смогли меня подстрелить? И соображаю — а ведь стрельба вокруг идет. Только не в меня, а вообще. Наши кроют по ихним. Оглядываюсь — ба, вот уж не ждал. Все пространство ожило — повскакивали, кто лежал живые, с траншей еще лезут, причем не только наши черные и панцирники, но и драгуны, орут, вперед бегут, стреляют. Ай, молодца! Может, и уцелею, не до меня станет? Вот только сил ну совсем нет. Просто переворачиваюсь и опускаюсь ничком на землю, прямо мордой в пыль, на холодный камень. Все, бензин кончился, батарейки сдохли. Не троньте меня, дайте полежать.

Хрена там. Тронули. Я и поплыть не успел — топот сапог рядом, хватает кто‑то меня за плечо, переворачивает. Драгун, дышит в харю мне чесночищем, поганец:

— Эй!.. Жив!

-..Жив — поняв, что покой нам только снится, встряхиваюсь, и тянусь за винтовкой. Да и, странное дело — секунды всего — а усталость эта внезапная, вроде как и прошла. Отираю пот с пылью с морды, еще раз башкой встряхиваюсь — не, нормально уже…

— А этот? — оборачиваюсь, а там штурмовик стоит над убитым огнеметчиком, за плечо его взял.

— Этот — все. Убит. Сразу, наповал.

— А… А жег кто? Он?

— Я. Как он тебе жечь будет, железяка? У него ж башка прострелена.

-

Драгун толкает меня в плечо, и тут я соображаю — это ж их лейтенант, как его, суку, Фаренг, что ли. Ай, да и плевать — куда меня еще дальше отправят‑то? Но штурмовик только фыркает, и вдруг махнув револьвером, бежит вперед. Драгун срывается за ним, мимо пробегают еще двое драгун и штурмовик — они сзади стояли, я их и не заметил. А я так и остаюсь, как дурак, сидеть в пыли, между мертвым огнеметчиком, и все еще пышущим жаром использованным баллоном.

* * *

Сидел я так, секунд десять, наверное. Пока уже не осознал глупость своего состояния. Да и, вообще‑то — как бы опять этот дуболом, Кане, не прицепился, что мол, я отсиживаюсь. Мне проблем не надо. Встал, отряхнулся даже зачем‑то, винтовку подхватил, ремень на руку намотал, чтоб не потерять. Револьвер в кармане нащупал, гранаты проверил — и вперед. Добежал до траншеи, у входа в каземат, спрыгнул, и тут же отскочил — жаром оттуда тянет. И запашок. Прежде всего — забытый запах горелых нефтепродуктов — аж плакать захотелось, ностальгия не к месту накатила. Ну и горелым мясом, как без этого. Да уж. Один вон обгорелый у выхода лежит. Ну к черту, не пойду туда смотреть. Да и незачем, поди. Побежал, петляя по ходу, вперед — там где‑то стрельба еще идет. На ходу все примеривался — снять штык, да ружье за спину, и револьвер все же вытащить? Нет, не стоит — в траншеях с ружьем все же лучше. И штык длинный пригодиться может. Словно в подтверждение вываливается на меня из‑за ближайшего поворота спиной кто‑то, в сером мундире. Валашец. В руке револьвер еще аж дымится, морда в кровище. Чуть сам на штык мне не сел. Ну, тут я уж вперёд, а он поворачивается, глаза аж квадратные, я ему штык к груди, и думаю — колоть, чи не? Или стрельнуть сразу? Вот чего‑то боязно так как‑то, вот выскочи он на меня сразу мордой — так кольнул бы не думая а так… Тут это поц револьвер чуть повел, ну я его штыком в грудь и кольнул, но чуть. Нажал только самую малость, не успел, чуть острие вошло — как он заверещит! И стрелялку моментально выронил, руки поднял. Вот те фокус, что делать? А мне и не видать, что там за поворотом, может, там еще кто? Судорожно в карман лезу за пистолетом, левой его продолжаю штыком подпирать, а это чудище верещит:

— Сдаюсь! Сдаюсь! Не убивайте! — мать твою, полковую шлюху, на кой чорт ты мне сдался?..

Выдернул револьвер, и решил, что без оружия он мне не опасен, отдал взад винтовку, со штыка его отпустил, и, наготове пистоль держа, высунулся, к стенке дятла этого прижимая. А там наши, ну, драгуны, бегут, трое, морды злющие, один уже ружье поднял. Орать пришлось:

— Стаять, казлы! Не смей стрелять, этот в плен сдался!

Ну, боялся я, что шмальнет, сдуру‑то. Нет, обошлось. Подбежали, смотрю — один унтер. Тут же я ему — по стойке чуть малость встал, козырнул — и сдал трофея. Тот только номер мой спросил, да и дальше отправил. Ну, а мое дело какое, мое дело глупое, стреляй — беги. Трофеи собирать не выйдет — тут же пришьют уклонение от боя и мародерство, как ни крути. Сунул револьвер в карман, да и дальше рванул…

К вечеру мы уже контролировали бОльшую часть укреплений на хребте. Потери были страшные, с обеих сторон, как мне кажется. Пришлось немало пострелять и покидать гранаты, я даже беспокоиться и экономить начал, но уж лучше так, чем в рукопашную. Нас тоже засыпали пулями и гранатами, мне осколок впился в левую руку, матерясь выдернул зубами, но это мелочи, в основном везло. Оставалась последняя 'ниточка' на гребне — дальше только какие‑то укрепления вниз по валашксому склону. На соседней стороне дороги вроде уже закончили, там каким‑то чортом рванул арсенал, или что‑то вроде того — жахнуло по — взрослому, аж дрожь прошла — и гриб поднялся внушительный. А мы тут завязли, защитники этой последней линии, видно уже поняв, что им крышка, отбивались на всю зарплату, не жалея боекомплекта. Но это их и подвело, наверное, вскоре огонь стал слабеть, гранаты летели все реже, не для заградительного действия, а по делу, цельно. А дальше им пришел каюк — заухали с дороги наши минометы, и вскоре, пристрелявшись, самоварники устроили на вражеской позиции натуральные содом, и, возможно, с гоморрою. Как они это со своими каракатицами смогли сделать, не знаю, но взрывы шли один за другим, словно с василька лупили. И с последним залпом, дымовыми, нас подняли в атаку.

Я выкарабкался вместе со всеми, и рванул вперед, вдоль невысокого уступчика. До траншеи оставалось метров пятнадцать, когда что‑то грохнуло за спиной, и земля как‑то смешно закрутилась, потом по ушам ударила какая‑то невыносимо громкая свистящая и звенящая тишина, и все выключилось.

* * *

Не везет — или, наоборот, везет — это как посмотреть. Как мне давно, еще в той жизни сказала однажды моя адвокат — 'Если человек фартовый — то это навсегда. Главное — это понять — в чем фарт'.

Контузило, уже выходит, в третий раз. И в третий раз — без серьезных повреждений шкуры и нутра. Да и вообще, контузия не сильная. Как мне потом, уже в санчасти рассказали, это таки была пушка. Та самая, картечница, фланкирующего огня. Они во всех укреплениях тут есть. Ну и вот в этом, тоже. Мне, выходит, опять повезло — я первый пробежал, и на меня стрелок гашетку и дернул. Те, кто за мной шел, выходит, словили картечи — а мне все ерунда, только что оглушило, да по склону дульными газами бросило. Ерунда, так и сказать. Но из строя временно выбыл — даже сейчас, как пришел в себя — тошнит, голова кружится, и звуки то пропадают, то исчезают, то снова не слышно ничего, то громко, как в колодец. Лучше всего — слушать рассказы, отвернувшись и тряпкой уши прикрыв. Слышно не все, но так комфортней.

