Вацлав Михальский

Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

© Михальский В. В.

* * *

Часть первая

Привыкла верблюжья душа.

К пустыне, тюкам и побоям.

А все-таки жизнь хороша,

И мы в ней чего-нибудь стоим.

Арсений Тарковский.

I

После прилета из Ашхабада в Москву Александра трое суток не показывалась на глаза ни маме, ни Ванечке-генералу. Все это время, с краткими перерывами на сон, она провела у постели Адама в хирургическом отделении медицинского института, благо она была тут своя для всех. На четвертые сутки стало окончательно ясно, что с Адамом все в порядке, что он акклиматизировался и пошел на поправку. Его осмотрел сам Папиков и нарочито строго сказал Александре:

– Хватит дурака валять. Ходи, как положено, на кафедру, а сюда забегай. А вы, майор, – обратился он к Адаму, – можете вставать потихоньку. Выздоравливайте. Я на вас рассчитываю. – Папиков вышел из палаты, а Адам недоуменно спросил у Александры:

– Что значит, он на меня рассчитывает?

– Хочет, чтобы ты работал его ассистентом, – счастливо улыбаясь, шепнула ему на ухо Александра.

– Этого не может быть, он ведь знает…

– Поэтому и хочет взять тебя к себе, что знает – не подведешь, – переиначила понятный ей подтекст его слов Александра. – Так я пойду? – Она нагнулась и поцеловала его в небритую щеку. – Бороду отрастил как дед, бриться пора. Завтра я тебе принесу все необходимое. Я пойду, а то еще дома не была, – неожиданно для самой себя добавила Александра и осеклась, подумав, что под словами «дома не была» она имеет в виду не только маму, но и Ивана.

– До свиданья, – сказал Адам и отвернулся к свежевыбеленной стене палаты. Порядок в отделении был образцовый, не похожий на обычные городские больницы. Этот порядок завел еще Бурденко, и с тех пор его свято поддерживали. Новость о желании Папикова сделать его своим ассистентом была для Адама ошеломляющей. Он понимал, что его привезли в Москву вынужденно, что по выздоровлении надо будет как-то выкручиваться, но чтобы ему выпало работать в Москве, да еще с самим Папиковым, о котором он был наслышан еще в студенческие лета?! Нет. Нет и нет. Такое никак не укладывалось у него в голове. Странно сказать, но его страшило будущее выздоровление. И в Ашхабаде, и здесь, в Москве, он всегда был радостен и счастлив с Александрой. Но также радостен и счастлив был он и с Ксенией в том степном поселке, где она его выходила. Он и в неволе каждый день думал о Ксении с любовью, о детях, которые остались без отца… Ксения спасла ему жизнь, и Александра спасла ему жизнь. Он законный муж Александры, которая носит его фамилию. Он и законный муж Ксении Половинкиной, бывший еще недавно сам Половинкиным. Действительно, Половинкин… Более подходящую для него фамилию и нарочно не придумаешь: раздвоилась его жизнь напополам, на две равные доли. Хотя не совсем равные, есть ведь еще его и Ксенины дети, им ведь тоже должна быть доля. Хорошо, что Александра знает о Ксении и детях, хорошо, что они с Ксенией знакомы. Но, как ни крути, а решать придется. Они ведь должны поверить, что дороги ему обе? Должны или не должны? Ну, поверят, и что? Обе будут его женами одновременно? Не получится. И никто ведь не виноват: ни он, ни Александра, ни Ксения. Виноват не виноват, но страдать придется всем…

Адам думал о том, как связаться с Ксенией, как объявить ей о своем положении. Как она к этому отнесется? Он представлял себе мысленно поселок с его кособокими домишками, видел, словно воочию, аляповатый коврик с белым лебедем, который столько дней смотрел на него в упор своим единственным синим глазом в те времена, когда он, Адам, был лежачий. Вспоминал он и длинную белую стену из белого силикатного кирпича, отгораживающую комбикормовый завод от всего остального мира, вспоминал и кабинет Семечкина с его старинной мебелью, и медпункт, из которого его взяли. Многое мелькало перед глазами, даже отец и сын Горюновы, забивающие осиновый кол промеж ног Вити-фельдшера. Чего только ни вспомнил, чего только ни вообразил, а вот представить подросшими собственных детей, Александру и Адама, так и не смог. А очень хотелось.

Дежурная медсестра принесла градусники измерять вечернюю температуру, и на этом размышления Адама невольно прервались.

Температура у Адама была нормальная.

Тем временем Александра как раз подходила к «дворницкой». Мама вышла навстречу ей с полным ведром помоев.

– Заходь, доню, – нарочито громко сказала ей мама и прошла мимо нее в темную глубину двора к мусорке.

За время отсутствия Александры в «дворницкой» ничего не изменилось. Было уютно, как всегда, и очень тепло. Десять дней назад дали паровое отопление, кочегарка за стеной заработала на полную мощь. Александра с удовольствием бросила в угол подобие вещмешка со своими пожитками, сняла легкую куртку и прошла к толстой бежевой трубе парового отопления погреться. На улице было не слишком холодно, но противно, зябко, дул ветер, срывался дождь.

Вернулась со двора мама, поставила пустое ведро под рукомойник и спросила:

– Давно в Москве?

– Откуда ты знаешь, мамочка?

– Надя сказала. А ей кто-то еще сказал из тех, кто бывает у вас в институте.

– Надя все знает, сексотка[1], – с сарказмом заметила Александра. – Двадцатого мы прилетели в Москву из Ашхабада.

– Из Ашхабада?

– Да. Там было землетрясение.

– Слышала. У нас передавали: «есть жертвы».

– Только жертвы и есть, а больше там почти никого не осталось.

– Так серьезно?

– Страшно, ма. Десятки тысяч погибших.

– А по радио ничего не говорили особенного. «Есть жертвы, есть разрушения». Только и всего. Наверное, они думают, что землетрясения противоречат советской власти.

– Наверное. Ты меня кормить собираешься?

– Прости, ради бога! – засмеялась мама. – Я тебя увидела, так обрадовалась, что о тебе самой забыла. Котлеты у меня есть, вермишель сейчас отварю. Ты все эти дни была в институте?

– Да, с Адамом.

– С кем? – едва слышно переспросила Анна Карповна.

– С моим и Ксениным мужем Адамом Домбровским.

Пауза была долгой.

– Ма, я сама поставлю вермишель. Ты присядь, не волнуйся, все хорошо.

Анна Карповна послушно присела на табуретку и молча наблюдала за тем, как ее младшая дочь разжигает керосинку и ставит на огонь воду в кастрюльке.

– Ма, а где вермишель?

– Где всегда, в буфете.

Буфетом они называли некое его подобие, сколоченное из крашенной коричневой краской фанеры поверх остова из досок. Сооружение местного дворового умельца было хотя и неказисто на вид, но очень удобно тем, что в нем было много ящиков.

За ужином и чаем с душицей Александра рассказала матери все в подробностях. Почти все, не касаясь, естественно, интимных отношений с Адамом. Касаться они их не касались, но подразумевались они само собой.

– Ты ведь его любишь, – вздохнув, сказала мать.

– Люблю, – просто отвечала Александра, – и, наверное, буду всегда любить.

– Ты еще не была дома?

– Я дома, – с некоторым вызовом в голосе отвечала Александра.

– Не передергивай, – миролюбиво проговорила мама, – я имею в виду Ванечку.

– Нет, еще не была.

– Понятно. Господи, и как жизнь умеет закрутить, нарочно не придумаешь.

– Ма, я сегодня останусь здесь… Можно?

– Не надо бы, доченька, переломи себя.

– Ма, не могу. У меня нет сил на вранье, а еще меньше сил на правду.

– Оставайся. Как будет, так будет.

– Спасибо, – Александра поцеловала мать в седой висок. – Спасибо, мама, ты у меня все понимаешь. Я вот высплюсь, соберусь с силами, – добавила она уверенно и подняла над головой сжатый кулак, – и буду врать круглосуточно!

– Бедная моя девочка, – засмеялась мама и погладила Александру по щеке, как маленькую. – Соберешься, я не сомневаюсь. Вкусный чай с Ксениной душицей… Позавчера она приходила в гости… Очень о тебе беспокоится…

– А Ксении я, наверное, скажу правду, почти всю правду, и отведу ее в клинику к Адаму. Ты как думаешь, ма?

– Я тоже так думаю. Она ведь ни в чем не виновата, а тем более ее маленькие. Такая жизнь у нас крученая. Испокон веков все у нас против людей – и вчера, и сегодня, и наверняка завтра так будет. Такая мы заколдованная страна, такой народ: каждый в отдельности и умница, и герой, и умелец, и совсем незлой человек, а вместе все мы толпа. Да, толпа, которую могут взять в оборот и унизить сверх всякого предела урки и недоучки, выскочки, все таланты которых только в наглости хода и полной беспринципности.

– На войне было проще, – сказала Александра.

– Когда допекут, воевать мы умеем, что правда, Саша, то правда. Но почему не умеем жить в мире? Почему за тысячу лет нашего государства не научились беречь людей? Почему мы не обучаемы?

Александра не знала, что сказать маме, и они обе долго слушали, как бьют об окошко в потолке невидимые струи дождя.

– Ма, всего семь часов, а уже темно, и так половина года…

– Половина жизни в потемках и в холоде – это правда.

– Я бы сейчас водки выпила. У нас есть?

– Есть. Давай выпьем. – Мать прошла к буфету, достала из известного ей укромного местечка чекушку водки, или, как ее любовно называли в народе, «маленькую». – У меня для этого случая и сало есть, и соленые огурцы, и лук, и хлеб. Гулять так гулять! – весело добавила мама. – Чего-чего, а водку мы с тобой, кажется, никогда в жизни не пили!

– Точно, еще не пили! Пора начинать, – засмеялась Александра, и на душе у нее стало так радостно, так спокойно… За мамой, действительно, как за каменной стеной. А немножко водки она всегда держит в доме в лечебных целях – для компрессов, для растирок. Вот они сейчас и полечатся.

В четыре руки они мигом накрыли на стол.

– На правах младшей я буду виночерпием, – сказала Александра, вспомнив похожие слова Папикова, обращенные им к Адаму в палаточном городке под Ашхабадом.

– Сейчас выпьем и как запоем, – смеясь, сказала мама, – давно мы с тобой не пели!

Веселое мамино настроение тут же передалось Александре, ей даже спать расхотелось. Она сбила сургуч с горлышка бутылки, вынула штопором пробку – в те времена еще были пробки, еще не придумали запечатывать водку алюминиевой фольгой.

– Так, ну я наливаю на мизинец, – Александра налила по чуть-чуть водки в стаканы.

Они только собрались поднять бокалы, как в дверь негромко постучали.

– Господи, кого это принесло? – в сердцах пробормотала Александра, вставая из-за стола.

– Не спеши, – приостановила ее Анна Карповна, проворно заткнула пробкой бутылку и поставила ее под стол, стаканы с налитой водкой отодвинула в дальний угол стола и накрыла чистым полотенчиком, которое они имели в виду употребить в виде салфетки одной на двоих.

– Так я откину крючок? – шепотом спросила Александра.

Мать кивнула в знак согласия.

Александра пошла открыть входную дверь.

– Ой, вернулась! – прямо с порога бросилась ей на шею Ксения и заплакала у нее на груди.

– Входите, дети, входите, не напускайте холода, – радостно сказала Анна Карповна.

– Все, Ксеня, все, – успокаивала гостью Александра, – садись к столу, как говорят алкаши, третьей будешь, – добавила она с нервным смешком.

– Так, Саша, клади Ксении огурчики, сало, картошку, – сказала Анна Карповна, доставая из-под стола чекушку водки. – И третий стакан-бокал подай гостье.

– Ой, а я никогда в жизни не пила водку, – смущенно проговорила Ксения.

– Иногда можно, – сказала Анна Карповна, – и повод есть, и погода располагает.

Александра налила в стакан Ксении водки и сказала:

– Ты как выпьешь, сразу воздух выдохни и хлебом занюхай.

– Ладно, – браво согласилась Ксения.

– Давайте, девочки, – Анна Карповна сделала паузу, – давайте выпьем за главное: веру, надежду, любовь, взаимопонимание… а все остальное приложится и образуется. Давайте!

Они звучно сдвинули стаканы.

Ксения смело выпила водку и в тот же миг стала пунцовая, а на глазах ее выступили слезы.

– Хлебушком занюхай, хлебушком! – настаивала Александра. – И салом закуси с огурчиком.

– Ой, ма, какие у тебя вкусные огурчики! Такие солененькие, прелесть! Мне со вчерашнего дня их хотелось или с позавчерашнего… Так хотелось, что прямо во рту у меня стоял вкус соленых огурчиков.

Анна Карповна переменилась в лице и внимательно посмотрела на дочь долгим изучающим взглядом.

Все трое закусывали в охотку и раскраснелись, разрумянились, даже Анна Карповна.

– Давайте сразу по второй, – предложила Александра, которой хотелось набраться смелости.

– Куда спешить? – улыбнулась Анна Карповна.

Пауза затянулась. Ксения напряженно молчала. Она почувствовала в поведении Александры что-то странное.

– Да, – словно прочитав ее сомнения, сказала Александра, – я привезла его из Ашхабада.

Зрачки Ксении расширились. Она поняла все правильно.

– Он здоров? – наконец вымолвила Ксения.

– Выздоравливает. Он был ранен мародерами. Там мы сделали операцию. Двадцатого прилетели в Москву. Кроме Адама, привезли еще троих раненых. С сегодняшнего дня ему разрешено вставать с постели. Лечение еще недели на три. Через два-три дня, когда он окрепнет, я отведу тебя к нему.

– И меня пустят? – недоверчиво спросила Ксения.

– Пустят. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но он больше не заключенный. Он свободный гражданин, капитан медицинской службы в отставке Адам Домбровский.

– Он Половинкин.

– Нет. Запомни, Половинкин погиб в Ашхабадском землетрясении. Половинкина больше нет, есть Домбровский.

– А в поселок ему нельзя возвращаться? – робко спросила Ксения.

– Нельзя. Он будет жить и работать в Москве. Молчавшая до сих пор Анна Карповна вставила реплику:

– Ты не пугайся, Ксения, даст бог, все уладится.

– Я не за себя, я за него…

– Вижу, что не за себя, – сказала Анна Карповна, – и за него, и за ваших деток ты не волнуйся, все утрясется.

– Спасибо, – все с той же робостью в голосе сказала Ксения, и в это время в дверь громко постучали.

– Входите! – крикнула Александра, забывшая накинуть крючок.

В дверь постучали еще громче.

– Открыто, чего ломитесь?! – вспылила Александра. – Входите!

Наконец дверь приоткрылась, и в нее просунулось нечто громоздкое и не сразу понятное, что это человек в мокрой плащ-палатке.

– Дверь за собой притягивайте! – крикнула, вставая из-за стола, Александра, готовая едва ли не к рукопашному бою.

Вошедший сбросил с головы мокрый капюшон, и перед ними оказался рыжий-рыжий растерянный паренек лет девятнадцати.

– Товарищ генерал, я новый вестовой, товарищ генерал на сутки дежурить заступили в штабу, меня узнали послать, приехали ихняя жена? – путаясь от волнения, скороговоркой выпалил вестовой.

– Приехали, – неожиданно подбоченясь, отвечала Александра, – так и передай генералу: ихняя жена приехали!

– Есть! – козырнул солдатик.

– К пустой голове руку не прикладывают, – отметив, что вестовой без головного убора, употребила старую армейскую шутку Александра. – Вопросы есть?

– Никак нет. Разрешите идти?

– Идите.

– Стой, деточка, стой! – Анна Карповна проворно сделала три бутерброда с черным хлебом, салом и солеными огурцами дольками. – На, деточка, – подала она бутерброды солдату.

– Не надо. Нас кормят.

– Бери, бери, – командным тоном распорядилась Александра, и вестовой взял бутерброды.

– Спасибо! – громко поблагодарил он, выходя за дверь под дождик.

– Как говорят на флоте, рыжий – к удаче! – весело сказала Анна Карповна. – А ты, генеральша, смотри как раскомандовалась. А ну-ка наливай, Саша!

Александра налила всем по второй порции водки.

– Давайте за Адама, – сказала она просто.

Чокнулись. Выпили.

– Ты хлебушком занюхивай, хлебушком, – как и в первый раз, настоятельно советовала Ксении Александра. – Вот. А теперь сала, огурчика. Не зря говорят: первая рюмка колом, а вторая соколом. Ну что, нормально, Ксень?

– Нормально, – отвечала Ксения, все еще соображающая насчет «генеральши» и, поэтому даже водку выпившая почти как воду, не придавая ей никакого значения.

– А насчет жены генерала, Ксень, ты не ломай голову. Это я генеральская жена, а муж у меня Ванечка-генерал. Мы даже официально зарегистрированы.

– Настоящий генерал? – растерянно спросила Ксения.

– Натуральный.

– Я их только в кино видела, а так нет, – оторопело проговорила Ксения.

– Увидишь. Я тебя познакомлю.

И в эту минуту Ксения поверила, и ее юное лицо преобразилось. До этого оно было хорошеньким, а теперь стало прекрасным. Его словно осветили загоревшиеся глаза, глаза, наполненные торжествующим светом любви. Впервые в жизни Александра увидела вдруг осчастливленного ею человека.

Вот так рыжий солдатик, сам того не ведая, расставил все по местам. Александра, конечно, могла и раньше сказать Ксении о Ванечке, да не было у нее на это сил, не хватало решимости. До Ашхабада она еще надеялась, сама не зная на что, и скрыла Ванечку-генерала от Ксении, тем более что сделать это было совсем не трудно. Да, до Ашхабада она на что-то смутно надеялась, и оказалось, что не зря: ведь там она не только встретила Адама, но и привезла его в Москву.

– По третьей? – обреченно спросила Ксению Александра.

– По третьей, – мгновенно уловив слом в настроении Александры, сказала Ксения, и тут же торопливо добавила: – Можно я тост скажу?

– Конечно, скажи, обязательно скажи, – подбодрила ее Анна Карповна. – Мы тебя слушаем!

– У меня есть мама, есть бабушка, есть Александра и Адам, я очень богатая, а теперь ты, Саша, делаешь для меня то, что делаешь. Вы теперь моя самая родная родня! – не видя от застивших глаза слез поднятых хозяйками дома стаканов, Ксения все-таки нашла их и чокнулась.

Она выпила водку одним махом, но не совсем удачно. Какая-то капелька попала ей не в то горло, Ксения закашлялась, а Александра стала не сильно бить ее кулаком по спине, приговаривая:

– Ты хлебушком, хлебушком занюхай!

Ксения, наконец, справилась с кашлем, занюхала хлебом, тыльной стороной ладони вытерла слезы.

– А я, девчонки, пья-на-я, – засмеялась Анна Карповна. – Водка кончилась, давайте песни петь.

– Давайте, – неуверенно поддержала ее Ксения, – только у меня голос слабый, а слова я почти всех песен знаю.

– Ничего, что голос слабый, ты подхватывай и распоешься, – ободрила ее Александра. – Что будем петь, ма? Русские? Украинские? – чуть помолчав, спросила Александра. Ей было удивительно, что мать в присутствии чужого человека говорит по-русски. «Видно, что-то стронулось в ее душе, надоело прятаться, – с горечью подумала о матери Александра, – хотя Ксения теперь нам не чужая».

Медленно-медленно, как будто снимая многолетнюю усталость, Анна Карповна провела сухими ладонями по своему лицу.

И Александра, и Ксения испуганно насторожились, решив, что у нее закружилась голова.

А Анна Карповна вдруг подняла над головой руки, звучно щелкнула пальцами, как костаньетами, метнула прямо перед собой непередаваемо молодой, светоносный, дерзкий взгляд и запела:

– L’amour est un oiseau rebelle[2].

За стеной в кочегарке перестали греметь лопатами. Видимо, кочегарам тоже захотелось послушать, как поет радио «Хабанеру» из оперы «Кармен». А дождь, казалось, в такт лупил по стеклу в потолке, будто сопровождая голос Анны Карповны, и в ее шестьдесят с лишним лет довольно чистый и молодой. Первую строчку Анна Карповна спела по-французски, а все остальное по-русски. А когда ария закончилась и Анна Карповна смолкла, дождь за окном тоже взял волшебную паузу. И за стеной, примыкающей к кочегарке, было тихо-тихо.

– А я тоже в школе французский учила, – наконец едва слышно вымолвила Ксения.

Потом они пели хором русские и украинские песни, но недолго, и стали готовиться ко сну. Ксению было решено оставить ночевать. Она этому не противилась.

Удобств в «дворницкой» не было, а общественный туалет стоял в темной глубине двора, метрах в пятидесяти. Спасибо, у Александры остался подаренный ей Ираклием Соломоновичем фонарик-«жучок», с ним было веселей скакать под дождем по лужам.

– Мы с тобой в туалет сбегали, как в контратаку. А сколько хлорки! Жуть! Меня прямо тошнит по-настоящему, – на обратном пути сказала Александра.

– От хлорки тошнит – это точно. Меня, правда, нет. От хлорки, – подтвердила Ксения, приплясывая под дождем.

«А вдруг не от хлорки?! – открывая перед гостьей дверь “дворницкой”, подумала Александра, – а вдруг?..» И тут ей вспомнился недавний мамин изучающий взгляд, когда она заговорила за столом о соленых огурчиках.

II

На людях они говорили между собой по-французски, а один на один, конечно, по-русски. Погода стояла дивная: днем было 22–23 градуса тепла по Цельсию, а ночью 15–17, было безветренно, светило теплое солнышко, а к вечеру опадал легкий колеблющийся туман. Казалось, он и опадал только для того, чтобы украсить вид на почти облетевший сад со старыми корявыми яблонями и абрикосовыми деревьями. Вид этот открывался из распахнутого настежь окна их огромного номера, как сказала хозяйка «королевского». И вся мебель была в номере потемневшая от времени, основательная, а кровать из мореного дуба с резными спинками была просто-таки циклопическая – в случае необходимости на ней без особой тесноты могло бы улечься человек двенадцать.

Мария и Павел оказались единственными постояльцами гостиницы. Когда они ее разыскали, на окованных железом дверях двухэтажного каменного здания стародавней постройки висел огромный амбарный замок. Роскошный лимузин Марии произвел настолько сильное впечатление на владельца соседнего ресторанчика, что он тут же послал мальчишек разыскать хозяйку гостиницы. В ответ на его любезность Мария немедленно заказала ягненка на вертеле и «хорошее красное вино, а лучше очень хорошее».

– Из дорогих? – вкрадчиво спросил ресторатор.

– Из лучших, – дипломатично ответила Мария, давая тем самым понять: она-то знает, что самое дорогое вино не всегда самое лучшее.

– Я вас понял, мадам, разрешите мне действовать на свой вкус?

– Действуйте.

– А как мне представить вас хозяйке гостиницы?

– Граф и графиня Мерзловские, – отвечала Мария, и при этом взглянула на Павла с таким восхитительным лукавством, что он принял ее розыгрыш безоговорочно.

Дородная немолодая хозяйка гостиницы была несказанно рада гостям. Она ловко открыла амбарный замок, распахнула обе створки тяжеленной двери и сказала не без апломба:

– Одна из самых знаменитых гостиниц Франции. В ней останавливался однажды Людовик тринадцатый. К вашим услугам!

Удивительно, но в гостинице не было обычных противных запахов, не было ни плесени, ни затхлости, стоял лишь запах сухого дерева, и Мария различила еще один. Неужели полынь? Да, по углам висели огромные пучки недавно срезанной полыни.

– От нечистой силы, Ваше Высокопревосходительство, – перехватив взгляд Марии, пояснила хозяйка.

– Понятно, – сказала Мария. У них в Николаеве ее няня баба Клава тоже вешала по углам свежесрезанную полынь. – И что, помогает?

– Очень помогает, Ваше Высокопревосходительство, – уверенно тряхнув всеми своими тремя розовыми подбородками, подтвердила хозяйка. – Поживете – сами убедитесь.

– Дай бог, – с улыбкой сказала Мария, – моя нянюшка тоже развешивала полынь в родительском доме.

По общему ощущению было понятно, что помещение часто проветривается и прибирается ежедневно как жилое. Это сразу понравилось Марии. Едва она вошла в здание, ей стало так хорошо, как будто она вступила в мир своего долгожданного счастья.

В первый день они, конечно же, съели вкуснейшего ягненка на вертеле и изрядно выпили очень хорошего и вполне недорогого красного вина. А весь второй день приходили в себя после столь обильной трапезы. До трех часов дня провалялись в постели, похожей на маленькое футбольное поле, потом искупались. В их распоряжении были две ванные комнаты, облицованные розовым и голубоватым мрамором соответственно.

– Так, мальчики в голубую, девочки в розовую, – дурашливо распорядилась Мария. – Обкупнемся, и гулять! А то города так и не увидим, проспим все на свете!

При ближайшем рассмотрении городок оказался весьма затейливым. Двух – или трехэтажные дома внизу были гораздо меньше, чем вверху, как пробка из-под шампанского. Словоохотливые горожане объяснили, что дома устроены таким образом потому, что в XVII–XVIII веках налог на недвижимость исчислялся по площади застройки на земле. Верхние этажи поэтому нависали над нижними. И если улочка была внизу довольно широкая, вполне проезжая, то вверху она становилась все уже и уже. Был в городке даже переулок, который назывался Кошачий. Это потому, что крыши противоположных домов подходили друг к другу так близко, что кошки свободно разгуливали по ним почти на всей территории города, так и прыгали с одной стороны улицы на другую. Сами крыши домов тоже заслуживали отдельного внимания: они были покрыты черепицей из каштанового дерева, которое не гниет под дождем, а только крепнет. Каштановые крыши домов слегка золотились под солнцем, и это было очень красиво.

Наконец, они вышли на центральную площадь к средневековому каменному зданию мэрии, на фронтоне которого были выбиты в камне слова: Unité Indivisibilité de la République – Liberté, égalité, fraternité, ou la mort. – Единство, неделимость Республики – Свобода, Равенство, Братство или – смерть, – перевела Павлу на русский Мария, хотя он и сам свободно говорил по-французски, но читал недостаточно бегло. Сказывалось отсутствие необходимости читать по-французски в США.

– Это лозунг первой французской революции, – с горделивым апломбом пояснил как раз вышедший из мэрии пожилой служащий в строгом черном костюме и черных сатиновых нарукавниках, выдававших в нем человека много пишущего и бережливого. – Только у нас остался этот первоначальный подлинный лозунг. На всю Францию, наверное, только у нас! – Как и все в Труа, служащий мэрии был приветлив с гостями и горд своим маленьким городом.

– Спасибо, – поклонилась ему Мария, – вы очень любите свой город и очень любезны, мсье!

– Пожалуйста. Я думал, вы иностранцы, – услышав исключительно чистый парижский выговор Марии, несколько разочарованно сказал клерк и шмыгнул назад в широко раскрытые двери своего присутствия тереть нарукавниками о стол, не причиняя вреда пиджаку.

– Смотри, как его жизнь отредактировала, – сказал о лозунге Павел, – остались в памяти только: «Свобода, Равенство, Братство», а все лишние словеса растаяли как дым. Кстати, о дыме, что-то дымком попахивает, принюхайся.

– Я давно чую. Это по дворам палую листву жгут, по огородам ботву. Я обожаю этот запах.

– Мне тоже нравится. А наша хозяйка что-то не жжет в саду.

– Боится, мы не одобрим.

Вернувшись после прогулки в гостиницу, они встретили там хозяйку. Она руководила двумя хорошенькими девушками, убиравшими в номере.

– У нас работы еще на полчаса, – сказала хозяйка, – хотите, спустимся вниз, и я угощу вас настоящим кофе Ришелье.

– С удовольствием, – согласилась Мария, – я такой никогда не пила.

– Еще бы, это только у нас, – горделиво сказала хозяйка.

– А почему Ришелье? – спросил Павел.

– О, мсье, дело в том, что, во-первых, черный кофе надо пить без сахара, а, главное, лимонные дольки не надо класть в кофе, как это обычно делается, надо пить с ними вприкуску. Так, говорят, делал кардинал Ришелье, когда он останавливался в нашем доме. А жил, говорят, как и Людовик тринадцатый, как раз в том номере, где живете теперь вы. Наверное, они приезжали на охоту. В старые времена у нас здесь была отличная псовая охота и на зверя, и на птицу.

Марии кофе понравился.

– Очень вкусно, – похвалила она, закусив глоток ароматного кофе краешком лимонной дольки. – Кардинал Ришелье знал толк не только в интригах. – И часто он бывал в Труа?

– Наверное, один раз, а может быть, два, – отвечала хозяйка. – Но ведь у нас помнят об этом уже больше трехсот лет[3].

– Да, мне тоже нравится, – сказал Павел, – очень бодрит. И еще у вас такие удивительные крыши и такие оригинальные дома, и здание мэрии такое солидное. А молодые работницы, что прибирают в номере, мне показалось, близняшки?

– Близняшки, – расплылась в счастливой улыбке хозяйка, – это не работницы, а мои дочери. Но я без мужа и держу их строго, – она подняла крепко сжатый кулак, – они у меня во всем помощницы.

– Прелестные девочки, – сказала Мария очень искренне, – а трудиться им надо смолоду – это вы молодец. Простите, ради бога, как ваше имя?

– Мари, – ответила хозяйка с достоинством.

– О-о, так мы с вами тезки! Очень приятно.

– Я тоже обрадовалась, когда узнала, как вас зовут. – По всему было видно, что хозяйка счастлива поговорить со знатными и богатыми гостями, но при этом она не теряла чувства собственного достоинства ни на йоту. – Хотите, мы вечером затопим камин? Яблоневыми сучьями и ветками. Хотите?

– Пожалуй, – согласилась Мария, – я дома тоже люблю топить камин фруктовыми сучьями – это очень вкусно! Такой дымок! У нас с вами общие вкусы, Мари, – с улыбкой взглянула она на хозяйку. Пожалуй, первый раз взглянула на нее в упор и рассмотрела внимательно. Помимо замеченных ею сразу же трех розовых подбородков, у хозяйки были яркие карие глаза, полные, красиво очерченные губы, небольшой нос правильной формы, выпуклый лоб мадонны, – в общем, очень женственное лицо и наверняка красивое в молодые годы, когда еще не было этих трех подбородков, не было и общей тучности в фигуре, сделавшейся с годами коренастой, крепко стоящей на земле.

– А девочки очень похожи на вас, такие же красивые, только совсем тростиночки, – сказала Мария.

– Да, и я была в их годы худышка, – как должное принимая комплимент о своей красоте, сказала Мари. – Ничего, все нарастет, за этим дело не станет. Так растопить вечером камин?

– Пожалуй, – согласилась Мария, – но тогда и ужин велите подать в номер.

– Хорошо, мадам, я пришлю к вам хозяина ресторана, Эмиль примет заказ. Он остался вами очень доволен. Кстати, это мой младший брат.

– Спасибо за гостеприимство, мадам Мари, – сказал, поднимаясь, Павел, – я выйду на улицу.

– Хорошо, а мы еще поболтаем, пока девочки не прибрались, – сказала Мария.

– Мне так приятно с вами, – сказала Марии хозяйка гостиницы, – как будто родню встретила. Вы графиня, а такая простая. У вас такой импозантный муж, наверное, и дети очень красивые.

– У меня нет детей.

– Да вы что?! Детей надо, вам еще не поздно. Вам ведь и сорока нет?

– Что-то в этом роде, – смешавшись, отвечала Мария.

– Ой, что я вам скажу, – переходя на шепот, склонилась к гостье хозяйка, – даже не соображу, как начать… Короче… нет, боюсь, вы неправильно поймете.

– Говорите, я пойму все правильно.

– Все дело в кровати, мадам Мари… Понимаете, вот вы завтра уедете, а у нас как раз время свадеб, и у меня запись. На полтора месяца все расписано. Мы осенью каждые сутки сдаем ваш номер под первую брачную ночь. У нас знаменитая кровать, не зря она такая огромная. А главное – счастливая! Столько деток родилось, и пересчитать нельзя.

– Так мы задерживаем свадьбы? Нам лучше съехать? – огорченно спросила Мария.

– Нет-нет, что вы, Ваше Превосходительство! Молодые подождут, живите, сколько хотите.

– По рукам! – засмеялась Мария.

– По рукам! – подтвердила Мари, и они звонко хлопнули ладонь о ладонь, как заговорщики.

– К вечеру разжигайте камин, а к вашему брату ресторатору мы сейчас пройдемся сами, закажем хороший ужин.

– Я обещаю со свечами, – сказала Мари вслед уходящей Марии.

Ужин при свечах удался на славу. Яблоневые сучья и ветки в огромном камине горели ровно и источали тонкий аромат древесного дыма. А за открытым настежь окном номера стоял еще живой яблоневый и абрикосовый сад, слегка подернутый синеватым туманом.

– А ты любишь хорошие стихи? – встав с кресла у камина, Мария подошла к раскрытому окну.

– Возможно. Но вообще-то я по технике…

– О счастье мы всегда лишь вспоминаем,

А счастье всюду, может быть, оно

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно, —

продекламировала Мария.

– Красиво. И похоже на правду. Кто написал?

– Бунин. Он живет где-то на Юге Франции.

– Много приличных людей уехало из России, – Павел вздохнул, – много. Хотя, когда у французов была их Великая революция, они ведь бежали спасаться к нам. И не просто спаслись, а послужили России верой и правдой. Взять хотя бы праправнука того же кардинала Ришелье. Этот Ришелье-младший и во взятии Измаила участвовал, и градоначальником Одессы был, ему даже там памятник есть от благодарных жителей. Он ведь и генерал-губернатором Новороссийского края был. А потом, после победы над Бонапартом, дважды возглавлял кабинет министров Франции. Так что толковый у кардинала был праправнук и, говорят, при этом еще и бессребреник. Такие бывают на свете чудеса: при должностях, при монарших милостях, воруй, сколько унесешь, а он бессребреник. Бриллианты из русских орденов выковыривал и продавал, чтобы кормиться в отставке.

Они не стали рисковать и заказали у ресторатора то же самое вино, что пили вчера.

– За что пьем? – поднимая бокал, спросила Мария.

– Не зря говорят: «слово – серебро, молчание – золото». Давай выпьем молча, каждый за свое, заветное.

Они звонко чокнулись, помолчали и осушили до дна свои бокалы.

Потом долго смотрели в тишине на пляшущие язычки пламени в камине.

За что поднял свой мысленный тост Павел, Мария не знала, а сама она выпила за надежду… за ту надежду, что поселила в ее душе хозяйка гостиницы. После разговора с ней Мария только об этом и думала. А вдруг? Всякие в жизни бывают чудеса, надо только набраться сил и поверить. Кажется, она уже поверила. И сейчас, когда Мария смотрела на огонь в камине, ей вспоминалось: ливийская пустыня; оазис Бер-Хашейм, в который они ездили с Улей к знахарке Хуа, ее золотые браслеты на щиколотках ног и на руках, выкрашенные хной ступни ног и ладони; крохотные чашечки бедуинского кофе на золоченом подносе, большие горячечно блестящие черные глаза знахарки Хуа. Вспомнились и слова заключения, которое вынесла Хуа после осмотра Марии и Ули: «Вас не от чего лечить. Вы здоровы, а чтобы родить, вам нужен здоровый мужчина». Конечно, вспомнился, не мог не вспомниться и тот (на волоске от гибели) эпизод с генералом Роммелем, который встретился ей в ливийской пустыне во главе тяжелых танков. Вспомнилось, как бывший при генерале полковник спросил:

– Господин генерал, разрешите расстрелять караван? Из крупнокалиберного пулемета – минутное дело. – Его добрые голубые глаза старого учителя вспыхнули на мгновение чистым светом, как у человека, способного быстро и хорошо сделать свою работу.

Роммель не разрешил.

– Красивая дикарка, – печально сказал Роммель, пристально взглянув на Марию. – Ладно. Пусть родят сыновей. – Роммель поднял руку в знак прощания, повернулся и пошел к танкетке.

– Слушай, дядя Паша, а давай поживем здесь подольше, – вдруг предложила Мария. – А до Марселя тут ходу шесть часов.

– Я и сам думаю, как оставить такую кровать на произвол судьбы, – весело сказал Павел и, подойдя к Марии, обнял ее за талию.

III

В Труа еще был поздний вечер. Мария и Павел сидели у вкусно пахнущего горящими фруктовыми ветками камина, медленно попивали терпкое красное вино, нехотя говорили о том о сем, а больше молчали. Им и молчать вдвоем было очень хорошо, может быть, даже лучше, чем говорить.

А в Москве тем временем уже наступила ночь. Два часа разницы, да еще в конце октября давали о себе знать в полной мере. В отделении, где лежал выздоравливающий Адам, давно все стихло, и свет в коридоре был только от настольной лампы на посту дежурной медсестры. Все, кто мог спать, спали. Адам был из тех, кто не спал. Во-первых, его угнетал храп одного из соседей в дальнем углу палаты. Похрапывали все, но этот храпел временами так остервенело, как будто несся куда-то на мотоцикле без глушителя. Во-вторых, Адам только и думал теперь, что о своих женах. Обе они были ему желанны. И ту, и другую он любил и уважал. И той, и другой был обязан жизнью. И что ему теперь делать? Отказаться от одной ради другой? Но почему? Как ему разыскать Ксению? Как передать хоть какую-то весточку о себе маме и отцу? Как быть? Это тебе не Гамлетовский вопрос: «Быть или не быть?» В том-то и задача, что «быть», но как ему быть? Он пытался думать о своих женах поодиночке, о каждой в отдельности, а они все время сливались вместе, и ничего нельзя было с этим поделать, хоть плачь. Но лучше не плакать, а попросить у медсестрички снотворное, иначе промучаешься до утра.

Хорошенькая белокурая и светлоглазая медсестра Катя знала, что Адам хирург, знала, что он ассистент самого Папикова. Как-то это знание быстро распространилось среди медперсонала, в основном женского. Возможно, так получилось потому, что Адам был, безусловно, красивый мужчина.

– Катя, дайте мне снотворного, – попросил Адам, подойдя к стойке, за которой сидела медсестра, вчитавшаяся в книгу так глубоко, что она даже и не сразу услышала Адама.

– Ой, товарищ майор, а я на вас рассчитывала, – оторвавшись от книги, сказала Катя.

– Да? – Адам приветливо взглянул в лицо девушки своими эмалево-синими, притягательными глазами.

– Нет, не в том смысле, – покраснев, засмеялась Катя. – Там в пятой палате тяжелый, и я думала, если что, с вами посоветуюсь. Мне и дежурный врач так сказал: «Если я занят, посоветуйся с майором из третьей палаты, он очень опытный». А если вам снотворного, то как же?..

– Действительно, – Адам почесал переносицу. – Ладно, накапай хоть валерьянки и пустырника.

– Это запросто, – обрадовалась Катя, и скоро на посту крепко запахло валерьянкой и, послабее, пустырником.

– А что читаете? «Анну Каренину»? «Королеву Марго»? – покровительственно улыбаясь, спросил Адам.

– Вот, тридцать капель валерьянки и двадцать пустырника. Водой насколько разбавить?