А рассказывал длинный, перемотанный бинтами, драгун. Как взяли и эту линию, после того, как злющие за потерю товарищей огнеметчики в пять секунд изжарили ДОТ с пушкой, как пошли дальше, и рогатки с проволокой разметали огнем артиллерии. Как зачищали погреба и потерны — драгунский ротмистр, потеряв половину людей, приказал пленных не брать вообще, и боезапаса не жалеть. В общем — виктория, в полном виде, как оно есть. Взяли мы таки погребок. Кровью умылися, но взяли. Перевал, сука, наш.

И говорят, пришло подкрепление, и на днях начнется натуральный прорыв. Пришло, правда, мало — 'полубатальон' пехоты, причем из новых, номерных баронских полков, как бросил случайно услышавший разговоры проходивший мимо драгунский лейтенант — еще и из ополченцев, то есть, совсем лайно. И даже приданная им батарея двадцатифунтовых полковых гаубиц не впечатляла. Взвод конных егерей для разведки и подавно. Но, все сходились — что это только начало, и основная армия барона на подходе — и уж теперь‑то мы ломанем, 'как кабан в камыши', по выражению одного писателя из прошлой жизни, напрямки, нанося удар в 'мягкое подвздошье Валаша'. Мне так кажется — это вряд ли, укрепления свою функцию, пожалуй, выполнили, пусть и не вполне — удержали нас, время выиграли. Хотя, наверное, рассчитывали тут все же на большее. Как ни крути — прорвали мы их образцово — показательно — любой Жуков бы позавидовал. Не считаясь с потерями, за считанные дни. Удар, натиск, стремительность — и вот, укрепления наши. Наше все — и почти целая батарея минометов, и несколько орудий, и погреба — и даже вот этот — беленый внутри, теплый каземат — санчасть.

Вместе с доктором и санитарами, надо заметить. Они так и ходят в валашской форме. Только эмблемы посрезали княжеские с них — а вот знаки различия оставили. И обращаются к лекарю все 'господин батальон — лекарь' — чин у него, как у доктора Берга. Тут к врачам отношение особое — не трогают их. На мое удивление, усатый артиллерист, у которого недавно вытащили осколок из пуза, после традиционного вопроса 'Ты с Севера, что ли?' — объяснил, что врачей издавна трогать нельзя. Врач — вне войны. Правда, и лечит он всех подряд. А препятствовать сему — грех. Причем, так выходит, понятие это не леригиозое, а нравственное — ну, в плане того, что командира, например, за этот грех, солдаты и прирезать могут ночью. Еще помянул каких‑то Милосердных, но углубляться не стал. В общем, суть проста — врачей тут ценят, и потому санчасть нетронута и персонал цел и невредим — и нас вполне искренне лечит. За что им и спасибо, собственно.

Хотя, по правде‑то сказать, мне и обихода никакого не надо, ран серьезных нет, чисто санаторий — отлежаться, да в себя прийти. А то штормит, как встанешь, в глазах плывет — ну, какой с меня вояка? Костылю помогать, кашу варить — так и то, поди, крупу мимо котла просыплю. В общем, лежать, да в себя приходить — благо, по себе знаю — сути, от силы двое — и буду нормально опять ходить, и слух вернется. А пока — даже в уборную под присмотром санитара по стеночке добираюсь.

Ну, вот, в общем — лежим мы, слушаем друг друга, известку на сводах, в скудном свете из окошек — вентиляции изучаем. И вдруг началось. Забегали все, санитары — наши и валашские, давай таскать — разносить раненых, и ходячие давай перетасовываться. Я, значит, подсобрался — не к добру, думаю — не иначе враг обратно подступил. Даже моя длинная винтовка была бы в пору, да нету. Револьвер, хорошо хоть, в кармане — раз я всего лишь контуженный, так и не раздевали толком. А насчет спереть чего у своего — у барона строго — враз пришьют мародерство и шлепнут. Потому — все при мне. Сумку с гранатами, правда, сняли — в санчасти не положено, конечно. А вот личные вещи — это личные. Надо будет учесть, гранатку в сухарной сумке принычить — на всякий случай. Пусть будет. Ну, в общем, все равно, занервничал я, пистолет в кармане комбеза нащупал, да и прикидывать стал, как тут лучше действовать — по — любому, придется из этого лазарета выбираться, не положено тут в медучреждениях боевые действия производить. А пока что мне, по правде‑то говоря, и из каземата этого, не упав, выбраться та еще задачка.

Однако, значить, пока я свою паранойю тешу, процесс идет. Вскоре — смотрю я — все возбуждены, но как‑то без опасности. А к нам в каземат, перетащив, да повыгнав прочих, стащили штрафников. Я так понимаю — всех, кто ранен — человек сорок и набралось. Выходит, от роты‑то мало чего осталось. Среди раненых, кстати, и Варс, и Барген — второй‑то легко, но все же. По слухам, командир третьего взвода, после последнего пополнения сформированного — и вообще погиб. Получается, остался в роте Кане да с пару десятков человек с обеих взводов, ну может, три десятка. С другой стороны — укрепления мы все равно взяли, так чего уж теперь. Все значит, переспрашиваются, делятся счастьем кому, как, и куда прилетело. Тяжелые — в углу лежат, причем один вроде как отходит — и зачем их‑то сюда притащили, непонятно.

И тут вдруг — опа, шик такой прошел, все насторожились — и тишина. И шаги в галерее — штомп, штомп. Идут, блин. И драсьте себе — вот они. Кане, за ним драгунский, вроде как майор — выходит, командир всего этого лупанария. И еще кент какой‑то, в неясной форме, черной, с золотыми цацками. Все, значит, сразу притихли. Напряглись сразу, а капитан и майор как вошли, по сторонам разошлись, этот чудик вперед выходит. Оглянулся, спросил стоящего в дверях батальон — лекаря, мол, все ли здесь, ну и начал.

— Высочайшей милостью барона Вергена, за проявленные в боях бесстрашие, доблесть, и верность, по рассмотрению результата боев, особая штрафная рота признается верной своему долгу. Все раненые в боях имеют уменьшение срока вдвое, с зачетом отбытого наказания. Павшие признаны солдатами барона, со всеми вытекающими отсюда выплатами родным… если таковые имеются.

По каземату прошел общий вздох — однако, при нынешних раскладах, такая скощуха — это просто здорово, большинство раненных не выйдут в строй до окончания срока. Фактически, амнистия им. Здорово, чего сказать. Правда, вот мне лично — от этого не так хорошо — я‑то по — любому вскоре в строй годен буду. Можно, конечно, симулировать — но если раскроют — то будет печально, так что ну его нафиг. Остается только надеяться, что бои кончились сильные, и есть шанс тихо досидеть срок. А там может все и уляжется? Только все обернулось несколько боком.

— Штрафник нумер семнадцать… кто? — опа, вот и здрасьте еще раз. Чего‑то как‑то внутре все сдвинулось — руку под плед сунул, ближе к карману — лежа‑то, между прочим, оно не так все глазах крутится, нормально в общем, если не дергаться. Но делать нечего, как могу спокойнее, голос подаю:

— Я, вашбродь! — а самому стремно, аж жуть.

Тут этот, в черном, ко мне продирается, и как‑то странно косясь, скороговоркой зачитывает:

— По представлению командира особой штрафной роты капитана Кане, и командира Особого Штурмового Отряда лейтенанта Фаренга, штрафник номер семнадцать, до того рядовой артиллерии Йох… Йохан Палич… за действия, обеспечившие успех роты, и за личное взятие в плен офицера врага, признается… ДОСРОЧНО… полностью искупившим штраф, с восстановлением в звании, с отбытием обязательного срока службы в войсках барона, соответственно оставшегося на момент оглашения срока штрафа… — по каземату прошел эдакий вздох — 'Уххх!'. А черный, коснув на меня взглядом, чисто как пуганная лошадь, продолжал — …С правом выбора места службы…

И вот тут все и затихло в каземате. А этот, черный, бумаги свои прячет в планшетку, и как‑то судорожно говорит:

— Рядовой… эээ… Йохан, в какой части хочешь продолжать службу?

Вот тебе и раз. Не было ни гроша, а теперь алтын. И ведь что сказать‑то? Куда проситься? В тыл, к Костылю? Или еще куда? Тут вот, чтобы просто как‑то глаза отвести от этого черного, который на меня выставился, голову я в сторону повел. И надо же вот — все вокруг на меня смотрят. Не сказать даже, чтоб все с завистью, скорее как‑то с надеждой. Ну, вроде как — понятно, я ж в общем, это то, чего они получат несколько дней спустя. Только вот, без права выбора места службы. А это, и есть для меня особая загвоздка. Знать бы чего хотеть. Часто так в жизни бывало — вроде как возможностей много, а шанс всего один. И выбрать надо раз и насовсем.

Обвел я все помещение глазами еще раз. Вздохнул. Подумал секунду. И говорю ему:

— Вашбродь, пишите меня в обратно, в роту. Невместно мне место службы менять. Коли, конечно, такое Уставом не запрещается…

Глаз у черного и совсем как‑то дико дернулся, он не то икнул, не то пискнул, но потом сглотнул, выпрямился, кивнул и ответил

— Рядовой Йохан… в исполнение решения барона, ты зачисляешься в особую штрафную роту — козырнул мне, я машинально ответил, хотя лежа это, наверное, глупо выглядит, да еще к пустой башке, словно американец какой. А он развернулся, и шагом с каземата.

И тишина. Все так и молчат. Только драгун хмыкнул, и вышел. А Кане портупею поправил, шагнул вперед, и говорит:

— Так, этот… как тебя там, значит…? Йохан? С Севера, говоришь… Ты долго тут валяться вздумал?

— Никак нет, вашбродь! Но завтра еще придется тут, вашбродь, ибо голова кругом и ходить не могу, да и, извиняюсь, блюю регулярно!

— Извиняется он, видишь ли… Ну — ну. Значит так. Сутки даю — а потом ко мне. Иначе — уклонение от службы, понял? И нечего, сам выбрал. Я лекаря предупрежу, он мне доложит… — повернулся и вышел, даже не слушая моего 'Так точно!' Ну не сука ли, а?

— Как есть — пробормотал кто‑то рядом.

Кто именно, я уж смотреть не стал — снова голова закружилась вдруг, так что едва сдерживаюсь, чтоб, в заботливо поставленную рядом еще с утра лохань, не сблевануть. Это я, выходит, вслух пробормотал. Да и ладно. Пока вертолет в башке крутится, стараюсь отвлечься, а когда вновь все вернулось в норму — вокруг уже шум — гам и даже веселье. Все галдят, а меня в бок кто‑то толкает.

— Однако, вот не подумал бы, паря, что ты такой… Вроде же и не рвался никогда, а вона оно как. — скосил глаза — а это усатый мужик, еще из первых наших, меня пихает. У самого у него нога с деревяшкой примотанной, и грудь в бинтах. Но веселый, как и прочие, аж светится — Ты, значить, паря, и впрямь не простой. Не зря про тебя слухи ходили.

— Ты о чем, дядя? — кое‑как языком ворочаю, и тянусь за кружкой, там вроде воды еще оставалось, а во рту словно гвозди жевал.

— Как о чем, бывший нумер семнадцать — щерится усач — Еще скажи, что ты не знаешь, не нарочно мол.

— Не знаю. С Севера я — уже привычно оправдываюсь. Только эффект непонятный — опять все затихли, и хоть глаза прикрыл, но чую, что на меня все пялятся. Так и повторяю, глаз не открывая — Не знаю. Чего там еще?

— Эге… — помолчав, сосед кашляет, и поясняет — Ты, соколик, теперь не штрафник. А не штрафник в штрафной роте может служить только командиром взвода. Да с повышением в звании — считай себя ефрейтором. И отказать тебе не имеют права. Не принять в роту нельзя. Перевести с роты могут — но в звании и должности. Кабы ты просто просился — отказать можно, а вот так — не могут. И кабы ты куда еще просился, то могли бы не пустить, сказав, что не подходишь — ну, например, в личную охрану или при штабе куда. А вот в штрафную роту и такого повода отказать не найти — ибо сюда все годны, хе — хе.

Вот тебе и раз. Это, значит, я теперь, в глазах прочих — законченный карьерист. Шкура распоследняя. А всего лишь, не захотелось мне никуда в новый коллектив идти. Даром, что тут всякие… тот же Боров. Интересно, кстати, жив он? Среди раненных я его не видел. Значит, не повезло — или убит, или все еще штрафник. Однако, все равно нехорошо вышло. Хотел было начать оправдываться, но накатила вдруг головная боль и тошнота, не до того стало, да так до вечера и мучился, зато потом, после выданных санитаром порошков, уснул аж до самого утра.

Утром сильно полегало — к вечеру, такими темпами, буду вполне годен предстать пред капитаном, мать его, Кане. Что не очень хочется, с одной стороны, а с другой — куда угодно, но отсюда подалее. Прелести в этом медучреждении никакой — двое в нашем каземате померли, запах от ран идет у многих нехороший, один, без ноги, постоянно стонет и ругается, и в целом душно и мерзко. Насилу дождался обхода, и попросился на выписку.

Врач, низенький седоусый дядька, придирчиво хмыкнул, осмотрел меня, залез пальцами чуть не в глаза, велев смотреть вверх — вниз — в стороны, потребовал достать пальцем нос, потом встать ровно и вытянуть руки, закрыв глаза, проворчал что‑то, и велел идти за ним. Подхватил я кружку и миску, сунул в сумку, ее на плечо, и поплелся следом, придерживаясь за стену, толком и не попрощавшись с остальными. Шли недалеко — подождал в галерее, жадно дыша свежим воздухом из амбразуры, пока врач осмотрел соседний каземат (или все же палату, чорт его поймет, как правильно), а потом санитары завели меня в небольшую каморку, больше всего напоминавшую купе поезда. Четыре койки, столик… с недурственным таким натюрмортом. И Компания — Варс, Барген, и, надо же, лейтенант Фаренг. Полусидит на правой нижней койке, грудина и рука забинтованы. И, походу, с утра уже принявши. Врач только поморщился, но спросив его про здоровье, меня вперед подтолкнул.

— Господин лейтенант — я этого солдата выписываю, сам, видите ли, просится. Вы его видеть желали — вот он. И, если желаете здоровье поправить — благоволите не нарушать лечение и не злоупотреблять… — и недовольно поморщившись, вышел

— Благодарю, господин батальон — лекарь! Всенепременно учту! — вслед ему говорит лейтенант, а потом еще, не вслух уже, добавляет, очевидно, что‑то маршрутоуказующее. А потом на меня взгляд переводит — Здорово, воин.