– На мизинец, – вспомнив выражение своей жены Александры, сказал Адам. – Довольно. Ваше здоровье, мадемуазель! Так что читаете? – спросил он, выпив успокоительное.

– «Случайные процессы», – показала ему обложку серой потрепанной книги Катя, – это в развитие теории вероятностей – высшая математика.

– Ничего себе, – озадаченно сказал Адам. – А зачем?

– Я учусь на физмате заочно.

– А почему не в меде?

– Не люблю медицину. У меня уже в печенках сидит смотреть, как люди мучаются. А я в прошлом году математическую олимпиаду выиграла, поэтому и взяли на заочное без экзаменов и сразу на второй курс.

– Для меня это темный лес, – сказал Адам, – и как ты понимаешь?

– Ой, что вы, товарищ майор, математика как музыка, – одна радость. Чего там понимать? У меня и дед был математик. До революции по его учебникам даже учились в университетах.

– А как же ты оказалась в медицине?

– А я после детдома устроилась в медучилище, училась, а по ночам работала санитаркой. У нас директор детдома был очень хороший дядька, он всегда говорил: «Вам, ребятки, нужна работенка такая, чтобы нигде не пропасть». Вот он и устроил нас девять девчонок в медучилище. Уже война шла, медики были нужны позарез. В войну нас долго не учили, вместо четырех лет два года – и диплом.

– Понятно, – задумчиво сказал Адам, – с тобой, Катя, все более-менее понятно, а вот с твоей математикой… Я, например, никогда не мог понять, почему А плюс В в квадрате могут чему-то равняться? Почему дважды два четыре?

– Потому что так договорились, – сказала Катя. – Математика точная наука в рамках точных договоренностей.

– Я об этом смутно догадывался, – растерянно сказал Адам. – Но понимаешь, в чем дело? Дело в том, что все в этой жизни на договоренностях. И обычаи, и законы, и правила – все на договоренности.

– Возможно, но про жизнь я не готова говорить, я ее пока мало знаю, – уклончиво ответила девушка. – Вы здесь постойте, товарищ майор, а я сбегаю посмотрю, как там тяжелый.

Адам кивнул в знак согласия.

– Спит, – радостно сказала вернувшаяся Катя.

– Я тоже пойду. Спасибо, прочистила мне мозги. Удачи тебе, Катя.

– Спасибо, товарищ майор. А вот который сильно храпит, вы ему так делайте: «тца-тца-тца», и он перестанет.

– Попробую, – сказал Адам, направляясь в свою палату.

Удивительно, но первое же «тца-тца-тца» подействовало на храпуна, и он умолк на какое-то время. А когда снова поехал на своем мотоцикле без глушителя, Адам уже спал.

Адам спал под заливистый храп соседа, а Ксения, Александра и Анна Карповна не спали в полной тишине «дворницкой». Даже за стеной в кочегарке не было шума. Наверное, и дядя Вася заснул, тот самый старичок, что иногда, встретившись один на один с дворничихой Нюрой, хитро подмигивал ей и говорил отчетливым шепотом: «Эх, хороша советская власть, да больно долго тянется».

В октябре 1948 года полнолуние было 18-го числа. С тех пор видимый диск луны изрядно истаял. И теперь, в ночь с 24 на 25 октября, в потолочное окно «дворницкой» светила едва ли пятая доля ущербной луны, небольшая, но зловеще яркая. Сильный верховой ветер давно разметал дождевые тучи над центром Москвы, дождя как не бывало, и ночь стояла тихая, лунная.

Анна Карповна не любила ущербную луну, а вот новолуние, или, как называли у них на Николаевщине молодой серп месяца, «молодик», до старости лет ждала с детской надеждой на чудо. До новолуния ровно неделя, и тогда станет окончательно ясно и для Анны Карповны, и для Александры, будет чудо или не будет. Конечно, Анна Карповна имела в виду беременность дочери. Боже! Как ей хотелось внучат! Но если дочь беременна, то по срокам вряд ли от Адама. Со дня их встречи только сегодня исполнится две недели… Маловато… значит, от Ивана. Но так, наверное, оно и лучше, правильнее. Хотя что значит правильность по сравнению с любовью? Ничего, ровным счетом. Саша рассказывала, что они с Иваном уже не раз заговаривали о маленьком и все эти разговоры начинал сам Иван. Может, и сбудется. На свете жили и живут миллионы людей, рожденные от нелюбимых. Значит, будет еще одним больше. Хотя ребеночек-то в чем виноват? Ничего, стерпится-слюбится.

От размышлений об Александре Анна Карповна как-то незаметно перешла к воспоминаниям о своей собственной молодости. Она ведь выскочила замуж неполных шестнадцати лет и родила всех трех детей в любви и верности. Ее первенец Евгений погиб 5 ноября 1914 года в первом бою русских и немецких кораблей на Черном море. Накануне он был досрочно выпущен из Санкт-Петербургского морского корпуса. Марии на тот момент было девять лет, до рождения Саши еще оставалось пять лет, а до гибели мужа и исхода русских кораблей за море шесть лет. Это сейчас все подсчитано по факту, а тогда было непредставимо… Сын, по обычаю, похоронен на дне морском; мужа «пустили в расход» красные, и где он нашел упокоение, одному богу известно; Мария скитается по миру. Слава тебе, господи, осталась при ней Александра, но теперь у нее своя жизнь. Жизнь – странное времяпровождение – до тридцати тянется, а после тридцати летит с нарастающей скоростью. Вот ей, Анне Карповне, по паспорту 65, а на самом деле скоро семьдесят стукнет, в декабре этого года. И где же они, эти годы? Куда провалились? Или их ветром сдуло? Так называемым ветром истории. Слава богу, она прожила без подлостей, что правда, то правда. Ни одного низкого поступка не было за ее душой: не предавала, не убивала, не мучила, не доносила, не наговаривала, не сталкивала людей лбами! До сорока жила как бы одной жизнью, а после сорока жизнь ее разломилась, и она узнала и голод, и холод, и унижение. Слава богу, ни сумы, ни тюрьмы не было – Господь миловал. А вся ее заслуга в этой жизни, получается, только в том, что подняла она Сашеньку. Еще бы хоть одного внучонка поднять, Господи! – Анна Карповна перекрестилась. – Господи, спаси и помоги! – И вспомнился ей двор их городской усадьбы в Николаеве. Большой каменный дом, просторная веранда с кружевными солнечными пятнами, падающими сквозь крону раскидистого белолистного тополя, что рос у самой веранды, и еще другой тополь, пирамидальный, что стоял на краю их большого двора, – старый пирамидальный тополь, отбрасывающий на закате такую благодатную, такую молодую тень, как будто хотел напомнить о лучших своих временах. Да и кому не хочется вспомнить о лучших своих временах?

Лежа на узком топчанчике, Анна Карповна вспоминала и о своем воспитаннике Артеме. Она, конечно, много для него сделала, но и этот мальчик, рожденный, наверное, в любви, тоже немало для нее сделал. В тяжелые годы одиночества наполнил ее жизнь смыслом, помог ей дождаться в добром здравии Александру… А без него как бы она пережила фронтовые годы? Его родители говорят на разных языках и в прямом, и в переносном смысле, а мальчуган растет вон какой славный! Она любит его как родного, это чистая правда. И он отвечает ей пылкой любовью, она для Артема абсолютный авторитет, и радость, и надежда, и тыл перед нападками родной матери, увы, не отягощенной ни большим умом, ни добрым сердцем. Не случайно он ни разу не назвал ее мамой, а все – Надя и Надя.

Лежа без сна, но с закрытыми глазами, потому что луна светила слишком ярко, Анна Карповна думала и вспоминала о многом. Вспомнила и о том, как струилась тень пирамидального тополя, падающая через всю их графскую усадьбу. Вспомнила и Пашу, и Дашу. Где они? Уплыли за море? Как разломилась вся их жизнь в Гражданскую войну. Как страшно разломилась. И ведь говорилось тогда и до сих пор говорится, что все ради народа, ради его светлого будущего. И кто дорожит народом? Он даже сам собою не дорожит, наш великий народ. Почему? Потому что привык за века, что он всего лишь расходный материал. В революцию и Гражданскую войну так и говорилось: «пустить в расход», что означало «расстрелять». Наверное, если сосчитать всех безвинно убиенных в России только за первые пятьдесят лет XX века, то получится целый большой народ. Например, как если взять и убрать с лица земли всю Францию. Анна Карповна не знала цифр, но смутно догадывалась, что это именно так. Только к концу XX века ее дочери и внучке историки предъявили 27 миллионов погибших в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов. А война 1914–1918 годов, о которой теперь ни слуху ни духу, как будто ее и не было никогда? А братоубийственная Гражданская война? А голод 1921-го? А голод 1933-го? А голод 1947-го? А раскулачивание, расказачивание? А замученные в неволе: от Соловков до тайги и тундры, от Сибири и Заполярья до безводных пустынь Средней Азии? Советская власть не вечна, но дело не в одной лишь власти. Придет другая, и что, народ перестанет быть для правителей расходным материалом? Вряд ли. Почему-то Анна Карповна думала так всегда: «лучше не будет».

Анна Карповна умостилась спать на узком топчанчике, а Александра и Ксения лежали на большой кровати «валетом», каждая под своим одеялом. Они тоже не спали, хотя и не переговаривались между собой, делали вид, что спят.

Ксения думала о том, как они встретятся с Адамом. Как же это возможно? И до чего великодушна Александра! Ксенина бабушка преподнесла ей много истин, и в том числе эту: «Хочешь рассудить о человеке в тяжелой ситуации, самое простое и правильное – поставить себя на его место, и тогда тебе станет виднее». Мысленно Ксения попыталась поменять себя местами с Александрой и поняла, что, наверное, она не отдала бы своего Адама. Стыдно, конечно, но не отдала бы… А Саша готова отступиться… Ксения в первый раз подумала об Александре «Саша» как действительно о родной сестре. Нет, она, Ксения, точно бы не отдала. Правда, есть Адька и Сашка, и Александра не хочет идти против них, вот в чем дело. Какое счастье, что у нее есть детки, какая сила! Ей вспомнились плывущие в предутреннем тумане домишки ее родного поселка, бесконечно длинная стена заводского забора из белого силикатного кирпича, вспомнилась красавица тетя Глаша, так нелепо ушедшая из жизни, вспомнился и дружок ее детства альбинос Ванек, погибший в неравном бою за ее, Ксенину, честь. Господи, неужели ей суждено воссоединиться с Адамом?! Невообразимо… Какая отчаянная Александра, какие отчаянные у нее фронтовые друзья!

Ущербный диск луны горел так ярко, что его мертвенный свет бил в глаза, и Ксении вдруг пришли на память стихи, которые читала вслух бабушка. Она знала на память много стихов, в том числе и, как говорили в школе, «упадочного поэта» Сергея Есенина:

А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам,

А Русь все также будет пить,

Плясать и плакать под забором.

Может быть, Ксении пришли на ум именно эти строки оттого, что за стеной в кочегарке глухо слышались хмельные голоса, и среди них особенно явственно фальцет всегда пьяненького дяди Васи, который задавал собеседнику третий извечный русский вопрос: «Ты меня ув-важаешь?!»

А Александра тем временем тупо думала об одном и том же: если она беременна, то от кого? Если бы от Адама! Но по срокам рано. Значит, будет дочь Ивановной, а не Адамовной. Она почему-то была неколебимо уверена, что родится у нее дочь. Что ж, если будет Ивановна, то оно и к лучшему… Хотя почему? Да хотя бы потому, что есть Ксенины и Адама двое детишек! А вдруг все это чепуха, вдруг она просто отравилась чем-то, что-то не то съела, – вот и тошнит, вот и мутит. При этой мысли ей стало совсем не по себе: только не это, нет, нет и нет! Пусть от Ивана. Если она и понесла, то фактически чуть ли не на сто процентов от своего Ванечки-генерала. Хороший он человек, и ее любит… Да и она почти любит его, а будет дите – все укрепится.

Почему вдруг в сентябре, накануне Ашхабада, она скоропостижно расписалась с Иваном?

Почему вдруг? Да потому, что это произошло как бы независимо от ее воли, но не против ее желания. Женская логика? Может, и женская (увы, не худшая из логик), но противоречий тут по существу не было. Поездка на розыски Адама, знакомство в поселке с Ксенией и ее синеглазыми малышами вроде бы определили все навечно, а встреча с Адамом, как казалось тогда, могла только присниться. К тому же мама говорила изо дня в день, как ей хочется внуков, какой хороший Ванечка-генерал, да и красивая Нина все твердила про Ванечку. И самой Александре был он тогда неизменно приятен и дорог, почти как родной. И все-таки лавину обрушила Нина, можно сказать, по воле случая. В сентябре старший сынок Нины, доставшийся ей от фронтового мужа генерала, пошел в школу, и там Нина познакомилась с начальницей загса, которая привела в первый класс свою дочку. Фронтовичка Нина была человеком действия: она взялась подвезти новую знакомую на своем трофейном «Рено» к загсу, а по дороге они договорились, что завтра к вечеру, после работы, «распишут чудную пару». Так оно и случилось как-то само собой, без специальной подготовки, экспромтом. После загса Нина, ее муж генерал, Александра и Ванечка в генеральском мундире поехали в Елисеевский гастроном, а оттуда к Анне Карповне в «дворницкую». Никогда прежде не видела Александра свою маму одновременно такой помолодевшей, такой счастливой, такой гордой, как в тот дивный сентябрьский вечер. Когда около полуночи они все уезжали от мамы, она придержала дочь за порогом «дворницкой» и горячо шепнула ей на ухо: «Спасибо тебе».

Александру продолжало мутить, и она не могла смотреть без отвращения на зло горящий лик ущербной луны. От одного только взгляда на зеленовато-медную дольку лунного диска тошнота прямо-таки подкатывала к горлу. Хорошо, что вечером вдруг пришел новый вестовой Ванечки-генерала. Пришел этот испуганный рыжий парнишка и расставил все точки над i.

Хорошо-то хорошо, но ее так и подмывало столкнуть лежащую рядом Ксению с кровати. Стыдно до слез, но подмывало ужасно. Наверное, из-за этой ущербной, тошнотворной луны в окошке над головой…

Все трое уснули почти одновременно. Уснули, чтоб встретить новый день с новыми силами и новыми надеждами. А краешек ущербной луны сдвинулся по небосводу и больше не светил в окошко, не мешал им спать.

IV

Тогда, в «дворницкой», в запале и смятении чувств Александра пообещала Ксении, что отведет ее к Адаму в больницу. И теперь, сказав «А», хочешь не хочешь, а надо бы говорить «Б» – надо извещать Адама о предстоящей встрече. Легко сказать «надо», а у Александры язык не поворачивался. Наконец, почти через неделю после того, как она открылась Ксении и та стала приходить к Анне Карповне каждый божий день сразу после занятий в университете, Александре все же пришлось сказать Адаму о предстоящей встрече. Во-первых, тянуть с этим дальше было просто некуда, а во-вторых, он сам начал этот разговор.

Они стояли в теплом, чистом, пропахшем лекарствами больничном коридоре у высокого, хорошо вымытого и тщательно заклеенного на зиму окна с широким подоконником, на котором стоял глиняный горшок с неприхотливым алоэ, прозванным в народе «доктором». Косые струи дождя сбивали с большого клена под окном последние желтые листья, и те не кружились, как обычно, в плавном полете, а падали под потоками воды ниц, опадали на почерневшую от влаги землю как-то очень смиренно и безнадежно.

На посту медицинской сестры в то утро опять дежурила светлоглазая хорошенькая Катя-математика. Оказывается, это прозвище закрепилось за ней давно, и никто не упрекал ее за то, что она собирается навсегда изменить медицине и жить, как она говорила, не на «чужой», а на «своей» улице.

– Товарищ майор, – выйдя из-за отгородки поста, где у нее стоял маленький письменный стол, негромко окликнула Адама Катя, – товарищ майор, может, глянете тяжелого в пятой палате?

Адам кивнул в знак согласия, и они с Катей пошли в пятую палату, а Александра прошла к посту дежурной медсестры, облокотилась о стойку и загадала: «Если в пятой палате все обойдется, если больной выживет, то это и в ее судьбе будет хороший знак».

Адам и Катя не возвращались минут сорок. Катя прикатила в пятую палату капельницу, еще раз выбегала за чем-то в ординаторскую, но когда они, наконец, вернулись, то по их лицам Александра сразу поняла – все в порядке и порадовалась за больного и за себя.

Они возвратились с Адамом к окну, и он вдруг сказал:

– Ты представляешь, эта Катя книжки по высшей математике читает!

– Я в курсе. Она заочница на физмате.

– Она мне говорит: «Математика – точная наука в рамках точных договоренностей». А я ей говорю: «Но тогда можно сказать, что все в этом мире в рамках договоренностей, вся жизнь». Например, ей я этого не сказал, но подумал: мусульмане договорились, что у мужчины может быть четыре жены, и все жены живут в согласии. Конечно, есть строгий регламент шариата, свод правил: каждую жену надо обеспечить жилищем с отдельным входом, каждую кормить, поить, обувать, одевать, каждую четвертую ночь надо ночевать с женой и еще там много условий…

– Да, я слышала об этом обычае, – прервала Адама Александра.

– Ты слышала, а я ведь из Дагестана, – запальчиво сказал Адам, – ты слышала, а я все это сто раз наблюдал в горных аулах. Правда, четыре – это редкий случай, а две – запросто! Чего-то я заболтался, – смутился Адам, перехватив взгляд своей первой (старшей) жены и поняв, что она слышит в его словах не текст, а подтекст. – Какой дождь лупит!

Александра не поддержала обычно спасительный в таких случаях разговор о погоде. И наступила неловкая пауза.

– Слушай, – наконец продолжил разговор Адам, – а как бы моим послать весточку? Маме, отцу…

– Не знаю. Спрошу у Папикова. Ксения в Москве, я приведу ее завтра, – вдруг выпалила Александра.

Боже! Как он обрадовался! Как нестерпимо было видеть Александре его разрумянившееся лицо с косящими сильнее обычного сияющими эмалево-синими глазами.

– Она учится в МГУ на биофаке, – после долгой паузы сказала, наконец, Александра, – как ты хотел. – Губы ее задрожали, и на глаза навернулись слезы.

Адам обнял ее за плечи и привлек к себе. Ему было все равно, смотрит ли на них кто-нибудь. Так, обнявшись, они долго стояли у окна, за которым шумел дождь. С клена облетели почти все листья, остались только три самых стойких. Глядя на эти три последних листочка, Александра подумала: «Один – Адам, второй – я, третий – Ксения». Она со страхом ожидала, что какой-то листок опадет, но они дружно держались, пока и сам клен не утонул в сгустившихся сумерках. «Если до завтра продержатся, то все у нас будет хорошо», – с детской надеждой на чудо подумала Александра.

Вскоре зашаркали шлепанцами, застучали костылями ходячие – пошли на запоздавший обед в столовую, расположенную в противоположном конце длинного коридора за выкрашенной светло-кремовой масляной краской фанерной перегородкой. Там, за перегородкой, было и второе окно, точно такое же высокое, как то, у которого стояли Адам и Александра.

– Тебе обедать пора, и так они что-то задержались, – сказала Александра, – уже время полдника…

– Не хочется.

– Иди, иди. Надо. А я в конце дня еще забегу. Смотри, как стемнело, но это скорее из-за дождя.

На этом их разговор прервался. Александра чмокнула Адама в щеку и быстро-быстро пошла по коридору – мимо поста с Катей-математикой, мимо больных, которые смотрели на нее с живым интересом, и скрылась с глаз Адама в проеме двери на лестничную клетку.

Адам не стал есть перловый суп на курином бульоне, а вот любимой гречневой каши поел с удовольствием. Обоняя застоявшиеся запахи больничной столовой, он думал о маме, об отце, вспоминал свой любимый Дагестан, который за годы работы врачом обошел пешком и объездил на лошадке вдоль и поперек. Он ясно увидел зарю в горах Дагестана, ее алые и желтые перья, распластанные, словно крылья, над вершинами скалистых гор. Вспомнил тот маленький высокогорный аул, где он принимал долгие тяжелые роды у пятнадцатилетней горянки, второй жены хозяина сакли, а первая, старшая, все это время помогала Адаму. Наверное, ей было лет двадцать пять, но черты лица ее уже чуточку огрубели, хотя она и была еще красива. Особенно запомнились ее глаза – черные, большие и удивительно добрые. Взгляд их был и очень мягкий, лучистый и в то же время исполненный собственного достоинства. Именно это сочетание доброты и гордости навсегда врезалось в память Адама. Вспомнил он и как с плоской крыши сакли салютовал из охотничьего ружья старый муж роженицы (наверное, мужу было чуть за тридцать, но тогда он показался двадцатичетырехлетнему Адаму очень старым), вспомнил он и белый дымок из дула ружья, и острый запах пороховой гари. Вспомнил и маленького новорожденного в белой, похожей на крем смазке с головы до ног, как в белых одеждах безгрешия, его старчески сморщенное личико и первый крик…

«Да, у него было две жены, – подумал Адам о горце, салютовавшем на крыше сакли, – и первая, старшая, жена помогала мне принимать роды у второй, младшей жены… Как говорит Катя-математика: «В рамках точных договоренностей». Вот они договорились среди мусульман, и ему, значит, можно, а мы не договорились, и мне нельзя… А может, нам было бы хорошо втроем? Они ведь обе мне одинаково желанны… Неужели завтра я увижу Ксению?.. Нет, что ни говори, а Александра – человек… Ее великодушие подавляет… Но как же мне быть? Бросить Ксению? Нет, это невозможно. Эх, хорошо бы уехать с ними в высокогорный аул или уйти в тайгу или в пустыню… Как бы хорошо мы там жили! Быть или не быть – разве это вопрос?.. Как быть? – вот вопрос так вопрос».

А Александра тем временем была на месте своей основной работы на кафедре Папикова. Сам он куда-то уехал, и они сидели в кабинете вдвоем с его женой Наташей. Занятия в институте к тому времени закончились, в гулких весь день коридорах стояла тишина, преподаватели разошлись кто куда.

– Саша, что случилось? – спросила через некоторое время Наталья. – Ты сама не своя.

– Пока ничего, – отвечала Александра, – а случится ли, бог весть… Слушай, а к концу второй недели беременности, к началу третьей могут появиться такие признаки, как тошнота, охота солененького?

– Кто его знает, – смущенно ответила бездетная Наталья, – я, дура, аборты делала, а как оно все протекало, не помню.

– До войны?

– И до войны.

– Понятно.

– По науке, Саша, к концу второй недели рановато. А там кто его знает. На то и существуют правила, чтобы допускать исключения. Ты не по адресу обратилась, солнышко.

– Ладно, время покажет.

– Может, чайку попьем? – спросила Наталья.

– Давай. Чаек от всех заморочек первое лекарство, – усмехнулась Александра, – иди кипяточку принеси с первого этажа.

– А заварка у нас есть, Саш?

– Есть. И чай краснодарский, и мята, и душица. Сейчас я скомбинирую – будет первый сорт. Даже сахар есть.

– Ладно – Наталья вышла за дверь с зеленым эмалированным чайником, а Александра принялась насыпать в заварной фарфоровый чайничек заварку; в кабинете приятно запахло мятой и душицей. Волей-неволей ей вспомнилась поездка в поселок на розыски Адама, как сидели они с Ксенией на теплом крыльце ее домика, как свежо пахло мокрыми полами, которые только что окатила хозяйка ведром воды, какая теплая была ночь, как сияли звезды над кособокими домишками поселка, как отчаянно прокричал зарезанный филином заяц.

Чаю попили с удовольствием, а тут и Александр Суренович подоспел. Ему тоже понравился чай с травами из Ксениного поселка.

– А ты чего нос повесила? – по-отечески тепло спросил Папиков Александру. – По-моему, все хорошо. Он скоро поправится, и будем работать. Я переговорил с ректором, он не возражает.

– Да, все хорошо, – безучастно отвечала Александра, думавшая только о том, как она завтра приведет к Адаму Ксению.

– В душу к тебе лезть не буду, – миролюбиво сказал Папиков, понявший со всей определенностью, что Александре есть что скрывать и она пока не готова ни с кем делиться своими горестями.

– Я пойду, мне еще к нему забежать надо? – спросила разрешения Александра.

– Давай! Всего хорошего, и Адаму привет!

– Спасибо.

Превозмогая себя, Александра зашла в отделение к Адаму и сказала, что завтра во второй половине дня она приведет Ксению.

– Хорошо, – ответил он сдержанно, и эта его сдержанность не могла не понравиться Александре.

Назавтра выдался редкостный для конца октября солнечный и довольно теплый денек. Про такие погожие дни посреди осенней хляби и первых противных холодов так и хочется сказать: «не день, а именно денек», хочется ответить лаской на Божью ласку.

Ксения должна была прийти к трем часам дня. Договорились встретиться у институтских ворот. В это время больным в хирургическом отделении полагалось спать. Чтобы как в детском саду или в пионерском лагере не называть этот час «мертвым», в хирургии его называли «сончас». Напоминаний о смерти здесь и без того хватало.

Последние полчаса перед встречей Александра провела в таком возбуждении, что пришлось просить Наталью накапать ей валерьянки.

– Капай побольше, мне надо успокоиться.

– А в чем дело?

– Потом расскажу, после трех.

Наталья, не скупясь, накапала валерьянку. Александра впервые в жизни выпила успокоительное.

За пять минут до встречи она пошла к воротам. Мельком взглянула на облетевший клен под окном институтской хирургии. Все три листочка держались стойко и даже, как показалось Александре, одинаково радостно поблескивали на солнце и трепетали под легким дуновением ветра.

Ксения была на месте. В кургузом коричневом плюшевом пиджаке с худенького материнского плеча (такие носили перед войной), в цветастой шифоновой косынке, в юбке от школьной формы, в стоптанных туфлях-лодочках, до блеска начищенных гуталином, в светло-коричневых хлопчатобумажных чулках в резинку с бледным, почти детским перепуганным личиком Ксения выглядела довольно жалко. «Надо сразу белый халат на нее напялить, он все скроет», – подумала Александра прежде, чем поздороваться.

– Это вся твоя зимняя одежка? – кивнув в ответ на «здравствуй», спросила Александра.

– Наверно, – робко ответила Ксения.

– У тебя и шарфика теплого нет? Так и ходишь с открытой душой?

– Н-нет, но мне тепло.

– Ладно, потом разберемся. Пошли. Только когда придем, не реви, не кричи, сейчас сончас и многие спят. Ясно?

– Я-ясно.

– У тебя уже сейчас губы дрожат… Не реви, а то и я разревусь. Пошли, он ждет.

В приемном покое Александра взяла у девчонок чистый накрахмаленный халат. Ксения в нем изменилась разительно, даже как бы повзрослела на вид.

– И косынку сними, надень мой колпак, как будто ты медсестра. Ой, как тебе идет! Вперед, Ксеня!

Адам стоял у окна спиной к ним и не заметил, как они подошли.

– Привет! – коснулась плеча Адама Александра. Тот обернулся и увидел перед собой одновременно и первую, и вторую жену.

Ксения молча припала к груди Адама. Плечи ее тряслись в беззвучных рыданиях.

– Все, я пошла, – сказала, отходя от них, Александра и тут же, чтобы подавить вдруг накатившую тошноту, прижала к губам носовой платок.

На посту опять дежурила Катя. Почему-то она всю неделю выходила в дневную смену.

– Катя, ты проследи, чтобы им никто не мешал, – распорядилась Александра.

– Хорошо. А это его сестренка? – полюбопытствовала Катя.

– Жена. Сестра – это я.

– А-а, – удивленно пропела Катя, – а я…

Но Александра уже скрылась в проеме двери на лестничную клетку, опустошенно думая на ходу: «Идиотка! Какая же я несчастная идиотка – сама отдала, своими руками!»

V

Океанский лайнер отплывал из Марселя в Нью-Йорк ровно в 18.00 по среднеевропейскому времени. Так что в запасе у Марии и Павла оставалось чуть больше десяти часов. Вчера вечером перед сном они собрали вещи, благо их было немного, и сейчас, поутру нового дня, им оставалось лишь привести себя в порядок, позавтракать и – в путь. От Труа до Марселя больше пятисот километров, а дорога хотя и хорошая, но дорога есть дорога… Получается, что времени в обрез.

Павел еще брился в ванной комнате, а Мария решила спуститься в столовую.

– Я пойду распоряжусь насчет завтрака, – сказала она в приоткрытую дверь ванной.

– Пойди, – был ответ. – Я скоро.

«Господи, как мгновенно пролетели эти прелестные дни в Труа! Спасибо тебе, Господи!» Прежде чем выйти из номера, Мария вернулась к циклопической кровати и погладила ее резную деревянную спинку, особенно нежно – заласканную многими юными женами гривастую морду льва, украшавшую ее край. «Эх, если бы все случилось так, как предрекает хозяйка гостиницы Мари… “Если бы, да кабы, в роте выросли грибы”», – как говаривала в незапамятные времена Марииного детства нянька баба Клава, мать денщика Сидора Галушко и их хорошенькой рыженькой горничной певуньи Анечки.

Выйдя из номера, Мария остановилась в легкой утренней полутьме у пучка полыни, висевшего над перилами лестницы, принюхалась с удовольствием. Внизу вдруг довольно громко заспорили: по голосу – хозяйка гостиницы Мари и какой-то мужчина, отвечавший ей унылым, робким баритоном.

– Где стихозы?

– Но, Мари…

– Я тебя спрашиваю – где стихозы?

– Но, Мари, – это ведь творчество.

– Какое к чертям собачьим творчество! Сегодня графиня съезжает, и мы должны начинать. Ты хочешь, чтобы я попала под неустойку?!

– Но, Мари, творчество… я все успею.

– Твое счастье, Поль, что ты мой старший брат, а то бы я тебе показала творчество! Денег не дам. Принесешь первые десять стихоз – получишь аванс.

– Ты права, Мари, ты как всегда права… Ты такая добрая…

– И не подлизывайся! Не дам ни сантима.

– Этот прохвост Эмиль не наливает в долг.

– Правильно делает. Я ему запретила. Боже, что бы вы без меня делали?!

– Ты права, Мари, но хоть на стаканчик дай…

– Не дам. Проваливай. И чтобы к вечеру принес первые стихозы.

– Обязательно. Я принесу пять стихов, – вдруг воодушевился мужчина, и в голосе его прозвучали горделивые нотки, – пять стихов, – добавил он с королевским апломбом. Голос мужчины показался Марии знакомым, где-то она уже слышала этот апломб.

– Принесешь пять, тогда и поговорим, Поль.

– Но, Мари! – взмолился Поль.

Серебряная пудреница, которой Мария пользовалась, вдруг выскользнула у нее из рук и покатилась по лестнице. Мария спустилась, подобрала пудреницу, где вместо зеркальца был вмонтирован отполированный золотой диск, и продолжила спускаться вниз по лестнице.

Внизу смолкли.

– Доброе утро, Мари, – приветствовала Мария хозяйку гостиницы. – Доброе утро, мсье!

– Доброе утро, Ваше Превосходительство! – радостно отвечала хозяйка. – А это мой старший брат Поль – поэт.

– Очень рада вас видеть! – отвечала Мария и тут разглядела, что Поль – тот самый пожилой мужчина в черном костюме и черных сатиновых бухгалтерских нарукавниках, которого они с Павлом повстречали у мэрии и который с апломбом рассказывал им о Труа.

Хозяйка гостиницы сунула что-то в руку поэта, наверняка не очень крупную купюру, он зажал ее в кулаке, поклонился Марии в пояс, мгновенно отступил в темную глубину зала и выскользнул из гостиницы.

– Ваш брат работает в мэрии?

– Да, откуда вы знаете?

– А мы его встречали у мэрии еще в начале, как только стали знакомиться с Труа, и он рассказал нам много интересного.

– О да, Поль много чего знает, – с неподдельной гордостью сказала Мари. – Он работает в мэрии, но очень тяготится этим. Поль настоящий поэт – в прошлом году он чуть не получил le prix Apollinaire. Но в последний момент премию дали парижанину. Конечно, у них там своя шайка-лейка, зачем им маленький Поль из маленького Труа? Дали парижанину, а мой Поль остался с носом[4].

– Может, еще дадут, не все потеряно, – подбодрила хозяйку гостиницы Мария.

– Вряд ли. Хотя, дай бог! Поль тоже надеется. Он ведь у меня детей клепает… Извините, я хотела сказать, его жена родит каждые полтора года. У них одиннадцать душ детей, и всех кормить надо. Вот он и пишет для меня стихозы, извините, я хотела сказать стихи, – поздравления для новобрачных. Я даю ему имена и фамилии жениха и невесты, их родителей, а если есть какая смешная или пикантная подробность в их роду, то даю эту историю, и он клепает стихозы… извините, пишет стихи.

– Стихозы? – улыбнулась Мария. – А кто первый их так назвал?

– Да он сам же и назвал. Потом каллиграф, его дружок из мэрии, красиво переписывает на специальном листе с розочками и с голубями, а после венчания или после мэрии, когда все приходят сюда, Поль зачитывает стихозу… извините, стих, и я даю молодым этот лист. Всем очень нравится, и Поль неплохо подрабатывает. Потом свадьба остается внизу, а молодые поднимаются наверх, в ваш номер.

– Все расписано по ролям, как в театре, – засмеялась Мария.

– Ну а как же! – просияла в ответ ей Мари. – Свадьба должна запомниться молодым. Всем хочется радости и счастья, а того и другого не так уж много на белом свете.

– Что правда, то правда, – подтвердила Мария. – Как сказал французский композитор Камил Сен-Санс: «Не пришлось бы вам впоследствии горько сожалеть о времени, безвозвратно утраченном для веселья».

– Так и сказал? Какой молодец! Я это запомню и вставлю в свою речь на свадьбах. Честно говоря, эта затея с королевской кроватью дает мне больше, чем гостиница и ресторан, вместе взятые.

– Мари, мы позавтракаем и поедем.

– Да-да, конечно. Круассаны, кофе, джем? Все как обычно?

– Как обычно.

Так и окончилось их чудесное пребывание в чудесном городке Труа. Хозяйка гостиницы Мари даже всплакнула, когда ее гости отъезжали на своем шикарном авто.

– Хороший городок, славные люди, – задумчиво сказала Мария при выезде из Труа на трассу до Марселя. Сняв с руля правую руку, она троекратно перекрестилась чему-то своему, тайному.

Долго ехали молча.

– Должны успеть на корабль, – наконец произнес Павел, который мысленно уже был у себя дома в Америке.

– Успеем, не беспокойся, – угадав его состояние, холодно ответила Мария. – У нас до отплытия девять часов. Я поднажму?

– Поднажми, но в рамках разумного.

– Угу. В рамках разумного…

С двадцатиминутным перерывом на легкий обед в одном из придорожных бистро, за Лионом, дорога от Труа до Марселя заняла восемь часов. На территорию марсельского порта они въехали за сорок пять минут до отплытия. Трапы еще не убирали, но работяга-буксир уже прилаживался к белому многопалубному гиганту, чтобы тащить его из бухты в открытое море.

Павел взошел на борт последним из пассажиров. Убрали трапы. Подняли якоря. Мягко подергивая тросы, буксир пытался стронуть корабль с места. Наконец он плавно сдвинул похожий на айсберг белоснежный лайнер, ярко расцвеченный многими огнями, и потянул его на чистую воду.

Мария помахала любимому платочком, промокнула слезы, подождала в бездумном оцепенении еще четверть часа, пока белая громада лайнера не растворилась в сумерках на выходе из глубоководной марсельской бухты.

На пирсе пахло соляркой, наверное, нанесло от буксира, но все равно влажный воздух из бухты был напоен свежестью моря. «Вот и кончен бал, – вздохнув всей грудью, подумала Мария. – То ли было, то ли не было? Дай бог, чтобы было!»

Когда она выезжала с территории порта, дорогу ей неожиданно преградило такси, водитель которого зачем-то тут же вышел из машины. Мария с возмущением последовала его примеру.

– Вы что позволяете себе, мсье?!

– Мадам Мари! Как я рад вас видеть!

– Господи! Да это вы, Жак?!

– Узнали? Спасибо.

– Здравствуйте, дорогой Жак, – Мария протянула таксисту руку.

– Мадам Мари, время вас не берет! – восхищенно воскликнул таксист Жак, с которым они сотрудничали в войну. – Вы из Парижа?

– Из Парижа и опять в Париж. О-о! – вдруг сообразила Мария. – А вы не могли бы отогнать мою машину в Париж? А я бы поехала поездом. Кажется, есть вечерний поезд?

– Да, мадам, уходит через два часа тридцать минут. Утром будете на Лионском вокзале Парижа.

– Чудно! Тогда оставьте где-то здесь свое такси и вперед!

– Вон наша стоянка. Ребята присмотрят, – сказал Жак.

Меньше чем за пять минут, разобравшись со своей машиной, Жак сел за руль автомобиля Марии, и они поехали на железнодорожный вокзал.

– Как поживает господин Руссо, у которого мы покупали автомобиль?

– Все так же, мадам, без изменений.

– И он без изменений, и вы без изменений. А как же Сопротивление? Как ваши военные заслуги перед Францией?

– О, мадам, кому это нужно? – саркастически усмехнулся Жак. – Про войну все забыли.

– А я помню. И о вас, и о господине Руссо. Вы ведь каждый день рисковали жизнью.

– Мадам Мари, все стараются не вспоминать об этом. Как у нас говорится: оказанная услуга уже не считается услугой. Я даже прочел в газете, что вспоминать военные заслуги сейчас считается неприличным. Что вы хотите? Даже де Голля и того сразу же после войны отправили в отставку. И Черчилля! Рузвельт умер… Один Сталин удержался на своем посту. Тех, кто отсиживался в кустах, в сотни раз больше, чем тех, кто сопротивлялся. Вот трусы и взяли верх. Говорят, так всегда бывает. Кто-то мне сказал поговорку: «Победитель не получает ничего». Похоже, так было всегда, испокон веков.

– Наверное, вы правы, – терпеливо выслушав тираду косого Жака, сказала Мария, – жизнь забывчива.

На том они и подъехали к вокзалу. Мария купила билет в спальный вагон класса люкс.

– А что же нам делать два часа? – спросила Мария по-французски. – О, балда! Чуть не взяла грех на душу! – стукнув себя костяшками пальцев по лбу, добавила она по-русски. – Мсье Жак, – перешла она на французский, – давайте съездим на кладбище, я проведаю своих близких.

– Конечно, – с готовностью отвечал Жак, – времени у нас достаточно.

Жак сел за руль, а Мария на переднее место рядом.

– Водить вашу машину – одно удовольствие! – восторженно сказал Жак по пути. – А я не заработал за всю жизнь даже на хорошую машину.

– У вас еще все впереди.

– Ну да, – усмехнулся Жак, – все впереди, только хвост позади, – такая есть песенка!

– Не слышала.

Жак напел песенку, что-то вроде детской считалки.

– Хорошая, – усмехнулась Мария.

По пути на кладбище они проехали мимо особняка Николь, два окна в котором светились. Мария давно подарила этот дом Клодин, а окна светились, наверное, потому, что в доме жила прислуга. Без людей дом быстро мертвеет.

Кладбищенские ворота были приоткрыты.

– Здесь совсем недалеко от входа, – сказала Мария.

Жак вышел из машины, распахнул ворота и вернулся.

– Заезжать не надо, – сказала Мария, – только посветите мне на дорогу.

Жак включил дальнее освещение. Мощные потоки желтоватого света вырвали из тьмы ряды надгробий.

Когда Мария подошла к могиле супругов, Жак вежливо переключил свет на ближний, чтобы не мешать ей побыть в одиночестве.

«Привет, Николь! Привет, Шарль!» – мысленно приветствовала супругов Мария и положила купленные на вокзале белые хризантемы на край надгробия Николь.

На кладбище, как всегда, было зябко и сыро. Где-то в его черной глубине, громко хлопая крыльями, умащивались на ночлег какие-то большие птицы, может быть, вороны, которые живут на белом свете триста лет.

Когда Мария вернулась к машине, Жак закрыл скрипучие кладбищенские ворота, и они поехали на вокзал.

– Я знаю, эта Николь дала по морде офицеру гестапо, – взволнованно сказал Жак. – Это весь город помнит. Настоящая жена генерала! Настоящая француженка!

– Да, она оказалась настоящая, – печально подтвердила Мария, вспоминая о том, как славно они с Николь купались на лошадях в Тунисском заливе; как жила она девочкой в ее губернаторском дворце; как красиво расшивал седла серебром и золотом умелец-мавр. Как гордо сказал ей о себе этот старый мастер: «Я был лучший басонщик во всей Мавритании, а теперь на всем Ближнем Востоке». И тогда на всю жизнь запомнила Мария, что, оказывается, есть такая профессия – басонщик, человек, расшивающий седла золотыми и серебряными нитями. И, оказывается, этой профессией можно гордиться и посвятить ей всю свою жизнь.

Теперь Мария Александровна думала, что подлинных мастеров в каждой профессии одномоментно живет не больше, чем человек по пятьсот на всей земле, а бывает, что и того меньше.

Поезд уже ждал их на перроне. Жак поднес ее саквояж к литерному вагону, отличавшемуся от других только номером 9. Что ни говори, а французские буржуа научились не выпячивать свои богатства, не колоть в глаза роскошью, не унижать, походя, малоимущих. Старая буржуазия на то и старая, чтобы быть умной.

– Простите, чуть не забыла, – Мария полезла в дамскую сумочку, – вот моя визитка. Здесь точный адрес и телефон. Жду. – Она протянула руку таксисту Жаку.

– Мадам Мари, вы что, не возьмете с меня расписки?

– Какой расписки?

– Насчет вашего авто.

– Жак, вы шутите? Мы с вами дали друг другу расписки еще в те времена, когда рисковали своими шкурами, когда вывозили из Франции солдат-мальчишек на яхте «Николь». Вы что, не помните?

– Помню, – глухо сказал Жак, – но сейчас времена другие.

– Для нормальных людей нет. Я так полагаю.

– Я вас никогда не забуду.

– Тогда вперед! – Мария пожала теплую сухую кисть руки таксиста Жака и ловко поднялась в тамбур. Она доверяла людям, ладони которых не потели. И, пожимая руку таксиста, как бы еще раз удостоверилась, что поступает правильно.

VI

Это был Vagon-lit[5] – спальный вагон класса люкс. Мария сразу отметила, как хорошо здесь пахло – и чабрецом, и душицей, и лавандой. У того, кто комбинировал этот запах, было весьма тонкое обоняние. Встретил Марию еще в тамбуре, сразу взял у нее саквояж, и проводил до купе рослый импозантный мужчина в светло-серой форме железнодорожника. Он был такой представительный и такой торжественный, что его вполне можно было принять за генерала или адмирала.

– Прошу вас, мадам, – правой рукой с саквояжем открывая пошире дверь в купе, а левой тут же подкрутив свои роскошные черные усы, с пафосом произнес он. – Позвольте представиться: бригадир поезда Луи Анри Филипп. К вашим услугам, мадам. Вам показать кнопки вызова?

– Спасибо. Я в курсе ваших кнопок.

– Очень приятно, мадам. Через четверть часа я пришлю проводницу.

В памяти Марии промелькнул давний рассказ покойного мужа о сиротском детстве в пансионе, и она подумала, что бригадир Луи похож на дядюшку Антуана – жуира, что расчесывал свои роскошные усы специальной деревянной расчесочкой, а его круглый животик туго обтягивала жилетка. Она вспомнила не только слова, но и интонации чуть хрипловатого голоса Антуана: «Эх, до чего хотелось мне хлопнуть дядюшку по круглому, как мяч, животику! Поэтому я и выслушивал его поучения, сцепив за спиной руки, словно узник».

Мария едва расположилась, как поезд тронулся. Поплыли мимо огни вокзала, чугунные столбы с фонарями электроосвещения на малолюдном перроне. Один такой чугунный столб когда-то навечно закрыл Антуана, уезжавшего на войну, в Париж. За убежавшим назад перроном потянулись железнодорожные пакгаузы, потом и они растворились во тьме. Мария задернула плотную шторку на окне. Что ж, завтра утром она будет в Париже… без Павла. Он слишком неожиданно ворвался в ее жизнь, как дар Божий, – иначе она и не расценивала его внезапное появление. «Порадовалась – пора и честь знать. Господи! Если бы…» Она подумала о маленьком поэте из Труа, авторе, наверное, хороших стихов и… одиннадцати детей! «Если бы всемогущий Бог дал ей хоть одного! Нет, лучше об этом не думать…»

Через четверть часа в дверь купе негромко постучали.

– Войдите, – разрешила Мария.

И, о чудо! Ее взору предстала их николаевская горничная Анечка Галушко. Рыженькая, кудрявая, пухленькая, белокожая, с веселым быстрым взглядом зеленовато-серых глаз с чуть припухшими веками и, как всегда, поблескивающим кончиком аккуратного остренького носа.

Будучи не из робкого десятка, Мария Александровна все-таки оторопела. Ей в ту же секунду вспомнился экспресс «Николаев – Санкт-Петербург». Вспомнилось, как они с мамой и горничной Анечкой ехали «присмотреться к Питеру», куда папа́ приглашали товарищем военного министра[6]. Вспомнилось, как звякала серебряная ложечка в тонком стакане в серебряном бабушкином подстаканнике. Тогда они взяли в дорогу много своего домашнего, привычного и для них, и для их любимой горничной, маминой тезки Анечки.

– Аннет, – сделала книксен проводница.

«Боже мой, еще и Аннет! Чудеса твои, Господи!» Мария Александровна и прежде отмечала, что на свете много похожих людей, с типическими чертами лица и формами тела.

– Прикажете ужин? Кофе? Чай? – протараторила рыженькая Аннет.

«Господи, и тараторит точь-в-точь, как Анечка!»

– Пожалуйста, пока присядьте в кресло, – указала ей на место против себя Мария Александровна.

Проводница послушно присела, хотя по лицу ее промелькнула тень недоумения.

– Видит бог, у меня в детстве была абсолютно похожая на вас знакомая. Вы ее копия. Поете? – неожиданно спросила Мария Александровна.

– Что, мадам?

– Я спрашиваю: вы хорошо поете?

– Говорят, неплохо, – смущенно ответила Аннет.

– Вот и она была певунья. Послушайте, а у вас в поезде найдется бутылка красного вина провинции Медок? Желательно довоенного урожая.

– Пойду спрошу, – резво вскочила на ноги Аннет.

– И два бокала, – крикнула ей вдогонку Мария Александровна.

– Есть одна бутылка Медок тридцать восьмого года, – доложила минут через десять Аннет.

– Тридцать восьмого? – Мария Александровна задумалась, как бы припоминая. – Да, это был год хорошего урожая. Несите вино, два бокала, сыры.

– Сыры ассорти?

– Можно.

– Разрешите исполнять, мадам?

– Да.

«Бывает же такое… До чего живо я вижу сейчас тот экспресс на Питер, маму, Анечку. Само Провидение послало мне эту Аннет».

Проводница принесла заказ.

– Открывайте, – Мария указала глазами на бутылку.

Аннет ловко откупорила вино.

– Наливайте в оба бокала.

Аннет послушно налила бокалы до половины. Столик купе чуть подрагивал от хода поезда, и рубиновое вино играло в бокалах при ярком свете электрических ламп.

– Ты можешь оказать мне любезность? – вдруг неожиданно для самой себя, перейдя с проводницей на «ты», властно спросила Мария Александровна.

– Да, мадам, конечно.

– Садись, выпьем.

– О, мадам, меня уволят… – прошептала Аннет, и ее хорошенькое личико вмиг стало пунцовым. – Старший проводник…

– Луи?

– Нет, мадам, Луи – бригадир поезда. Луи главнее.

– Пойди позови его.

– Но, мадам…

– Пожалуйста, позови.

Выходя из купе, Аннет пожала полными плечами, как бы давая понять, что она привыкла к причудам богатеев, а другие в ее вагоне не ездили.

– К вашим услугам, мадам! – вскоре появился на пороге купе Луи Анри Филипп, и тут Мария Александровна опять обратила внимание на его кругленький, обтянутый жилеткой животик. Ей невольно захотелось хлопнуть ладошкой по нему.

– Я графиня Мари Мерзловска, – сказала она, подавая свою визитную карточку бригадиру Луи.

– Очень приятно, мадам, – с глубоким поклоном приняв визитку, отвечал тот.

– Понимаете, какое дело, я вижу, вы мудрый человек, господин Луи Анри Филипп… – Мария взяла долгую паузу.

Бригадир машинально подкрутил свои роскошные черные усы. Ему весьма польстило, что он мудрый. Чего-чего, а уж дураком он не считал себя никогда.

– Господин Луи, – наконец прервала актерскую паузу Мария, – ваша проводница Аннет моя двоюродная племянница. Я помню ее маленькой девочкой. Жизнь давно разлучила меня с ее родственниками. Я буду признательна, если вы разрешите Аннет посидеть полчасика с двоюродной теткой, поболтать, пригубить вина за встречу. Кстати, это вино с виноградников моего покойного мужа. Так вы не против?

– Еще бы, мадам! Ради бога! – настороженно ответил Луи.

– Тогда вы свободны, бригадир Луи, а Аннет я сильно не задержу, не беспокойтесь за нее.

Бригадир церемонно раскланялся, ввел в купе красную от смущения Аннет, подмигнул ей так, чтобы не видела богатая пассажирка, и прикрыл за собой дверь купе.

– Ну вот, и все в порядке, – улыбнулась девушке Мария.

– Что вы, мадам? Откуда у меня французская графиня в родне? Луи меня знает, как облупленную… Он прекрасно знает, что я из русских эмигрантов.

– Из русских?

«Бывают странные сближенья», – сказал Александр Сергеевич Пушкин на все времена. Были, бывают, будут.

– Из русских, – подтвердила Аннет.

– А я кто, по-твоему? Китаянка? – вдруг привстав от волнения, спросила Мария Александровна по-русски.

– Вы русски? – уловив знакомый ей с детства строй речи, изумленно спросила Аннет.

– Ты понимаешь по-русски?

– Плехо понимай… понимай.

– Понятно. Понимаешь, но плохо. Тогда я перейду на французский. Садись и давай все-таки выпьем. За знакомство! – Мария Александровна подняла свой бокал. Аннет послушно взяла свой. Они звонко чокнулись и отпили по несколько глотков.

– Очень вкусное! Я никогда не пила такое вино, – простодушно сказала Аннет.

– Да, это хорошее вино. Расскажи о своей семье.

– Папа и мама у меня были русские. Они приехали в Марсель в девятнадцатом году.

– Ты не помнишь, из какого города или губернии?

– Я очень хорошо помню, такое красивое греческое имя – Херсон.

– Херсон?! Да у меня Нюся из Херсона! – воскликнула Мария по-русски и тут же перешла на французский. – Мои родители и я жили в городе неподалеку от Херсона, в Николаеве. Так что мы земляки. Давай выпьем.

Они чокнулись и отпили по глотку терпкого сухого вина.

– Расскажи о семье.

– Мама и папа еще молодые приехали в Марсель. Потом родилась я. В России папа работал врачом по женским и детским болезням, а здесь ему не разрешили работать. У него не было французского диплома. А я была маленькая и жуткая плакса. Мама убирала в богатых домах, а папа работал грузчиком в марсельском порту. Он был очень сильный. Я родилась в двадцать шестом году, а в сорок втором они погибли, в сорок втором… – Аннет смолкла, справляясь с волнением.

– А что случилось?

– Их расстреляли боши, гестаповцы. В тридцать восьмом мы купили маленький домик в стороне старого кладбища, с маленьким лоскутком земли. Папа все умел делать сам, и он очень украсил домик и привел в порядок наш крохотный сад. Была ночная облава. У нас в подвале прятались бойцы Сопротивления – русский и еврей, совсем молодые, оба раненые. За два дня до этого их к нам привезли те, у кого они были раньше. Побоялись держать их у себя, а папа разрешил. Ну вот, боши всех расстреляли. Наверное, кто-то донес. И солдат расстреляли, и маму с папа́. А я в ту ночь первый раз не пришла ночевать домой, осталась у своего парня, – его родители уехали к родственникам в Авиньон. Вот так чудом я спаслась. Мне еще шестнадцати не было.

Помолчали под стук колес.

– А где ты живешь сейчас?

– Снимаю угол.

– Ты замужем?

– Нет, мадам. Кому я нужна, бесприданница? Мужчины сейчас в большой цене. Говорят, так всегда бывает после войны.

– Угол, говоришь?

– Да, койко-место.

– Это мне знакомо. Я тоже когда-то снимала койко-место.

– Вы?!

– Да, Анечка. – В памяти Марии промелькнул марсельский особняк Николь, который она давным-давно подарила Клодин. – А, впрочем, зачем тебе особняк? – вдруг вслух продолжив ход своих раздумий, сказала Мария по-французски. – Может быть, ты хочешь учиться?

– Конечно, хочу, – вспыхнула Аннет, – кто же не хочет?!

– А кем ты хотела бы стать?

– Когда я была маленькой девочкой, я всегда лечила своих кукол. Я всегда мечтала стать, как папа́: врачом по женским и детским болезням. Но какое это имеет значение… учебу мне не поднять.

– Ничего, как-нибудь поднимем, – неожиданно для самой себя приняла решение Мария, и знакомый холодок пробежал в ее груди. – В Сорбонне?

– Мадам, моя мама говорила на русски: «Не дал бог на свиня рок».

– Не дал бог свинье рог, – да, это по-русски, – засмеялась Мария. – Давай еще выпьем. За Сорбонну! – воодушевленно добавила она, чокаясь с Аннет.

Девушка растерянно пригубила вино, по ее ошалевшим серо-зеленым глазам было понятно, что ей ничего не понятно. Ровным счетом ни-че-го.

– Извини меня, Анечка, – меняя тон с бравурного на задушевный, сказала Мария. – Ты не сочти меня за богатую идиотку. Просто я не каждый день встречаю девушек, как две капли воды похожих на тех, что были со мной еще в те давние времена, когда я жила в России. А в ту ночь, когда погибли твои родители и бойцы, я тоже могла погибнуть, но Бог меня надоумил еще на рассвете того дня уплыть на яхте в открытое море. Так что мне все это очень близко. Ты меня поняла?

– Чуть-чуть, мадам.

– Ты как много работаешь?

– Двое через двое, мадам. В смысле двое суток работаю, двое отдыхаю.

– У тебя есть парень?

– Скорее нет, чем да, мадам.

– Ты хочешь учиться в Сорбонне и через шесть лет стать врачом по детским и женским болезням?

– Мадам Мари, вы фея?

– Нет, просто у меня есть средства, и я хочу, чтобы ты стала врачом, как твой отец.

– Но, мадам Мари, все это так странно…

– Странно? Нет. Не более, чем вся наша жизнь. Хорошо, Аня, я разъясню тебе свою мотивацию. Наливай.

– Но, мадам, мы скоро прикончим бутылку…

– Наливай.

Девушка налила в бокалы красного вина провинции Медок. От хода поезда вино в бокалах играло и отсвечивало, как живое.

– Сегодня я проводила из марсельского порта в Америку любимого человека. Мы не виделись двадцать семь лет. Он тоже русский из России. А встретились, как и с тобой, совершенно случайно на Монмартре. Ты ведь была на Монмартре?

– Нет, мадам. У нас, у поездных, не бывает много времени. Только по ближним к вокзалу магазинам мотнемся и опять в Марсель.

– Ты, кажется, не очень меня понимаешь? – внимательно взглянув на собеседницу, сказала Мария.

– Не очень, – едва слышно пролепетала Аннет.

– Деньги, конечно, играют в нашей жизни важную роль. Но есть многое поважнее денег. В твои годы я тоже была без гроша в кармане, и мне помогли выбраться из бедноты чужие люди. Наливай.

Аннет послушно разлила по бокалам остатки вина.

Выпили и в первый раз попробовали сыры.

– Слушай, время позднее, завтра у нас с тобой куча дел, пойди позови бригадира Луи.

Аннет вышла из купе и вскоре привела Луи.

– Бригадир Луи, я дала вам свою визитку?

– Да, мадам.

– Мсье Луи, есть обстоятельства, по которым Аннет завтра останется в Париже. Вы справитесь без нее?

– Как надолго, мадам?

– Навсегда.

– Но, мадам…

– Вас интересует неустойка?

– Меня нет, но кампанию может заинтересовать…

– Сколько?

– Не понял, мадам… – Луи покраснел, его левый ус задергался кверху.

– Сколько я должна заплатить?

– Но, мадам…

– Аня, оставь нас на минутку, – сказала Мария по-русски.

Девушка вышла из купе.

– Сколько?

– Мадам, – бригадир Луи выпрямился, подобрал живот, горделиво поправил задравшийся ус, – я не возьму ничего.

– Достойно, – похвалила его Мария, – но имейте в виду, если возникнут сложности, я готова соответствовать хоть банковским чеком, хоть наличными. Позовите Аннет.

Бригадир выглянул из купе и пропустил в него свою подчиненную.

– Аннет, господин Луи благородный человек. Идите работайте. Завтра утром мы вместе сойдем на Лионском вокзале.

Ошарашенная Аннет и гордый собою Луи покинули купе. Мария закрыла дверь на задвижку и стала готовиться ко сну.

– Разрешите постелить постель? – негромко постучав в дверь купе, спросила Аннет по-французски.

– Спасибо, Анечка, я сама, – ответила ей по-русски Мария. – До завтра.

– Спокойной ночи, мадам Мари! – пожелала ей Аннет по-французски.

– Спасибо, милая, – опять по-русски ответила Мария.

Она была уверена, что быстро заснет под стук колес и мерное покачивание вагона. Но сна не было ни в одном глазу. Высоко в потолке слабо светился синеватый ночник, в купе было тепло и уютно, а за зашторенным окном летела ночная мгла. Мария живо представила себе эту клубящуюся грохочущую мглу, изредка пробиваемую маленькими синими молниями из-под колес. Ей приходилось видеть ночные поезда со стороны.

Не спалось. Ей показалось, что это из-за мертвенного света ночника. Она присела в постели, нашла на стенной панели нужную кнопку и выключила электрический свет. Плотная тьма охватила ее со всех сторон, но скоро глаза привыкли, и она увидела, что по краям штор кое-где пробивается полусвет, что светлее тьмы.

В темноте все представлялось совсем по-другому, и даже свистящий вдоль вагона мглистый ветер и воображаемые искры в ночи из-под колес скорого поезда. Да что там поезд! Да что там искры! Вся жизнь представлялась по-другому: и настоящее, и прошедшее, и будущее. Все по-другому! Как по-другому? На этот вопрос она не могла бы ответить абсолютно точными словами. Не все тонкости жизни можно передать словами. Слова зачастую лишь прочерчивают линию, указывают направление, намекают на сокровенный смысл или заменяют его. Иногда один жест скажет больше, чем много слов, и вберет в себя больше смыслов и тончайших оттенков. Сейчас, в темноте, Мария вдруг внезапно почувствовала, будто летит она высоко над землей, летит по какой-то странной траектории, которую впоследствии назовут орбитой. И вот летит она вокруг Земли над Францией, над Россией, над Тунисом… Это неземное ощущение длилось, наверно, несколько секунд, но Мария Александровна помнила его до конца своих дней. И вспомнила его особенно ярко и предметно, когда полетел в космос Юрий Гагарин.

Стучали колеса, покачивало вагон, и Мария снова вернулась к земному. Спрашивается, зачем она с бухты-барахты ворвалась в судьбу рыженькой проводницы Аннет, которая так похожа на их николаевскую горничную Аннушку Галушко? Только из-за разительного сходства и потому, что угадала в ней русскую?

Нет, не только, а потому, что без Павла ей стало так одиноко, что она сразу вцепилась в эту Аннет. Вцепилась, сообразив, что сделает Анечку-Аннет детским врачом. Именно детским… Она все-таки очень надеялась, что сбудутся посулы хозяйки гостиницы в Труа.

VII

Иногда житейские обстоятельства складываются так, что сказать правду невозможно и солгать невозможно. Тогда и идет в ход спасительная полуправда. Всем известна судейская формула: «Обязуюсь говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды». А вот о полуправде, о недосказанности здесь ничего не говорится, а зря. В полуправде скрыты огромные возможности для маневра.

Когда Александра, наконец, нашла в себе силы вернуться в коммуналку, где жили они с Ванечкой-генералом, тот встретил ее скованно и настороженно. Так он ее еще никогда не встречал. Даже не подошел обнять и поцеловать.

– Чай поставь, пожалуйста, – снимая куртку, попросила Александра как можно будничнее, притом что на душе у нее «скреблись кошки», а умом она лихорадочно соображала: «Как быть? Что сказать? Что делать?»

Иван долго не возвращался с кухни. Наконец, он явился с новеньким жостовским подносом в цветочек, на котором были большой заварной чайник с красными горошинами по белому полю, такая же сахарница, тонкие стаканы в мельхиоровых подстаканниках, чайные ложки.

– Откуда поднос? – спросила Александра, чтобы оттянуть время.

– Да так, думал, тебе понравится, – отвечал Ванечка-генерал, глядя мимо нее. И этот его взгляд окончательно уверил Александру, что Иван ждет правды. Но она еще потянула минуты две-три, пока разливала чай по стаканам, пока размешивала ложечкой твердый кусковой сахар.

Ее спасла интуиция.

– Ты все знаешь, – наконец сказала Александра.

– Да, я читал закрытые сводки по Ашхабаду. Они проходят по нашему управлению «Восток». Читал про майора Домбровского, тяжелораненого… Он жив?

– Жив, – окончательно справляясь с собой, отвечала Александра. – Мы привезли его в Москву. Он под наблюдением Папикова.

К чаю они так и не притронулись.

– Я всегда чувствовал, что появится он и вернет тебя, – сказал Ванечка и посмотрел на нее таким затравленным, таким беззащитным взглядом, что было понятно: его жизнь рушится. И Александра тут же вспомнила, что точно так сказала ей Ксения в поселке: «Я всегда боялась, что появишься ты и уведешь его».

– Не вернет, – чуть слышно сказала Александра.

– Почему?

– Во-первых, у него есть жена и двое детей, во-вторых… – Александра замялась.

– Что во-вторых?

– У нас будет ребенок, Ваня.

– Ребенок?! – Он даже зажмурился от ослепительной возможности счастья. А когда Иван открыл глаза, в них было столько света и радости, что и Александре стало полегче.

VIII

В дни детства и юности Александры ее мать Анна Карповна чувствовала себя несравненно более одинокой, чем теперь, когда ее дочь стала взрослой, да к тому же еще и прошла фронт. Во-первых, теперь они говорили на родном языке, на русском, во-вторых, с полным взаимопроникновением не только в сказанные слова, но и в их подтекст. Радость поговорить по душам с близким человеком – одна из самых чистых земных радостей.

О чем они говорили?

О разном. От бытовых обиходных тем до разговоров о прочитанных книгах из их сокровищницы – большого деревянного ларя у дверей. От разговоров о жизни многострадального, но все еще не сломленного народа до размышлений о вечном. За долгие годы фактической полунемоты Анна Карповна так истосковалась по русскому слову, что теперь как будто наверстывала упущенное, говорила с дочерью всласть и подолгу. Хотя Анна Карповна до замужества успела окончить лишь гимназию, благодаря самообразованию и тому кругу людей, в котором она вращалась почти до сорока лет, благодаря своей природной любознательности и даровитости, она была человеком весьма разносторонних познаний и вполне самостоятельного ума. С тех пор, как Анна Карповна, наконец, заговорила по-русски, она как бы снова стала не уборщицей тетей Нюрой, а графиней Мерзловской.

И теперь ей не нужно было отделываться междометиями, а можно было, как встарь, говорить развернутыми предложениями широко и свободно.

– Как хорошо, Саша, что мы с тобою ведем не одни только утробные разговоры, – совсем недавно, ранним декабрьским вечером сказала Анна Карповна. – Я имею в виду: «Ели? Не ели? Гуще? Жиже? Разогреть? Не разогреть?» Конечно, утробное тоже важно, но для многих это главный разговор через всю жизнь.

– Да, – охотно согласилась Александра. – Похоже, ты права, ма.

«Ты меня ув-важаешь? – вдруг раздался за стеной в кочегарке пронзительный фальцет вечно пьяненького старичка дяди Васи. – Нет, скажи: ты меня ув-важаешь?!»

– Вот-вот, – засмеялась Анна Карповна, – у нас на Руси всегда было три главных вопроса: «Кто виноват?», «Что делать?», «Ты меня ув-важаешь?» Притом третий вопрос обычно задают под хмельком, по поговорке: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». Не верит наш человек, что сосед, собутыльник или приятель может его уважать. Не верит, потому что неуважение друг к другу у нас прямо-таки разлито в воздухе. Так есть так было и так будет, наверное, еще очень долго. С отмены крепостного права, то есть рабства, у нас ведь еще и ста лет не прошло. В двадцатом веке только-только начала страна подниматься – тут ее и подрезали: война с немцами, революция, Гражданская война, а там и советская власть накрыла так плотно, что «шаг влево, шаг вправо – считается побег», и сколько это протянется, одному Богу известно. Шквальный порыв ветра неожиданно поднял над окном в потолке «дворницкой» снежную замять, очистил стекла от недавнего легкого снега, и высоко в небе мелькнул «молодик» – остророгий серп народившегося месяца.

– Может, полезть на крышу, окно почистить? – спросила Александра.

– И не вздумай. Тебе сейчас лазить по крышам ни к чему.

– Правда, – смутилась Александра, с ужасом вспомнив, как свалилась она в окоп примерно на этом же сроке беременности.

– Сиди, – улыбнулась мама, – а я еще поразглагольствую. Так вот: вопрос «Кто виноват?» тоже очень важный для нас вопрос, потому что никто не хочет брать на себя ответственность. Гораздо надежнее и привычней переадресовывать эту ответственность властям, плохой погоде, неурожаю и прочая. А вот второй наш корневой вопрос «Что делать?» для нас не риторический, а сугубо личный, вопрос на выживание. «Что делать?» То есть как прорваться, как выжить? И наш человек обязательно выкручивается и прорывается. Русские всегда были способны к мобилизации. Все знают слова Бисмарка: «Русские долго запрягают, но быстро едут». Кстати сказать, немцы тоже очень способны к мобилизации. Но немцы – народ, настолько приученный к порядку, что и выкручиваться и прорываться они будут по науке, с обязательным перерывом на обед. Орднунг есть орднунг. Наши же непременно найдут такой ход, который может показаться безрассудным и невозможным даже теоретически. А наш Суворов взял и перешел через Альпы, да еще и пушки перетащили его солдатики. Когда Бисмарк был посланником в России, его пригласили на царскую охоту. Он заблудился в пути, загнал лошадей, и ему пришлось в первой попавшейся деревеньке нанять мужика с лошаденкой, запряженной в простецкие сани. Мужик сказал, что по столбовой дороге ехать до места охоты очень далеко, а через лес, «напрямки», гораздо ближе. Поехали через лес по плохонькой дороге, и мужик гнал свою лошаденку так, что сани бросало от колдобины к колдобине, и Бисмарк не раз прощался с жизнью. А мужик иногда поворачивался к седоку и кричал с залихватской удалью: «Держись, барин, проскочим!» На царскую охоту они успели вовремя. Когда Бисмарк стал канцлером, дела у Германии шли плохо, и однажды он рассказал в рейхстаге об этой поездке с мужиком через лес и добавил: «Здесь, в Германии, один я – Бисмарк, говорю вам: “Держись, проскочим!” А в России так говорит весь народ». Дальше он перешел к тому, что с русскими нельзя воевать, а если играть, то играть только честно или не играть вообще.

– Ну, и как мы выкрутимся? – после долгой паузы с улыбкой спросила Александра, демонстративно поглаживая себя по животу.

– Выкрутимся, госпожа генеральша, не сомневайся. Правда, боюсь, вернется Адам, и ты начнешь нервничать, а это тебе категорически противопоказано.

– Папиков отпустил Адама на два месяца. На сорок пять дней ему достали путевку в санаторий, в Кисловодск, а оттуда он заедет в Махачкалу, к своим, потом назад, в Москву. Не знаю, как мы с ним будем работать… В уме не помещается…

– А Ксения с ним?

– Нет. Он поехал один, но она его провожала, а я нет.

– Саша, но это же правильно. Ты ведь сама его отдала. Честь и хвала тебе за такое решение.

– И зачем мне…

– Что зачем, Саша?

– Ваша честь, ваша хвала…

– Это твоя честь, доченька, не раздражайся. Я тебя понимаю, но делать нечего.

Трудно сказать, чем бы закончился их разговор, но в это время в дверь постучали.

Сидевшая ближе к входной двери на еще недавно скрипучей табуретке Анна Карповна поспешила спросить:

– Хто?

– Свои, – раздалось в ответ.

Анна Карповна проворно подошла к двери, откинула массивный кованый крючок.

– Добрый вечер, – радостно сказал шагнувший в комнату с холода Иван, он же Ванечка-генерал.

– Раздевайся, Ваня, – коснувшись рукава его шинели с золотыми генеральскими погонами на плечах, пригласила гостя Анна Карповна. В ее голосе прозвучало столько материнского тепла и нежности, что Александре стало даже как-то не по себе. Она почувствовала неожиданную для самой себя ревность и одновременно поняла дрогнувшим сердцем, что ее мать и ее Ванечка теперь союзники навсегда.

«Успели найти общий язык, пока меня не было. И табуретки больше не скрипят – все починил Ванечка. Мама раз пять сказала, что теперь они не скрипят. И еще мама как-то проговорилась, что Иван напоминает ей старшего сына Евгения, погибшего в первом бою с немцами на Черном море пятого ноября 1914 года по старому стилю».

Анна Карповна заварила Ксенин чай с мятой и душицей.

– Летом пахнет, – сказал Иван, настороженно вглядываясь в лицо Александры. С тех пор, как она объявила ему о будущем ребенке, он всегда смотрел на нее настороженно, с полной готовностью подстраховать в любую секунду. Он уже знал историю с неудачным разрешением ее первой беременности и старался оградить жену от любой случайности.

– Расслабься, Ваня, – не раз говорила ему Александра, – знал бы, где упадешь, – соломки бы подстелил. Но нельзя эту соломку стелить на каждом шагу. Нельзя!

– Согласен, – отвечал Иван, но сделать с собой ничего не мог, не мог расслабиться. Он понимал, что это плохо, но как приказать себе меньше любить Александру и меньше за нее бояться? Нет, он этого не мог.

То, что Иван любит Александру, едва ли не каждый замечал с первого взгляда, а вот ее чувства к Ивану не бросались в глаза. Сложные были чувства у Александры к Ивану: во-первых, еще с фронта она любила его за молодецкую отвагу и в то же время умение быть отцом-командиром, осмотрительным и мудрым не по годам; во-вторых, он всегда был приятен ей физически. Между ними всегда было то, что потом, через много лет, профессор Ксения Половинкина назвала «биологической приязнью»; в-третьих, у него было хорошее чувство юмора, и они многому смеялись вместе, а это сближает людей, может, и меньше, чем преодоление общих невзгод, но зато гораздо радостнее; в-четвертых, он был генерал, и это генеральство накладывало свою печать на многое в сознании Александры, начиная от мыслей об отце адмирале и кончая тем, что Иван был не просто генерал, а генерал очень молодой и в то же время закаленный в жестоких боях, а не в одних лишь штабных коридорах; в-пятых, его высоко ценила мама, а для Александры ее отношение к тому или другому человеку было во многом определяющим. Короче говоря, до встречи Александры с Адамом в ее душе была почти полная ясность: все шло к тому, что они с Иваном «срастутся», а теперь… А теперь все перевернулось и перекрутилось так причудливо, что от бывшей ясности и следа не осталось. Вся ее жизнь стала теперь как бы зыбкой, и земля, на которой совсем недавно она стояла так твердо, каждую следующую минуту грозила ускользнуть из-под ног. Но главное, – сейчас надо думать не о себе, не об Иване или Адаме, надо думать о маленьком. Ночами ей кажется, что она слышит, как бьется сердце ее еще не родившегося ребенка.

IX

За необыкновенно широким и очень чисто вымытым окном просторной кухни парижского особняка Марии Александровны было еще полутемно. Уличное освещение уже выключили, но ноябрьское утро еще не вошло в полную силу, а мелкий обложной дождь одинаково плотно скрывал от глаз и далеко отстоящую Эйфелеву башню, и находившийся всего лишь в сотне метров от дома мост Александра III, украшенный массивными прямоугольными колоннами с золочеными крылатыми конями на них.

– Ну, че, кофий, круасу, повидлу? – спросила Марию тетя Нюся.

– Не, Нюсь, чего-то такого хочется… Давай яичницу с беконом и с твоими знаменитыми солено-перчеными херсонскими помидорчиками. Остренького хочется, солененького.

– С утра солененького? А ты не понесла, мать? – взглянув на Марию в упор, спросила тетя Нюся.

– Дал бы бог, – смутилась Мария.

– Кажись, дал, – с надеждой проговорила тетя Нюся и троекратно перекрестилась. – Эх, кабы дал! Как бы я его понянчила!

– А где наша Аннет? – перебила ее Мария, суеверно желая уйти от преждевременного разговора.

– Така шустренька, така моторна, – с материнской теплотой в голосе начала об Аннет тетя Нюся. – Ты чуй, я токи встала, а вона вже окно у кухни помыла, пыль во всех комнатах протерла и спрашивает меня по-французскому, как полы натирать, шоб я подучила. Наша дивчина, херсонска! А я ей: иди, мойся, позавтракаем, тогда видно будет. Моется. Та ни, вже помылась, вон писинку муркает в своей комнатке. Аня! – громко окликнула она в приоткрытую дверь кухни, – иди завтракать! – Большинство слов тетя Нюся выговаривала по-украински, но и русские слова получались у нее абсолютно чисто, без малейшего акцента. Такой особенностью устной речи обладали многие жители юга Малороссии, наделенные от природы хорошим музыкальным слухом.

– Сейчас приду! – крикнула из своей комнаты девушка по-французски. – Вот она я! – встала Аннет на пороге кухни через минуту. Веселая, рыжая, чистенькая, с блестящей пипочкой аккуратного остренького носика, с плутовским быстрым взглядом ярко-зеленых глаз с чуть припухшими веками.

«Нет, она все-таки непостижимо похожа на Анечку Галушко, – в который раз подумала Мария, – быть ей детским врачом».

При виде Аннет Мария уже не в первый раз вспомнила всеобщую любимицу их семьи Анечку Галушко. Их семьи – в том далеком сказочном городе Николаеве, с его исключительно прямыми и широкими улицами, чтобы по ним было удобно возить длинномерный строевой лес; с его знаменитыми верфями, на которых строились лучшие корабли Империи, с его градоначальником и начальником порта папа́; с Морским собранием, где ставились спектакли по чеховским пьесам, с оклеенной для звукоизоляции папье-маше и пахнущей мышами тесной суфлерской будкой на сцене.

– Садись за стол, сейчас нам Нюся яичницу сделает, – пригласила Аннет Мария. – Слушай, а у тебя отец был грек? – Все это Мария сказала по-русски.

– Грек. У него мама была гречанка, а отец русский. А вы откуда знаете? – по-французски отвечала Аннет.

– Это не я знаю. Это Нюся.

– Грек! – обрадовалась тетя Нюся, разбивавшая куриные яйца в глубокую тарелку и одновременно ставившая сковородку на газовую горелку.

– Грек, – подтвердила Аннет по-русски.

– Тоды я батьку твово знала. Чернявый, высокий. Во такий, – и тетя Нюся широко развела плечи, изображая богатыря.

Аннет очень обрадовалась, она поняла, что тетя Нюся знала именно ее отца-богатыря.

– Со свинкой, с коклюшем я своих хлопчиков таскала до твого батьки. Хороший был человек, безотказный.

– Настоящий врач и должен быть безотказным, – сказала Мария, – наша Анечка тоже будет врачом. Выучится.

Хотя и Мария, и Нюся говорили по-русски, Аннет все поняла правильно. Ее лукавое личико вдруг стало задумчивым, и она рассудительно сказала по-французски:

– Мир тесен.

– Боже мой! – удивленно проговорила Мария. – Бывают же такие совпадения! Наша Анечка Галушко точь-в-точь так же, как Аннет, иногда вдруг становилась задумчивой и обязательно изрекала что-нибудь рассудительное. Да, что ни говори: «Бывают странные сближенья…»

Аннет жила в доме Марии Александровны вторую неделю. С тетей Нюсей они сразу нашли общий язык, да и Фунтик принял гостью на удивление любезно. Обычно никому, кроме Марии, тети Нюси и доктора Франсуа, он не позволял даже погладить себя, а Аннет с первого дня чесала ему за ушком и под горлом, вычесывала из него лишнюю шерсть густой металлической гребенкой, брала его на руки.

– Фуня, ну ты и предатель, – ласково говорила ему на это Мария Александровна. – Значит, ты считаешь, что Аннет хорошая девушка?

Фунтик жмурился, но не отрицал, что Аннет ему по душе.

Успели они за это время съездить и на медицинский факультет Сорбонны, основанный еще в 1253 году. Все разузнали там честь честью. Оказалось, что занятия на подготовительных курсах медицинского факультета начнутся только в январе, но оплатить их можно было сейчас. Мария оплатила.

– Мадам Мари, как же я буду с вами расплачиваться? – спросила Аннет, когда они сели в машину, чтобы ехать домой.

– Там видно будет.

– Я так не могу, мадам Мари, давайте я пойду работать, пока еще не учусь.

– Ты уже учишься. А расплачиваться будешь не со мной, а с кем-нибудь другим в своей жизни. Ты меня поняла?

– Не совсем, мадам Мари, – сказала Аннет, с интересом наблюдая, как ловко ведет машину Мария.

– Когда ты станешь врачом и будешь зарабатывать хорошие деньги, тебе наверняка встретится молодая девушка или парень, которым надо помочь. Вот так ты отдашь свой долг.

– Отдам, – угрюмо насупившись, непреклонно сказала Аннет.

– Отдашь. Я не сомневаюсь в тебе.

– А мы далеко от Монмартра? – спросила Аннет.

– Недалеко. Точно, давай заедем, я покажу тебе Монмартр.

Улицы Парижа в те времена не были забиты машинами, и дорога до Монмартра не заняла много времени.