— Здравия желаю, вашбродь! — но попытка козырнуть едва не привела к неприятности — резковато как‑то рукой махнул и выпрямился — и едва не упал, закружилось все снова — Виноват, вашбродь…

— Э, а ну, давай его! — сержанты уже меня придержали, а лейтенант командует — сади его, ребята!

Содют, меня, значит, за стол, и я еще голову ловить пытаюсь — а в руке уже аршин. И по запаху понимаю, что льют в него не вино совсем. Хорошо хоть, не много, с четверть.

— Ну, что… давайте, братцы, за всех павших — командует Фаренг. Делать нечего, и приходится, выдохнув, глушить эту гадость. Сивуха, конечно, но ничего, прошло нормально, тем более кто‑то подсунул в руку кусок мяса — очень недурная грудинка, похоже. Голова опять закружилась, но уже иначе. А лейтенант, сфокусировав на мне взгляд, продолжает — Значит, ты решил в командиры податься?

— Виноват, вашбродь — стараясь в языке не заплетаться, отвечаю — Я ж не подумал. Просто, место службы менять не хотел. Привык я как‑то.

— Привык?! — Не, вы это слыхали?! — Привык он! — минуты две еще все трое ржут, как резанные, что даже санитар опасливо в дверь сунулся. Потом, утирая слезы, лейтенант повторил — Привык… Ох, ну ты и рассмешил… точно ведь, с Севера… Точно, этих, с Севера — если и повесят — сначала ему душновато, а потом — привыкает… Ну да, теперь тебе по — любому придется хорошо себя проявить. Ты уж не оплошай, мой тебе совет. Капитан ваш — он тебе не спустит ни самой малости, чуть что — все припомнит.

— Буду стараться, учту, вашбродь — отвечаю, а сам уже трехэтажно поминаю, что меня дернуло попроситься обратно в роту. Вижу, что Варс здоровой рукой к здоровенной квадратной бутыли с чем‑то янтарно — желтым тянется, и осмеливаюсь вякнуть — Позвольте отказаться от спиртного — не могу сейчас употреблять, вашбродь, голова еще кружится.

— Ладно — машет рукой Фаренг — Демоны с тобой, не пей, а мы еще немного, и пока хватит. А ты вот что. Раз выписали — ступай к капитану, а то он враз тебе устроит. Но сначала, вот что еще…

Лейтенант лезет рукой куда‑то под койку, но получается плохо, Барген помогает, как может, у него руки целы, а вот башка забинтована — говорили вроде — без уха остался, отстрелили. Достают они таки полевую сумку, и порывшись в ней, лейтенант достает что‑то, протягивает мне — Вот тебе, воин. По праву носи, оно вроде как и не положено не моим солдатам выдавать — а с другого боку — все правильно — ты же каземат сжег, значит, имеешь право.

— Рад стараться, вашбродь! — на автомате отвечаю, и смотрю — чего он мне там протягивает. Однако — ленточка узкая, красно — черная. Кажется, видел я такую у кого‑то из штурмовиков, на плече нашита.

— Это почетная лента за атаку огнем — официально называется 'Кровь и Земля' — а у нас ее все кличут 'Горелое Мясо' — ну, ты уж и сам видел, поди, почему. Нашьешь себе на рукав. И в бумаге я официально тебе напишу, чтоб никакая тыловая тварь не посмела придираться.

— Рад стараться! — снова повторяю — а чего еще сказать‑то?

— Ну, ладно. Иди к капитану — если будет ворчать насчет выпивки — на меня скажешь, мы с ним решим… — Да, погоди‑ка, вот еще что. Ты скажи, откуда ты огнемет знаешь?

— Никак нет, вашбродь, никак не знаю. Оно просто заряжено было, а я что — только навел, да стрельнул. Как‑никак, я артиллерист все же, в оружии разбираюсь малехо. Вот и получилось.

— Ну — ну — хмыкнул лейтенант — Разбираешься. А ведь и картечницу ты починил?

— Так точно, вашбродь. Только, осмелюсь возразить, я ее не чинил — там и чинить‑то нечего было — так, разобрал, да осколок вытащил.

— Ну — ну… — повторил Фаренг — Ладно, ступай, воин! Барген, ты вроде целее всех нас? — отведи его до капитана, а то начнется опять, этот ваш Кане — такая сволочь…

Капитана мы нашли в каземате на нашем еще первом взятом укреплении, где я пулемет чинил. Тоже расслабляющегося в меру возможностей. Так что Баргену и не пришлось меня отмазывать — и пока искали роту все уже выветрилось, и вряд ли учуял бы капитан запах, на фоне своего. Сфокусировав на мне взгляд, Кане махнул рукой, отпуская сержанта, и молча рассматривал меня минуту. Потом поинтересовался:

— И что ты приперся? Морда у тебя зеленая, шатаешься. Я же сказал, как выпишут явиться.

— Виноват, вашбродь. Я сам попросился, чтоб выписали. Нету мочи там быть. Я к вечеру совсем в себя приду.

— А, демона тебе в печенку… — махнул капитан рукой — на кой хрен ты мне сдался, что сейчас, что вечером? Значит так. Плевать я хотел, что там этот лекарь думает. Пошел отсюда, до завтра чтоб не видел я тебя. Жрать накормят, скажешь, я велел… да и не откажут… еды у нас теперь… с перебором.

Он вдруг замолчал, покривился, схватил стакан и жахнул залпом, выдохнул, поднял снова мутный взгляд.

— Пошел вон, я тебе говорю. А завтра, к полудню, уже чтоб полностью, и по форме — был у меня тут. Будет серьезный разговор с тобой, Йохан с Севера. Ступай.

— Есть, вашбродь! — как мог четко отмахнул, попытался сделать кругом, и снова чуть не упал, но удержался, и побыстрее вышел. Ну его к чорту, спьяну еще нарваться не мешало. Разговор у него, блять. Да пошел он…

До вечера успел отыскать свою винтовку и сумку с гранатами, и поругаться с сморщенным ефрейтором насчет формы. Нет уж, нахрен — если я буду на фоне прочих щеголять серой формой, то стану первой мишенью. Просто потому что проще выбрать. Старик все же записал на меня комплект формы, обещав хранить в обозе. А вот револьвера мне, оказывается, не положено — только сержантам, а я пока еще вообще рядовой. Да и не больно‑то и хотелось. Я бы и винтовку сдал в обоз, раздобыл бы чего получше из трофеев. Но пока не стал слишком уж зарываться. Заполнили мы с писарем несколько бумажек — ну а как иначе. И плевать, что завтра все переоформлять заново придется, как капитан оформит меня в должность… Слух конечно уже прошел, пялятся на меня все, по — разному. Борова опять же встретил, тот винтовки чистит — все оружие наше собрали, что смогли. Народу совсем мало осталось, по сути, и не рота, а взвод. Пришибленные все малость, тем более что те, кто в строю остался — они так и остались штрафниками, хотя и вместе со всеми воевали. Но тут дело такое, против судьбы не попрешь. Радует только то, что бои, по крайней мере здесь, и сейчас, закончились. Не похоже, чтобы вот прямо сейчас рванулись вперед, даже подошедшая пехота почему‑то встала лагерем, причем не в казематах, а палатками, да еще на валашском склоне, выпустив впереди себя секреты и егерей рыскать. Драгуны тоже приводили себя в порядок, потери у них серьезные. И что самое интересное — союзные длинные пушки снялись и куда‑то ушли, в тыл. Минометы, правда, остались, да и захваченные орудия драгуны себе приняли, вместо разбитых. Саперы и часть ополченцев осваивали укрепления. А вот у нас как‑то непонятно что. Капитан бухает, взводные, пораненные, в компании штурмовика — тем же заняты. Указаний нет, боеспособность нашей 'роты' околонулевая, состояние пришибленное. Плюнул я на все это, ближе к вечеру отожрался тройной порцией чечевичного супа с салом, и завалился дрыхнуть. А все сапоги — с утра на свежую голову.