Первым делом они посетили церковь Санкре-Кёр, где в намоленной полутьме, стоя в проходе между деревянными скамьями, вознесли свои тайные просьбы Всевышнему.

Потом поднялись на Монмартрский холм, на маленькую площадь, где собирались художники и всегда работали ювелирные лавки. В тот будний пасмурный день мутно-серое небо стояло высоко, и дождя не было, но дул порывистый низовой ветер, погода стояла зябкая, явно не располагавшая к рисункам с натуры. Под облетевшими кленами несколько художников все-таки приплясывали перед своими готовыми к бою мольбертами – вдруг набредет посетитель: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

Аннет захотелось, чтобы ее нарисовали, – это ясно прочитывалось по ее лицу.

– Не спеши, – перехватив обращенный к художникам взгляд девушки, сказала Мария. – Мы еще приедем сюда, когда здесь будет настоящий мастер, я его знаю.

Аннет кивнула в знак согласия.

– А зайдем в кафе? – предложила Мария по-русски.

– Карашо, – также по-русски отвечала Аннет.

– Мадам, мадемуазель, вам кофе со сливками? – спросил их в кафе все тот же пожилой гарсон.

– Нет, – сказала Мария.

– И мне без сливок, – обворожительно улыбнулась гарсону Аннет, и Мария с удовольствием отметила, какая у нее белозубая улыбка. «Хорошие зубы – крепкое здоровье. Дай Бог ей удачи», – подумала о своей спутнице Мария.

В кафе, кроме них, не было посетителей, и это как-то особенно радовало, вносило щемящую ноту единственности и неповторимости каждого ускользающего мгновения. Глядя сквозь чистые стекла широких окон кафе вниз на площадь, на торговцев каштанами с их жаровнями, на художников без работы под облетевшими кленами, Мария Александровна, как и в прошлый раз, когда после кафе она чудом встретила Павла, думала о великом беспамятстве Жизни. Совсем недавно вон там, под кленами, позировал художнику ее Павел, а сейчас он далеко в Америке, и ничто на этой Монмартрской площади не напоминает, что он был когда-то здесь, ничто, кроме ее, Марииной, памяти. Нет, еще сохранился карандашный набросок портрета Павла, сделанный здесь, на Монмартре: «…а если что и остается чрез звуки лиры и трубы, то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы». Да, именно так: память на этом свете остается «через звуки лиры», то есть через литературу и искусство. И еще память остается через «звуки трубы» – имеется в виду труба, призывающая на смертный бой, то есть остается память о войнах. Печально, но это так, и никак иначе.

– Аннет, давай еще по чашечке кофе с пирожными, – сказала Мария, – очень хочется пирожных…

Гарсон был доволен новым заказом и сказал, что пирожные у них только испекли, отличные пирожные эклер, крем чудный!

– Сто лет не ела пирожных, а тут вдруг захотелось невыносимо, – сказала Мария, а подумала о своей возможной беременности.

Когда гарсон принес счет, Мария полезла в сумочку за кошельком, но Аннет опередила ее.

– Разрешите, я заплачу, пожалуйста, – голос девушки прозвучал так напряженно, так просительно, что Мария убрала свой кошелек.

Знакомый холодок пробежал в груди Марии. Она доверяла этому холодку, – до сих пор он ни разу ее не обманывал.

– Слушай, Аня, у меня есть деловой разговор. Говорить по-французски или по-русски?

– Если разговор серьезный, то лучше по-французски, – настороженно отвечала девушка.

– Хорошо. Давай по-французски. Аннет, жизнь полна неожиданностей, бывают всякие штуки. Ты меня понимаешь?

– После того, что случилось со мной, понимаю, – лукаво отвечала Аннет.

– Вот и хорошо. Я решила купить тебе квартиру, чтобы ты чувствовала себя независимой от меня.

– Квартиру?

– Да, небольшую, например, из трех комнат. Есть хорошие доходные дома с хорошим обслуживанием. Квартиры будут только расти в цене. Ты согласна?

– Согласна, – они будут расти в цене.

– Нет, я спрашиваю, тебя устроит трехкомнатная?

– Нет, мадам.

– А сколько тебе надо комнат? – ошарашенно спросила Мария.

– Нисколько. Я не приму такого подарка, мадам.

Золушка явно не собиралась садиться в золоченую карету. Да, знакомый холодок пробежал в груди Марии, да, она приняла решение, но не тут-то было.

Мария взяла паузу, а когда поняла, что не перемолчит рыженькую и такую, казалось, простенькую Аннет, наконец, сказала:

– Почему ты отказываешься? Такие предложения делаются людям не часто.

– Возможно, мадам, но это не для меня.

– Все-таки объясни, если можешь, – очень мягко попросила Мария, – я ведь тебе предлагала от чистого сердца.

– Я верю вам, мадам Мари, но вы ведь совсем меня не знаете. Может, завтра я брошу все и укачу обратно в Марсель.

– Ты не хочешь учиться?

– Очень хочу, мадам, но меня ведь будет мучить совесть, – вдруг я не отдам тому, следующему по вашей цепочке, то, что возьму у вас.

– Почему?

– Мадам, тому может быть тысяча причин: я могу заболеть, могу влюбиться, выскочить замуж и нарожать кучу детей… Я очень хочу много деток.

– Кто же не хочет… – чуть слышно произнесла Мария. – Ладно, я тебя понимаю, давай поживем, поучимся годик, а там как карта ляжет.

– Вот это подходит! – просияла Аннет.

X

«В двадцать лет ума нет – и не будет. В тридцать лет жены нет – и не будет. В сорок лет денег нет – и не будет». Мария Александровна знала эту поговорку еще с николаевских времен. Так частенько говоривала ее нянька баба Клава. Войдя в зрелый возраст, Мария Александровна однажды подумала, что в ее собственной жизни все было не совсем так. Ум ее проявился рано, и денег до сорока лет к ней пришло столько, что и за десять жизней не прожить, если, конечно, не играть в азартные игры или не раздавать имущество бедным, как сделал когда-то Блаженный Августин из Карфагена, да и многие другие люди делали это и до, и после него. И с умом, и с деньгами все было по поговорке, а вот муж ее Антуан спустился с небес, когда Марии было за тридцать. Правда, и исчез Антуан в небе над Ла-Маншем, когда ей еще не исполнилось сорока лет.

Деньги, деньги, деньги… как много говорят и как много думают о деньгах люди, конечно, прежде всего те, у кого их слишком мало или слишком много.

Деньги играли в жизни Марии Александровны довольно странную роль. В детстве и отрочестве она просто не замечала их существования – все, что было ей нужно, приходило как бы само собой от родителей. В Тунизии, в севастопольском Морском корпусе, что нашел приют в высеченном в скалах форте Джебель-Кебир, она жила на всем готовом, не видела денег и лишь понаслышке знала об их существовании. В губернаторском дворце Николь ей тоже было не до денег, и там же в конце концов она отказалась от большого состояния, чем сильно обидела свою спасительницу. Первые живые деньги дал на дорогу из Тунизии в Прагу ее крестный отец адмирал Герасимов, а адмирал Беренц подарил массивный платиновый перстень с большим васильково-синим прозрачным сапфиром. В Праге она сдала его в скупку, ей дали денег, и перстень спас ее в первые месяцы пражского выживания. Но ни деньги, которые дал ей крестный, ни деньги, полученные за перстень, не запечатлелись в памяти как деньги. По-настоящему свои первые деньги она получила за работу в посудомойке Пражского университета, где долгими вечерами перемывала горы грязной посуды, где неистребимо пахло прогорклым жиром, закисшими мокрыми тряпками, пропаренной грязью со сложным букетом наипротивнейших запахов. При исключительно тонком природном обонянии Марии ей было очень тяжело в посудомойке, но она выстояла, она продержалась до тех пор, пока не нашла репетиторства, пока не появились хорошенькая Идочка и другие ученики. В посудомойке пальцы ее рук разбухали от горячей воды, и каждая подушечка каждого пальца становилась белою и рыхлою. После того как она отработала в посудомойке первые две недели, ей дали несколько хрустких новеньких цветных бумажек прямоугольной формы – чешские кроны. Вот эти полученные за противную тяжелую работу бумажки и вошли в ее сознание как деньги. Потом во Франции на заводе «Рено» ей давали другие бумажки, французские. Ей всегда было удивительно, что прямоугольную цветную бумажку можно обменять хоть на ботинки, хоть на колбасу… В банке господина Жака она узнала, что первые бумажные деньги появились в Китае в XI веке и продержались там триста лет. Потом в Китай пришел экономический упадок, как сказали бы сейчас, кризис, бумажные деньги перекочевали в Европу, и только в последней четверти XVIII века получили хождение в России. Все это господин Жак рассказывал Марии, когда устроил ей экскурсию в святая святых своего банка – в хранилище. Там Мария в первый и в последний раз в своей жизни увидела такое количество штабелей с пачками бумажных денег, что они совсем перестали восприниматься ею как деньги, а только как прямоугольные цветные листочки, сбитые в пачки со специфическим запахом типографской краски.

– Если хочешь иметь большие деньги, то лучше всего работать с самими деньгами как с товаром, – сказал ей тогда банкир Жак. – Конечно, деньги надо любить. Я не стал первым банкиром Европы, наверное, потому, что отношусь к ним с юмором, а они не прощают такого отношения к себе. Надо любить именно сами деньги, а не те удовольствия или то имущество, которые можно за них получить. Я в прошлом морской офицер, артиллерист, и это мешает мне беззаветно любить деньги ради денег. Я всегда понимал, что если некое удовольствие от жизни можно купить, например, за сто франков, то удовольствие в два раза большее уже не за двести, а за сто, умноженное на сто, – за десять тысяч; а в три раза большее не за двадцать тысяч, а за десять тысяч, умноженные на десять тысяч, – за сто миллионов, а дальше начинаются такие цифры, покрыть которые нельзя всеми деньгами мира. Так что возможности денег вполне конечны, и потом, кое-что нельзя купить и кое-что нельзя продать. Вы имейте это в виду, Мари, – закончил он иронично и по-отечески ласково прикоснулся теплой сухой ладонью к ее руке.

– Спасибо, мсье Жак, ваши стеллажи с цветными бумажками очень убедительны.

– Но вы уж не говорите о них столь пренебрежительно, – улыбнулся банкир Жак, показывая ровные вставные зубы, – за этими цветными бумажками стоят большие договоренности. Весь мир спасают от хаоса договоренности, они как корсет, и бумажные деньги играют в этом корсете не последнюю роль. И еще очень важна охранная функция денег. Если у вас одна комната золота, а у меня полторы, то появляется соблазн вас съесть. И вы стремитесь к тому, чтобы у вас тоже было полторы. Ничто так не умиротворяет, как равенство сил. Военные и политики называют это паритетом.

Если бы не школа банкира Жака, то вряд ли и сейчас Мария управляла бы деньгами с тем умением, с каким она ими управляла. Конечно, наследство Николь и Шарля было велико, но и без него она осталась бы на плаву. В годы войны ее состояние выросло многократно как в Северной Африке, так и во Франции. В том числе она успела купить за бесценок много недвижимости, стоимость которой сейчас, после войны, растет не по дням, а по часам. Видит бог, она много помогала людям, но делала это скрытно, как и подобает настоящим благотворителям. Только-только заканчивали университеты ее «солдатики» из тех, что она вывезла из Франции в Тунизию, а потом переправила в Америку или в Канаду, как, например, Толика Макитру.

Что ни говори, а деньги позволяют многое. С деньгами многое проще. Вот, например, ту же Аннет она взяла и выдернула из, казалось, навек проложенной для нее железнодорожной колеи. Выдернула, ну и что? А квартиру-то Аннет не захотела… С достоинством девочка, а на вид такая простенькая. Дай Бог, чтобы она стала врачом. А если бы родился ребенок… Мария Александровна прервала свои размышления, трижды суеверно постучав по спинке деревянной кровати, на которой она лежала у себя в спальне. Дальнейший ход ее размышлений о значении денег мог быть только один: если родится ребенок, тогда все, нажитое ею, получит новый смысл…

Только в начале шестидесятых годов XX века в Париже появилась известная теперь во всем мире сеть итальянских магазинов «Пренеталь» (перед рождением). А в те времена, когда игрушками, куклами, сосками и прочими товарами, сопутствующими появлению младенцев, вдруг горячо заинтересовалась Мария Александровна, все детское снаряжение, как правило, можно было купить в отделах галантереи больших магазинов или в мелких лавочках, торговавших всякой всячиной.

К Новому, 1949 году Мария Александровна сшила себе в дорогом ателье несколько просторных платьев. Еще она купила несколько пар мягких туфель на низком каблуке. Однажды ясным днем в ее авто чуть не врезался встречный автомобиль. Мария Александровна перестала садиться за руль и везде ходила пешком. Теперь, на радость Фунтику, они подолгу гуляли в саду Тюильри, созерцали его красоту и, с не меньшим удовольствием, любовались няньками, катавшими малышей богатых родителей в нарядных разноцветных колясках. Ей тоже страсть как хотелось купить коляску, но она знала, что есть вещи, которые нельзя делать преждевременно, – примета плохая. На покупку коляски Мария Александровна не решилась, но от того, чтобы зайти в магазин поглазеть на кукол и мягкие игрушки, никак не могла удержаться. Когда она разглядывала кукол, плюшевых зайцев, кошечек, собачек, ее прямо-таки пробирала сладкая дрожь.

– Ты аж светишься вся, Маня! – заметила как-то тетя Нюся на чистом русском языке, и в ее голосе и в улыбке было столько материнской радости, что Мария невольно обняла тетю Нюсю и тихонько поплакала у нее на плече.

На следующий день она решилась, наконец, пойти к доктору. Мария считала, что срок уже достаточный и тянуть дальше не имеет смысла.

– Я с тобой пойду, – решительно объявила тетя Нюся.

– Зачем?

– Надо. Тебе жалко?

– Да нет, иди ради бога, – благодарно улыбнулась Мария.

– На машине, чи пешие? – спросила тетя Нюся.

– На машине, – решила Мария, – ты умеешь водить мою машину?

– А то! – удивилась тетя Нюся, – я ж иногда ездию заправлять, мыть.

– Тогда держи, – Мария взяла из вазы, стоявшей на широком подоконнике в кухне, ключи от автомобиля на брелоке с маленьким одногорбым серебряным верблюдом. Машины она меняла почти каждый год, а брелок оставался старый, еще довоенный, тунизийский.

На улице было сыро, пасмурно, зябко. Круглым светлым пятном едва угадывалось сквозь пелену облаков солнце.

– Светит, да не греет, – взглянув на небо как-то очень грустно, почти безнадежно сказала сама себе Мария, истосковавшаяся в зимней мгле бесконечно длинных вечеров и ночей. Тетя Нюся сидела в машине и не могла ее слышать, а то бы обязательно дала отпор вдруг накатившей на Марию меланхолии и неуверенности в себе.

Улицы в те времена были почти пустые, и они доехали до места за четверть часа.

– А ты хорошо рулишь, молодец! – похвалила тетю Нюсю Мария, настроение которой резко изменилось к лучшему.

– Твоя школа, – улыбнулась тетя Нюся, – я и Анечку обучу. Сейчас она на занятия ходит, да и темнеет рано, а как день начнет прибавляться, так и обучу.

– Нет, – сказала Мария, – мы отдадим ее в автошколу, не надо мне самоучек.

– Ладно, – согласилась тетя Нюся, выходя из автомобиля.

У самого подъезда клиники Мария вдруг повернула назад.

– Ты шо, Маня? – перехватила ее за рукав дорогого пальто тетя Нюся.

– Не хочу, давай в другой раз, давай домой, – скороговоркой проговорила Мария.

– Не, Маня, пийдымо. Шо таке? Пийдымо, – и тетя Нюся взяла ее за руку и, как маленькую, ввела в здание.

Как это обычно бывает в дорогих клиниках, в помещении было светло, тепло, просторно, чисто. И никаких запахов лекарств. В клинике пахло точно так же, как в спальном вагоне поезда «Марсель – Париж»: немножко чабрецом, чуть-чуть душицей, чуть-чуть лавандой. Наверняка запахи комбинировал один и тот же парфюмер, очень дорогой и модный. Видимо, этот тонкий смешанный аромат был признан кем-то как бы неотъемлемой частью комфорта высокого уровня. Мария так волновалась, что даже не обратила внимания, что, кроме них с тетей Нюсей, в клинике нет посетителей.

Представительный рослый швейцар средних лет проводил их в гардеробную комнату, помог снять пальто и повесил их на красивые деревянные плечики. Потом к ним подошла седовласая статная распорядительница с очень ухоженным молодым лицом и выслушала просьбу Марии Александровны о консультации у гинеколога.

– Сегодня не приемный день, – начала распорядительница.

– Ладно, в другой раз, – обрадованно прервала ее Мария Александровна.

– Нет-нет, мадам, вы пришли в первый раз, и мы обязательно вас примем, – торопливо проговорила распорядительница. – Вам так повезло – сегодня здесь сам профессор Шмидт. Одну минутку. – Распорядительница прошла в глубину помещения и скрылась за белою дверью какого-то кабинета.

Профессор Шмидт оказался совершенно древним крохотным, худеньким, в роговых очках, занимавших едва ли не половину его сморщенного личика с коричневыми пигментными пятнами на щеках и на лбу, с глянцевито поблескивающей лысиной какой-то удивительной строго квадратной формы, с пучками седых волос, торчащими из крупных ушей, свидетельствующих, как известно, о незаурядности натуры.

Прежде, чем осматривать Марию Александровну, он задал ей несколько вопросов, традиционных в его профессии. Выслушал ее ответы без эмоций, хотя чуть удивился, что беременность первая, но не стал это никак комментировать, а только пожевал тонкими бескровными губами.

Профессор Шмидт говорил по-французски с явным акцентом, судя по его фамилии, немецким. Мария Александровна хотела, было, заговорить с ним по-немецки, но в последний момент передумала. Пойди разбери этих немцев, когда у них столько разнозвучных наречий, когда житель Мюнхена плохо понимает жителя Франкфурта, а тот вообще не понимает жителей Кельна, говорящих на кельше.

– Мадам, давайте возьмем паузу, – сказал профессор после осмотра. – Встретимся через пару недель, тогда я все изложу точно. – Голос Шмидта наполнился уверенной силою, и Мария Александровна вдруг увидела, что за толстыми стеклами очков у него большие карие молодые глаза, в которых светится живой ум. – Вы боитесь рожать?

– Нет, что вы, я мечтаю!

– Да-да-да – это тоже вариант, – как бы отстраненно пробормотал профессор Шмидт и пошел к раковине мыть руки во второй раз.

– Кому мне платить?

– Никому. Первая консультация у меня всегда бесплатно. Жду через две недели. В среду, в два часа дня.

– Ты шо така растеряна? – спросила тетя Нюся, когда они вышли из клиники.

– Не знаю. Ничего не сказал. Сказал прийти через две недели. Как-то странно.

– Нормально, – открыла дверь машины тетя Нюся, – сидай, значить, срок маленький. Надо ждать.

– Подождем, – скованно улыбнулась Мария.

Тетя Нюся вела машину очень плавно, очень аккуратно.

– Вянет лист, проходит лето,

Иней серебрится,

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться, —

вдруг напела вполголоса Мария и потом повторила еще и еще.

– Чиво ты заладила? – удивилась тетя Нюся, когда они подъехали к своему дому.

– Фамилия у профессора Шмидт, вот и привязалась старая песенка.

XI

Комната была маленькая, одиннадцать квадратных метров, но зато своя, хотя и в коммунальной квартире, но зато в самом центре Москвы, в добротном четырехэтажном особняке, построенном в стиле модерн в начале XX века, когда гибель стремительно богатеющей Российской империи, казалось, еще и не маячила на горизонте.

Впервые порог этого дома Александра переступила, держа за руку своего шестилетнего крестного сына Артема. Ванечка-генерал, совсем недавно переехавший в свою комнату из офицерского общежития, пригласил Александру на новоселье, а она взяла с собой маленького Артема как щит от возможных недоразумений. Тогда, в конце лета 1948 года, отношения Ивана и Александры еще носили не вполне определенный характер, хотя, по всем признакам, определяться было самое время. Во всяком случае, красивая генеральша Нина все уши прожужжала Александре по этому поводу, да и ее мать Анна Карповна считала Ивана серьезным претендентом на руку и сердце дочери. Ванечка предполагал отмечать новоселье вдвоем с Александрой, но нашел в себе силы не выказывать разочарования при виде третьего лишнего, тем более такого хорошенького, так приветливо сияющего большущими черными глазами, едва ли не в половину маленького личика.

– А зачем в таком большом доме у тебя такая маленькая комната? – с ходу спросил адмирала мальчик.

– Тебе не нравится? – вопросом на вопрос ответил Иван.

– Да, не нравится. Когда я вырасту большой, я возьму себе весь этот дом, понял?!

– Договорились, бери! – согласился адмирал и пожал маленькую ладошку мальчика.

Иван и Александра весело рассмеялись, а Артем сначала насупился, но потом тоже засмеялся.

Тогда казалось, что этот разговор лишь разрядил натянутую обстановку, а через сорок пять лет выяснилось, что маленькому Артему, как в сказке, приоткрылось на миг будущее. В начале девяностых годов XX века Артем Каренович выкупил особняк и приступил к его реставрации.

С тех пор, как Александра переселилась к Ивану, их отношения теплели с каждым днем. И давность знакомства, и фронтовое братство, и физическая приязнь друг к другу, и присущее обоим натуральное, а не натужное чувство юмора делали их совместную жизнь вполне комфортной.

Да, пока Александра еще не любила Ивана так, как любил ее он, но все шло к тому, что их супружество становилось неминуемым. Иногда Александра даже подумывала, что хорошо бы им обвенчаться. Воображала себя в белой воздушной фате, а Ивана в генеральском мундире. Воображалось все очень здорово, правда, нередко вместо лица Ивана возникало лицо Адама, а генеральский мундир, белые перчатки – все оставалось неизменным. Да, о венчанье она подумывала, но вслух ничего такого не высказывала, так как знала, что в положении Ванечки-генерала венчание в церкви невозможно. В общем, все шло своим ходом, а тут Ашхабад… После Ашхабада их отношения едва не обрушились, но неожиданно выстояли, как счастливый дом после землетрясения. Их общий дом устоял, а трещины были не в счет… И устоял он не в последнюю очередь благодаря ее беременности. Так, еще не родившийся ребенок начинал управлять судьбами взрослых людей. В дальнейшей своей жизни Александра Александровна не раз была свидетельницей похожих ситуаций.

В тот день, когда в Париже Мария впервые посетила профессора Шмидта, в Москве Александра проснулась утром за десять минут до звонка будильника, который поднимал их с Иваном всегда ровно в 6.30 по московскому времени.

Десять минут вроде бы так мало, а Александра успела за эти 600 секунд прочувствовать и пережить так много, что хочешь не хочешь, а задумаешься об относительности всего земного.

Раньше Александра спала у стенки, а Иван с краю их не слишком широкой полутораспальной кровати с никелированными спинками. После того, как Александра окончательно уверилась в своей беременности, по ее просьбе они поменялись местами.

Она проснулась оттого, что ее разбудила дочь. В том, что родится не сын, а дочь, Александра не усомнилась ни разу.

Разве словами выразишь это чувство, когда тебя будит навстречу новому дню еще не родившаяся дочь? Все слова тут какие-то маленькие и тусклые, а душа замирает от невыразимого счастья жить сразу двумя жизнями.

Иван всегда спал очень тихо, его дыхания почти не было слышно, и это нравилось Александре, как и то ровное тепло, которое исходило от его тела. Много лет спустя, но еще глубоко при советской власти, Александра прочитала в потрепанной «Роман-газете»[7], в повести своего современника: «Семьей всегда было для меня нечто, пронизанное общим теплом».

С Иваном ей, конечно, спокойно, и решение вроде бы принято ею бесповоротно, но через неделю вернется Адам, и что тогда? Как ей работать с ним рядом изо дня в день? Как им работать бок о бок? Они ведь не устоят и снова бросятся в объятия друг друга, как в Ашхабаде. А дочь? Вон толкается… – Александра положила себе на живот обе руки, и толчки прекратились. Нет, это невозможно…

Александра пришла на кафедру за полчаса до урочного времени. Ни Александра Суреновича Папикова, ни его жены Натальи еще не было на работе. Открыв дверь своим ключом и не зажигая света, она прошла в зимнем утреннем сумраке просторного кабинета к столу Папикова, положила заявление об увольнении и убежала на лекции.

– Что это значит? – бесстрастно спросил Папиков свою жену Наталью, прочитав заявление Александры. – Взгляни, – и он протянул ей листок.

– Нормально, – сказала Наталья, пробежав глазами написанное на листке. – Ей сейчас так тяжело…

– Что тут нормально? Ни с того ни с сего?! В чем дело? – приподняв очки на лоб, недоуменно спросил Папиков.

– Саша, ты меня удивляешь, – она ведь беременная.

– Ну и что? Беременная радоваться должна, а не кидать заявления. Мы фронт прошли…

– Саша, при чем здесь фронт? Она сейчас замужем за своим бывшим комбатом, а теперь генералом.

– Ну и что?

– Саша, какие вы странные мужчины… Ребенок от генерала, а тут Адам… чего непонятного?

– А-а, я как-то не сложил, – поморгав усталыми карими глазами, смутился Александр Суренович.

– Ты не сложил, а она сложила. Как ей работать с одним мужем, а жить с другим? Но главное, я думаю, для нее ребенок. Она боится за ребенка. У нее уже был печальный опыт, и сейчас для нее главное – сохранить ребенка. А если работать с нами и Адамом, то никаких нервов не хватит.

– Х-м-м, разумно. Ладно, дайте мне время, – почесал еще небольшую лысину Папиков, – сообразим, что-нибудь придумаем.

Придумывать не пришлось.

В дверь кабинета робко постучали.

– Входите! – громко крикнула Наталья.

И вошла Ксения Половинкина.

– Вы к кому? – спросила никогда прежде не видевшая Ксению Наталья.

– К Сурену Папиковичу Александру, – прыгающими губами проговорила Ксения и сама первая засмеялась, и на глазах ее выступили слезы.

И Наталья, и Александр Суренович Папиков тоже засмеялись.

– Значит, ко мне, – вставая из-за стола, добродушно проговорил Папиков. – Я Александр Суренович, а ваше имя?

– Ксения.

– Я слушаю вас, Ксения.

– Адам прислал, муж мой Адам Домбровский прислал телеграмму. У него папа умер. И вам прислал, а свой адрес забыл… вот я пришла.

В кургузом коричневом плюшевом пиджаке, в нелепой по январским холодам цветной шифоновой косынке, в юбке от школьной формы, в стоптанных туфлях-лодочках, в светло-коричневых чулках в резинку с бледным, почти детским личиком, Ксения никак не была похожа на жену.

– Сходи в деканат, – попросил Папиков Наталью, – наверняка там телеграмма застряла. – А вы присаживайтесь, пожалуйста, – пододвинул он стул Ксении, а сам сел за свой письменный стол.

– А где Саша? – как бы ища последней защиты, спросила Ксения.

– Саша на лекциях, скоро придет. Сейчас и Наталья вернется, будем чай пить, знакомиться.

– Мне некогда, у меня поезд, – робко сказала Ксения.

– Точно, в деканате лежала, – входя в кабинет, подала Папикову телеграмму его жена.

«Отец умер тчк Болезнью матери задерживаюсь неопределенное время тчк Домбровский».

Когда на кафедру возвратилась с лекций Александра, Ксения и Наталья пили чай, а Папиков говорил по телефону с заместителем министра здравоохранения Иваном Ивановичем, сына которого Александра крестила недавно в Пушкинской купели Елоховского собора, выступив в роли его крестной матери.

– Иван Иванович, ты помнишь моего ассистента по Ашхабаду майора Домбровского? Да-да, того, что был ранен в патруле, которого мы привезли в Москву. Я отпустил его на реабилитацию после ранения. Ну да, ты ведь сам доставал ему путевку в Кисловодск. Да, и прислал телеграмму, что отец умер, а мать тяжело больна, и он задерживается. Ты там сообрази… Длительную командировку? Как моему ассистенту? Годится. Все бумажки я тебе представлю. Спасибо. – Папиков положил трубку.

– Оформим его переводом с правом возвращения в столицу, а там видно будет, – сказал он, обращаясь к Александре и Наталье. – Ну, а пока письма ему передадим с Ксенией, деньжат…

Письмо к Адаму далось Александре легко. Она выразила ему соболезнование по поводу кончины его отца, о себе написала коротко: «У меня все идет своим ходом». А вот как подписаться – долго не могла сообразить. «Вечно твоя Саша»? – Глупо. «Александра Домбровская» – еще глупей. Думала, думала и, наконец, подписала просто: «Александра». Нелегко ей далась эта подпись, но все-таки она нашла в себе силы ничего не клянчить, ничего не вымогать, ни на что не намекать, а сохранить собственное достоинство. Хотя что там достоинство, что гордыня? Жизнь свою она бы с радостью бросила ему под ноги. Но теперь она не одна: есть Ванечка, и есть в ней еще кое-кто, поважнее Ванечки и, наверное, даже Адама.

XII

Мария и тетя Нюся ни слова не говорили с Аннет по-французски, только по-русски, и она делала удивительные успехи в овладении языком. Видимо, еще с младых ногтей, от папы с мамой, которые общались в семье по-русски, у Аннет остался большой пассивный запас слов. А теперь, в разговорах с Марией и Нюсей, русские слова, как по волшебству, выплывали из памяти одно за другим, а то и выстраивались целыми фразами.

В Аннет было столько энергии, что даже работящая, неутомимая тетя Нюся, и та ей дивилась. Аннет возвращалась из университета с подготовительных курсов в половине третьего, обедала с тетей Нюсей, а иногда и с Марией, выводила на часок погулять Фунтика, который ее обожал, и начинала хлопотать по дому. Она всегда находила что помыть, почистить, протереть. Особенно любила Аннет гладить белье. И тетя Нюся, и Мария делали обычно это без удовольствия и удивлялись Аннет:

– Неужели тебе нравится?

– Еще как!

Раньше полы во всем особняке, и в том числе на их этаже, натирали мастикой два здоровенных дядьки, а теперь Аннет выговорила себе право натирать на их этаже полы сама.

– Они пусть натирают на первом этаже и на втором, а у нас – я сама, в свое удовольствие.

– Попробуй, – с улыбкой согласилась Мария, – если силы девать некуда. – Чужие люди в доме теперь были бы для нее действительно в тягость. В последнее время Мария стала слишком раздражительной. Только Нюся и Аннет не мешали ей, а на остальных глаза бы ее не смотрели. – Попробуй, Анечка. Но ведь нужны мастика, щетка…

– Купим в мага́зине, – сказала тетя Нюся.

– В мага́зине, так в мага́зине, – незлобливо передразнила ее Мария. – Купите.

И они купили.

Нужно сказать, что с появлением в доме Аннет и Марии, и Нюсе жить стало гораздо веселее, чем прежде. От девушки прямо-таки веяло недюжинной жизненной силою и неисчерпаемой ежеминутной доброжелательностью. В каждом слове, в каждом движении, в каждой ужимке ее милого остроносого личика в ореоле рыжих кудряшек, в слегка плутоватом блеске ее серо-зеленых глаз с припухлыми веками сквозили веселье и отвага юного существа, наделенного редким чувством обладания жизнью. Ей нравилось, когда светило солнце, нравилось, когда шел дождь, нравилось, когда ветер гнал по низкому небу мглистые облака, нравились прохожие, нравились дома и улицы, нравилось заниматься на подготовительных курсах в университете. Видя ее веселый нрав, некоторые студенты пытались ухаживать за ней как за легкой добычей. Она с удовольствием хохотала в ответ на их простенькие шутки, а тому, кто пробовал распускать руки, сразу давала по этим рукам ребром ладони, да так больно, что у ухажеров аж искры из глаз сыпались. Ребра ладоней она постоянно била обо что-нибудь твердое, – этому ее когда-то еще отец научил, так что она была вооружена не на шутку.

– Нюся, у меня соски нагрубли, – светясь от счастья, сказала Мария, когда они были на кухне вдвоем, если, конечно, не считать Фунтика, что лежал на коврике у дверей.

– Тай слава богу! – троекратно перекрестилась тетя Нюся. – До профессора ще чуток осталось. Потерпи.

– Потерплю. Еще целая неделя… сегодня ведь среда?

– Середа, середа. Тай ты справна стала, добре то. Добре…

– Точно, справна. Я сегодня рассматривала себя в большом зеркале в ванной, со всех сторон осмотрела… живот вырос, соски нагрубли и потемнели.

– Все так, все так, – улыбаясь, проговорила тетя Нюся. – Господи, як я понянчу цу дитину! – И она молитвенно прижала обе руки к груди.

Легко сказать – потерпи. Днем-то еще ничего, то в бюро на втором этаже можно найти занятие, то погулять с Фунтиком. Ночью ждать нестерпимо. О чем только не передумала Мария в долгие ночи. В популярной брошюре про беременность она прочла, что, ожидая ребенка, надо стараться думать только о хорошем, вспоминать хорошее, смотреть на красивое, есть все чистое и простое, выращиваемое в той местности, где будущая роженица живет, – и никакой экзотической пищи, никаких изысков, а о табаке и алкоголе просто надо забыть. Слава богу, Мария никогда не курила, да и к выпивке не было у нее специальной тяги, только так – поддержать компанию. Вся ее жизнь теперь была словно нацелена в одну точку.

Конечно, она много вспоминала о днях своего детства и отрочества в России. С особенной нежностью вспоминала свою семью и годовалую сестричку Сашеньку – кудрявую, белокурую, в белоснежной пелеринке. В том роковом 1920-м Сашеньке исполнился всего годик. Она родилась уже после гибели папа́. А маме было тогда чуть ли не сорок лет. Это казалось так много… Сейчас Марии самой за сорок, и это не кажется много. Лица сестренки она толком не помнила, да и фотография осталась единственная. И даже не фотография мамы у камина с Сашенькой на руках, а только обрывок: лицо мамы и вся ее фигура в длинном траурном платье, ручонка Сашеньки в белой пелеринке и часть камина. Половина маминой головы, плечо, к которому прижималась Сашенька, да и сама сестричка исчезли вместе с другой частью фотографии. Эта ручонка Сашеньки с перевязочками на пухлых пальчиках, белая пелеринка сейчас так умиляли Марию, что, ложась спать, она клала теперь этот обрывок фотографии к себе под подушку, с правой стороны головы – Мария спала на правом боку, и ей удобно было поглаживать часть старой фотографии левой рукой, очень удобно. Это нежное прикосновение успокаивало ее, вселяло силы и надежды.

Вянет лист, проходит лето,

Иней серебрится.

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться.

Как странно устроена жизнь: еще неделю назад она знать не знала и слышать не слышала об этом профессоре Шмидте, а теперь вдруг на нем свет клином сошелся. Даст бог, все будет в порядке, она разрешится от бремени и купит доченьке много белых пелеринок. А почему доченьке? А если сын? Нет, сына Мария даже не могла вообразить. Почему-то все ее существо говорило о доченьке. Назвать в честь мамы Анной? Нет. Нельзя. Мама жива, – это она точно чувствует. Именами живых новорожденных не называют – примета плохая. Тогда как назвать? Ладно, поживем – увидим.

Усилием воли она переключила свои мысли на Аннет. Надо завтра же открыть ей счет, а лучше два счета: один на текущие мелкие расходы, а второй большой долговременный под хороший процент. Почему она вдруг решила немедленно открыть банковские счета на имя Аннет? На этот вопрос Мария и сама не могла бы ответить, но интуиция подсказывала, что так надо. А она доверяла своей интуиции.

– Аннет, сегодня ты не идешь на занятия, – объявила на следующее утро Мария, – бери свои документы и поедем по делам.

– Сегодня у нас нет занятий, и я хотела натирать полы. Это мне на три дня, тем более в первый раз.

– Ничего, полы подождут. Есть дела поважнее. Нюся, ты поведешь мою машину.

– Хорошо, – безропотно согласилась тетя Нюся, знавшая за своей подругой и покровительницей склонность к резким движениям в этой жизни.

Когда Мария назвала адрес, тетя Нюся поняла, что они едут в один из крупнейших банков Франции. Однажды Мария уже возила ее туда, а вот теперь очередь Аннет. Все понятно… но зачем такая спешка?

В банке они открыли на имя Аннет два счета: текущий, для житейских расходов во франках, и накопительный – под хороший процент в американских долларах. Потом, как когда-то и в случае с тетей Нюсей, они поехали в другой банк, конкурирующий с первым, и проделали там ту же процедуру.

– Зачем мне накопительные счета? Какие шиши я буду там копить? Откуда у меня возьмутся деньги?

– От верблюда, – с ухмылкой отвечала Мария. – Мне так надо. Ты можешь пойти мне навстречу?!

– Тебе? С радостью, – отвечала Аннет, – но зачем?

– Так мне спокойнее с моими деньгами. Вдруг я увлекусь азартными играми и начну ездить в Монте-Карло? Пойди, Анечка, посиди в машине, а у меня тут еще кое-какие мелочи.

Выпроводив Аннет, Мария перевела на ее счета, как в том, так и в другом банке, крупные суммы денег. И сразу стало хорошо у нее на душе, стало спокойнее.

– Зачем мне такие деньги? – еще раз спросила Марию на обратном пути Аннет. – Я любопытная и мучаюсь от того, что не пойму.

– А вдруг я умру в родах, – весело отвечала Мария, – а вдруг…

– Тяпун тебе на язык, Маня! – сурово оборвала ее тетя Нюся.

– Шучу, – принужденно засмеялась Мария.

– Этим не шутят, – сказала тетя Нюся, – я чуть руля не бросила! Въехали бы в фонарный столб.

– Но не бросила же?! Не бросила. Значит, и говорить не о чем. Давай домой, я с Фунтиком давно не гуляла в саду Тюильри. А вы пока обед приготовьте, – миролюбиво сказала Мария. – Просто мне нужно, чтобы деньги лежали на ваших счетах, в твердой валюте, для удобства, для большей сохранности.

На следующей неделе, в понедельник, Аннет, наконец, принялась за натирку полов. По ее разумению, к вечеру среды она должна была все закончить. Мастика оказалась действительно хорошей, пахнущей лишь воском, а этот запах Мария переносила вполне терпимо. Поскольку Аннет начала с дальних гостевых комнат и всякий раз плотно притворяла за собой дверь, на этаже запаха почти не было, во всяком случае, он не угнетал даже тонкое обоняние Марии.

Аннет натирала полы в легкой бумазеевой рубашонке и широких хлопчатобумажных шароварах, не сковывающих ее движения. Фунтик, как правило, ассистировал девушке. Как только она открыла мастику, пес несколько раз чихнул, а потом принюхался, смирился и с интересом наблюдал, как мощно двигает Аннет щеткой, надетой на ногу в тонком носке. Сначала Аннет терла правой ногой, потом левой, потом опять правой и снова левой. Фунтик повизгивал от удовольствия, так ему нравилось следить за работой Аннет. Мастика ложилась тонким ровным слоем и хорошо втиралась в паркет.

В среду к 14.00 тетя Нюся, как и две недели тому назад, повезла Марию на ее машине в клинику к профессору Шмидту.