Глава 10

Самочувствие на утро было вполне себе, позавтракал отменно, однако до полудня являться к ротному не спешил. Пусть проспится и опохмелится, в себя придет. А пока — шатаюсь по укреплению, грею ухо, пытаюсь понять текущий момент. Выходит плохо — штрафники наши при виде меня замолкают, драгуны некоторые тоже косятся. Саперы вот, они знай себе треплются — они, походу, из новеньких, и форма Союза на них, песчанка. Из разговоров получалось, что укрепления спешно готовят к обороне, причем в большей степени союзные саперы, инженеры, да и в гарнизон добавляют союзных солдат. Что неудивительно, тамошние привыкли играть от обороны, и в этом волокут изрядно. Так, по — настоящему воевать — это вряд ли, а вот сидеть за стенами и отбиваться — это да. Швейцария, вроде того. Ну и флот могучий способствует принуждению к уважению вдоль линии побережья. Так что вполне логично, что тут именно они окопаются. Говорили о подходе пары тяжелых гаубиц — выходило, что стационарные, обсуждали, кому же придется под них основания ладить, а потом оборудовать вокруг позиции. Если и впрямь притащат что‑то шестидюймовое, могучее — то установив их тут, на горе — можно при грамотных пушкарях воспретить врагу любую артиллерию. А грамотные пушкари в Союзе наверняка имеются. И тогда — только пехотой брать перевал — а чорта это выйдет, пехотой, мне так кажется, уж на своей шкуре опробовали. Сунулся с вопросом о подошедшем подкреплении пехоты — и меня обрадовали — пехота встала лагерем чуть ли не на полк, палатки пустые, видимость только. Но, саперы по пути сюда обогнали огромные колонны — идет сюда много войск, говорят, какие‑то местные гусары, и ополчение свиррское, сведенное в номерной полк. Вот оно как. Значит, будем наступать все же. Непонятно только — какого чорта выставились лагерем напоказ так? На секреты и егерей рассчитывают? При такой скорости марша, что основные силы, по прикидкам опытных товарищей, явятся сюда только к вечеру, и еще сутки будут приводить себя в порядок, не стоило бы давать лишнюю информацию врагам. С другой стороны — в укреплениях сейчас кипит работа, и даже мы и драгуны иногда тут мешаемся саперам, с утра мат — перемат стоял по поводу какого‑то каземата и лестницы, которые позарез понадобились союзным. Но ведь могли же в тылу поставить лагерь? Высылали бы вперед посты и секреты, да разведку. Ну да, начальству виднее.

Не успел дойти обратно до наших — наткнулся на свежего и бодрого Кане. Как и не синячил вчера, огурцом. Вытянулся, стукнул каблуками, козырнул. Капитан остановился, посмотрел задумчиво, спрашивает:

— Пришел в себя? Жрал с утра?

— Так точно, вашбродь!

— А почему не в форме? Вчера я ж велел получить?

— Виноват, вашбродь. Мне, если со всеми в атаку идти — неохота выделяться, мишенью быть. Форму получил, расписался. Но оставил в обозе — и, обнаглев малость, добавляю — В полном соответствии с Уставом, нарушения нет!

— Ну — ну… В атаку, значит, собрался? А?

— Не могу знать, вашбродь. Но если придется — лучше так. А если не придется, то опять же — чего мне тут форму пачкать. Пусть пока в обозе полежит.

— Ну — ну. Ладно. Пойдем со мной. Разговор будет.

Разговор у нас пошел в каземате, где капитан обустроился. Войдя, я вытягиваюсь в смирно, ожидая, как обычно, всякой матерщины и прочего. Но, на удивление, капитан оборачивается, хмыкает, и предлагает садиться, отвернув от стола довольно‑таки изящный стул, навроде венского. Не иначе, занял помещение бывшего командира — каземат вполне себе обустроенный, и печка типа голландки в углу явно протоплена. Сажусь я, он тоже садится, насвистывает что, перекладывает какие‑то бумаги, на меня ноль внимания. Дернул шнурок на стене — вскоре нарисовался один из обозников наших — с распространяющим копченый аромат самоваром, поставил водогрей в нишу в стене, и снова исчез. Капитан еще чуть посидел, потом поднимает на меня взгляд, и вполне нормальным тоном спрашивает:

— Чтоб разговор был проще — чаю налить? Не стесняйся, рядовой, разговор серьезный, сейчас не до чинов, да и перед кем сейчас чиниться. Ну?

— Не откажусь, вашбродь…

После непродолжительного чаепития, как в том кино говорилось, прошедшего в полнейшем молчании, Кане достает какую‑то папку, кладет ее на стол, и, вздохнув, начинает:

— Итак, рядовой — доброволец… Да — да — именно так теперь… доброволец! Йохан Паличь. Родом с Севера, военнослужащий, участник войн… указаны… родни нет… контужен… путается, теряет память… Так, говорит с акцентом… грамотен, счет знает… Служба до поступления в армию Валаша… точно и доподлинно — неизвестно… В армии князя Орбеля — служба в артиллерии форта Речного… рекрут, подносчик снарядов, после обучения — установщик трубки… участвовал в заговоре с целью препятствовать сдачи крепости войскам Альянса… приговорен к расстрелу… помилован комендантом крепости…

— Вот ведь сука! …Виноват, вашбродь!

— А, да ладно! Он свое получил, жаль, что мало… так, далее… в плену изъявил желание служить в доблестном войске барона Вергена… направлен в особую штрафную роту при штурмовом отряде… за проявленные в боях… ну, это ты слышал… с выбором места службы. По его желанию зачислен добровольцем в состав роты… — капитан отодвигает папку, отхлебнув чаю, помолчав, спрашивает — Ничего не удивляет, а, рядовой?

— Никак нет, вашбродь. Все верно изложено… почти.

— Да я не про изложенное, рядовой. Вот, смотри — Кане вытащил бумаги из стола — Вот лист — тут про штрафника все. Вот еще. Вот — про солдат с обоза. Вот — аж три листа — это на Варса. Не понял, не? А вот на тебя — целая папка. А что там, рядовой, а?

— Не могу знать, вашбродь.

— Не знаешь… Ну, а давай посмотрим… Вот, первое — стоит на бумагах, еще валашских — знак — 'особый надзор'. С чего бы вдруг? А вот и депеша, которую мой знакомец давний, ваш надзорный офицер, хотел передать, да не успел. Читаем… Поступивший с призывом от такого‑то дня… рекрут, именующий себя… по донесениям доверенных людей — ведет себя необычно. Сторонится гуляний, напитки употребляет меньше меры, деньги не тратит, однако в солдатскую казну внес десять серебряных… ого! По словам доверенного лица — манеры во многом напоминают благородного, однако работать не отказывается, с товарищами дружелюбен. О своем прошлом не рассказывает, но делает это умело, уводя разговор в сторону. Акцент необычен, точно определить, откуда — не удалось… — капитан посмотрел на меня — Ну, как? А это еще не все — вот дальше… Получив от коменданта разрешение, проведен негласный обыск. В результате в вещах обнаружены — гражданская одежда, оружие — пистолет гражданского образца с патронами, небольшая сумма денег. Более ничего необычного не найдено… и далее — Прошу разрешения на арест для выяснения… Ну, как?