День выдался теплый, солнечный, чувствовалось приближение весны. По дороге в клинику они проехали улицу с могучими светлокорыми платанами, на которой когда-то стоял банк господина Жака, в подвалах которого было так много прямоугольных разноцветных бумажек, именовавшихся деньгами. Теперь вместо банка в доме расположилась какая-то американская фирма, наверное, очень значительная. Мария не успела рассмотреть вывеску.

– Гарна погодка! Чую, вот-вот весна, – сказала тетя Нюся.

– Дай бог! – перекрестилась Мария, подумав, что не грех бы проведать банкира Жака, съездить к нему на кладбище.

В клинике стоял все тот же приятный запах легкой смеси пряных трав. Марию и тетю Нюсю встретил все тот же рослый благообразный швейцар. Потом к ним подошла распорядительница с седыми прямо зачесанными волосами и удивительно молодым лицом. Мария всмотрелась и поняла, что на распорядительнице парик. Наверное, это отвечало представлениям хозяев клиники о солидности их учреждения. Да, парик, вон на левом виске он чуть сбился в сторону и видны черные волосы.

– У вас опять нет посетителей, – сказала Мария.

– Среда – пустой день, в том смысле, что наш, санитарный. Вы к профессору Шмидту?

Мария кивнула.

– Одну минуту. Хотя пойдемте, он помнит о вас, – равнодушно сказала распорядительница, подавляя зевок. Видно, она провела бурную ночь…

И Марии вдруг захотелось сказать ей какую-нибудь гадость.

– Вам очень идет парик, мадемуазель.

– Что?! – распорядительница покраснела. – Что-нибудь не так?

– На левом виске сбился, а так – очень мило.

– Спасибо, – пробормотала ряженая распорядительница и постучала в дверь профессорского кабинета.

Похожий на высохший стручок, крохотный профессор Шмидт был немногословен. После осмотра он долго мыл руки, тщательно вытирал их полотенцем, снял и протер тем же полотенцем очки, наконец, пожевал тонкими бескровными губами и тихо, как бы превозмогая себя, вымолвил:

– Graviditas spurio[8]. Эт-то…

– Не надо переводить, – прервала его Мария, – но как же так?!

– Увы, так бывает, мадам. Так бывает, когда слишком боятся родить ребенка или слишком хотят… Это тоже вариант.

– А что мне теперь делать?!

– Ничего. Теперь, когда вы знаете, все пройдет само собой. Это не столько физиологическое, сколько психическое состояние внушения. Я могу рассказать механизм подробнее, если…

– Не надо, – прервала его Мария. – Прощайте, – и она вышла из кабинета. – Нюся, заплати по счету, я подожду на улице.

– Маня, шо таке, ты вся черна?! – стремительно подойдя к стоявшей возле автомобиля Марии, сказала тетя Нюся.

– У меня не будет ребенка. Беременность ложная. Поехали.

– Та, Маня, може вин ошибся.

– Такие, как Шмидт, не ошибаются. Поехали.

Тетя Нюся молча вела машину. Она боялась взглянуть на Марию, боялась произнести хоть слово.

– Поезжай, заправь и вымой машину, она хорошо мне послужила, – велела Мария, когда они подъехали к дому.

– Тай може завтра?

– Нет, сейчас, – жестко сказала Мария, выходя из машины, – будь здорова!

– Добре, – тетя Нюся растерянно пожала плечами и поехала на бензозаправку, которая была довольно далеко.

Мария отметила, что ни Фунтика, ни Аннет нет в доме. Значит, они на прогулке.

«Ложная беременность. Ложная жизнь. Все ложное, даже парик на голове распорядительницы». Это было нестерпимо.

Не снимая пальто, Мария прошла в свой домашний кабинет. Села за письменный стол и просидела в оцепенении минут тридцать, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, а только прислушиваясь, как ширится в груди сосущая пустота. Пустота, замещающая ее живую душу. Совсем не больно, но как-то так жутко, что остается только одно желание: избавиться от этой нарастающей пустоты немедленно, любой ценой и чем скорее, тем лучше. Мария открыла сейф, вынула оттуда револьвер, откинула барабан – одного патрона недоставало. Она не собиралась играть с собою в русскую рулетку. Достала с полки сейфа пачку патронов и дослала недостающий патрон. Револьвер был тяжеленький. Давно не нянчила она его в руках. Этот револьвер подарил ей когда-то, после нападения на нее туарегов, генерал Шарль. «Надо брать чуть левее и выше», – вспомнила она слова генерала о том, как лучше пристрелять револьвер. Сегодня ей этот совет ни к чему. Из окна кабинета не было видно моста Александра III, которым они любовались с Павлом. А ей так захотелось взглянуть напоследок на русский мост, поэтому она прошла в спальню. Лежавшая в коридоре мягкая ковровая дорожка заглушила ее шаги.

В спальне она с револьвером в руке подошла к окну. Как будто боясь спугнуть свою решимость, осторожно отодвинула кружевные занавеси. Сквозь чистые стекла высокого венецианского окна мост с его золочеными крылатыми конями на колоннах был виден очень отчетливо.

Фунтик, ассистировавший Аннет при натирке полов, вдруг потянул ее за шаровары к двери.

– Фунт, ты что, я чуть не упала?!

Фунтик заскулил и снова уцепился зубами за широкую шароварину и с удивительной для его веса силою потянул Аннет к двери.

Аннет только намазала мастикой щетку. Она огляделась, куда бы ее положить: если на пол, то с нее натечет и будет нелегко оттереть это пятно.

С щеткой в руке Аннет подчинилась Фунтику, который привел ее к распахнутой настежь двери в спальню Марии.

Мария стояла перед окном, спиной к входу в спальню. В опущенной правой руке она держала что-то странное, черное. Аннет не поняла до конца, что за черная штуковина в руке у Марии, но ей стало так жутко, что она нелепо вскрикнула:

– Натираем!

И в ту же секунду отчаянно тявкнул Фунтик.

Мария резко обернулась и одновременно сунула черную штуковину в широкий карман пальто.

– Пройдусь, – отрывисто бросила она, боком проскользнув мимо Аннет и Фунтика. Те и сообразить ничего не успели, как входная дверь в квартиру уже захлопнулась за хозяйкой.

Взойдя на мост Александра III, Мария решительно прошла далеко вперед на его середину, к глубоководью. Приблизившись вплотную к невысокой балюстраде, замерла, всматриваясь с высоты в мутно-серые быстрые воды набирающей силу предвесенней реки. Внезапно белокрылая чайка вылетела из-под моста, показалось, перед самым лицом Марии, и, прочерчивая своею тенью полосу, прямо противоположную течению реки, мощно взмахивая крыльями, пошла все выше и выше, так высоко, как обычно и не летают чайки. Невольно провожая птицу взглядом, Мария подняла голову от серой реки к бездонному синему небу с одиноким перистым облачком в вышине. И эта малость все решила.

– Очнись, вершительница судеб! – с холодной издевкой в голосе негромко сказала себе Мария по-русски, и, не обращая внимания на редких прохожих, бросила револьвер в Сену. – Бог дал тебе жизнь, он и возьмет ее. Пока жди своей очереди.

А ждать ей оставалось дольше, чем она прожила до сих пор.

Часть вторая

По небу полуночи ангел летел.

М. Ю. Лермонтов.

XIII

И над Москвой, и над Лазурным Берегом Франции весь день в ту пятницу небо стояло такое высокое и величественное, что многие невольно поднимали голову: кто в надежде на лучшее или нечаянную радость, а кто и просто так. Всякому человеку нужно хоть иногда поднимать взор к вечному небу.

Ночь с той пятницы на субботу запомнилась многим людям в Европе и на Европейской части СССР как очень звездная, будто нарочно устроенная Творцом для звездочетов.

– Ма, включи радио, – выходя из ванной с намотанным вокруг головы полотенцем и одновременно вынимая из кармана махрового халата маленькие золотые часики, крикнула Александра в кухню Анне Карповне через широкий коридор, отсвечивающий хорошо натертым паркетом.

– Ночь за окном. Наверное, около одиннадцати.

– Ма, мне надо точно часы поставить. У меня завтра доклад. Сейчас пропикает, открути радио.

Сидевшая за массивным столом в просторной кухне Анна Карповна потянулась к широкому подоконнику, на котором стоял репродуктор, и включила его.

Едва полившиеся из динамика прелестные звуки музыки внезапно оборвались. В наступившей тишине раздался леденящий душу шорох бумаг у микрофона. Пауза была нестерпимой. Наконец, известный всем в СССР голос Левитана произнес с торжественной беспощадностью: «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем экстренное сообщение ТАСС…»

– Господи, неужели война?! – прошептала Анна Карповна немеющими губами. И не одну ее, а миллионы граждан необъятной страны охватил в те секунды ужас страны, знавшей не понаслышке, что такое война.

У замершей в коридоре Александры само собой свалилось с головы полотенце, и еще мокрые волосы рассыпались по плечам.

А Левитан, между тем, продолжал: «…создан первый в мире искусственный спутник Земли. 4 октября 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца при помощи простейших оптических инструментов (биноклей, подзорных труб и т. п.).

Согласно расчетам, которые сейчас уточняются прямыми наблюдениями, спутник будет двигаться на высоте до 900 километров над поверхностью Земли; время одного полного оборота спутника составляет 1 час 35 минут, угол наклона орбиты к плоскости экватора равен 65 градусам. Над районом города Москвы 5 октября 1957 года спутник пройдет дважды – в 1 час 46 минут ночи и в 6 часов 42 минуты утра по московскому времени. Сообщения о последующем движении искусственного спутника, запущенного в СССР 4 октября, будут передаваться регулярно широковещательными радиостанциями…»

Александра подняла с пола полотенце и прошла в кухню к матери.

Так уж случилось, что на Лазурном Берегу Франции Мария Александровна и ее верная тетя Нюся тоже слушали Левитана. Радиоприемник в их доме всегда был настроен на Москву. Сначала слушали, а потом так же, как Александра и Анна Карповна, плакали от радости и гордости за свою Родину.

– Жалко, Екатерина Ивановна спят, – вытирая тыльной стороной сухонькой старческой ладони слезы, с улыбкой обожания на устах сказала Анна Карповна.

– Мам, завтра отведешь ее в школу? У меня все по минутам расписано, я не успеваю.

– Отведу, конечно. Господи! Ты представляешь, Саша, это ведь мы рукотворную звезду запустили!

– Примерно так, – энергично вытирая голову, согласилась Александра. – Ма, а вдруг и наша Мария слушала сейчас это сообщение?! В том, что во Владивостоке слушал Ванечка, я не сомневаюсь. А вдруг и Мария…

– Я тоже об этом подумала. Даже не подумала толком, а так промелькнуло у меня в голове про Марию… Ванечка, конечно… Сейчас во Владивостоке утро, а он человек военный. Весь мир слушал… – молодым наполненным голосом закончила Анна Карповна, и ее светоносные карие глаза сияли при этом так, как давно уже не сияли и, казалось, не засияют никогда.

А в ту же самую минуту на Лазурном Берегу Франции Мария Александровна сказала своей верной подруге и компаньонке:

– Слушай, Нюся, разница между Москвой и среднеевропейским временем два часа. Так что если над Москвой спутник будет около двух ночи, то над нами около полуночи. Надо разыскать мой цейсовский бинокль, а ты пока растопи камин, накрывай на стол – гулять будем!

– Ма, может, выпьем по рюмочке в честь такого дела? – спросила Александра.

– Золотые слова! Еще бы не выпить, – радостно согласилась Анна Карповна. – Сейчас я быстренько на стол накрою. Гулять так гулять! Эх, жалко, Ванечки нету. А Екатерину Ивановну я бы разбудила, а то она нам этой пьянки без нее вовек не простит.

– Ма, ну это не совсем… Она же тогда школу пропустит.

– Бог с ней, со школой, Саша.

– Мама, ты оч-чень педагогична, – засмеялась Александра, – я тебя обожаю! Катька! – тут же крикнула она в глубину квартиры.

– Какая она тебе Катька?! Иди причипурись, не в халате праздновать. А Катеньку я сама подниму.

На Лазурном Берегу в ту ночь было совсем тепло и безветренно. Хорошенько подвыпившие легкого, но хмельного красного сухого вина провинции Медок Мария и Нюся ближе к полуночи вышли с биноклем на просторную террасу своего небольшого, но ладно устроенного дома, у которого было даже имя собственное – «Ave Maria».

Мощный морской бинокль, доставшийся Марии еще от дяди Паши, времен последнего похода эскадры Российского Императорского флота из Константинополя в Бизерту, сильно приближал звездное небо, делал каждую звездочку такой отчетливой, такой колючей.

Мария первая осмотрела небосвод и, ничего не обнаружив, передала восемнадцатикратный морской бинокль тете Нюсе. Подруги были уже одинаково дальнозоркие, так что переналаживать бинокль не пришлось.

– Вон она! Вон – звездочка летит! – едва приложив бинокль к глазам, вскрикнула тетя Нюся. – Красненькая такая, смотри скорей! – отдала она бинокль Марии.

– Боже мой, летит. Летит, Нюся! «По небу полуночи ангел летел»…

– Бабушка, бабушка, я первая увидела! – звонко крикнула в ту же минуту в Москве восьмилетняя Екатерина. – Моя подзорная труба первее вашего бинокля! До сих пор не видите?!

– Теперь видим, – сказала, наконец, Александра, передавая полевой бинокль Ивана матери. – Ма, подкрути под свои глаза и смотри вон туда, левее!

Все трое стояли на открытом балконе, на четвертом этаже шестиэтажного кирпичного дома, так называемого генеральского, недалеко от центра Москвы. На других балконах этого и многих других домов также стояли люди. На всех балконах и на земле стояли люди и смотрели в небо, иссиня-черное, густо усеянное звездами, и среди них – летящая по небосклону красноватая точка.

– Спутник! Спутник! – Весь мир учил русское слово, вернее, только-только начинал учить.

А маленькая Катя поцеловала на радостях небольшую подзорную трубу, подаренную ей на семилетие со дня рождения отцом-генералом.

– Спутник! – кричали с балконов и на земле. – Смотри, как хорошо его видно![9]

– Ладно, пошли спать, внучка, пошли спать, бабушка, – обняв одной рукой Екатерину, а другой Анну Карповну и направляя их к двери в комнату, сказала Александра. – Я, девочки, спать, а вы как хотите. У меня завтра такой ответственный день, а я буду невыспавшаяся, как с похмелья.

– Ничего, завтра, вернее, сегодня, все такие будут, – утешила Анна Карповна.

Вдруг в коридоре зазвонил телефон. Трубку схватила проворная Екатерина.

– Артемка, привет! Еще бы, смотрели! Я первее всех на наших балконах увидела. Мама пошла спать, а мы с бабушкой будем чай пить с вишневым вареньем. В школянку я не иду! И ты не идешь? Молоток! Фестивальную майку? Конечно, хочу. Пока, сейчас дам бабушку. – И она передала трубку подошедшей из кухни Анне Карповне.

– Да, сынок, я тебя поздравляю, деточка! – растроганно сказала в трубку Анна Карповна. – Да, я теперь неплохо говорю по-русски, это ведь ты научил. Десять лет учимся. Да, и читаю, как ты сказал. Я теперь не по складам читаю, как раньше. Хочешь, приходи к нам сегодня, когда выспишься. Договорились. Целую. – Анна Карповна положила трубку и прошла к внучке на кухню. – Совсем большой Артем вырос, ему ведь уже пятнадцать, даже усики пробиваются.

– Он сильно красивый, – потупившись, сказала девочка и покраснела. – Майку мне обещал фестивальную с голубем, настоящую[10]. Артемка много маек выменял летом.

XIV

В Москве бабушка и внучка среди ночи пили чай с вишневым вареньем, а на Лазурном Берегу Франции на скромной вилле Ave Maria две русские компаньонки выпили еще по бокалу красненького и разошлись по своим комнатам, предварительно заперев массивную дверь на тяжелый кованый засов. Увы, их защитника Фунтика больше не было с ними.

Если не считать прощания с Фунтиком, с тех незапамятных времен, бывших, как казалось теперь совсем в другой жизни, когда очнулась Мария на мосту Александра III, никаких значимых событий в жизни Марии Александровны не произошло. Почти девять лет промелькнули, как тени, а может, как одна большая тень той чайки над Сеной, что, вынырнув из-под моста, вернула ее к жизни.

А Фунтик прожил по собачьим меркам долго – 18 лет. Его не стало только в прошлом году, здесь, на вилле – тезке ее новой хозяйки. Многие виллы на побережье носили имена собственные. Как сказал по этому поводу доктор Франсуа: «Такой народный обычай». Еще он сказал, что слово «ave» пришло в латынь из Карфагена, что это финикийское слово. По-финикийски ave – «живи». Значит, вилла называется «Живи, Мария» или «Здравствуй, Мария». «Здравствуй» в смысле «Живи».

– А католическая молитва, что начинается со слов «Ave Maria», пришла гораздо позже, – сказал доктор Франсуа. – Гораздо раньше нее были известные всем слова римских гладиаторов: «Ave, Caesar, morituri te salutant» («Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»). Что касается письменных источников, то эта фраза впервые встречается в «Жизни двенадцати цезарей» Светония. В той части, что посвящена императору Клавдию. И написана она так: «Have imperator, morituri te salutant!» Это было до нашей эры, до христианства. Ave – слово из Карфагена.

– Что ж, значит, сам Бог мне напомнил о Карфагене, – очень довольная объяснениями доктора Франсуа, сказала Мария Александровна. – Значит, не зря купила я эту виллу. Париж хороший город, но там нет моря и посмотреть, кроме неба, не на что.

Доктор Франсуа вышел в отставку в чине полковника, что давало ему вполне приличную пенсию. После войны он уехал из Туниса в метрополию, в марсельский особняк Николь. Так что с тех пор, как Мария с Нюсей переехали на южное побережье, доктор Франсуа нередко навещал их по-соседски. Как правило, он приезжал на виллу Ave Maria внезапно. Поселялся на недельку-другую в специально отведенной для него половине дома и был счастлив общением с Марией и тетей Нюсей, с которой он подружился с первого дня знакомства. Доктор приезжал за рулем ситроена среднего класса и не соглашался с Марией, что ему нужна другая, более комфортабельная и вместительная машина. Он вышел в отставку с правом ношения военной формы при всех знаках отличия и наверняка пользовался бы этим правом, но так похудел в последнее время, что в его старые мундиры вполне можно было бы поместить двух сегодняшних полковников Франсуа. Всю жизнь с отрочества и до старости доктор Франсуа проходил в военной форме, и гражданская одежда казалась ему и неудобной, и нелепой, но деваться было некуда: не перешивать же все мундиры, а вдруг он снова поправится? Доктор очень надеялся, что былая стать вернется к нему. А пока он был очень щуплый, с тонкой шеей и несоразмерно большой головой по отношению к его новому телу. При этом, правда, уверял, что чувствует себя очень хорошо, что ему теперь гораздо легче двигаться, чем в прежние времена, и он, как и прежде, по семь-восемь часов в день может заниматься лингвистикой.

– Мне особенно хорошо у вас, Мари, – говорил доктор Франсуа. – Дома мне одиноко. А здесь у вас хорошо: завтрак, обед, ужин.

– Так переезжайте к нам, – предложила как-то Мария.

– Не могу, – после долгой паузы отвечал доктор. – Бросить похороненную там Клодин? Нет, я и так слишком мало внимания уделял ей при жизни. А теперь сбежать от нее? Нет, не могу.

В тот день, когда не стало Фунтика, случилось нечто мистическое, запомнившееся навсегда всем обитателям виллы.

В домике с красноватой черепичной крышей у смотрителя виллы и его жены жила красавица кошка по имени Изабель. Она была еще молода и прекрасна – крупная, на высоких лапах; черная, с большущими зелеными и якобы невинными глазами на маленькой хищной мордочке, с белой звездочкой во лбу и белым пятном, похожим на белую блузку под черным костюмом ее грациозного тела, лоснящегося на солнце, играющего каждой ворсинкой от общей ухоженности и благополучия. Изабель двигалась так плавно, так царственно и смотрела на всех и вся с таким благосклонным равнодушием, что было сразу понятно: не она живет при смотрителе и его жене, а они при ней. И не только они, а и все прочие, включая Марию, Нюсю, Фунтика, да и самою виллу, включая море и луну над морем, и небо, и звезды любой величины. К чести Изабель будь сказано, она знала меру, и на солнце покорно жмурилась, как бы признавая его первенство над собой и власть над миром.

Что касается Фунтика, то у них с Изабель давно сложились особые доверительные отношения. Они зародились еще в те времена, когда Изабель была совсем крошечным котенком. Однажды к ним в усадьбу неожиданно забежал огромный серый кобель, и ростом, и осанкой смахивающий на крупного волка. При виде котенка у кобеля встала шерсть на загривке, и он автоматически двинулся на расправу. Вдруг, откуда ни возьмись, из-за куста жасмина выскочил Фунтик и, рыча изо всех сил, преградил псу дорогу. А маленькая Изабель тут же спряталась под Фунтиком. Он рычал так яростно, так остервенело, брызжа слюной и выкатывая глаза, а сам, по сравнению с незваным гостем, был такой маленький, такой жалкий, что пес остановился в недоумении и, наверное, подумал: «Может, бешеный?» Поразмыслив, громадный пес поднял заднюю лапу у куста олеандра с его будто лакированными вечнозелеными листьями, потом мощно отгреб землю, встряхнулся и побежал восвояси.

Когда не стало Фунтика и смотритель понес его в мешке к дальней ограде усадьбы следом за Марией, тетей Нюсей и женой смотрителя, которая несла лопату, побежала Изабель. А когда смотритель стал закапывать Фунтика, появились еще три кошки с соседних вилл. Кошки уселись строго по четырем углам той ямки, которую смотритель забросал землей. Сначала ушел смотритель с лопатой на плече, потом его жена. За ней тетя Нюся и, наконец, Мария. А кошки все сидели строго по углам захоронения, поверх которого смотритель положил для приметы большой плоский белый камень. И теперь, когда Мария вспоминала о верном Фунтике, то перед ее мысленным взором всегда возникали эти четыре кошки, таинственно застывшие по углам холмика с белым камнем. Картинка была вполне мистическая, но была.

XV

Как и предположила когда-то рыженькая Аннет, она таки сбежала из Парижа и родила трех сыновей. К Новому, 1958 году собиралась еще родить ребеночка, о чем сообщила недавно Марии и Нюсе из США в коротком письме с приветами от мужа Анатоля. Случилось так, что весной 1949 года из Америки в Париж приехали Анатолий Макитра и его друг Василий Шкурла – послушник монастыря в Джорданвиле, чернобородый, застенчивый молодой человек. В те времена Мария Александровна жила, можно сказать, автоматически, как бы даже не соприкасаясь с жизнью и не вникая в нее совершенно. Как сказали бы сейчас, на автопилоте шла ее жизнь с утра до вечера и с ночи до утра. При этом она была здорова, вполне адекватна, приветлива, но даже и эта приветливость была автоматической.

Анатолий приехал в Сорбонну на курсы терапевтов, где читали какие-то знаменитости. Его друг Василий прибыл по церковным делам и с какими-то поручениями от своего братства русинов. Он был крайне немногословен, что создавало некую завесу таинственности над его миссией. Анатолий и Василий с радостью согласились проживать в гостевых комнатах особняка вблизи моста Александра III. Завтракать им подавала на кухне Аннет, целый день они занимались своими делами, а на ужин обычно собирались все вместе: и Мария, и Нюся, и Аннет, и их американские гости.

Во время этих совместных с гостями ужинов разговоры шли обычно о том о сем, с пятого на десятое, в основном на бытовые темы или о погоде. Правда, иногда прорывались какие-то нестандартные суждения или сведения, которые действовали на всех как дуновение освежающего ветра в застойном воздухе. Даже Мария Александровна на минуту-другую выходила из своего полулетаргического оцепенения. И хотя глаза ее при этом не загорались, как загорелись бы в прежние времена, но интерес пробуждался настоящий, живой.

Как правило, все эти нестандартные суждения или малоизвестные сведения исходили от друга Анатолия Макитры – молодого чернобородого, учтивого и очень скромного монаха Василия. Однажды, оказавшись один на один с Анатолием, Мария Александровна заметила, что, на ее взгляд, этот молодой монах очень талантливый человек и его ждет великое будущее.

– А я в Васе не сомневаюсь, – горделиво ответил Анатолий. – Образованный? Еще бы! Он всю жизнь с книгами, наш Вася Шкурла, да и сейчас несет послушание в монастырской типографии. А можно я ему скажу про то, что вы предсказываете?

– Можно, – разрешила Мария Александровна. – Только не сейчас, а когда поедете в свою Америку. Вот выйдете в открытый океан, там ты ему и скажешь.

– Спасибо, – растроганно поблагодарил Анатолий. – Сказать такое посреди океана – это красиво. Я потерплю.

Юноши прожили в доме Марии Александровны три месяца. Тетя Нюся очень хвалила их за аккуратность и вежливость.

Однажды Анатолий и Аннет вышли на кухню, где Мария и Нюся пили кофе, и заявили, что приглашают их на свое венчание, которое состоится в православной церкви на улице Дарю через неделю.

– Та ни, то не можно, – растерянно проговорила тетя Нюся по-украински.

– Як то не можно? – так же по-украински переспросил ее Анатолий.

– А венчальное платье? А кольца? А приданое? А гости? А угощения? – выпалила тетя Нюся по-русски.

– Кольца есть. Гости – вы. Угощения – зайдем в кафе, – так же по-русски отвечал Анатолий. – Вот венчальное платье… Как ты считаешь, Аня? – обратился он к невесте.

– Платье бы хорошо, – смущенно отвечала Аннет, – об этом мы не подумали…

Будь Мария Александровна в другом состоянии, то она, конечно, давно бы обратила внимание на развитие любовной интриги между Анатолием и Аннет. А так, все прошло мимо нее, и ее поставили перед фактом. Факт был весьма неожиданный, но даже эта внезапность не всколыхнула, словно застывшую, душу Марии Александровны. Венчание так венчание…

– Мне нужно поговорить с вами, Мари, – сказала Аннет, когда Анатолий вышел из кухни.

– Говори.

– Я не мешаю? – спросила тетя Нюся.

– Н-нет, – неуверенно отвечала девушка, и, уловив ее интонацию, тетя Нюся неспешно удалилась из кухни.

– Я насчет ваших денег хочу спросить, – продолжала Аннет, – как мне перевести их на ваш счет?

– Никак, – негромко отвечала Мария Александровна. – Деньги теперь не мои, а твои. Деньги на твоем счету – твое приданое. Кстати, они в долларах, очень удачно.

– Это невозможно, Мари. Анатоль ничего не знает об этих деньгах, и я не могу взять такие огромные деньги.

– Анатолий рассказывал, что братья-русины купили ему в кредит на двадцать пять лет клинику с домом и садом. Выкупишь и клинику, и дом, и сад. Это моя просьба. Он берет тебя без приданого, а мы с Нюсей не отдаем. Понятно? Зови жениха. Я выскажу ему нашу волю. И Нюсю зови.

Через четверть часа представший пред ясны очи некогда своей спасительницы бывший советский военфельдшер, а потом боец французского Сопротивления Анатолий Макитра, он же Анатоль Макитра, стал женихом не бесприданницы, а невесты, за которой дали, по его понятиям, баснословно большое приданое. Столько денег, сколько стало теперь у Аннет, начинающий американский врач-терапевт Анатоль Макитра не смог бы заработать и за двадцать лет успешной практики.

На другой день жених и невеста в присутствии тети Нюси и чернобородого монаха Василия, поклонившись в пояс Марии Александровне, попросили ее быть их посаженой матерью. Тут же в гостиную влетел Фунтик, но вдруг, уловив своим тонким собачьим чутьем важность момента, не стал ни к кому приставать, а скромно присел у порога.

– Спасибо, Анатолий, спасибо, Анна, – в тон им торжественно, но вполне бесстрастно произнесла Мария Александровна, – насколько помню, посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а я вдова.

– Да, по правилам это так, – подтвердил монах Василий, – по правилам посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а посаженым отцом женатый мужчина. Отца мы вам представим, он из наших русских американцев. А матерью вы, Мария Александровна, вполне можете быть. Канон допускает исключения из правил, история знает их не мало. Например, при венчании Марты Самуиловны Скавронской, вошедшей в историю как Екатерина I, с Петром I посаженой матерью была вдова его брата Ивана Прасковья, на тот момент самая знатная дама Российской империи. Петр Великий был первым русским царем, который женился по любви. Он нарушил одну традицию и создал другую, новую. С тех пор все русские государи, кроме Петра III, женились по любви.

– Но мой муж Антуан был католик, и мы не венчаны, а только записаны в мэрии, – не сдавалась Мария.

– Главное то, что вы вдова. Это основное. И важно, что прецедент был, я его только что назвал. Есть еще примеры, – очень негромко, но очень уверенно настаивал на возможности участия Марии Александровны в венчании монах Василий, и было понятно, что при всей его застенчивости, такого не собьешь с пути.

– Ладно, Анечка, если станешь императрицей, я согласна, – едва улыбнувшись уголками губ, сказала Мария Александровна.

– Обязательно стану, – счастливо засмеялась Аннет, – я уже сейчас чувствую себя принцессой.

До этого в гостиной было мрачновато, но вдруг в широкие, высокие и чисто вымытые окна ударило солнце, выглянувшее из-за туч. Все в комнате преобразилось, и стало видно, как хорошо прибрано всюду трудами Аннет, как все блестит и сверкает, как это хорошо, когда в доме светло, тепло и чисто.

В ходе дальнейшего разговора о предстоящем венчании выяснилось, что посаженая мать должна купить кусок шелка, который стелют жениху и невесте под ноги, так называемую «подножку».

– А какого цвета шелк? – резонно спросила тетя Нюся. – У нас на Херсонщине полотенечко стелили, светленькое.

– О-о, я знаю! – вдруг оживилась Мария Александровна, и солнце блеснуло в ее потухших глазах. – В «Анне Карениной» это кусок розового шелка.

– Да, так и есть, – обрадованно улыбнулся монах Василий. – У Льва Николаевича Толстого на венчание Левина и Кити стелили шелк розового цвета. Сейчас, сейчас, – он поднял перед лицом указательный палец и, словно глядя вдаль, продекламировал: «Когда обряд обручения окончился, церковнослужитель постлал перед аналоем в середине церкви кусок розовой шелковой ткани, хор запел искусный и сложный псалом и священник, оборотившись, указал обрученным на разостланный розовый кусок ткани. Как ни часто и много слышали оба о примете, что кто первый ступит на ковер, тот будет главой в семье, ни Левин, ни Кити не могли об этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов».

Когда монах Василий закончил чтение Толстого, лицо его, и без того светлое, юношеское, стало таким одухотворенным, что это все заметили, и никто не решился нарушить восхищенное молчание.

– Вы помните «Анну Каренину» наизусть? – удивленно взглянув на монаха, робко спросила Мария Александровна.

– Всю? Нет, конечно. Отдельные куски знаю. Я и из других книг знаю куски, которые мне нравятся. Но от А до Я помню из классики только «Героя нашего времени» Лермонтова. Много стихов многих поэтов тоже помню. То, что любишь, в памяти само остается.

– Что правда, то правда, – сказала явно ожившая Мария Александровна, – для русского человека русская классика часть его души, и всех героев мы помним, как родных. Подлинно живших людей. Да и не просто живших, а как бы всегда живых. Надо мне перечитать «Анну Каренину». Я ее еще в России читала…

Венчание было скромное, в известной всем русским эмигрантам в Париже православной церкви на улице Дарю. Хотя был будний день, при обряде венчания во вместительной церкви собралось довольно много прихожан. Как выяснилось потом, большая часть собравшихся были жившие в Париже русины.

Белое воздушное платье словно светилось в сумраке церкви, озаренной многими колеблющимися огнями свечей разной величины: от толстенных пудовых, которые держали перед собой специальные служки – свечники, до тоненьких, словно прутья, свечек в руках женщин и детей, которых было в церкви достаточно. Видно, многие парижские русины пожаловали на венчание своего соплеменника семьями. Рыженькая Аннет в подвенечном наряде была похожа на нежный белый цветок, раскрывшийся навстречу самому яркому дню своей жизни.

В озаренном свечами намоленном сумраке храма, в движении звука под куполом во время возгласов молебна, восклицаемых гулким басом, в золотом мерцании иконостаса, в нежно-молитвенном песнопении церковного хора, в речитативе отрывков из Деяний апостолов и Евангелия от Иоанна, в благословении священника над общей чашей, из которой молодые троекратно вкусили разбавленное водой вино, в котором отражались блики отсветов, затем в возложении на головы жениха и невесты покрова и венцов, в соединении молодых и троекратном обходе их со священником вокруг аналоя, наконец, в обмене жениха и невесты кольцами было так много гипнотической прелести и величавости, что ни теснота, ни запахи свечного нагара и расплавленного воска, ни даже запахи некоторых духов, которые не любила Мария Александровна, не показались ей утомительными. Единственное, о чем она сейчас сожалела, что не уговорила в свое время Антуана принять православие и обвенчаться с ней. А об адмирале дяде Паше во все время венчания Анатолия и Аннет она даже ни разу не подумала, чему потом, вспоминая этот день, сама удивлялась.

А кто ступил первый на кусок розового шелка перед аналоем, Аннет или Анатолий, она даже не обратила внимания. Молодые тоже не помнили, кто первый, даже монах Василий и тот не вспомнил.

В начале июня Анатоль с Аннет и монах Василий отплыли из Марселя в Нью-Йорк. Кстати сказать, на том же самом громадном и белоснежном, как айсберг, корабле, на котором отплыл еще недавно, но для Марии теперь уже совсем в другой жизни, адмирал дядя Паша.

Мария Александровна не поехала провожать новобрачных и приветов в Америку никому не передавала.

Через два месяца Марии и Нюсе пришло из Америки большое подробное авиаписьмо с поклонами от Аннет и монаха Василия. В частности, Анатолий писал, что оформил полный выкуп клиники с домом и садом на имя Аннет, и звал Марию и Нюсю к себе в гости, в городок Джорданвилль, известный русским эмигрантам православной Свято-Троицкой обителью, где служил среди прочих и монах Василий. О последнем Анатоль писал, что передал ему пророчество Марии Александровны о том, что Василий станет великим человеком. «Посреди океана я эти Ваши слова сказал Василию. Был полный штиль, корабль шел очень спокойно. И темно-серое море, и светло-синее небо было видно так далеко, что и передать нельзя. Я сказал ему Ваши слова о нем. Его нередко хвалят, обычно Василий отшучивается, все на смех переводит, а тут вдруг задумался, глядючи в океан, перекрестился троекратно и молвил: “Такого мне еще никто не сулил. Спасибо Марии Александровне на добром слове. Поживем – увидим”».

В ответ на это письмо Мария Александровна написала Анатолию, что они с Нюсей, может, и поплыли бы в гости в Америку, да жаль оставлять Фунтика на чужих людей, а на корабле ему будет тошно – собаки плохо переносят морскую качку.

XVI

После отъезда веселой певуньи Аннет в доме стало совсем темно и грустно. Особенно тосковал Фунтик, и было решено переехать на юг, к морю. В августе 1949 года, взяв с собой Фунтика, компаньонки поехали на роскошном Мариином авто на Лазурный Берег и с ходу купили там виллу Ave Maria. Они именно потому ее и купили, что вилла носила имя собственное. Название было выбито в камне на одном из двух мощных столбов, к которым крепились решетчатые чугунные ворота. Едва они вышли из машины, как Фунтик тут же подбежал к пыльным воротам и пометил виллу как свою собственность. Мария и Нюся решили согласиться с Фунтиком. Они купили виллу Ave Maria.

В те времена на побережье стояло много полузаброшенных домов и неухоженных усадеб. Сорные травы на вилле Ave Maria были выше среднего человеческого роста. Тотально буйствовало сорго[11]. Это злаковое растение цветет с июня по август, так что компаньонки попали к урожаю. Почти двухметровые голые стебли, слегка волосистые на узлах, напоминающих суставы, с мелкими листьями и длинными метелками колосков растения стояли такой плотной стеной, что усадьбу было не рассмотреть.

– Ничего страшного, – успокоил нанятый Марией Александровной будущий смотритель виллы, – пока вы съездите в Париж, чтобы собраться к переезду, мы здесь все приведем в порядок. И дом подготовим, и усадьбу. Скосим все сорго, а потом выкорчуем корни.

– Но что-то все равно останется и опять пойдет в рост, – возразила Мария Александровна.

– А чтобы не пошло, мы люцерну посеем.

– Ну и что?

– Люцерна угнетает сорго. Там, где много люцерны, сорго не живет.

– Маленькая люцерна угнетает сорго?

– Да, – улыбнулся смотритель, – вернетесь – не узнаете свою усадьбу.

По дороге в Париж Мария думала о двухметровом сорго с его прямостоящими мощными стеблями, и о нежной маленькой люцерне, и о том, как мало она знает.

Прежде чем переехать к морю, Мария Александровна призвала к себе бывшего секретаря и управляющего ее делами мсье Мишеля, который когда-то так неудачно посватался к тете Нюсе, что решил отойти от дел. Мсье Мишель долго не соглашался вернуться к хорошо известной ему работе, но Мария Александровна все-таки уговорила его.

– Я вам доверяю, – сказала она мсье Мишелю, – я должна жить у моря, в этом мое спасенье. Никому, кроме вас, я не могу со спокойной душой доверить мои дела, к тому же вы знаете их как свои пять пальцев. Я готова увеличить вашу зарплату в два раза.

Мсье Мишель не спешил с ответом.

– В три, – наконец нарушила паузу Мария Александровна, неожиданно припоминая свою, казалось, навсегда забытую беседу с главным инженером-сербом, когда она увольнялась с завода «Рено» во имя работы в русском доме моды ТАО (Трубецкая, Анненкова, Оболенская). Серб тогда тоже предложил увеличить ее зарплату втрое.

– Зарплату увеличивать не надо, она и так высокая, – глядя в пол, проговорил мсье.

– Как поживает ваш кот Паскаль?

– Никак, мадам, – поднял глаза мсье Мишель, – его больше нет.

– Мсье Мишель, я вас очень прошу…

– Отчетность поквартальная?

– Как вам будет угодно, мсье Мишель.

– Консультироваться по телефону?

– Пожалуй. Но иногда будете приезжать к нам на море.

– Но ведь вы озвереете там от скуки, мадам Мари?!

– Но вы же не озверели.

– Как вам сказать… – в светло-серых глазах мсье скользнула такая затравленность, что Мария Александровна почувствовала себя его родственницей.

– Я вижу, мы в похожем состоянии, давайте помогать друг другу, – очень просто и очень мягко сказала Мария Александровна.

– Попробуем. Я постараюсь встряхнуться, мадам Мари.

– Да, и обязательно купите за счет фирмы роскошный представительский автомобиль. Купите такой, чтобы он был одним из лучших в Париже.

– Слишком большая трата, мадам. К тому же я не вожу авто.

– Ничего. Возьмете водителя. А роскошный автомобиль – это не трата, а вложение капитала. С дорогим автомобилем многие дела нам обойдутся дешевле.

– Вы психолог, мадам, – улыбнулся явно оживший мсье Мишель.

– Да, психолог, только на очень поверхностном уровне, – иронично и легко, почти как в прежние времена, усмехнулась Мария Александровна. Она была рада, что мсье Мишель согласился вернуться на работу, она в него верила. А к тому, чтобы бросить все и раздать свое имущество, как это сделал Блаженный Августин и делали многие другие люди до и после него, она еще не была готова.

XVII

А что касается младшей сестры Александры, то ее судьба в эти годы сложилась следующим образом. Она родила дочь Екатерину, и их совместная жизнь с Иваном, казалось, вошла в надежное русло. Сначала из маленькой комнаты в коммунальной квартире в центре Москвы они переехали хотя и в коммуналку, но в две просторные смежные комнаты, а в прошлом, 1956 году получили эту роскошную четырехкомнатную квартиру общей площадью 134 квадратных метра, с двумя балконами – на улицу и во двор, в так называемом генеральском доме, совсем недалеко от центра города. Четвертой они прописали к себе Анну Карповну, а «дворницкую» к тому времени сломали, чтобы расширить кочегарку.

За все эти годы Александра ни разу не пересеклась с Адамом. Правда, Ксения к каждому празднику присылала ей письма, передавала приветы от Адама и от их младшей дочери Глаши, названной так в честь незабвенной Глафиры Петровны Серебряной, которая в свое время скрепила круглой печатью и личной подписью Государственные акты о браке Александры Галушко и Адама Домбровского, а затем Ксении Половинкиной и Алексея Серебряного, принявшего в браке фамилию Половинкин.

Адам и Ксения застряли на юге основательно. Куда им было податься с больной матерью Адама? А тут, вскорости, и Глаша родилась. Два раза в год Ксения ездила в поселок проведывать своих деток, а Адаму туда путь был заказан.

В ноябре 1952 года умерла мать Адама. В январе 1953-го арестовали Папикова. В Москве ходили слухи, что Папикова арестовали по знаменитому делу «врачей-отравителей». Но точно причину ареста никто не знал, да и вряд ли вразумительная причина была. В марте случилось событие, изменившее многое: умер Сталин. В апреле Папикова освободили, но к работе не допускали. Так что звать Адама в Москву было некому.

Ксения окончила биологический факультет местного пединститута, вскоре преобразованного в университет. Адаму очень нравилось, что его молодая жена любит учиться, что у нее есть хватка и характер. Ксения окончила институт с красным дипломом, и ее сразу же рекомендовали в аспирантуру, которая только-только открылась в университете, созданном на основе пединститута. А если еще взять во внимание, что Адам стал одним из ведущих хирургов в республике, медицинский институт которой был укомплектован исключительно подготовленными и талантливыми специалистами, то можно сказать, что их совместная жизнь с Ксенией развивалась успешно. К тому же у них было главное: любовь, молодость, здоровье. А с такими тремя составляющими человек если и не всесилен, то многое ему по плечу.

В 1956 году из областного центра пришло в степной поселок казенное письмо, а в нем – справка на серой бумаге, отпечатанная на машинке с залипшими подслеповатыми буквами. Из справки, скрепленной печатью и подписью, следовало, что «Половинкин Алексей Петрович умер на местах заключения. Посмертно рибилитирован за отсутствием состава преступления». Видно, печатавшая эту справку служащая не отличалась грамотностью, да и подписавший не заморачивался грамматикой. Мать Ксении Валя на всякий случай не стала пересылать справку дочери, но написала ей об этом подробно с дословным изложением справки.

– Значит, долго будешь жить, Адась, – сказала Ксения, – если кого вот так официально хоронят, тот потом живет долго, – и она перекрестилась.

– Надо бы разыскать Семечкина, – сказал Адам. – Его дочери в Москве. Жаль, что мы не в Москве. Я читал в «Известиях» что-то хвалебное про Папикова. Значит, его освободили и дали работу. Он мне еще в Ашхабаде сказал: «Когда им будет нужно, они меня посадят». Так и получилось. Великий хирург и дядька мировой. А ты хочешь в Москву?

– Н-не знаю, – смутилась застигнутая врасплох Ксения. – Может быть. Но мне и здесь хорошо.

На этом их разговор прекратился – прибежала со двора зареванная Глаша с разбитой коленкой, и надо было на эту коленочку дуть, мазать ее зеленкой и потом опять дуть – «чтобы меньше щипало».

Конечно, Ксении хотелось бы в Москву, но она боялась встречи Адама и Александры. Очень боялась. Слава богу, пока их не звали в Москву и можно было спокойно заканчивать аспирантуру, защищать диссертацию, а там видно будет.

Александр Суренович Папиков не рассказывал о своих мытарствах. В ответ на расспросы жены Натальи буркнул:

– Отсидка как отсидка, живописать не хочется.

Правда, его разговор на эту тему с Александрой был чуть полнее. Наверное, оттого, что это был разговор «соучастников», как сказали бы следователи. После того как арестовали Папикова, его жену Наталью никто не трогал, даже обысков не было у них ни на квартире, ни на кафедре, где все делали вид, что ничего особенного не произошло, и не упоминали всуе имя Папикова. Зато был обыск в «дворницкой», и Александру «таскали» на допрос в большой дом на известной всем площади. При обыске в «дворницкой» изъяли всего лишь пустой флакон из-под «Шанели № 5». К счастью, Анна Карповна успела рассказать об этом дочери до того, как ее вызвали на допрос. И то, что Александра знала об этом флаконе заранее, помогло ей подготовиться к ответу на вопрос, откуда в «дворницкой» флакон из-под французских духов. «Несомненная улика», – как сказал о флаконе молоденький следователь с тонким интеллигентным лицом и в очках в роговой оправе. Александра никогда раньше не видела таких внушительно красивых очков, наверное, у юноши были свои возможности, скорее всего, он был чей-то сынок, заботливо передвигаемый вверх по служебной лестнице. И еще он сказал, вертя перед ее лицом пустой флакон:

– «Шанель» – хороший вкус. Здесь прослеживается связь с иностранными агентами.

И тогда Александра ответила ему домашней заготовкой:

– Да, у него вкус хороший. Здесь прослеживается связь с Верховным Главнокомандующим. Это по его распоряжению нам, орденоноскам, – и она ткнула указательным пальцем в цветные орденские планки на своей груди, в планки, которые следователь в упор не видел, – нам, орденоноскам, находящимся на излечении в армейском госпитале на Сандомирском плацдарме, выдали трофейную парфюмерию.

Следователь опешил, все-таки он был совсем молоденький, и даже не смог скрыть своего удивления.

– М-да, а как ты докажешь?

– А вы обратитесь к Верховному Главнокомандующему, и он подтвердит.

– Спятила? Как я к нему обращусь?

– Дело ваше, – ледяным тоном произнесла Александра. – Тогда я обращусь сама. У меня есть такие возможности.

– Ладно. Дайте отмечу ваш пропуск, – неожиданно перешел на «вы» «тыкавший» ей весь допрос молоденький следователь, похожий на аспиранта. – Свободны. Чего сидите? Вы свободны, – он порывисто встал и прошел к большому окну, из которого так хорошо смотрелась Москва с ее улицами и ходившими по ней потенциальными арестантами. Трудно сказать, что щелкнуло в коротко стриженной темноволосой голове следователя, какие сведения сложились в какую фигуру? Или он вспомнил о муже Александры – большом, и что особенно важно, московском генерале, служащем не где-то там в далеких гарнизонах, а в штабных коридорах? Или сложились какие-то сведения об общем положении дел в верхах, еще не доступные народу? Трудно сказать, что подвигло следователя переменить тон, но дело повернулось именно так, а не иначе.

Когда-то в штурмовом батальоне морской пехоты такое называлось у них «взять на арапа»[12]. И она взяла его. Он просто не захотел с ней связываться.

Когда Александра пересказала Папикову свою беседу со следователем, тот заметил:

– Мне тоже припомнили американский орден и благодарственное письмо президента Рузвельта. Но, в общем, им с нас взять нечего, хотя в другое время взяли бы вместе со шкурой. Сейчас им не до нас.

– Даже маме не говорила, а вам скажу. Никогда в жизни я не испытывала такого унизительного страха. Там храбрилась изо всех сил, а вышла на улицу вся мокрая, вся в холодном поту. Гадко, и до сих пор страх в позвоночнике, животный страх, с которым я ничего не могу поделать.

– Забудь, Саша.

Александра пожала плечами.

– Знаю, что нелегко, – перехватил ее невысказанную мысль Александр Суренович. – Все равно, забудь.

– Постараюсь. Но у вас ведь до сих пор нет работы?

– Ничего. Я потерплю. Будет работа. Пока меня Наташа кормит, моя декабристка, – светло улыбнулся Папиков, – а я сижу дома, книги читаю. Вчера закончил «Анну Каренину».

– Можно мне дать вам деньги? У нас с Ванечкой теперь их много.

– Спасибо, Саша, – засмеялся Папиков. – Ты предлагаешь деньги. Иван Иванович предлагает деньги. А Ираклий, так тот решил отделаться от меня сухим пайком: привез ящик говяжьей тушенки, мешок сахара, баллон топленого масла. А мне бы табачку моего – наса?

– Достану. Из-под земли достану! – радостно пообещала Александра. И так-таки и достала через своего дорогого Ванечку-генерала.

Папикову не было предъявлено никаких обвинений, равно как и не было принесено извинений, его восстановили на работе только к концу 1953 года. И Новый, 1954 год праздновали на кафедре как ни в чем не бывало. К тому времени Александра закончила ординатуру по своей новой специальности детского хирурга и ушла работать в больницу, набираться опыта. Папиков не позволил ей уйти из хирургии, но выпустил ее из-под своего начала, согласился на компромисс.

А та волшебная ночь на 5 октября 1957 года запомнилась многим людям в Европе и на Европейской части СССР как очень звездная, с летящей по небу красной точкой первого в мире искусственного спутника Земли.

Глядя на летящий в ночи спутник, слушая по радио его сигналы, люди русского рассеяния вспоминали свою закрытую Родину, которая вот так вдруг открылась для всего мира самым неопровержимым и неожиданным образом.

XVIII

Возбужденные нечаянным праздником среди ночи внучка и бабушка поставили чайник, а Александра решительно направилась в «глухую» – так называл Иван спальню, стены которой не соприкасались с чужими квартирами, поскольку она была расположена между детской и столовой. Называя спальню «глухой», он имел в виду, что стены ее не имеют ушей, чего, видимо, не мог сказать о других комнатах своей новой прекрасной квартиры. Например, в гостиной и на кухне проходили какие-то короба, как позднее слышала об этих коробах Александра, – это были устройства для прослушивания жильцов с секретного пульта. А существовал ли такой пульт в действительности, она так никогда и не узнала. И если учесть, что держать язык за зубами нашему народу было не привыкать, то какое значение могли иметь все эти пульты прослушивания и прочие хитрости? Да практически никакого. О многом никогда не говорили между собой даже очень близкие люди: тот же Иван никогда ничего не говорил о своей работе, да Александра и не расспрашивала. Только однажды он не утерпел, «трепанулся» – по его собственному выражению, – в тот день, когда родилась Катенька, 29 июня 1949 года, уж очень хотелось ему поделиться…

Поставив будильник на шесть утра, Александра легла в постель. Космос космосом, а работа работой, да и спать-то осталось всего ничего. Лежа на роскошной широкой кровати, она повернулась на правый бок, обняла левой рукой нахолодавшую подушку мужа, приятно пахнущую чистой льняной наволочкой, и стала считать до тысячи: иначе не уснуть. Досчитала до трехсот и бросила: считай не считай, а сна все равно ни в одном глазу. Как там Ваня на Тихом океане? Прямо стихами получается. Усмехнувшись, Александра открыла глаза, перевернулась на спину и уставилась в белеющий в полутьме высокий потолок…

Ей припомнился Петропавловск-Камчатский, Авачинская бухта, из которой открывается вид на необозримый Тихий океан. Вспомнилось, как она, шестилетняя (значит, еще младше сегодняшней Кати), собирала на берегу морские звезды, успевшие высохнуть на солнце, песочного цвета, с пупырышками, полые внутри. Вспомнила и то, как взволновало ее увиденное впервые море, как почувствовала она, маленькая, худенькая, необыкновенный прилив отваги и свою сопричастность серому, уходящему за горизонт великому океану. Мама работала тогда на рыбзаводе, и от ее красных ладоней и распухших пальцев не очень приятно пахло свежей рыбой. Тот или иной характерный запах или вкус всегда совпадали в памяти Александры с тем или другим отрезком ее жизни. При штурме Севастополя это был запах солидола, которым они смазывали днища и бока немецких гробов. На Сандомирском плацдарме – запах карболки и гашеной извести, в Ашхабаде – сладкий запах тлена. На Дальнем Востоке в Благовещенске-на-Амуре это был вкус жимолости – водянистых с легкой кислинкой продолговатых фиолетовых ягод на невысоких кустах. Все, что было в детстве, она помнила теперь очень отчетливо. Навечно остались в ее памяти и рябая темная полоса воды в том месте, где река Зея впадала в Амур, и почти игрушечные китайцы в казавшихся игрушечными издалека лодках посреди Амура-батюшки. Да, вся ее жизнь отмечена какими-то характерными послевкусиями, а особенно запахами. Вот и теперь в квартире пахнет столярным клеем и мебельным лаком. Это из музея, в котором до сих пор служит свекровь красавицы Нины, приходит два раза в неделю столяр-краснодеревщик и по два-три часа работает в специально отведенной комнате, которая со временем станет столовой. «Мы, музейные, – народ смирный, но крепкий», – говорит о себе столяр. И это похоже на правду, во всяком случае, совпадает с его обликом. Он невысок ростом, сухощав, в очках в темной металлической оправе, одет всегда аккуратно, немногословен и своей работой почти не создает шума: слышно только, как негромко тукает за дверью его деревянный молоточек – киянка: тук-тук-тук… Как-то Александра спросила столяра, нельзя ли ускорить реставрацию мебели, на что он ответил тихо, но очень внушительно: «Никак нельзя, барышня, мы не ширпотреб гоним». А началось все вот с этой роскошной кровати, на которой возлежит сейчас Александра. Когда в прошлом, 1956 году они получили долгожданную генеральскую квартиру, в моду уже входила полированная мебель с ее простенькими прямоугольными формами и тонкими ножками. Ираклий Соломонович тут же пообещал достать спальный румынский гарнитур. «Ни в коем случае! – воспротивилась Нина. – Мебель будем собирать под моим наблюдением. Сейчас все избавляются от старья, а потом их внуки будут мечтать об этом старье!» В общем, она сумела убедить Александру следовать ее, Нининому, примеру реставрировать старинную мебель и самой обставлять свою квартиру. А для зачина «от себя оторвала» и подарила на новоселье подруге вот эту французскую кровать середины девятнадцатого века, уже отреставрированную ею для себя. Кровать была хороша, и это решило дело. Даже склонный к спартанству Иван и тот одобрил кровать, сказав: «Красиво. Тут и добавить нечего».

Удивительную роль в жизни Александры Александровны играла красивая Нина. Вроде они и не были близкими подругами, но как-то так получилось само собой, что от Нины узнала Александра о своих любимых духах «Шанель № 5»; от Нины впервые услышала о женихе-генерале, который оказался Ванечкой; Нина передала ей свое увлечение старинной мебелью; Нина научила ее водить автомобиль и стать заядлой автомобилисткой. Нина научила ее не злоупотреблять косметикой, а пользоваться ею очень тонко, не краситься, а подкрашиваться, что давало гораздо больший эффект, чем размалеванность. Даже сухую копченую колбасу чистить и то научила Нина: «Ты крутым кипятком ее сначала обдай, и шкурка легко снимется. То же и с помидорами в борщ, – клади их вариться целыми, а когда закипит, вынь, и кожица счистится в момент».

Из темной глубины квартиры, из кухни, донесся до спальни заливистый смех Екатерины. Они с бабушкой любили посмеяться всласть, им вдвоем всегда было весело.

«Наверное, вот это и есть счастье, – подумала Александра, – Господи, как хорошо!» – сладко потянулась на широкой кровати и стала в деталях вспоминать тот важнейший день ее жизни – среду 29 июня 1949 года, когда она родила дочь Екатерину.

Погода в тот день стояла прохладная, в среднем градусов семнадцать тепла. Если бы не зарядивший с рассвета дождь, то очень футбольная погода.

– Куда они там смотрят в небесной канцелярии? Как футбол, так и дождь! – сокрушался Ванечка-генерал, завтракая, перед тем как отправиться на службу. Бывалый солдат, Иван любил позавтракать плотно – мало ли как день сложится. В штабе, конечно, не на линии фронта, но иногда такая бешеная круговерть, что воды выпить некогда; нервы на взводе, день пролетает пулей, и не мимо каждого эта пуля просвистит, случается, что и наповал влепит. Например, всякое могло быть позавчера ночью, 27 июня… По глазам мужа Александра еще со вчерашнего дня видела, что ему не терпится что-то ей рассказать, но вопросов не задавала.

– А я Сталина видел, – вдруг за завтраком сказал Иван, – вот как тебя, Саша. Позавчера в Кремле, на приеме китайцев.

Александра взглянула на него изумленно и вопросительно: дескать, ну и как?

– Да-а, – протяжно сказал Иван, – да-а! – и кивнул несколько раз головой, как бы подтверждая, что впечатление он получил сильное. Больше они на эту тему не говорили[13].

Тогда Александра и Иван еще жили в одиннадцатиметровой комнате и вот-вот должны были переехать в другую коммуналку, но в две комнаты. А в той коммуналке, где они пока жили, была очень большая общая кухня, напоминающая танцевальный зал. Столы, шкафчики и керосинки жильцов стояли у стен кухни, а посреди нее оставалось свободным огромное паркетное пространство: танцуй – не хочу! Прежде на целый день во всей коммуналке оставалась одна глухая, согнутая пополам старуха Валера, некогда блиставшая на балетных сценах Москвы, Петербурга, Парижа, знаменитая Валерия К., ныне доживающая свой век в абсолютной тишине на попечении дочери – пожилой, грузной флейтистки симфонического оркестра. В будние дни жильцы завтракали, ужинали, а в воскресенье и обедали на кухне, но своему мужу Александра подавала в комнату. Утром он уходил слишком рано, а вечером приходил слишком поздно, поэтому они старались не беспокоить соседей, да и разговаривать с глазу на глаз было приятней, чем при слушателях.

В тот день, в среду 29 июня 1949 года, Александра подала мужу на завтрак глазунью из пяти яиц и чай с абрикосовым джемом, намазанным на три больших куска белого хлеба со сливочным маслом. Питались они хорошо, тут ничего не скажешь. Тогда у большинства людей все уходило на еду, а ни тряпками, ни мебелью никто не заморачивался. После войны все считали: главное – поесть вкусно и досыта.

– Хоть бы к вечеру дождь перестал, – взглянув в мутно-серое окно, с надеждой в голосе сказал Иван, – сегодня наш ЦДКА[14] с минским «Динамо» играет, ты ж понимаешь?!

– К вечеру перестанет, не переживай, – утешила Александра, с удовольствием наблюдавшая за завтракающим мужем. Ей нравилось смотреть, как он ест: бесшумно, но с большим аппетитом. Для такого и готовить приятно. Иван вообще все делал радостно, наверное, оттого, что любил жену. И эта его любовь день ото дня все больше передавалась ей, наполняя не только ее душу, но и, казалось, каждую клеточку тела.

– Ясный у нас Ванечка, – оставшись как-то один на один с дочерью, сказала про зятя Анна Карповна. – Твоей сестры Марии нянька баба Клава, помню, всех людей делила на ясных и мутных. Так Ванечка у нас ясный. Прямо про него сказано: «ясный сокол».

– Ну, уж и сокол! – радостно и чуточку горделиво засмеялась тогда ей в ответ Александра. Слова матери значили для нее многое. Как ее бывшего жениха Марка называли «мамапослушным», так и она, Александра, была очень «мамавнушаемая». Отношение матери к Ивану всегда укрепляло Александру в том, что она сделала правильный выбор, не бросившись очертя голову за Адамом, не осиротив его детей, не сделав несчастной Ксению, да и самого Ивана.

– А как ему форма идет, как будто он родился нашим, военным! – продолжала разговор об Иване Анна Карповна. – Эх, Саша, кто бы мог подумать, что будешь ты у нас генеральшей! Интересно, а за кого наша Маруся вышла?

– За маршала, мам.

– Ей, конечно, и маршал по плечу, но как оно там сложилось, один бог знает, – печально закончила разговор мать.

Дождь за окном усилился, ветер засекал его капли в открытую форточку их маленькой, но своей отдельной комнаты.

– Сегодня в первый раз будут матч по телевизору показывать, допивая чай, – сказал Иван, – жаль, у нас нету, а то бы и ты посмотрела.

– Ничего, я по радио послушаю. А у красивой Нины есть телевизор КВН-49. Чтобы экранчик увеличивать к нему специальную линзу приставляют с дистиллированной водой. Я один раз смотрела.

– Вот родишь, квартиру поменяем и тогда купим. Ничего, что я сегодня на стадион? – по-мальчишески просительно заглядывая в глаза Александре, спросил Иван. – Наши со службы все идут.

– Конечно, иди! Ты так любишь футбол… Сегодня я точно не рожу, да и мама скоро придет.

– Спасибо, – целуя на прощание жену в висок, сказал Иван. – Жаль, телефона нет. Но на той квартире сразу поставят, мне положено.

– Иди, Ваня, иди. Без телефона обойдемся. Я хорошо себя чувствую.

Прихватив с собой новенькую легкую генеральскую плащ-палатку, Иван ушел. А мама не пришла ни через час, ни через два, ни через три, ни через четыре часа. Волнение Александры нарастало. Наконец, она решилась выйти на улицу под изрядный дождь, а зонтик забыла и не захотела возвращаться, чтобы не накликать беду дурной приметой. Сначала она дошла до ближайшего магазина, чтобы наменять монет для телефона-автомата, а потом еще квартал добиралась до телефонной будки.

Как-то само собой, не раздумывая, набрала рабочий телефон Нади, которую у них в медучилище сначала звали «Надя-булка», а к концу обучения «Надя-неотложка» за то, что она в случае чего всем бросалась на помощь. К счастью, Надя оказалась на месте. Александра попросила подругу «добежать до дворницкой», благо это было ей не так далеко.

– Я мухой, – пообещала Надя, – ты не боись!

Пока Александра, стараясь не поскользнуться под дождем, прикрывая руками большой живот, доплелась от телефонной будки домой, то вымокла вся, как говорится, до нитки. Поглядывая на облепленный мокрым сарафаном живот, она нервно хихикала, радуясь и смущаясь, что это она, Александра, такое «чудо-юдо», как дразнились когда-то в ее детстве, то ли в Благовещенске-на-Амуре, то ли в Петропавловске-на-Камчатке: «чудо-юдо рыба-кит». Потом, читая сказку за сказкой своей дочери Екатерине, она узнала, что это не самодельная дразнилка, а цитата из «Конька-Горбунка» Петра Ершова:

Мы приедем на поляну —

Прямо к морю-окияну;

Поперек его лежит

Чудо-юдо рыба-кит.

В детстве мама не читала Александре русских сказок, так как считалась неграмотной. А когда сама Александра начала читать сказки маме, то «Конька-Горбунка» они как-то пропустили.

В полутемном коридоре вымокшую насквозь Александру с ее облепленным сарафаном животом встретила полусогнутая старуха Валера и, глядя на нее, укоризненно покачала белой головой.

– Так получилось! – широко улыбнувшись старухе, развела руками Александра. – Так получилось!

Старуха Валера хотя и не слышала ничего, но понимала по губам. Она и сейчас все поняла правильно, заулыбалась Александре и указала пальцем в сторону ее комнатки: дескать, иди и быстрей переодевайся. Валера очень любила сладенькое, и Александра часто баловала ее то печеньем, то конфетой. Нужно сказать, что народ в их коммуналке подобрался хороший. Кроме экс-балерины Валеры и ее дочери музыкантши, остальные соседи были рабочие, зацепившиеся в Москве еще с начала тридцатых годов. Особенно удачно для Александры сложилось то, что в основном это были украинцы, и когда они услышали от Александры ридну мову, то тут же растаяли. Ванечка-генерал не только у них в коммуналке, но и вообще на улице пользовался абсолютным авторитетом. Молоденькие девчонки и женщины смотрели на него с вожделением, а мальчишки и парни, старики и старухи – с большим почтением. Даже их дом, который раньше по номеру называли «девяткой», теперь стал «генеральский». Это не могло не льстить Александре.

Стаскивая с себя прилипшую одежду, она как-то неловко повернулась, потеряла равновесие и завалилась на бок. Хорошо, что кровать была рядом и смягчила ее падение. Смягчить-то смягчила, но все равно Александра почувствовала, что что-то в ней стало не так, хотя боли она пока не ощущала.

Надя пришла только в пятом часу запыхавшаяся, раскрасневшаяся. В руках у нее был маленький красный зонтик, годившийся больше от солнца, чем от дождя.

– Радикулит маму Аню шандарахнул, – затараторила с порога Надя, – ты представляешь, нагнулась шнурок завязать и говорит – «не разогнусь, хоть плачь». Еле до койки добралась. Ну, я еще в больничку к себе сгоняла, сестричку ей привела, пусть подежурит, поможет чего, что… Ой, Саня, ты белая вся! – наконец, взглянув на Александру, вскрикнула Надя.

– Схватки, – буднично произнесла Александра, хотя глаза ее расширились и посветлели.

– Надо идти, Саня, давай я тебя поведу.

– Собраться бы…

– Некогда собираться. Где ключ от двери? А, вижу. Вон на гвозде. Ой, там дождь лупит, а у меня зонтик смешной.

– Возьми в шкафу старую Ванину плащ-палатку.

– Шик! Блеск! Красота! – развертывая видавшую виды, выцветшую плащ-палатку из брезентовой ткани, обрадовалась Надя. – Ее нам на двоих хватит. Пошли!

– Она с ним фронт прошла, а потом и Китай. От Черного до Желтого моря. В двух местах пулями пробита и в двух осколками прорвана. Он ее хранит.

– Ты болтай меньше, – оборвала ее Надя, – губы прыгают.

– Я от страха болтаю.

– Не боись!

– Ой, записку Ване, – остановилась, вышагнувшая за порог комнаты Александра.

– Не возвращайся, ты что?! Я сама напишу, – велела Надя.

И написала: «Ваничка мы рожаем Граурмана[15] Саша, Надя».

Прошедшая огни и воды фронтовая плащ-палатка надежно укрывала их от дождя.

– Тяжеленная какая, жуть! – заметила про плащ-палатку Надя.

– Я не дойду, – сказала Александра.

– Еще чего? Дойдешь, как миленькая!

– Надя, я рожу на улице.

– Терпи. Родишь, где положено.

Не зря была у Нади кличка «неотложка». Трудно сказать, как бы обошлась без подруги Александра. Остаться в коммуналке один на один с глухой старухой Валерой? Вряд ли осталась бы. Да и дойти до роддома под проливным дождем тоже вряд ли удалось бы. А там кто его знает…

– Дождь – это к большой удаче, – подбадривала по дороге Надя, – держись за мою шею крепче.

– Крепче не могу.

– А ты через не могу. Самого умного, самого красивого, самого веселого мальчика родишь!

– Д-девочку, – стуча зубами, не согласилась Александра.

– Значит, девочку. Тем лучше. Будет моему Артемке невеста.

Приемный покой роддома был полон. Надя прислонила Александру в плащ-палатке, с которой стекала вода, к стене и, не слушая возмущенного ропота ожидающих своей очереди женщин, ринулась куда-то в глубь темного коридора с тускло-желтыми электрическими лампочками, свисающими с потолка. Александра слышала, как Надя громко козыряла именем Папикова, упоминала замминистра Ивана Ивановича, называла ее женой генерала; ей было нестерпимо стыдно, и она невольно зажмурилась, чтобы не видеть лиц окружающих ее женщин. Но стыдно было недолго. Надя притащила за руку дежурного врача, санитарку и, оторвав Александру от стенки, втолкнула ее в их объятия.

– В родовую ее! Воды отошли! – скомандовала Надя, а убедившись, что ее команда исполняется, подняла с пола тяжелую плащ-палатку и вышла из приемного покоя.

Дождь стал гораздо мельче, но было сумрачно, как поздним вечером, хотя до захода солнца оставалось еще далеко.

«Григорий Федотов врывается в штрафную площадку минчан. Удар! Гол!» – донесся до Нади откуда-то из уличного репродуктора крик футбольного комментатора Вадима Синявского.

Вскоре Александра родила. Оказалось, что нахрапистые действия Нади были единственно верные.

– Девочка, три сто, – объявили Наде.

На выходе из роддома, когда было уже почти темно, она столкнулась с запыхавшимся Иваном в генеральской плащ-палатке.

– Поздравляю! – сказала ему Надя.

– Ага, наши выиграли: четыре – один!

– С дочкой поздравляю: три сто!

Выписавшаяся из роддома Александра, впервые представляя дочь своей матери и мужу, сказала:

– Голубоглазая девочка родилась, но, говорят, глаза у нее обязательно потемнеют.

– И у моей мамы Екатерины Ивановны глаза были голубые, – сказал Иван.

– А у еи прабабки Катэрыны очи булы сыни-сыни, – торопливо вставила Анна Карповна по-украински.

– Значит, и у нашей Екатерины Ивановны глаза будут голубые или синие, – согласилась Александра.

– Спасибо, – улыбнулся покрасневший Иван. Ему очень польстило, что вот так, сразу, жена нарекла их дочь в честь его матери и его отца.

– Мам, а у прабабушки Екатерины действительно были синие глаза? Я что-то раньше об этом не слышала, – спросила Александра, когда они с матерью остались наедине.

– У нее глаза были карие.

– А зачем же ты сказала синие?

– На всякий случай.

– Ма, на какой такой случай?

– Поживем – увидим.

В пятом часу утра Александра, наконец, заснула. А на 9 часов был намечен ее доклад в Центральном институте усовершенствования врачей, в большом длинном здании на спуске от Садового кольца по Баррикадной улице.

XIX

К Новому году Иван Иванович вернулся с Дальнего Востока, а в феврале ему предстояла очередная командировка. В феврале была запланирована поездка на Черноморский флот в Севастополь. Ровно за год до Дня Победы – 9 мая 1944-го они с Александрой брали Севастополь штурмом, на смазанных солидолом немецких гробах форсировали перед восходом солнца Северную бухту. А теперь страна не праздновала День Победы и, что совсем обидно, писала эти слова с маленькой буквы.

Собирались встретить 1958 год своей «фронтовой» компанией, созванивались, обсуждали, а получилось так, что полночный бой новогодних курантов встретили в кругу семьи: Иван, Александра, Анна Карповна, Екатерина Ивановна. Приглашенные не пришли по разным причинам: Папиковым подвернулась путевка в очень хороший санаторий Кисловодска, и они не смогли ею пренебречь. Ираклий Соломонович уехал в Могилев к младшей сестре на пятидесятилетие, а бывший начальник госпиталя на Сандомирском плацдарме Иван Иванович с женой должен был идти в свою министерскую компанию, он так и сказал: «Я должен». Нина, муж которой лежал дома простуженный, не могла его оставить; давно примкнувшие к компании Надя и Карен также сказались больными, хотя на самом деле остались дома потому, что вечером, когда их сборы были в разгаре, сын Артем заявил, что не пойдет с ними, а отправится к своим сверстникам: «Чего мне с предками сидеть?!» – «А Катя?» – возразила Надежда. «А что мне с Катей делать? В классики играть?» – лукаво сощурив прекрасные черные глаза, спросил подросток, выглядевший гораздо старше своих пятнадцати лет. «А мама Аня?» – как последний аргумент выкрикнула Надежда. «А маме Ане я позвоню. Всем остальным – привет!» С тем он и улизнул из дома. Мать пыталась остановить его, схватив за полы пальто, но он вырвался и побежал к двери. Надя в ярости бросила в сына сапожную щетку, парнишка ловко отскочил. Она промахнулась, зато попала в большую напольную фарфоровую вазу и разбила ее вдребезги. Потом Надя так кричала на мужа: «Ты все молчишь, молчишь!», так рыдала, что у нее распухло лицо, и это окончательно решило исход дела: «Куда я с такой мордой? В какие гости?!»

Провожая старый год, сначала посетовали, что нет гостей, а столько наготовлено закуски, а потом решили, что и самим хорошо.

– Когда еще так посидим?! – радостно спросил Иван с любовью, обнимая взглядом дочь, жену, тещу, которую звал мамой, да и относился к ней как к родной матери, которая погибла вместе со всеми близкими в Смоленске.

– Папочка, а ты у меня какой красивый! – с восторгом сказала ему в ответ Катя.

– Мундир тебе, Ваня, чудо как идет, – подхватила Анна Карповна.

– Действительно, неплохо, – довольно нейтральным тоном согласилась Александра.

Это по просьбе дочери вырядился Иван Иванович встречать Новый год в летнем парадном мундире при трех больших звездах генерал-полковника на золотых погонах, при всех своих орденах, так что весь он поблескивал и золотился. В последние годы Иван раздался в плечах, но не утратил общей стройности и подтянутости фигуры; его простецкое, но очень чистое лицо перестало быть мальчишеским, погрубело, черты его стали жестче и выразительнее, отчего в лучистых карих глазах как бы даже прибавилось света, но это, видимо, оттого, что семья была для него и радостью, и надеждой, и верой, и любовью.

«В нашей семье еще не было такого высокого чина. Были контр-адмиралы, были вице, а такого еще не было», – с горделивой нежностью глядя на обожаемого зятя, подумала Анна Карповна. Подумать-то подумала, а сказать ничего не сказала. Нет, не могла она переступить эту черту даже притом, что твердо верила: Ванечка не предаст и не проболтается.

В ту новогоднюю ночь Иван подарил дочери фотоаппарат со штативом и с автоматическим спуском. Поэтому с того новогоднего празднества и осталась в семейном альбоме фотография всей семьи в полном составе: Иван, Александра, Анна Карповна, Екатерина Ивановна. Чтобы всем попасть в кадр, они сели по одну сторону стола: муж обнял жену и дочь, к которой прислонилась бабушка. Все четверо перед столом с яствами и бутылкой Советского шампанского: Иван в генеральском мундире, Александра в приталенном по моде тех лет платье с длинными облегающими рукавами, Катя в подаренной Артемом белой фестивальной майке с голубем Пабло Пикассо на груди, Анна Карповна в еще той, стародавней, привезенной дочерью из Праги светло-серой ангоровой кофте с шалевым воротником, окаймленным темно-фиолетовой полосой, в белой блузке. Конечно, на черно-белой фотографии не было видно цветовых оттенков, но зато бросалось в глаза главное: какими молодыми были тогда Иван и Александра. Каждому не исполнилось и сорока лет, а они казались сами себе очень немолодыми людьми. Александра уже была доцентом и признанным авторитетом в своей уникальной профессии – детской хирургии. Анна Карповна гордилась дочерью, но все-таки иногда вздыхала: «Доцент, оно не плохо, но мне бы до твоего профессорства дожить». – «Доживешь, мамочка, как говорит Надя, “не боись”, – шутливо отвечала Александра, но в голосе ее проскальзывало легкое раздражение. – Далось вам это профессорство – и тебе, и Папикову, и Карену! Ираклий Соломонович и тот требует от меня профессорства. Придется стать профессором, – куда мне от вас деваться?! Даже Ксения мне написала, что учится в аспирантуре, намекнула, что идет по моим стопам». – «Чего же тут плохого, – миролюбиво вздохнула Анна Карповна, – Ксения девочка славная, и ты для нее пример».

Что касается Ивана, то он к неполным сорока годам достиг почти потолка в своей карьере. Генерал-полковник – очень высокий чин, дальше только генерал Армии, маршал рода войск, Маршал Советского Союза. На эту высоту для своего зятя не замахивалась даже Анна Карповна. Случилось так, что на закате дней с лихвою сбылись самые честолюбивые мечты графини Анны Карповны Мерзловской, бывшей все эти годы даже и не говорящей по-русски и, вроде бы, совсем безликой уборщицей Нюрой Галушко. Дочь без пяти минут профессор, да еще замужем за генералом… Нет, всего десять лет тому назад такого она, Анна Карповна, и вообразить себе не могла. Конечно, здесь сошлись десятки, если не сотни, обстоятельств, конечно, фортуна повернулась лицом. «Так карта легла, – с удовольствием думала по этому поводу Анна Карповна, – так легла карта – вот и все объяснение всему».

Сама Анна Карповна сильно переменилась в последние годы. Вдруг выбившись из, казалось, навечно предопределенной нужды, поселившись в роскошной по тем временам квартире, она и говорить, и двигаться, и думать стала по-новому. Якобы выучившись под руководством своего воспитанника Артема русскому языку, она теперь почти всегда говорила по-русски. Сбросив личину дворничихи тети Нюры, она вернула свою прежнюю походку уверенного в себе человека, вернула стать и свободу движений. И если раньше она отдыхала душой только в воспоминаниях о прошлом, то теперь ее все больше и больше заботило настоящее не только ее семьи, но и ее страны, в жизни которой действительно кое-что менялось и возбуждало среди населения еще большие надежды на перемены к лучшему. Какое оно должно быть, это лучшее, никто толком не говорил, но надежды день ото дня росли. Недаром то время в жизни страны было названо «оттепелью»[16]. Шла большая перетасовка руководящих кадров, в том числе и военных. Всякие изменения в жизни страны или намерения что-то изменить всегда начинаются с попыток реорганизации армии. Так было и тогда. Нет сомнений, что эти новые веяния и вознесли Ивана. Вознесли так стремительно, что за два года он получил три повышения по службе и чин на вырост, на который даже и не посягал по простоте душевной. К чести Ивана будь сказано, он не «обалдел от собственного великолепия», а остался самим собой, хоть и очень немногословным, но очень приветливым человеком, без тени фанфаронства. Конечно, его на первых порах смущало, что теперь не генерал – муж Нины – его начальник, а они поменялись местами. Служба есть служба, и все утряслось без обид.

Изменения коснулись и Анны Карповны. Если в прежние годы загнанная в угол графиня смотрела на начальство всех мастей, вплоть до верховного, с тяжелым презрением, то теперь волею судеб, пусть косвенно, через зятя, но и она попала в это самое начальство, в так называемый верхний слой. Удивительно, но теперь Анна Карповна стала замечать прежде всего не плохое, а хорошее в жизни своей Родины. Нет, она и раньше никогда не злопыхательствовала, не красила все вокруг только в один черный цвет, но в душе ее, если можно так сказать, властвовала социальная обреченность. А теперь эта обреченность вдруг отошла на второй план, в глубины сознания и уступила место неясным надеждам и уверенности в том, что «все образуется». Наверное, благодаря этой вековечной смутной надежде на светлые дали и жив наш народ. Не зря сказано: «уныние тяжкий грех». И то правда.

Большая нарядная елка в углу гостиной вкусно пахла хвоей.

– Со стрельбой? Без стрельбы? – спросил сидящих за праздничным столом Иван, приготавливаясь открыть бутылку Советского шампанского с черно-золотой этикеткой.