— А чего ж это он меня не арестовал‑то? Кто мешал?

— Ну — ну — привычно уже хмыкает Кане — А чего тебя арестовывать? За пистолет и одежду? Так одежда там много у кого есть, что я, не знаю. Ну, посидел бы на вахте неделю, жалования бы убавили. Так и то, это рекруту не положено, а солдат может вполне иметь, хоть и не поощряют. Пистолет… ну разве что… Кстати, а ты его уж не с собой ли прихватил с крепости? Раз уж ты сообразил там и патронов набрать?

— Так точно, с собой.

— А ну, показывай..

Выкладываю я ему пистоль, предупредив, что мол, заряжен, он покрутил его, поморщился:

— И впрямь — гражданский. Но неплохой, хотя и не из лучших. И патроны не дешевые. Где взял?

— Честно? — с трупа снял. Давно уже. Ну и прижился он у меня.

— Тааак… И кого ж ты, сокол, грохнул?

— А то не я. То до меня. Я просто поднял.

— Мародер, значит?

— Да как смотреть. Кроме меня там никого и не осталось, хоронить и то некому было. А мертвым без надобности.

— Ясно. Ладно. Бывает. Давай дальше читать, солдат. Ну, про мост чего там — я сам все видел. Дальше вот — картечница это самая… если бы не она, если б не обменяли ее — легли бы вы все в первый бой еще. А ведь, в разведке не дураки какие — и сидели они там полдня почитай. А ты ее ночью за час привел в вид. Это как называется?

— Да чего там приводить‑то было. Разобрал, открыл, да кусок железа, осколок, вытащил. Чай, не сильно сложнее винтовки, аппарат‑то.

— Ого! Надо же! Не сложнее винтовки! А ничего, что даже у Барона не всяк пехотинец знает, как его винтовка устроена? Почистить может, стреляет хорошо, это да, а вот разобрать… да что там! Я вот, ты думаешь, револьвер чинить свой полезу?

— Я, вашбродь — артиллерист!

— Ах, да! Я же забыл — картинно шлепает Кане себя по лбу — Артиллерист он! Нет, что к пушке снаряду носил — верю, и что шрапнели устанавливать умеешь — тоже. Вот только по разговорам ты, как только речь среди ваших же, с форта, об пушках заходила — тут же куда в сторону. И только уши сушишь. Слушай, а может, к нашим подойдем, проверим? А? Чего молчишь?

Ну, и спрашивается, чего ему отвечать? Что, мол, сварщик я не настоящий, просто маску нашел? А он только хмыкнул, и продолжает:

— Потом вот еще. Говорят, инженер — лейтенант союзный к вам приходил. Так ты у него газеты взял. И не на курево, а читать, Верно?

— Да кабы там было чего читать… — кривлюсь я непроизвольно — Газеты, понимаешь… А еще в очках, офицер…

— О. Именно — капитан хлопает ладонью по бумагам — А ведь большинство офицеров вполне достойными считают газеты‑то эти. Не говоря про солдат — вот пишут со слов — просили им читать и перечитывать …'И симямшися фсе так, што дежурдный зашол сматреть што такое'… его ж мать, ну да, хорошо, хоть так писать умеет… А вот ты, как говорят, морду кривил, как будто тебе оно противно напрочь. Нет?

— Точно так, вашбродь — чего мне тут запираться, думаю — Не по мне эти газетки. Не привычен я к такому.

— Непривычен… А ты, солдат, понимаешь, что такое твое поведение… не гармонирует… — старательно выговаривает Кане — с твоей биографией и так сказать, заявленным происхождением? Ты, кстати, вообще, что значить это слово вот — 'гармонирует' — понимаешь?

— Понимаю, вашбродь — ему значит, отвечаю. Ну, а что непонятного, если Кэрр мне и поумнее книжки подсовывал, я и не таких словей знаю.

— Вот… — вздохнул капитан — Я, демона тебе в печень, между прочим, дворянин, кадетскую школу с отличием закончил, и офицерский курс прошел. И то, пришлось кой — кого, в Рюгеле, в академии учившегося, спросить, что это значит. А он мне тут — 'понимаю'. А вот кто это, кстати, такое слово про тебя пишет, хочешь знать?

— А отчего бы и не узнать, вашбродь, всегда приятно про умного человека знать.

— Угу. Итак, пишет там не кто‑нибудь, а целый, секрет — надзора господина барона, лейтенант Кронг. Что же он нам пишет? А все то же самое, манеры описывает, да вот еще — необычные мол сказки рассказывает и присловья нехарактерные, НИ — ГДЕ не встречавшиеся оному лейтенанту, что он особо, особо, Йохан! — отмечает. Потому как всякий, кто хоть немного в курсе знает, что мало кто осведомлен обо всем этом больше лейтенанта Кронга. Да еще дважды слышал как, будучи в раздумьях, совершенно необычную мелодию насвистывал…

— Погодьте, вашбродь… Это что ж, значит. Лейтенант этот… это он значит кто? — я старательно припомнил, когда меня угораздило насвистывать что‑то. Ну, да, есть такая привычка, когда делом занят, насвистываю 'Ах, ты, сука, Августин', что поделать.

— Ну, видишь, если и ты купился, значит, лейтенант Кронг свой хлеб, и с маслом, не зря есть, да будет он здоров и подальше от нас. Барон, кстати, его и впрямь из жалости на службе оставил — да только не тот человек Костыль, чтоб на милостыни сидеть. И не только потому, что ни в чем себе отказывать не привык (хотя, ходят слухи о тихом домике в Рюгеле, с садом и молодыми рабынями, ну да мало ли кто чего болтает, от зависти), а потому, что натура у него такая, непоседливая. И, по секрету тебе расскажу, тем более что на тебе и так секретов как на зингарке монист. Кое‑кто очень крепко, было дело, поплатился, что Костыля держал за придурошного деда, да еще и калеку. Он и сейчас пару дюжих шалопаев в секунду уделает, так‑то.

— Однако, суров дед..

Помолчали. А чего сказать‑то? Оправдываться глупо, Штирлиц в застенках из меня не выйдет, да и у Штирлица и то время было подумать. Капитан, между тем, чаю еще наливает себе, вздыхает, и спрашивает:

— Ну, и вот что про тебя думать? Откуда ты вот такой мне свалился?

— Ну, вашбродь, а откуда ж мне быть? — С севера я…

— Ай, да ладно! Ясно же, что ответ этот мне не интересен совсем, потому что лучше думать, что ты с Севера, или пристрелить просто, чем чего другого… Тут ведь, знаешь ли, кое‑кто, академиев накончавший, вообще думает, что мол ты не с мира сего, рассказывали ему в академии что‑то такое, какие‑то сумасшедшие книжники.

— Разве ж так оно быват, вашбродь? Чтоб с какого‑то другого мира? Не, с Севера я… — а самому мне, значит, страсть как интересно бы узнать, кто ж этот акадЭмик‑то.

— Ага, ага. А еще, очень ты интересное устроил, там, на дороге. Варс мне рассказал, как ты там устроил 'подавление огнем'. Ты знаешь, я вот такого никогда и не слышал. И Варс с Баргеном тоже. Артиллерист один из союзных только слышал — и говорит, что‑то это со Старых Времен, раньше мол, так воевали, а потом прошло, сейчас вот кто‑то в Союзе, что‑то такое вновь придумывает. А ты ловко так, словно так и надо.

— Случайно вышло, вашбродь. А слова эти я вообще брякнул не подумавши, само получилось. А в Союзе я вообще еще ни разу в жизни не был, даже чтоб проездом.

— Ладно, хорош придуриваться, солдат. Я ж сказал, не интересно мне, кто ты и откуда. Я уже решил, а то не шучу — пристрелил бы тебя давно, и всего делов.

— Дык за что ж, вашбродь?

— Не за что, а зачем. Чтоб спокойнее было. Но, повторю, дело решенное уже. С Севера ты, и демон с тобой. Надо решить, чего с тобой дальше делать. Сам‑то чего думаешь?

— А чего бы, вашбродь, не оставить меня как есть я в роте? Нешто я плохо воевал до сего?

— Ты мне тут не дави на заслуги. Воевал нормально, даже хорошо. Только роту …то, что от нее осталось… останется… Расформируют. Как срок выйдет. Бывших штрафников раскидают, кого куда, я вернусь на прежнее место, а тебе звание дадут и дальше отправят.

— Ну и чем бы так плохо, вашбродь?

— А… пропади оно все пропадом! — махнул рукой Кане — Да, и в самом деле. Значит так. Сейчас я бумаги оформлю, и будешь ты у меня временно взводным. Ефрейтора тебе положено дать… ну и мать их, полковую шлюху, дадим, раз положено. А там дальше, если доживешь… Да и наплевать мне.

— Благодарю, вашбродь.

— Не спеши. Дело твое все одно… мутное. Потому — поставлю тебе особую отметку.

— Это что ж за отметка такая, вашбродь, разрешите узнать?

— А ходу тебе в чинах не дадут. На всякий случай. Так что на карьеру не рассчитывай особо. По крайней мере — у Барона. Да и у риссцев тоже. По крайней мере, пока они союзники наши. И в Союзе — так же. Обычно такие отметки ставят всяким знатным, кого сместили в результате интриг, да тайно, имя ему сменив, на службу отправили, обычно правда, офицерами младшими, но бывает, кого и в солдаты ссылали. Вот им и ставят, дабы не могли в свое положение вернуться, ни службой, ни геройством, ни протекцией — никак. И тебе такую волчью метку поставлю.

— А ладно, вашбродь. Мне вот, верьте иль нет, и самому высоко лезть неохота. Оттуда и падать больнее, и дует, я так мыслю, наверху сильнее. Мне бы место потише, да поспокойнее.

— Ага. Я по тебе вижу — вполне уже дружелюбно смеется Кане — То‑то ты так в тишину и покой рвешься — прям как драгун на проповедь.

— Судьба у меня видать такая, вашбродь.

— Судьба, Йохан, это дело такое, серьезное. Ты попусту‑то языком не тепли про это. Ну да, ладно! Все, поговорили считай. Вечером еще вызову — а там взвод свой, где числился, и примешь. Ступай, Йохан с Севера.

* * *

Взвод я принял. С особым цинизмом, так сказать, со стороны Кане. Сияя новенькой ефрейторской лычкой, вечером, на построении, в торжественной, можно сказать, обстановке. Сразу стало очень тоскливо. Стою я, смотрю на своих товарищей, и понимаю — что теперь уже и мне придется после каждого боя водку втихаря пить. Ну, капитан же не пригласит в компанию. Обвел еще раз взглядом, вздохнул. Глазами с Боровом встретился. Интересно, если его грохнут — тоже переживать буду? А ведь, похоже, буду. Меньше, чем за других, наверное, но все равно. Вот чорт, угораздило же…

Особый цинизм заключался же в том, что от роты остались ошметки. И капитан, не сильно смущаясь, благо оба сержанта все еще в лазарете — свел все в один 'усиленный' взвод. Тридцать шесть штыков, считая меня. И получается у нас веселая такая 'рота' — Кане — командир, а дальше я и мой взвод.

Сразу навалились заботы — еще до отбоя заново всех построил и проверил буквально все. Подумал, что пора заводить полевую сумку со склерозником — иначе башка лопнет. Постарался учесть все недочеты, запомнить, и рванул к обозникам, готовясь устроить скандал. Однако скандала не вышло, только я явился со свирепой рожей, как Лошадиная Морда, косясь на свеженашитое 'Горелое Мясо', не суетясь, но споро выдал все, что смог. Конечно, это потому, что запасов больше, чем надо, но все равно, радует. Теперь у каждого солдата… моего, мать их так, обезьян штрафных, солдата! — полный боекомплект, хорошая одежда и амуниция, усиленный паек.

На ужине все посматривал на Костыля — зверски хотелось приложить ему прикладом в лоб. Просто так. Но, боюсь, не оценит. Да и, чорт его знает — вполне может оказаться, что и не получится, теперь примечаю — движется этот Сильвер одноногий полегче, чем иные двуногие, да и пальцы видать сильные. И вполне может быть, и выглядит он куда старше своих лет. А он, гадюка, видно заметив, еще и подмигнул мне эдак, весело. Правда, плов был, как обычно, очень вкусный. Он еще и готовит неплохо, не отнимешь.

Утром недолгое тыловое счастье кончилось.

Построили, и капитан огласил приказ. Сего дня Барон выступает вглубь Валаша, силами номерного полка, при поддержке свиррской гусарской сотни и 'приданных частей'. Приданные части — это мы. И, что странно — штурмовики Фаренга. Правда, сам лейтенант, похоже, остается пока в лазарете. Да артиллерия — минометная полубатарея от драгун.

Едва передохнувшие за ночь, свиррцы хмуро построились в колону, за ними выстроились драгуны. Потом куцый полковой обоз — негусто что‑то, не балует Барон номерных. Штурмовики, с видом принцессы, попавшей в бордель, расселись по телегам своего обоза. Разумеется, никто не был против, даже номерные. Хотя, дисциплина у свиррцев была явно не на высоте. И перегаром от иных несло, и шумели, строились кое‑как. Хмуро наблюдавшие за этим саперы, перекуривавшие неподалеку, рассказали, что это 'ополченцы', участвовавшие в свиррских событиях — по большей части они резали каких‑то 'каплунов', я так понимаю, обычный революционный грабеж и бардак устраивая, а единственный боевой опыт был у немногих — разоружение валашских драгун. Но гонору у ополченцев было — выше крыши. Даже я, пока бегал, выясняя порядок построения и прочие походные надобности, наслушался про то, как мол 'запануем, когда вернемся!'. Не нравятся мне эти вояки, ну да ладно. Нам место определили в самом конце колонны, за обозами. Арьергардом это не назвать — 'полковник', напыщенный, как индюк, не соизволил выделить ни охранения, ни дать каких‑то распоряжений по прядку следования. Так, словно купеческий караван собирал. Драгунский унтер, командир минометчиков, не особо стесняясь моей черной формы (а и неудивительно, наши парни вполне себя зарекомендовали, мы же вместе с драгунами дрались), шепнул — что полкан тоже 'из местных'. Глядя на меня, полковник вообще морщился, и поначалу потребовал было подать ему капитана, но кто‑то из офицеров шепнул ему что‑то, и тот, еще больше скривившись, приказал нам 'тащиться позади, всех, где и есть место всякой сволочи, раз уж навязались'.