– Со стрельбой, папочка! Со стрельбой! – звонко выкрикнула восьмилетняя Катя, восторженно сияя эмалево-синими, чуть раскосыми глазками.

Анна Карповна благожелательно улыбнулась, но промолчала.

– Ладно, со стрельбой, только мимо люстры! – дала добро Александра.

И показалось, в ту же секунду раздался хлопок, в потолок полетела пробка, едва заметный глазу дымок поднялся над горлышком бутылки. С виртуозной легкостью налил генерал шампанское в каждый из четырех бокалов, наполнив их до половины, чтобы пена не пошла через край.

Вылетевшая из бутылки пробка едва не попала в хрустальную люстру, и это всех рассмешило: испугало, что чуть не попала, и обрадовало, что все-таки не попала. И от этого невольного общего смеха всем четверым стало как-то раздольно на душе, и у каждого возникло общее чувство единства, чувство нерушимой семьи и родственности друг другу.

– С Новым годом!

– Ура!

– Ура!

– Ура!

Стоя содвинули они бокалы и пригубили шампанское. И маленькая Катя тоже – чуть-чуть, но наравне со всеми.

– Уй, какое колкое! – засмеялась девочка, впервые попробовавшая шампанское.

Потом выпили за общее здоровье, за благополучие, за удачу, за «фронтовую» компанию, которая не собралась. И как-то само собой начали петь: все четверо знали толк в песнях.

– Имел бы я златые горы

И реки полные вина,

Я все б отдал за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна! —

открытым сильным голосом пел Иван, с нежностью глядя на Александру, и ей было радостно, что он так откровенно на нее смотрит и так хорошо для нее поет. И тут она вспомнила Северную бухту Севастополя с чернеющими гробами, медленно, но верно дрейфующими к выходу в открытое море. Вспомнила, как стояла она тогда на балконе гостиницы, в которой останавливался Чехов, вспомнила Черного монаха, вихрем пролетевшего над бухтой, каменистый дворик, в котором толпились ее батальонные товарищи и начпрод играл на трофейном аккордеоне, поблескивающем в лунном свете перламутровой отделкой. Вспомнила, как, превозмогая головную боль, подумала она тогда о своем поющем комбате: «А мы бы с ним спелись!» Да, 9 мая 1944 года она так подумала о нем, а сейчас, ободряюще улыбнувшись ему, сказала:

– Хорошо поешь, Ваня, главное, с чувством. Еще в Севастополе, во дворике гостиницы, когда ты пел эту песню, я подумала: «А мы бы с ним спелись!»

– Тогда подумала, а только через двенадцать лет сказала, – засмеялся Иван, – не спешишь с комплиментами.

– Я очень хорошо помню тот вечер, хотя после двух бессонных суток и двух боев голова у меня болела адски, – сказала Александра и, посмотрев прямо перед собой, как бы в прошлое, добавила: – Помню, как вытягивало в открытое море немецкие гробы, на которых мы приплыли.

– На гробах не плавают, мама, – поправила ее Катя, – на гробах хоронят. Правда, бабушка?

– Да-да, – смутилась Александра, – в гробах хоронят.

Возникла неловкая пауза, наверное, оттого, что упоминание о гробах прозвучало так некстати здесь, «там, где стол был яств», где все дышало беззаботным праздником и освежающей душу надеждой.

Александра заметила, как по лицу ее старой матери скользнула легкая тень. Иван сделал вид, что все в полном порядке, – он умел казаться толстокожим, хотя никогда им не был. Тут в прихожей зазвонил телефон, и, конечно же, к нему кинулась расторопная Катя.

– Артемка, привет! С Новым годом! Я в твоей майке фестивальной. Ба, тебя к телефону!

Анна Карповна не спеша прошла в прихожую.

– Мама Аня, я тебя поздравляю! – донесся до оставшихся за столом Ивана и Александры звонкий голос Артема. – И всех поздравь!

– Спасибо, деточка, я тебя тоже поздравляю! Целую! Пока. Молодец какой, не забыл, – возвращаясь к столу, очень довольная поздравлением своего воспитанника, сказала Анна Карповна.

– Да, он хотя и хулиганистый, но очень цепкий и сообразительный парнишка, – сказала Александра. – Но Надя с ним не ладит. А вы представляете, она, оказывается, тоже будет диссертацию защищать, по гигиене. Не дают ей покоя мои лавры, – закончила она, натянуто усмехнувшись.

– Дочка, а что тебе Дед Мороз под елкой оставил? А ну пошли-ка глянем! – поднялся из-за стола Иван. Но Катя успела под елку первая.

Оказалось, что Дед Мороз оставил под елкой новенький фотоаппарат и треногий штатив.

– Давайте фотографироваться, – предложил Иван.

– Но это же целое дело, папа, – остановила его Александра, – надо пленку зарядить!

– Ничего подобного, – сейчас Деды Морозы дарят фотоаппараты с заряженной пленкой и с автоспуском, – лукаво улыбаясь, сказал Иван. – Сейчас я штатив налажу.

– А давайте за тех, кто в море! – неожиданно предложила тост Анна Карповна, и все радостно согласились и пригубили из своих бокалов. – Вот, а теперь можно и фотографироваться.

– Да, мамочка, спасибо тебе за этот тост, – ободряюще глядя на Анну Карповну, сказала Александра. – Спасибо! – И обе они в этот момент, конечно же, все еще думали о Марии.

Семейная фотография с того Нового года сохранилась у Александры Александровны до глубокой старости, а потом перешла в семью ее дочери Екатерины и далее к внучке Анне, названной так в честь прабабушки Анны Карповны. И эта горизонтальная фотография, увеличенная до размеров 40×60 сантиметров, переведенная на металл и с немецкой аккуратностью оправленная в изящную строгую рамку, висела потом в квартире Анны в городе Кельне.

– Meine Familie. Dieses Mädchen – das ist meine Mutter vor fünfzig Jaren, mein Grofivater – der General, meine Mutter – Chirurgie Professorin, meine Urgrofimutter in ihren Mädchenjahren Gräfin Lange[17], – указывая на фотографию, поясняла всякий раз Анна своим новым немецким гостям.

XX

В этом прикаспийском городе, краеугольный камень при основании которого заложил лично Петр Великий[18], господствовали два ветра: Иван и Магомет. Северный ветер Иван дул с моря, а южный ветер Магомет – со стороны гор.

Новый, 1958 год Адам, Александра и их младшая сестра Глафира встречали за одним столом со своими родителями: Ксенией Алексеевной Половинкиной и Адамом Сигизмундовичем Домбровским.

Ксения оказалась на редкость распорядительной, энергичной и решительной женщиной. В июле 1957 года она поехала в свой степной поселок, очень быстро уладила там все формальности, выправила все документы и привезла, наконец, двойняшек к их родному отцу, которого они до того ни разу не видели даже на фотографии.

С тех пор как Ксения вновь обрела мужа, она получила возможность говорить детям о том, что у них есть отец, но пока он работает в Китае. Почему в Китае? Откуда пришло ей в голову насчет Китая, непонятно. Может быть, оттого, что Ксения слышала краем уха о том, что Ванечка-генерал работал в Китае, а может быть, потому, что Китай в те времена у всех был на слуху. Из каждого репродуктора, считай, каждый день разносилась по городам и весям СССР бравурная песня дружбы:

Москва – Пекин, Москва – Пекин,

Идут, идут вперед народы…

Ксения призналась и своей бабушке, и своей матери, что Адам нашелся, но в подробности не вдавалась.

– Может быть, придет время – расскажу.

И вот в поселок пришла справка о посмертной реабилитации Алексея Петровича Половинкина, а значит, пришло время рассказать маме и бабушке об Адаме Домбровском. И Ксения рассказала: коротко, туманно, опять же без многих подробностей, но рассказала. А рассказав, попросила их забыть о рассказанном.

– Забудем. Постараемся, – усмехнулась бабушка Татьяна Борисовна. – К чему к чему, а к беспамятству мы все приучены. Главное, чтоб тебе было хорошо.

– Мне хорошо.

– Ну и славно, – подытожила бабушка.

Мать Ксении Валентина Александровна не проронила ни слова. Только на другой день, оставшись наедине с дочерью, вдруг сказала, не глядя ей в глаза:

– Странная женщина эта его первая жена Александра. Я бы не отдала, – добавила она ожесточенно и с этими словами торопливо вышла за дверь, видно, чтобы не продолжать беседы.

В первые секунды Ксения обиделась на мать, а потом с удивлением подумала: «Господи, она же ровесница моего Адама»… Через открытое настежь окошко их кособокого домика было хорошо видно, как идет мать по выжженному степным зноем и суховеем дворику, какая она миниатюрная, женственная. «Ладненькая ты у нас, Валя. Ой, какая ладненькая!» – говорила про нее когда-то покойная Глафира Петровна. С тех пор Валентина почти не изменилась, она словно застыла в своей невостребованной женственности и прелести. Когда мать выходила из калитки и повернулась вполоборота к их домику и перегнулась, чтобы закрыть деревянную вертушку, Ксения будто впервые увидела, какая тонкая талия у ее матери и высокая грудь, как плавны движения ее рук. «Боже мой, я же ничего о ней не знаю, – оторопело подумала Ксения, провожая мать взглядом. – В школу пошла к своим двоечникам, на консультацию для тех, что остались с переэкзаменовкой на осень». Ксения еще долго смотрела вслед матери, смотрела, как уменьшается на глазах ее фигурка на фоне нескончаемого забора комбикормового завода из белого силикатного кирпича, увитого по гребню проржавевшей колючей проволокой и утыканного стеклами, сверкающими под лучами еще не жгучего утреннего солнца. Пустынного, бессмысленного забора, так похожего на женскую долю солдатской вдовы Валентины Александровны Половинкиной.

Приехав в этот приморский южный город хотя и матерью двоих детей, но все-таки очень юной женщиной, Ксения легко приспособилась к здешней жизни. Во-первых, она сумела понравиться матери Адама Анне Ивановне, что определило главное: ее приняли как родную и притом без всяких скидок на молодость. Найти общий язык с матерью Адама Ксении было легко потому, что, как и Ксенины мама и бабушка, Анна Ивановна тоже была учительницей русского языка и литературы. Во-вторых, сказался благодатный Ксенин характер, в основе которого лежали, с одной стороны, открытость и полная благожелательность к людям, а с другой – сдержанность и даже строгость. Притом эти качества никак не противоречили друг другу. Ксения умела пройти в житейском потоке между Сциллой и Харибдой так ловко, как это вообще мало кому удавалось даже из людей, умудренных житейским опытом. Была в ней заложена от природы какая-то инстинктивная мудрость. Да, она нередко шла на компромисс, но при этом не поступалась своим достоинством. Как ей такое удавалось, даже Адам не понимал, а только удивлялся молодой жене: «Ну, ты и дипломат, Ксень, прямо китайский царедворец! Как ловко ты умеешь никого не обидеть, а сделать все равно по-своему».

Еще до первого сентября 1957 года Ксения успела правильно оформить все документы, и Адам усыновил своего сына и удочерил свою дочь. В школу они пошли под фамилией Домбровские: Александра Адамовна Домбровская и Адам Адамович Домбровский. Сама Ксения осталась Половинкиной.

– Мы еще с первым мужем договорились, что я останусь Половинкина, – лукаво взглянув на Адама, объявила Ксения.

– Оставайся, – засмеялся Адам, – по-моему, твой первый муж был вполне приличный человек.

– Да, я его очень любила, – горячо сказала Ксения и дурашливо продолжила: – Но у меня и второй муж попался хороший. Ты хороший?!

– Ну, это тебе видней. Или еще не разглядела?

– Ночью присмотрюсь! – едва слышно бросила Ксения и покраснела.

В тот Новый год в Москве пощипывал носы и щеки прохожих легкий морозец, а снег лежал только по скверам и клумбам, да и то с проплешинами. А здесь, на Каспии, ни морозом, ни снегом даже не пахло, зато с моря дул пронизывающий влажный ветер Иван, такой промозглый, что и дети не хотели выходить из дому. Благо квартира у Адама и Ксении была теплая, со всеми удобствами; подобным по тем временам мало кто мог похвастать. Крупнопанельное домостроительство, так называемы «хрущобы», только-только входило в обиход. Квартира Адаму досталась родительская, в четырехэтажном кирпичном доме, с высокими потолками, толстыми стенами, на крутой горке метрах в трехстах от берега моря.

С августа месяца, когда Ксения привезла из поселка Адама и Александру, они привыкли к своей младшей сестре Глафире, привыкли к отцу. Да и в школе двойняшки чувствовали себя свободно. Они часто вздорили между собой и даже обменивались тумаками, но против любого покусившегося на их честь и достоинство третьего лица немедленно выступали таким дружным фронтом, что и в школе, и на улице к ним скоро перестали цепляться – себе дороже. В первой же потасовке с дворовыми старожилами к Адаму и Александре примкнула их младшая пятилетняя сестрица Глаша. В самый опасный, переломный момент она укусила за ягодицу переростка Витьку-рыжего, тот взвыл от боли, а все так захохотали, что сражение исчерпало себя. И с тех пор Витька-рыжий стал для всех во дворе Витька-укушенный, а потом просто – Укушенный. Глаша и от природы была не робкого десятка, но теперь, при наличии старшей сестры и старшего брата, стала явно забирать власть среди своих сверстников во дворе их большого дома на горке. «Где ты живешь?» – «На горке». – «Откуда эти пацаны?» – «С горки».

Глафире Адамовне шел шестой год, и за праздничным столом само собой возник разговор, что в наступающем году в школу ей рановато. Вспомнили и бабушку Анну Ивановну, которую еще застала Глаша, хотя и не помнила. Большая фотография молодой бабушки Ани с голым малышом на руках висела среди еще нескольких фотографий на стене в гостиной или, как ее называли, большой комнаты. В который раз посмеялись, что малыш на руках бабушки – это и есть их отец семейства Адам.

– Ты такой большой, а был такой маленький. Неужели так бывает? – недоуменно спросила старшая дочь.

– Только так и бывает, Саша.

– Я понимаю, но все равно как-то не верится.

– Так и со всеми вами будет, – с улыбкой, оглядывая своих детей, продолжал Адам.

– Дай бог! – с чувством сказала Ксения. – И моя бабушка Татьяна Борисовна, и моя мама, а ваша бабушка Валя тоже когда-то были маленькими.

– А вот и китайцы, – обрадованно сказал маленький Адам, разглядывая большую фотографию из Ашхабада, где рядом с их отцом Адамом в белом халате стояли другие люди в халатах, военные с орденами и медалями на груди и несколько местных туркменских деятелей, которых он принял за китайцев.

Отец не стал поправлять сына, ему была известна эта странная версия о том, якобы он все эти годы работал в Китае.

– Жаль, у моих в поселке телефона нет, а то бы сейчас позвонили, поздравили, – сказала Ксения, – но я открытку бросила. И в поселок, и в Москву…

При упоминании Москвы муж переменился в лице, и Ксения не стала развивать эту тему. «Конечно, вспомнил, и кто меня за язык тянул? Тем более вон она, Александра, на ашхабадской фотографии рядом с генералом и недалеко от Адама…»

Но Адам переменился в лице не потому, что вспомнил свою первую жену Александру, а оттого, что во внутреннем кармане его пиджака лежала бумага с решением республиканского Министерства здравоохранения «…направить хирурга 1-й категории Домбровского А. С., с отрывом от производства, на одномесячные курсы повышения квалификации с 1 февраля по 1 марта 1958 года в Центральный институт усовершенствования врачей в г. Москва».

Из репродуктора раздался бой кремлевских курантов.

– С Новым годом! – встал с бокалом в руке Адам.

И вся семья последовала его примеру.

Оконные рамы в квартире стояли двойные, но железная дорога проходила слишком близко, берегом моря, и едва ли не каждую четверть часа то слева, то справа наплывал стук колес очередного товарняка. Пассажирские поезда проходили очень редко, их можно было сосчитать по пальцам. Окна большой комнаты смотрели в сторону моря, и в хорошую погоду были видны на горизонте маленькие силуэты кораблей, как правило, рыболовецких сейнеров. Если грохот наплывал слева, то, значит, это надвигался состав со стороны Ростова-на-Дону, а если справа, то со стороны Баку. Слева гнали платформы с круглым лесом, с металлом, с техникой, вагоны с цементом, просто запломбированные вагоны с каким-то добром, пустые цистерны, а справа гнали все больше полные цистерны с тем, что принято называть нефтепродуктами. Полотно внизу было двухколейное, и когда два поезда сближались на встречных курсах, грохот стоял порядочный. Первое время после приезда из своего тихого поселка Адам и Александра даже вздрагивали во сне, а потом привыкли.

С празднования того Нового года осталась в семейном альбоме фотография: все пятеро сидят на одной стороне стола, уставленного закусками и с непременной бутылкой Советского шампанского посередине. У их фотоаппарата не было автоматического спуска, и штатива у них тоже не было, так что пришлось звать на помощь соседку тетю Раю, чтобы она «щелкнула». Фотография получилась отличная, главное – все пятеро в кадре: Адам, Ксения, маленькая Александра, Глаша, а справа опять Адам, только маленький, и, если не считать Ксению, все на одно лицо. Дети были удивительно похожи на Адама, не только эмалево-синими, чуть раскосыми глазами, но и лепкой всего лица: лба, носа, скул.

– Ничего, – смеялась по этому поводу Ксения, – зато вам всем, мои дорогие детки, я дам свой ангельский характер! Согласны?

– Согласны! – хором отвечали обе дочки и сын. С чувством юмора у них все было в порядке. Они-то знали, в какой строгости держит их мать, знали, что ни хороший шлепок под горячую руку, ни подзатыльник никогда за ней не залежатся.

XXI

Адам никогда не кричал на детей, не топал ногами, не бил их, даже шлепка никому не дал, в том числе и своей любимице Глаше, заслуги которой по части шкоды бывали ой как велики. Из отца Глаша могла веревки вить, мать опасалась, но умеренно, брата не слушалась, частенько пыталась им командовать или, во всяком случае, управлять. Единственным беспрекословным авторитетом была для нее сестра Александра, которая и сама отличалась взбалмошным, своевольным характером. Наверное, потому, что сестрички были одного поля ягоды, старшая всегда упреждала очередную выходку младшей. И если вдруг, как бы ни с того ни с сего для окружающих, раздавалось негромкое, но внушительное: «Глашка, смотри, получишь!», а в ответ слышалось невинное бормотание: «А че я? А че я? Сразу – Глашка», – то дело было ясное: Александра опять пресекла в зародыше какую-то тайную шкоду младшей сестрицы Глафиры Адамовны.

И внешне, и по характеру сестры были похожи друг на друга. Обе отличались исключительной подвижностью, природной ловкостью, смекалкой, упорством, хитростью и даже подобием коварства. За Александрой, как было принято говорить у них во дворе и в школе, «подыхали» все мальчишки, хотя ей шел всего двенадцатый год. Старшая сестра очень быстро бегала, лучше всех девчонок во дворе скакала через скакалку, хорошо плавала, что было особенно удивительно, ведь где ей было научиться плаванию в безводном степном поселке, а она вошла в море и сразу поплыла по-собачьи; бесстрашно давала сдачи обидчикам, которых становилось все меньше и меньше; очень много читала, притом все подряд, любой клочок газеты прочитывала, не то что книги; строго руководила сестрой и братом и отвечала за их оплошки перед матерью.

Всякий раз, уходя из дома, Ксения говорила:

– Александра, под твою ответственность.

Слово «ответственность» настолько вошло в их обиход, что стало почти главным. Когда Александра поручала что-то младшей сестре, она тоже непременно говорила:

– Глашка, под твою ответственность.

Хотя Адам был младше Александры всего на пятнадцать минут, ее старшинства он никогда не оспаривал. У мальчика складывался совсем другой характер – замкнутый, скрытный, мечтательный. При этом, в отличие от смекалистых сестер, он был очень доверчивый мальчишка, и его часто и безнаказанно обманывали сверстники.

– Лопух ты у нас, Адька, – выговаривала ему старшая сестра, – тебя любой может обдурить, даже Витька-укушенный.

– Не, Укушенный не может, – справедливости ради, не соглашался младший Адам. Он вообще стоял за справедливость и за правду, и в этом никто не мог сбить его с толку, даже напористая Александра.

У них в поселке был дома глобус, Адам крутил его очень часто и задавал прабабушке вопросы по географии, потому что Татьяна Борисовна, кроме русского языка и русской литературы, вела еще в пятых-шестых классах географию. Бабушка Валентина Александровна географию не вела, он ее и не спрашивал, чем она была очень довольна, потому что прабабку Адам иногда так замучивал, что та говорила:

– Адька, деточка, да откуда я знаю, за сколько дней можно дойти пешком из Рио-де-Жанейро до Каракаса. Я вообще не знаю, есть ли там дорога.

– Дорога везде есть, – незлобиво отвечал правнук, – а там, где нет, можно протоптать.

– Ну, вот и протаптывай, деточка, протаптывай, – пойди в библиотеку, найди нужную книжку, может быть, там написано, – направляла правнука Татьяна Борисовна.

Мечта обойти пешком вокруг земного шара укоренилась в его сознании лет с шести. А в восемь он сбежал из дома и отправился в свое первое пешее путешествие. Его поймали на станции Семеновка, начальником которой все еще был добрый дядька Дяцюк с отечными ногами и заплывшими глазками, тот самый почечник, которому советовала старшая Александра «заваривать медвежьи ушки, корень солодки и есть землянику, даже чуть-чуть с листьями, тоже неплохо». От поселка до Семеновки было около тридцати километров, и все их маленький Адам протопал своими ногами. Назад его с бабушкой Валей вез в кабине полуторки тот самый батальонный разведчик Петр Горюнов, который доставил когда-то в поселок старшую Александру Домбровскую.

Петр Горюнов знал, что Ксения учится в Москве, а может, и не в Москве, но все равно по поводу Ксении он не расспрашивал ни ее мать Валентину Александровну, ни ее сына Адама. Чего расспрашивать? У него самого жена очень похожа на Ксению и двое малых детей. Отец тоже удачно женился, но проведать своих на кладбище они все равно ходят нередко, заодно и могилку Глафиры Петровны содержат в порядке. Комбикормовый завод, спасибо, работает; конечно, не так, как при Семечкине, но работает. Жмых есть – вози себе и вози. Правда, на станции его разгружают теперь не заключенные, а вольнонаемные, но вохра их все равно охраняет на предмет покражи жмыха.

В основном ехали молча. Петр только спросил пацана:

– И куда ты хотел добежать?

– В Китай, – был ответ.

– В Китай? А чего в том Китае? – удивился Горюнов.

– Отец у меня там.

– А-а, понял, – смущенно сказал Петр, хорошо помнивший, что отца новорожденного Адама – Алексея Половинкина арестовали вместе с директором комбикормового завода Семечкиным. – Понял, брат, понял…

Всю оставшуюся дорогу до поселка все трое молчали.

С приездом двойняшек Ксении стало гораздо легче, как она говорила, «вольнее». К счастью, дома, в поселке, бабушка Таня и бабушка Валя приучили их к труду и порядку. Они и пол мыли, и посуду, и стиральную машину «Белку» крутили. В те времена были такие стиральные машины, что для того, чтобы выжать белье, надо было пропустить его через два валика, к одному из которых придавалась железная ручка, ее и полагалось крутить, – работенка нудная и не особенно легкая.

По утрам воскресений Ксения, Александра и маленький Адам собирались на базар за продуктами. Как правило, увязывалась с ними и Глашка. Выходили из дома обычно часов в девять, налегке, только с нитяными сетками, которые почти ничего не весили. До базара, по понятиям их небольшого города, было далеко – километра два. Полчаса ходу туда и почти час оттуда, нагруженные. В походах на базар гвоздем программы была Глафира Адамовна. Она умела торговаться лучше всех, конечно же, потому что при виде ее лукавой хорошенькой мордашки продавцы и продавщицы просто таяли, с их лиц будто смывало сонную одурь будничного стояния на одном месте и переминания с ноги на ногу. С появлением перед их товаром Глашки с ее непременным белым бантом в темно-русых волосах, с чистой мордашкой и сияющими синими глазками к немолодым мужчинам и женщинам за прилавком на несколько минут как бы возвращалось из небытия их собственное детство, и они пусть не осознаваемо, но очень остро чувствовали, что есть еще на этом свете кое-что поважней и повеселей их «купи-продай».

Многих торговцев овощами, фруктами, сыром, молоком, вяленой, соленой или свежей рыбой Глаша знала по именам, и те, конечно, тоже ее знали. Так что при виде маленькой покупательницы в торговых рядах то и дело слышалось:

– Коп якши!

– Вай, молодэц!

– Яка гарнэсенька!

– Здравствуй, деточка!

Город был многонациональный, и продавцы говорили кто как мог. Иногда Глафира зависала с кем-нибудь в разговоре, и старшим приходилось ждать.

– Глаша, – как-то в сердцах спросила мать, – ну о чем ты столько разговаривала?

– О чем, о чем? О покупателях, – солидно отвечала пятилетняя Глафира, и этот ее ответ вошел в анналы семейной истории Домбровских – Половинкиных.

В школу Глафира пошла в пять с половиной лет, определилась сама, а не ее определили. Когда первого сентября Александра и Адам собрались с матерью в школу на торжественную линейку, Глаша напросилась с ними. Во дворе школы старшие брат и сестра пошли в строй к своему пятому классу «В», а Глафира быстренько сообразила, где первоклашки, и примкнула к ним.

– Ладно, иди посиди на уроке часик, я тебя подожду, – разрешила Ксения, боясь, что дочурка поднимет ор и все торжество пойдет насмарку.

Отсидев первый урок, Глаша подбежала к матери и выпалила:

– А мне учительница разрешила еще посидеть. А ты, ма, иди домой, я сама приду.

Месяц Глаша ходила в первый класс нелегально, но училась так хорошо, что учительница сказала директрисе:

– Девочка сильная, может, зачислим официально?

Директриса сначала не согласилась, но потом дрогнула. Это случилось после того, как Глаша, узнавшая от учительницы, что ей придется покинуть школу, дыша праведным гневом отчаяния, сверкая полными слез глазами, прокричала перед всем классом:

– Если выгоните меня из школы, я в море утопнусь!

Коварная Глаша знала, куда бить. В самом конце августа на городском пляже утонули в шторм два девятиклассника этой школы. Трагическое происшествие взбудоражило весь город, а в школе его, разумеется, переживали особенно остро – мальчишки были хорошие, крепкие, дружили между собой. В этой ситуации угроза Глаши била прямо в цель. Директриса дрогнула.

– Смотри, Глашка, в школу будешь ходить под твою ответственность, – строго сказала ей старшая сестра, – нечего нас с Адькой позорить.

– А че я позорю? А че я?

– Пока ничего. Это я так, для связки слов. Поняла?

– Угу.

– Не «угу», а скажи – поняла?

– Поняла.

Учились все трое хорошо. Вернее, призванная держать марку Глафира только на «отлично», а старшие брат и сестра на «хорошо» и «отлично». При этом старшие все домашние задания умудрялись выполнять в школе. Это сестра Александра завела такой порядок, а брат следовал ее примеру. В классе они специально сели не за одну парту, а в затылок друг за другом – впереди Адам, а за ним, как надежный тыл, Александра. При такой рассадке на контрольных работах они писали один и тот же вариант, и можно было легко «сдувать»: одна голова хорошо, а две лучше.

Ксения оберегала своего мужа Адама от домашних дел и всякой, как она говорила, «мелочовки». Нужно сказать, по справедливости оберегала. Адам был очень востребованный хирург и работал много. Так много, что дома бывал рад месту и засыпал на ходу. Его ценили коллеги, говорили, что он в своего отца, которого они помнили и чтили. Иногда Адам Сигизмундович выезжал в горы к больным, не подлежавшим транспортировке, и делал там все, что мог, а мог он многое. Служба в военно-полевом госпитале у линии фронта и врачевание на серном руднике в неволе дали ему неоценимый профессиональный опыт, приучили работать в некомфортных условиях, если сказать о них очень мягко.

Сейчас постоянным местом работы Адама Сигизмундовича был бывший военный госпиталь (в войну в этом городе располагалось несколько крупных госпиталей), переименованный в горбольницу № 7. Адама Сигизмундовича часто приглашали на консилиумы в другие больницы, которых в городе, считая ведомственные, было больше десятка. Сведения о том, что он работал ассистентом самого Папикова, дошли до всех в его профессии, и это имело свое влияние.

Как врач Адам был человек безотказный, эту науку ему еще родной отец преподал, но, конечно, у него были свои предпочтения. Например, с особым интересом он откликался на приглашения профессора Центральной клинической больницы Николая Артемовича. И потому, что тот сам был классный хирург, и потому, что на обширной усадьбе больницы росло много деревьев и кустарников, все аллеи и аллейки парка радовали глаз чистотой, и бывать там, особенно в жару, было приятно.

Однажды летом, когда они с Николаем Артемовичем шли по тенистой центральной аллее к главному корпусу, им навстречу попался старик на деревянной култышке и с ним орава мальчишек примерно от семи до двенадцати лет.

Сняв с головы фуражку с надорванным лакированным козырьком, старик поклонился Николаю Артемовичу.

– Да, да, привет! На рыбалку? – походя, спросил старика Николай Артемович.

Старик утвердительно кивнул, с тем они и разошлись, едва приостановившись.

– Между прочим, ваш тезка, тоже Адам – ночной больничный сторож. – Николай Артемович не знал фамилию сторожа Адама, ее помнили разве что в больничной бухгалтерии.

– Да? Мой тезка? – Адам Сигизмундович обернулся. Но увидел только сивый затылок сторожа и пожалел, что даже мельком не взглянул в его лицо. – Надо как-нибудь познакомиться.

– Познакомиться – это пожалуйста, – сказал Николай Артемович, – старик только на вид простоват, а что-то в нем есть. Не зря его обожают мальчишки соседних улиц, так и толкутся около него.

– Дети народ чуткий, – сказал Адам Сигизмундович и еще раз обернулся, надеясь на свою дальнозоркость, но теперь не увидел и сивого затылка. Старик надел фуражку, и на виду осталась только узкая полоска седых волос. Полоска была очень ровная, видно, старик совсем недавно посетил парикмахерскую или исхитрился постричься сам и выбрить по-стариковски тонкую, загорелую шею. Сторож был весьма опрятный, и хотя Адам Сигизмундович и не обратил на него пристального внимания, но эту его опрятность как-то отметил, может быть, потому, что она соответствовала общей чистоте и ухоженности больничной усадьбы.

Имя Адам в здешних краях никому не резало слух. Так называли своих сыновей и коренные жители мусульмане, и католики, появившиеся тут в первой четверти XIX века. До советской власти были в этом совсем небольшом тогда городе и мечеть, и православная церковь, и синагога, и костел.

XXII

У них в Николаеве, в дальнем от дома конце большого двора, рос старый пирамидальный тополь. Он был не просто старый, а, можно сказать, доживающий свой век в привычном одиночестве. В некоторых местах его мощного высокого ствола мертвенно-серая кора вспучилась, а кое-где даже облетела, и эти гладкие, чуть потемневшие от дождей проплешины поблескивали на солнце, как костяные. На многих ветках перестали расти листья, и они сиротливо торчали вверх голыми прутьями.

Двор в той стороне был пустынный, с островками невысокого белесого бурьяна на песчаной почве, и во второй половине знойного дня, а особенно ближе к закату, старый тополь отбрасывал такую отрадную, такую молодую тень, как будто хотел напомнить о тех временах, когда крона его была сплошь покрыта листьями, а ствол напоен жизненной силою. Тень проходила через всю графскую усадьбу, словно отделяя настоящее от того, что уже свершилось и перешагнуло за эту самую тень куда-то в вечность. Когда дула моряна, пока еще живые листья тополя трепетали на ветру, и тень как бы струилась и жила вместе с деревом.

На шестом десятке лет на Лазурном Берегу Франции Марии Александровне в первый, но не в последний раз в жизни приснился сон с этим знакомым ей с детства усыхающим тополем, со струящейся тенью от него, с чертой, за которую уходили смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, как бы уплывающие над толпой по воздуху. Все они уходили за тень медленно-медленно, как это только и бывает во сне, медленно, но неумолимо.

Сон был неясный, не в фокусе, но она различила среди уходящих и свою няню бабу Клаву, и своего отца с его бритым затылком, и своего крестного, адмирала Герасимова, и его жену, а ее крестную мать Глафиру Петровну, на похоронах которой простудился маленький синеглазый кадет, кажется Алеша… Он лежал в гробу такой маленький, такой худенький, с прозрачным личиком… Перед смертью звал маму… если она была жива там, в России, то не могла не слышать его предсмертный шепот. Его хоронили в погожий день африканской зимы, а ночью безумствовали ливень и ветер, крыша над их бараком грохотала полуоторванными досками и кусками железа. Доски и жесть, казалось, будут вечно греметь над головой, и ей, Марии, было так страшно лежать в отгородке на своем узком топчанчике, и она казалась себе такой жалкой, такой одинокой, что хотелось плакать, а слез не было, только ком в горле и саднящая боль в груди.

И еще она увидела в толпе уходящих за черту своего благодетеля банкира Жака, своего мужа Антуана, Улю и многих других, в том числе почему-то господина Хаджибека. Она искала себя в этой толпе, так похожей на ту, что унесла ее когда-то за море с пирса Севастопольской бухты. Она искала себя в толпе уходящих напряженно, очень внимательно, но не нашла. Не увидела она там ни своей матери Анны Карповны, ни своей сестры Александры, что ее очень порадовало и во сне, и после того, как она проснулась.

Но все-таки Мария Александровна пробудилась ото сна с тяжелым чувством опасности. «Зря говорят: уходит время, – подумала она, нашаривая ногами прикроватные шлепанцы. – Не время уходит. Уходим мы. А время – величина постоянная, похожая в чем-то на старый тополь, который, отбрасывая тень, лишь обозначает черту, за которую уходят все и вся».

В тот же день пришло из Тунизии письмо от доктора Франсуа, который поехал туда ненадолго проведать своих друзей туарегов и повстречаться с арабистами из знаменитого тунисского университета Зейтуна[19].

Доктор Франсуа передавал Марии Александровне приветы от общих знакомых, писал, что церковь Воскресения Христова, на строительство которой внесла свою лепту и Мария Александровна, чудо как хороша, писал, что улица, на которой стоит православная церковь, носит имя президента Бургиба, что на этой же улице помещаются также мечеть, синагога и католический храм. В конце письма доктор сообщал, что умер банкир Хаджибек, в подробности по этому поводу он не вдавался.

В тот же день Мария Александровна поехала на автомобиле в ближайший город и дала четыре телеграммы соболезнования: Хадиже, Фатиме и ее сыновьям Мусе и Сулейману.

XXIII

Он любил эти пристанционные запахи угольной гари и пропитанных мазутом шпал, обоняя их, сразу думалось о дальней дороге, о попутчиках, о нечаянных встречах и, как ни странно, о вечном. Маленькие надежды на скоротечные житейские радости были прямо связаны с предстоящим движением из одной реальности в другую и никак не перечеркивали большую неясную мысль о вечном, то есть о жизни, любви и смерти. Эта ускользающая в суете мысль как бы всплывала в сознании сама по себе и снова уходила на дно, наверное, в те глубины, что принято у людей называть подсознанием.

Ни Ксении, ни детям Адам Сигизмундович не разрешил проводить себя на вокзал. Поезд в Москву уходил поздним вечером, и возвращаться по едва освещенным январским улицам было небезопасно. Но все равно они его чуть-чуть проводили, до болтающейся на одной петле единственной створки железных ворот, обозначающих выход со двора их четырехэтажного кирпичного, оштукатуренного дома на горе. Как же было не проводить отца семейства, все-таки он уезжал от них четверых в первый раз. А усадил Адама Сигизмундовича на поезд его ассистент – молодой талантливый хирург, красивый, голубоглазый, светло-русый парень одной из местных национальностей, чьи прапредки восходили еще к половцам.

Звучно лязгая буферными тарелками, поезд несколько раз дернулся и, наконец, тронулся в путь. Проводница, – не скупясь напудренная и напомаженная, черноглазая крашеная блондинка в белой капроновой рубашке с длинными рукавами, в темно-синих юбке и форменной жилетке, грудастая, веселая, пышущая еще нерастраченным здоровьем, – намеревалась закрыть площадку над ступеньками в тамбур, но в это время вагон догнал молодой мужчина в съехавшей набок кепке-аэродроме и с потертым фибровым чемоданом, перевязанным толстой бечевкой.

– Эй, нэт закиривай! Нэт закиривай! – отчаянно закричал он проводнице.

– Подумаешь, прынцесс какой, и так запрыгнешь! – насмешливо прокричала ему в ответ проводница, но все-таки не только не закрыла площадку, но даже помогла пассажиру влезть в тамбур.

Ставший свидетелем этой сценки Адам Сигизмундович с улыбкой подумал о том, как по-женски повела себя проводница: сказала одно, а сделала прямо противоположное. Стоя в глубине тамбура и слегка покачивая ладошкой над головой, он ждал, пока поезд войдет в знакомую ему еще со студенческих лет небольшую дугу в конце перрона и вежливо и энергично машущий ему в знак прощания ассистент, наконец, выпадет из поля зрения. Поезд вошел в дугу, ассистент исчез, остались только подслеповатые желтые огни пакгаузов. Адам с облегчением шагнул из тамбура в вагон и пошел к своему купе. Он с уважением и симпатией относился к врачам коренных национальностей Дагестана. Как правило, это были люди упорные, умные, цепкие, нередко талантливые, стремящиеся к познанию, как говорил про таких коллег Папиков: «способные к обучению». В его устах это была высокая похвала. Он и Адаму сказал еще в Ашхабаде: «А вы, Домбровский, способны к обучению». Если бы эти слова исходили не от Папикова, а от человека и мастера меньшего масштаба, то они могли показаться и надменными, и грубыми, и еще бог весть какими. Но когда такое говорил сам Папиков – это воспринималось как безоговорочная похвала. Конечно, в свои слова о способности к обучению он вкладывал, прежде всего, способность к постижению тончайших и сложнейших приемов и навыков в хирургии – странной профессии, где живой человек призван резать других живых людей ради того, чтобы они остались живы и, по возможности, здоровы.

Купе пустовало, но Адам все равно решил расположиться на верхней полке. Так было ему привычней еще со студенческих лет, когда он два, а то и три и четыре раза в год ездил в свой институт в Ростов-на-Дону и возвращался домой. А пока, присев на нижнюю полку по ходу поезда и глядя в летящую в окошке мглу, он все еще думал о пристанционном перроне, о запахе угольной гари и мазутных шпал, о тусклых огнях пакгаузов, оставшихся позади, об отчаянно накрашенной, напудренной, надушенной духами «Красная Москва»[20] и полной сил проводнице, о своем молодом и красивом ассистенте.

«Как он смотрел на Ксению?! Прямо ел ее глазами. Но она сделала вид, что не только не замечает этого жадного его взгляда, но вообще не видит ассистента в упор. Талантливая женщина, иначе не скажешь…»

Адам знал, что про таких, как его жена, в народе говорят – «манкая», то есть невольно приманивающая, манящая. А люди образованные называют это качество шармом. В школе Адам учил французский и помнил, что одно из значений понятия шарм – колдовство, околдовывание.