Объяснять ему, что мы бы рады не навязываться, я не стал, а с радостью побежал строить своих за обозом. Конечно, прокатиться на телегах не выйдет, но все проще. Разве что пыли наглотаемся — но шарфы я у обозников вытребовал, на всех — да и сами они накрутили тоже. Построив взвод, распределил таки, если не охранение, то наблюдателей. Дал действия в случае нападения врага — по южноафриканской методике с местным колоритом — нарезал сектора и велел, в случае нападения врага, каждому залечь, и выпустить по три патрона по местам, удобным для засады, сразу же, без команды. Кане, уже восседая на лошади, смотрел издалека, похмыкивая, но не вмешивался. Потом ускакал в голову колонны — надеюсь, при случае набьет морду Индюку, или, по крайней мере, пошлет по матери.

Уже готовились выступать, как пригнали и втиснули между нами и обозом телегу. Потом, вот ведь однако — в голову колонны прошествовали самые натуральные музыканты! Невеликий оркестр, все как положено — барабан, трубы какие‑то. Что интересно — вроде как эти музыканты из 'настоящих' баронских полков, по форме судя. Эвона как — с музыкой пойдем. Вот ведь цирк‑то. Плюнул на все это, и разрешил своим присесть и закурить.

К полудню, уже измаявшись на жаре, наконец‑то услышали по рядам команду приготовиться. Все повскочили, встряхнулись, подтягиваясь, потушили трубочки и самокрутки. Музыканты стали наяривать какой‑то военный марш, навроде Егерского, еще минут пять колонна вытягивалась, и мы наконец‑то тронулись. Цирк продолжился — выстроенные, оказывается, чуть впереди, напротив оркестра драгуны приветствовали проходившую колонну унылым 'ура', салютуя саблями. Выражение же лиц у них было… Да и с чего быть другому — кто кого, спрашивается, должен бы приветствовать? Разве что штурмовикам, и как ни странно, нашему взводу гаркнули чуть повеселее. На что я скомандовал выровнять строй, дать в ногу и равнение налево. Промаршировали неплохо — смотрю, кое‑кто с драгун даже лыбится. Пройдя, скомандовал сбить шаг — один чорт тащимся еле — еле, в ногу идти несподручно, и маршировали‑то в полшага, почти на месте.

Как только мы прошли строй драгун, музыканты окончили играть, догнали быстрым шагом обоз, аккуратно зачехлив, уложили свою музыку на телегу, похватав с нее ранцы и винтовки, и пошли на обгон, намереваясь, надо думать, пристроится в колонну где‑то впереди.

Гусары выдвинулись вперед еще раньше, поутру.

И потянулась дорога. Почти по Киплингу — пыль и пыль. Хорошо одно — все вниз. Уклон не очень большой, дорога змейкой идет, есть возможность посмотреть на растянувшуюся колонну. И на облако пыли, тянущееся за нами. Какого чорта так переть? Это облако и без бинокля, поди, за километры видать. Ох, загонит нас этот Индюк в такую задницу, чую…

Пыль, жара, каменистые склоны, жидкие кустарники, снова пыль, опять камни… Привал у родника, где сразу выстраивается очередь, и приходится ждать, пока злобные измучавшиеся ополченцы разберутся, кому вперед наполнять фляги. Едва успеваем наполнить сами, до того как скомандовали строиться в колонну. Плюнув, отрядил шестерых остаться — двое присмотреть, а остальные — наполнить два бочонка с обоза. Пригодится. Да и успели в общем‑то еще до того как мы тронулись. Пожрать толком не вышло, велел сухарями перебиться — ничего, потерпим.

Снова пыль и чортова дорога, камни и пыль, пыль и кусты, пыль, пыль, пыль…

К вечеру занимаем на гребне небольшого хребта, какие‑то несерьезные укрепления, врагом не занятые в силу, наверное, полной их бесполезности против нас — врезаны в склон и смотрят на Запад, а тылы с нашей стороны абсолютно открыты. Тут уже побывали гусары, оставив разъезд, ушедший дальше с нашим приходом. Приказ — привал до утра. Тут есть колодец, его как‑то спешно проверяют на отраву, все оказывается в порядке. Снова суета и ругань, поят солдат и лошадей.

На нас никто не обращает внимания, Кане где‑то пропадает — очередной раз послав всех к чорту, приказываю солдатам и обозу становиться лагерем чуть поодаль, растягиваем тенты от телег, палатки ставить незачем. После того, как все устроены и начинают греть воду и потрошить паек, вышел на гребень, посмотреть.

Километров пять вниз еще идет некрутым совсем склоном равнина с чахлыми кустами — а дальше уходили вниз в дымку невысокие холмы, заросшие веселым зеленым лесом. У самого леса виднеются дымки — там, похоже, встали гусары.

Обернулся, на звук шагов, тут же подобрался, готовясь докладывать подошедшему Кане.

— Не надо — махнул рукой тот, — Вижу и так, нормально. Караулы назначил?

— Так точно, вашбродь. Все как положено. Не то что у… этих…

— Ага, взводный. Тоже, значит, приметил, что за воякам нас придали?

— Так кто ж не заметит‑то? Осмелюсь вопросить, вашбродь — с чего это Барон, да продлятся его дни, такой сброд в службу взял? Да еще на такое дело ответственное направил — наступать. Да и не мало ли сил для наступления?

— Много думаешь, взводный. И говоришь слишком много — сухо и негромко ответил капитан — Не твоего ума это дело. И даже не моего. Одно знаю — эти петухи считают, что Барон им сильно обязан, что они в мятеже участвовали. И идут они не воевать, а пограбить приграничье. Войску тут у Валаша нет, потому никто нас не остановит.

— Вашбродь, пока мы перевал брали, да ждали их — валашцы уж сто раз успеют сообразить, что к чему. Уже ждут нас поди, а то и заманивают — вон, укрепления бросили — они конечно бесполезны, но на денек нас тут и полурота могла бы подтормозить…

— Я тебе сказал, меньше говори, а лучше меньше думай, взводный. Проще жить будет

— Виноват, вашбродь — а про себя думаю, что оно, конечно, жить станет проще, но как бы не вышло, что и меньше.

— Ладно. Караулы проверяй, а то в полку — скривился, как от зубной боли капитан — уже велели выделить по маленькому бочонку вина на взвод.

— В честь чего, вашбродь?

— Как это? — укрепление взяли. И вообще, как таким бравым ребятам, Барону нашему Свирре преподнесшим на блюдечке, не выпить? Смекаешь?

— Тьфу ты, демонов им в задницу…

— Вот — вот. Бди, взводный.

— Есть бдеть, вашбродь…

Кане ушел, а я остался стоять, втыкая на пейзаж. Настроение упало и разбилось, в мелкий дребезг. И до того‑то было не радужное вовсе, а теперь… Отчетливо почувствовался пресловутый пятый угол. Пойти что ли, повыпрашивать у штурмовиков пулемет на посмотреть? Так не дадут же, сволочи…

Подошел Лошадиная Морда, вообще‑то оказавшийся вполне покладистым дядькой, пайки выдал не зажимаясь, и со всеми у костра садился не чинясь. Постоял рядом, вздохнул:

— Что, товарищ взводный, красиво? Дошли мы таки. Вот он, впереди — Валаш!

Конец второй части.

Content

Алексей Штейн
Ландскнехт. Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10