О Ксении Адам подумал с удовольствием. Как выражался когда-то на войне начальник его ППГ третьей линии К. К. Грищук: «Я об этой женщине всегда говорю с аппетитом». Кстати, где сейчас этот К. К. Грищук – врач ухо-горло-нос, на том или на этом свете? Да, о Ксении он подумал с удовольствием, а об ассистенте без удовольствия, хотя и без опаски.

Ассистент и Ксения стояли тогда в ярко освещенном коридоре, а Адам – в глубине темной комнаты, и они не видели тогда, что он их видит, иначе Адаму пришлось бы кое-что сказать аспиранту, а так можно было считать, что ничего не было. Адам хорошо знал, что Ксения не позволяет за собой ухаживать. Как она говорит: «Я сразу ставлю мужчинку на место, чтоб у него не было сомнений и тягостных раздумий». И, что забавно, эти самые мужчинки не только не обижаются на нее, но даже почитают. К двадцати восьми годам Ксения расцвела дивно. Сохранив изящество фигуры, она чуть-чуть пополнела и при этом в ее походке и в каждом движении, откуда ни возьмись, появилась прямо-таки царственная стать, так что Адам глазам своим не верил. Наверное, на нее так сильно повлияло рождение Глаши и тот факт, что все трое детей были при ней. Три ребенка в семье – это всегда убедительно. При этом Ксения и за словом в карман не лезла, а отбривала ухажеров и комплиментщиков так ловко, что им ничего не оставалось делать, как посмеяться вместе с нею.

Они с Адамом были красивая пара, и оба пользовались тотальным успехом. Те, кто видел их вместе, да еще с тремя детьми, обычно только цокали языком или говорили печально и едва слышно: «М-да!» Красота всегда будит в душе печаль, не жалость, не зависть, не злобу, а именно печаль какого-то высшего свойства, ту, что не выразить словами, да и зачем здесь слова, когда и так все совершенно непостижимо и в то же время так понятно всякому человеку, независимо от того, бедный он или богатый, умный или не очень, красивый или нет, молодой или совсем старый.

От той худенькой испуганной девочки-женщины в плюшевом салопе с материнского плеча, в нитяных чулках в резинку и юбке от школьной формы давно и следа не осталось. Ксения выросла уверенной в себе, крепкой женщиной-матерью, женщиной-хозяйкой, женщиной-возлюбленной, к редкому счастью, своего собственного мужа. А царственную стать и поступь ей подарила Александра Первая, как звала ее про себя Ксения, ведь была еще ее дочь – Александра Вторая. Однажды, когда Ксения только что поступила в Московский университет, еще задолго до появления Адама, Александра вдруг разразилась целым монологом в адрес Ксении.

– Запомни и заруби себе на своем хорошеньком носу: нет некрасивых женщин, бывают только женщины с плохой кожей и плохой походкой. Так говорила, царство ей небесное, мой тренер по акробатике Матильда Ивановна. А она была из потомственных цирковых акробаток, она знала, что говорила. Кожей тебя бог не обидел, пожаловал прямо-таки лилейную. Такая кожа, как у тебя, называется «королевской»; это я так, для сведения. Шея у тебя высокая, красивая, гладкая, без единого намека на складки. Плечи узкие, покатые, как с портретов женщин XIX века, а при твоей высокой груди это очень хорошо смотрится. И ноги вполне приличные, и бедра развитые, и улыбаться можешь хоть до ушей при твоих жемчужных зубах. Но как ты ходишь?! Это же умора! Кто тебя научил семенить? Зачем? Ты что ходишь, как спутанная? Да еще при этом сутулишься, кошмар! А руки? Почему ты держишь руки по швам? Ты что, солдат на параде или красивая, свободная женщина?!

Ксения даже расплакалась от обрисованной Александрой картины.

– Не распускай нюни, – полуобняла ее Александра. – Мы с Матильдой Ивановной и не таких выучивали ходить. Я дам тебе несколько уроков, и если ты будешь держаться моих правил неукоснительно, то через год пойдешь прилично, еще через два-три года совсем хорошо, а если у тебя хватит упорства и желания, то отлично. Так что любой мужчинка посмотрит на тебя и скажет: «Вот это идет женщина!»

– Я буду ходить, как ты, что ли? – сквозь слезы недоверчиво спросила Ксения.

– Обязательно. А может, и лучше. Объективно у тебя лучше данные, чем у меня, и ты моложе на десять лет. Будешь учиться?

– Б-б-буду, – всхлипывая, согласилась Ксения, – а тебе не жалко меня учить?

– Не жалко, – засмеялась Александра, – наверное, потому что я дура.

– Мне стыдно, но я бы тебя, наверное, не учила, – тихо сказала Ксения.

– А может, и не потому, что дура, а потому, что слишком многим закрыла глаза.

– Зачем ты им глаза закрывала? – удивилась Ксения.

– Порядок такой. Когда человек умирает, полагается закрыть ему глаза. И на фронте, и после войны, я ведь хирург…

– А-а, извини, это я дура, сразу не поняла.

– Да, лучше этого и не знать, я так, сболтнула лишнее, – сказала Александра. – Это мне по документам еще нет тридцати, а на самом деле лет триста, а может, четыреста.

В эту минуту в «дворницкую» вошла Анна Карповна, и разговор сам собою перетек в другое русло.

А словцо «мужчинка» Ксения переняла у Александры. Она вообще жадно перенимала у нее все, что могла. А когда узнала, что Александра собирается защищать диссертацию, то тут же решила последовать ее примеру и вообще не отставать от нее ни на шаг. Так что в том, что Ксения Алексеевна Половинкина стала профессором биологии, была прямая заслуга профессора медицины Александры Александровны Домбровской. Но до этих времен им еще нужно было работать и работать, что, впрочем, обе они умели делать самым наилучшим образом.

Миновав море с правой стороны и горы – с левой, поезд набрал ход и вышел в открытую черную степь без единого огонька. Пришла благоухающая «Красной Москвой» и пудрой «Сирень» проводница, взяла у Адама билет и сунула его в дерматиновую перекидную сумочку со многими ячейками. Потом проводница принесла чуть влажную постель за рубль и спросила у Адама о том, чего вечером, при отходе поезда, пассажирам не полагалось:

– Чаю будете? А то могу вскипятить? С мармалатом. И печенюшки есть.

– Спасибо, не хочется, – вежливо, но достаточно сухо ответил Адам, понимая, что он явно приглянулся проводнице в боевой раскраске.

Когда она ушла, Адам задвинул дверь купе и открыл свой чемодан, чтобы переодеться в классический по тем временам наряд пассажира спального вагона – в темно-синий тренировочный хлопчатобумажный костюм за три рубля и в прикроватные шлепанцы.

Копаясь в чемодане, он с удовольствием отметил, как аккуратно уложила все Ксения, вспомнил, как возник их разговор о поездке. Возник, потому что он не хотел ей об этом говорить, надеясь, что пойдет в республиканское Министерство здравоохранения и откажется о поездки под тем предлогом, что слишком много работы.

– Нет, – сказали ему в министерстве, – вам давно полагается высшая категория, а вы до сих пор врач первой категории. Сам министр сказал, что такой хирург, как вы, не может не иметь высшей категории. А без курсов повышения квалификации ее нельзя присвоить. Извините, но придется ехать.

И в тот же вечер Адам, наконец, вынул из внутреннего кармана пиджака направление, пролежавшее там с конца декабря, и показал его жене.

Он знал, что Ксения бывает непредсказуема, но все-таки не думал, что до такой степени.

– Класс! – восторженно закричала Ксения, чмокнула Адама в щеку и тут же обратилась к детям, бывшим в соседней комнате: – Дети! Дети! Папа едет в Москву! Дети, думайте о гостинцах!

Александра, Адам и Глафира тут же облепили отца.

– Папа, ура!

– Ура!

– Замечательно! – не умолкала Ксения. – Как я рада! Давно пора!

– Я не хотел, – смущенно сказал Адам, – но только так можно получить высшую категорию. Они настояли.

– И правильно сделали, молодцы! – восторженно глядя Адаму глаза в глаза, продолжала Ксения, потихоньку отлепляя Глафиру Адамовну от колена отца. – Давно пора. И обязательно сходи в институт к Папикову, он снова в силе.

– Да, да, наверное, – пробормотал Адам, невольно отводя глаза. Хоть чувства у него были и не такие тонкие, какие бывают у женщин, но все же он сознавал, что за шелухой всех этих Ксениных восторгов стоит Александра. Говоря языком фронтовых сводок, едва получив информацию, Ксения смогла мгновенно переформировать свои силы и перешла не к обороне, а к контрнаступлению. И самое поразительное, что ни в голосе, ни в сиянии ее глаз, ни в едином движении не было и намека на фальшь. Как сказал бы Ираклий Соломонович: «Все было на чистом сливочном масле». Нет, она была не великая артистка, а женщина – мать троих детей, любящая, полная сил и возможностей, женщина быстрого ума и решительных действий. Ей было что защищать.

Дети ушли в свою комнату обсудить новую данность.

– Может, разыщу Семечкина.

– Скорей всего. Но ты и Александру не забудь навестить, большой привет и ей, и ее маме Анне Карповне. Они такие хорошие люди. И приодеть тебя надо, а то в гости пригласят, а у нее муж генерал.

К поездке в Москву Адаму сшили темно-серый бостоновый костюм. Так называлась шерсть высшего качества – «бостон», наверное, по имени американского города Бостон. Нужно сказать, что жили Адам и Ксения не бедно. Во-первых, на всем готовом, оставшемся от родителей Адама, а во-вторых, потому что его профессия была очень животрепещущей для тех, кто с ним сталкивался по делу, и слава его в республике была велика сама по себе, да еще коллеги не забывали о том, что он работал с самим Папиковым. Нет, речь не о взятках, он их, конечно же, не брал, в те времена лечить за деньги считалось оскорбительным, прежде всего для тех, кто лечит. И с благодарственными подношениями никто к Адаму не приближался на пушечный выстрел. Зато приближались к Ксении. Что-то благодарные родственники больных навязывали ей по так называемым «твердым ценам», которые были ниже реальных в несколько раз, а что-то оставляли инкогнито у дверей квартиры: то ящик, то мешок с фруктами, овощами, балыком, то трехлитровые баллоны черной икры. Нужно заметить, что люди коренных национальностей ни черную икру, ни балык сами не ели, и не потому, что это было не по карману, а потому, что есть икру или рыбу было среди них просто не принято, особенно это касалось людей простых, не удрученных образованностью или должностями. Все эти дары Ксения в основном раздавала соседям, чему те бывали очень рады; командовала раздачей обычно соседка из квартиры напротив тетя Рая.

Например, с новым костюмом Адама случилась следующая история. В разговоре со своей портнихой тетей Зоей Ксения обмолвилась, что Адаму нужно срочно сшить костюм.

– Так что же он к дяде Рафику не обратится, он же его оперировал. Первый мужской портной в городе дядя Рафик – у него сам первый секретарь обкома шьет[21].

– Потому и не может, что оперировал, вы же моего мужа знаете.

– А-а, ну да, конечно, в этом смысле, да, – замяла разговор портниха тетя Зоя, исключительно талантливо одевавшая Ксению и наравне с дядей Рафиком тоже неоспоримо претендующая на первенство, но по своей, дамской, линии.

Разговор тетя Зоя замяла, но вечером, примерно через час после того, как Адам вернулся домой, в дверь квартиры кто-то поскребся.

На пороге стоял дядя Рафик с метром на шее и со свертком подмышкой.

– Разрешите заходить? – церемонно поклонившись Ксении, спросил худенький, седенький дядя Рафик в маленьких круглых очках на большом носу.

– Заходите, пожалуйста, очень приятно вас видеть, – запела Ксения, сразу смекнувшая, что к чему.

– У меня тут нечаянно остался один не очень плохой отрез, а я слышал – один молодой мужчина уезжает в Москву и надо быстренько нарисовать ему костюмчик. Адам Сигизмундович, разрешите мерку снять? – Дядя Рафик был один из немногих, правильно выговаривающих отчество Адама. В детстве его учили играть на скрипке, а потом, в силу сложившихся семейных обстоятельств, отдали в ученики к портному. Но музыку дядя Рафик любил страстно, особенно классическую, и был одним из завсегдатаев местной филармонии.

– Ойстрах, говорят, к нам приедет, а вы уезжаете, какая жаль! – снимая с Адама мерку, сказал портной.

– Да, Ойстраха я не слышал, – сказал Адам, – но ничего, Ксения сама сходит.

– Чего это я одна пойду? – воспротивилась Ксения.

– Почему одна – детей возьми. Дядя Рафик, вы поможете им с билетами на Ойстраха?

– Обязательно, – пообещал старый портной, а слово его было крепко.

При советской власти происходило много дурного, но случалось и много хорошего. Например, широко пропагандировалась великая, большая музыка, и большие музыканты первого ряда – Рихтер, Гилельс, Ойстрах и другие в этом роде – концертировали не только в Москве и европейских столицах, а неутомимо ездили по городам и весям необъятного СССР.

На концертах московских знаменитостей в первом ряду всегда сидела известная в городе косметолог Розалия Семеновна – она занимала два кресла: в одном помещалась ее тучная фигура, а на другом лежали дамская сумочка и китайский веер, которым она иногда обмахивалась. В том же первом ряду сидели и дядя Рафик, и несколько зубных врачей-протезистов, и другие необходимые люди в том мире взаимных услуг, который тогда царил не только в этом городе. Адам Сигизмундович тоже был не из последних нужных людей, но в первый ряд они с Ксенией никогда не садились, а просили для себя седьмой – сразу после прохода из боковых дверей.

Костюм был сшит за неделю и, несмотря на единственный замер и отсутствие хотя бы одной примерки, сидел на Адаме, как влитой. К костюму пришлось шить туфли, это тоже удалось устроить через другого пациента. Известный во всем городе сапожник первой руки Арам Гамлетович сшил замечательно мягкие, теплые и в то же время модельные туфли. А когда Адаму купили еще серое пальто-реглан, вернее, «достали с базы», да светло-серую шляпу, да Ксения еще принарядила его в белую рубашку с галстуком, то результат получился ошеломляющий.

– Папочка, ты у нас самый красивый красавец на всем белом свете! – подвела итог Глафира Адамовна. – Когда я вырасту, я точно на таком дяденьке женюсь!

– Дурочка, выйдешь замуж, – поправила ее старшая сестра Александра.

В жизни людей многое определяют слова, а еще большее определяют поступки.

– А это что ты сунула в чемодан?! – возмутился Адам, обнаружив закатанную консервной крышкой литровую банку черной икры.

– Ну как же, Адась? У Александры дочь Катя, а дети очень любят черную икру. Это наши заелись.

Скоро поезд остановился на полустанке Чирюрт. Когда-то, тринадцатилетним, Адам сбегал из дома и дошел до этого полустанка в степи. Причины сбегать из дома не было никакой, если не считать жажду странствий, а это в тринадцать лет очень веская причина. Так что и маленький Адам сбегал в Китай не случайно, получается, что это было у них наследственное, как сказали бы сейчас, генетически предопределенное. До полустанка от города было километров восемнадцать, и, придерживаясь как ориентира железнодорожного полотна, Адам топал себе и топал.

Тогда у всех нормальных людей деньги лежали в тумбочке, и потому, что их было в обрез на житьебытье, и потому, что так было удобно: надо – взял. Адам взял из тумбочки у матери совсем немного денег, меньше чем третью часть, а из тумбочки у отца – две пачки папирос «Наша марка». До тех пор он не курил, но, выходя на самостоятельный путь, решил попробовать. Попробовал уже далеко, в открытой, пахнущей чабрецом и полынью вольной степи. Он слышал, что пацаны говорили: «Надо затягиваться». Он и затянулся, да так, что аж в затылок стрельнуло, а из глаз посыпались искры и полились слезы. Задохнувшись табачной вонью, он долго отплевывался, а потом выбросил обе пачки папирос в придорожный бурьян и навсегда закончил с курением, даже на фронте не курил.

Дело было летом, неяркое, большое солнце над степью садилось медленно, и было видно вокруг так далеко, что, казалось, и горизонта почти нет, а есть одна бескрайняя даль и воля. В этот день Адам впервые в жизни почувствовал себя один на один с миром, это было поразительное чувство, которое он запомнил на всю жизнь.

Когда стемнело, он стал идти по шпалам, потому что так было гораздо надежнее в потемках. Взошел остророгий месяц «молодик», и Адам подержался за денежки – мама всегда так делала, чтобы деньги водились. Накатанные до блеска рельсы вели вперед и вперед. Иногда проносились товарняки, и Адам сходил со шпал между рельсами в полосу отчуждения. Товарняки обдавали ветром и грохотом и напоминали о том, что он, Адам, все же не одинок в этом мире, что мир огромный и возят по нему всякую всячину из конца в конец, сплошь и рядом одно и то же, только в противоположные стороны. Когда солнце уже зашло, но еще мерцал над землей жемчужный прозрачный свет, на глазах Адама прогрохотали два длинных железнодорожных состава с платформами, груженными песком: один – в сторону Баку, а другой – в сторону Ростова.

Он шел долго, ноги устали скакать по шпалам, наконец, замерцали вдали огоньки полустанка, на котором Адам надеялся взять билет до Ростова. И тут, откуда ни возьмись, его окружили огромные волкодавы, так называемые кутанские собаки, охраняющие овец на кутанах – летних пастбищах. Собак было восемь, и они уселись вокруг Адама, застывшего посередине железнодорожного полотна на шпале. Когда-то, где-то он слышал, что главное в таких случаях не двигаться с места, и он не двигался. Минуту, две, три, пять… Сколько прошло еще минут, он не знал и не помнил. Он видел перед собой только добродушные морды огромных кавказских овчарок, способных разорвать его за секунды. Когда он переминался с ноги на ногу, собаки подвигались к нему поближе и чуть слышно рычали. Страха не было, была только леденящая душу скованность. И вдруг он увидел самое страшное: светлый глаз стремительно приближающегося поезда. Колеи было две, но Адаму показалось, что поезд идет именно по его колее, значит, спасенья нет никакого.

– Гхайт! Гхайт! Гхайт! – раздался призывный клич чабана и щелкающий звук бича. Все восемь собак тут же снялись с места и бросились в черную степь. Адам успел сойти на полосу отчуждения, а поезд с железным свистом и грохотом действительно прошел по его колее.

До утра Адам продремал среди нескольких других пассажиров в помещении станции, на скамейке. А когда утром открылось окошко кассы, он тут же попробовал купить билет.

– Мальчик, а ты в сандаликах? – почему-то спросила кассирша.

Адам утвердительно кивнул головой.

– Сейчас, сейчас, подожди, – сказала кассирша и тут же вышла из своей крохотной комнатки куда-то в глубину помещения.

Через две-три минуты к Адаму подошел откуда-то сзади милиционер и спросил, читая бумажку:

– Ты Домбровский?

Случилось так, что от страха за своего единственного сыночка его мама забыла все, кроме того, что на нем сандалии из свиной кожи – их купили ему позавчера. Так что в телеграмме, разосланной по всей линии, и было сказано только про сандалии и про то, что на вид мальчику 12–13 лет.

К вечеру следующего дня поезд остановился на станции Ростов-Дон, и было объявлено по радио, что он простоит двадцать восемь минут. В Минводах в купе к Адаму подсела пожилая женщина, едущая в Москву нянчить внуков. Так что Адам надел поверх тренировочного костюма брюки, пиджак, обул туфли и смело вышел на перрон подышать почти родным донским воздухом. Воздух был здесь, как везде, пристанционный, чуть-чуть морозный, напоминающий о том, что на дворе хотя и бесснежная, но все-таки зима.

Да, много веселого и радостного было у него здесь, в Ростове, одних невест пять, а то и семь, как считать. Но в те времена он панически боялся жениться, боялся возможных детей, а «это, оказывается, как хорошо!» – подумал он о Ксении и о своих детях, вообразив хитрую мордашку Глафиры Адамовны. В Ростове девушки красивые на загляденье – это никто не может взять под сомненье. Не грешит тот, кого не соблазняют, а он грешил в студенчестве много и с наслаждением, притом грешил не просто так, а каждый раз горячо влюблялся. «Блажен, кто смолоду был молод» – это прямо про него сказал классик. Да, он был молод, горяч, умен и глуп одновременно. Но тяжких грехов на нем не было – это факт. За всю его сорокапятилетнюю жизнь не было ни одного: не предавал, не убивал, не насиловал… «не расстреливал несчастных по темницам».

На другой день после отъезда Адама в Москву к вечеру в квартире Александры Первой раздался мощный, прерывистый зуммер междугородней. Как водится, трубку первой цапнула Екатерина.

– Ма, Мачачкала!

– Не Мачачкала, а Махачкала, – поправила дочь Александра, выходя из ванной комнаты и вытирая полотенцем мокрые руки.

– Какая-то тетя Ксеня, на, – сунула матери трубку Екатерина.

– Ксения, здравствуй, что случилось? – тревожно спросила Александра.

– Ничего, все нормально. Это я звоню сказать, что Адам поехал в Москву, завтра будет. Он на курсы в институт усовершенствования врачей, может, ты знаешь, а он ведь в Москве ничего не знает, я в этом смысле и звоню.

– Ксения, что ты мелешь? Как я могу не знать, где институт усовершенствования? Какой вагон, какой поезд?

– Встречать его необязательно, я в смысле вообще. Привет Анне Карповне!

– И я в смысле вообще. Как твои детки?

– Растут. Адька и Сашка уже большие, Глафира тоже в школу ходит. Вот приедем когда-нибудь в Москву и познакомим их с Катей.

– Обязательно. Ксе… – и тут связь прервалась, и следом телефонистка сказала: «Разговор окончен».

– А кто такая эта Ксения? – спросила Екатерина.

– Очень хорошая тетя.

– А кто такой этот Адам?

– Ее муж – очень хороший дядя.

– Если они такие хорошие, чего у тебя все лицо красное стало?

– Лицо? Н-не знаю.

– А я сначала подумала, мой папа звонит.

– Папа еще не доехал до Севастополя, он сейчас в поезде.

– Катерина, иди свои мультики смотреть, – вошла в коридор из столовой Анна Карповна.

– Мультиков еще нет.

– Иди, иди, – подтолкнула дочь в худые лопатки Александра, – нам с бабушкой поговорить надо.

Екатерина, тяжело вздохнув, отправилась смотреть телевизор в гостиную, а Анна Карповна и Александра остались наедине.

– Я все слышала, – сказала Анна Карповна, – хотя глуховатенькая стала, но слышала.

– Ксеня привет тебе передавала.

– Спасибо. Молодец – у нее трое детей.

– Как бы да.

– Что значит как бы?

– Ну, в смысле, пока трое. Она ведь еще молодая.

– Да. Она совсем молодая. Ей можно рожать и рожать.

– Тем более с таким мужем.

– У тебя тоже муж – слава богу!

– Теоретически, это правда.

– Александра, – тихо, с нажимом сказала мать.

В молчании прошла минута, другая…

– Что, ма? – наконец, откликнулась дочь, – я тридцать девятый год Александра.

– Я в курсе, – насмешливо проговорила Анна Карповна. – Держи себя в руках. Ксения, конечно, большого ума женщина, она не оставляет тебе никакого шанса и правильно делает. У нее трое детей.

– Да, Ксения умница, тут не поспоришь, но не сказала, во сколько приходит поезд и какой вагон. Придется звонить в справочную.

XXIV

Так называемый «мягкий» вагон скорого поезда «Москва – Севастополь», в котором ехал Иван Иванович, плавно покачивался на стыках. Вагон был комфортабельным по всем временам. В купе, помимо двух спальных мест (одно над другим), стояло мягкое велюровое кресло, удобный столик перед окном и еще была забранная в верхней половине толстым узорчатым матовым стеклом дверь в соседний отсек, где помещались туалет и душ.

Сопровождал Ивана Ивановича его новый адъютант – лейтенант Полустанкин – невысокого роста плотный блондин с яркими зелеными глазами и мальчишескими канапушками на небольшом курносом носу. Поезд шел беспросветно серой от мелкого дождика пустынной степью. До Севастополя было еще далеко, а на душе у Ивана Ивановича так беспричинно муторно, что он дал адъютанту денег и сказал:

– Вагон-ресторан рядом. Сообрази, чтоб принесли грамм триста белой, воду, второе из мяса, салатики. Сориентируешься на месте. А может, пятьсот?

– Я совсем не пью, товарищ генерал, – шмыгнув носом, стеснительно сказал адъютант. Интересно заметить, что при небольшом росте голос у него был по-настоящему басовитый, гораздо более генеральский, чем у его генерала.

– Ладно, тогда триста.

– Есть! – козырнул адъютант и вышел из купе.

Адъютант еще не снял форму, а генерал давно переоделся. На Иване Ивановиче был точно такой же, как на ехавшем в другом скором поезде, но не из Москвы, а в Москву Адаме Сигизмундовиче, хлопчатобумажный тренировочный костюм, а на ногах тапочки. Вот тапочки были у них разные: у Адама серые на толстой войлочной подошве, купленные Ксенией с рук на базаре, а у Ивана коричневые, выложенные мягкой стелькой, да еще на кожаной подошве и с кожаным кантом поверху. Согласно «Положению о вещевом довольствии», генералам полагались по чину «тапочки прикроватные», они-то и были как раз на Иване Ивановиче. А темно-синий тренировочный костюм купила ему Александра в ГУМе.

– Почему одна порция горячего? Почему все по одному? – удивился Иван Иванович, когда следом за официанткой с подносом в дверях купе показался адъютант.

– Как заказывали, товарищ генерал, – с неподдельным интересом глядя на моложавого, подтянутого и симпатичного военачальника сказала молоденькая, хорошенькая официантка с высоким бюстом и очень тонкой талией, ловко ставя на столик принесенное и не забывая при этом подчеркнуто изящно перегибаться в талии.

– Пожалуйста, повторите все порции, – отвечая официантке благожелательной, ободряющей улыбкой, сказал Иван Иванович. – Я вас очень прошу, – добавил он так мягко и посмотрел на нее так лукаво, что девушка покраснела.

– Быстро сделаем! Очень быстренько. И водки вдвойне?

– Водку пока не надо повторять, там видно будет.

Грациозно поведя бедрами, хорошенькая кареглазая официантка пошла исполнять заказ. Понимая, что мужчины посмотрят ей вслед, она прямо-таки вытянулась в струнку. Это было очень красиво.

– Так, Василий, мы с тобой в первый раз в дороге. На будущее учти: когда что-то заказываешь, то на двоих или себе по вкусу. Понял?

– Понял, товарищ генерал, но я в том смысле…

– Я догадываюсь, в каком смысле. Адъютантом не был, но лейтенантом был. Как говорила няня Пушкина Арина Родионовна: «Красив не был, а молод был».

В точности повторив заказ, официантка принесла еще и вторую рюмку. Пожелала приятного аппетита и исчезла, преисполненная надежд на лучшее.

– Даже рассчитаться забыла, – добродушно заметил Иван Иванович.

– Смутили вы ее, – уважительно и с едва уловимой завистью сказал лейтенант и положил на столик сдачу. – За первый принос я заплатил, а за посудой придет – за второй рассчитаемся.

– Ладно, наливай. Как говорит моя жена, «виночерпием должен быть младший». И себе хоть чуть-чуть.

– Я не пью, товарищ генерал.

– Я тоже раньше не пил, а потом помаленьку начал. Иногда помогает.

Лейтенант послушно налил себе полрюмки, но после того, как они чокнулись, пить не стал, а только сделал вид, что пригубил.

– А чего у тебя, Вася, такая фамилия железнодорожная? – спросил генерал, закусывая.

– Это потому, что подобрали меня на полустанке, товарищ генерал. А когда отдавали в Дом малютки, записали Полустанкиным.

– Васей кто нарек?

– Не знаю.

– Ты же Василий Васильевич?

– Ну да, Васильевич. Наверно, тот мужик – путевой обходчик был Василий… Наверно, в честь него.

– Где та станция?

– Кто же его знает, товарищ генерал. Где-то между Россией и Украиной. Я ж тридцать третьего года рождения, сразу после голода или в голод родился. Наверно, мамка меня подкинула на полустанок, чтоб не умер с голоду вместе с ней.

– Да, железнодорожникам паек давали, они не пухли с голоду. Молодец твоя мамка, правильное приняла решение. Нет, Вася, за это нельзя не выпить. Пей за свою маму, и я за нее выпью.

Лейтенант выпил залпом, зажмурился, потряс головой.

– Теперь закусывай. Главное, выпили за твою маму, которая дала тебе жизнь и спасла от верной смерти. Вот что главное.

– Спасибо, товарищ генерал. А я хоть мамку никогда не видел, но все равно ее люблю… и дядю Васю люблю.

– Это правильно, значит, ты вырос приличный человек. А ты Горького любишь?

– Максима Горького? А как же! Я «Песню о Буревестнике» в училище со сцены читал.

– Ну вот, а Горький говорил: «Пьющих не люблю, непьющим не доверяю». А мой комдив говорил: «Язвенник – на комиссию, трезвенник – на подозрение». Понял?

– Так точно, товарищ генерал!

– Тогда наливай по второй.

– Можно, я себе не буду?

– А что ж, я один, как последний алкаш?! – Иван Иванович огорчился так искренне, что адъютант налил и себе полстопочки. С совсем малой дозы он раскраснелся, и его явно повело.

– Ты, я вижу, действительно, не пьешь или очень давно не пил? – внимательно взглянув на Василия, сказал генерал.

– Если честно сказать, то я с самого детдома не пил. Как в армию определился, так и не пью с тех пор.

– А чего ты, Вася, в военные пошел?

– Честно? Из-за кормежки сначала. У нас недалеко от детдома стояла воинская часть за белым забором из силикатного кирпича, а поверху колючая проволока. Ну, и КПП у ворот. Я там часто терся. Бегал дежурным в город за папиросами, тогда и в пачках, и россыпные продавали. Они мне курнуть оставляли, – противно, но зато я чувствовал себя самостоятельным и при деле. Комдив, генерал-майор, всегда подъезжал на немецком хорхе, война только кончилась. И я ему каждый раз говорил: «Дяденька генерал, возьмите меня в дети полка!» Я по радио слышал «Сын полка»[22], часто передавали. Раз ему сказал, два, пять, десять, а потом он мне вдруг говорит: «Пошли». Он всегда у КПП выходил из машины, она проезжала в ворота, а он проходил через помещение, принимал рапорт и все такое. Потом я узнал, что у него свой сын, мой ровесник, уехал от него со своей матерью, а генерала – женой. Развелись. В общем, взяли меня в часть, а через месяц того генерала куда-то перевели, а я остался сыном полка. А еще через полгода, когда нашу дивизию расформировали, меня сдали в Суворовское училище…

– Ладно, остальное понятно, – остановил адъютанта генерал с приязнью к подчиненному, отмечая, что все, что тот рассказал, соответствует его личному делу. Конечно, Иван Иванович изучал своего нового адъютанта прямо по поговорке: «доверяй, но проверяй». За годы службы в Китае и по московским штабам он стал очень опытным аппаратчиком. Он знал, что, в принципе, в адъютанты не подсовывают стукачей, это не принято в армии потому, что, как говорится, «себе дороже». Адъютант слишком близкая фигура к военачальнику, и засветить его опытному командиру с наметанным глазом вполне по силам. Тогда спрашивается: для чего так рисковать, какой смысл? Смысла, прямо скажем, не так уж много. «Но сейчас, конечно, такое стремное время, такие перетасовки в армии, в правительстве, в партии, что ухо надо держать востро». Примерно так размышлял Иван, присматриваясь в дороге к своему новому адъютанту, который все больше ему нравился.

– Вася, а водочка-то тю-тю! Пойди, дозакажи еще триста.

Графинчик с водкой принесла все та же хорошенькая официантка с высоким бюстом и тонкой талией, только теперь она стала гораздо выше ростом из-за туфель на высоких каблуках, а на голове ее появилась белоснежная кружевная наколка в виде кокошника.

– Вам к лицу белое, – польстил генерал.

– Спасибо, – зарделась официантка.

– Посчитайте, – попросил адъютант.

– Да ладно, закусывайте, я потом еще зайду. А посуду можно? – красиво перегибаясь, она собрала на поднос грязные тарелки, оставив недоеденный салат и вилки. – Может, колбасочки копченой подрезать? Очень вкусная колбаска.

– Колбасочки? Непременно, – согласился генерал.

– Сейчас сообразим, – сказала официантка и чуть присела, изобразив подобие книксена, что получилось у нее очень забавно и мило.

– У вас жена очень красивая, – проводив взглядом официантку, неожиданно сказал адъютант Вася.

– Да, – односложно согласился генерал.

– И такая статная, – добавил Вася, видимо, все еще думая об официантке.

– Еще бы, она у меня в молодости была мастер спорта СССР.

– Она и сейчас молодая. А по какому спорту?

– По акробатике.

– Ого!

Жену своего генерала адъютант пока видел один-единственный раз на перроне Курского вокзала у вагона. Как и было договорено, адъютант приехал к поезду с билетами своим ходом, а генерала привезла жена на бежевом автомобиле «Победа» с брезентовым верхом, который он подарил ей в прошлом году.

Второй графинчик водки заметно приободрил обоих. Вася хотя и пил по полрюмки, но явно охмелел. А что касается Ивана Ивановича, то еще китайские друзья научили его не пьянеть, так что никто и никогда не видел его пьяным. Опьянеть он не опьянел, но на душе посветлело, и надвигающиеся сумерки пролетали теперь в окошке не так уж мрачно.

– Позвольте рассчитаться, – вошла в купе официантка.

– Васю зовут Вася, меня Ваня, а вас? – спросил ее генерал.

– А меня Маня, – с улыбкой ответила девушка.

– А если серьезно?

– Если по паспорту: Мария Ивановна.

– Очень приятно. А меня по паспорту, хотя у меня паспорта-то нет… В общем, меня Иван Иванович, – генерал кивнул адъютанту, чтобы тот рассчитывался. – Тогда Марь Иванна, еще чайку нам принеси и себе, посидишь с нами.

– Спасибо, – взяв у адъютанта деньги, сказала официантка, и было неясно, она благодарит клиентов за расчет или за приглашение попить чайку.

Иван Иванович загадал: если девушка принесет два стакана чая, то у них с Александрой все наладится. В последнее время она стала слишком нервная, дерганая, сама на себя не похожа. Не хочет второго ребенка. Значит, если два, то все наладится и будут еще дети, а если три, то придется пока поухаживать за Марьей Ивановной, очень уж хорошенькая. Просто так поухаживать, сейчас, под настроение. Видит бог, Александре он пока еще не изменял и не потому, что не соблазняли, и не потому, что чурбан деревянный, – совсем он не чурбан, и многие женщины на него «западали» и некоторые из них ему нравились, но по-настоящему желанной была только собственная жена… Так тоже бывает, в жизни много чудного.

Официантка принесла на подносе три стакана чая в мельхиоровых подстаканниках, блюдечко с тонко нарезанными, пахучими дольками лимона, еще одно с сахаром-рафинадом и тарелку с печеньем.

– Спасибо, Маша, что согласились скоротать с нами вечер, – сказал генерал, и его простецкое, но очень чистое лицо осветила такая радостная улыбка, что Вася даже потупился, а Маша открыто и радостно улыбнулась генералу в ответ. У Ивана Ивановича были очень ровные белые зубы очень здорового человека. Наверное, эта белозубость и придавала его улыбке столько неотразимости.

– Вечер скоротать не получится, а на полчасика я отпросилась, – виновато сказала Маша.

– За полчасика и рюмку можно выпить, – сказал генерал, – садись в кресло, чтоб мы оба могли тобой любоваться.

– Рюмку нельзя, – присаживаясь в удобное велюровое кресло, сказала Маша, – при моей работе ни рюмку, ни полрюмки пить нельзя. Знаете, сколько женщин… – она не закончила предложение, потому что и так был понятен его смысл.

– Это правда, при вашей работе лучше не пробовать, – ласково глядя на девушку, подтвердил Иван Иванович. – Вы из Севастополя?

– Нет, это поезд московский. Но родилась я перед войной в Севастополе.

– Школу окончили?

– Десятилетку. В прошлом году. А вы, наверное, на фронте были, раз такой молодой и уже большой генерал, – взглянув на висевший на плечиках китель, спросила Маша.

– А ты в званиях разбираешься?

– Конечно, у меня отец капитан второго ранга.

– Где служит?

– В койке.

– Чего так?

– Он давно, еще со штурма Севастополя, с сорок четвертого…

– Часть? – отрывисто спросил генерал.

– Номер я не знаю. Папа в Азовской флотилии служил.

– Да. Азовцы участвовали.

– А вы где воевали?

– Там же, где твой батя, только мне повезло. Вкусный у тебя чай.

– Спасибо. Заварки не пожалели.

Разговор так резко съехал с игривого на печальный тон, что воцарилась неловкая пауза.

– Вася, запиши. Нет, дай я сам запишу. – Генерал вырвал из поданного ему блокнота листок со своим именем, отчеством, фамилией и званием и записал свои служебный и домашний телефонные номера. – Возьмите, Мария, буду рад служить. Мою жену зовут Александра Александровна, меня, как вы знаете, Иван Иванович. Служебный номер выходит на Васю, он вас всегда соединит.

– Спасибо, но вряд ли, – беря листок, смущенно сказала девушка, – у меня телефона нет. Так-то ничего, но плохо в смысле «скорой помощи», приходится на улицу бегать за квартал, в ночь-полночь… Мы в коммуналке.

– Да, я вас понимаю. Раньше я тоже жил в коммуналке без телефона, и подруга жены еле-еле успела довести ее до роддома. А я как на грех на футболе был. Маша, напишите, пожалуйста, подробно свой адрес, фамилию, имя и отчество отца, звание, болезни… подробно, прямо в моем блокноте. Поможем с лечением.

– Спасибо, – беря из рук Василия блокнот и карандаш, неуверенно сказала девушка. – Главную его болезнь все равно не вылечить.

– Это какую, если не секрет?

– Пьет. В чем душа держится, больной весь, а пьет беспощадно.

Помолчали.

– Тут я не советчик, – сказал Иван Иванович, – а телефон нужен. Фронтовики многие пьют. Я им не судья.

– Спасибо за чай, – собирая со стола на поднос, сказала официантка. – Денег не надо, – остановила она адъютанта Василия.

– А кем отец был в Севастополе? – спросил Иван Иванович.

– Капитаном третьего ранга.

– Как я, майором, – усмехнулся генерал.

– А вы в Севастополе воевали? – удивился адъютант. Его удивление было так искренне, что генерал порадовался: «А он обо мне действительно мало знает».

– Майор, это, наверное, батальоном командовали?

– Да. Штурмовым батальоном морской пехоты.

– Ого! – сказал Вася, понимавший, что к чему, и посмотрел на своего шефа пусть и с хмельком, но с нескрываемым восторгом.

– Вечером чай будете? – спросила Маша, обращаясь одновременно к обоим пассажирам.

– А вы с нами попьете? – вполне нейтральным голосом, без заигрывания спросил генерал.

– Может быть, – улыбнулась девушка, – тогда до вечера.

– До вечера, – радостно сказал Вася, а его сияющие зеленые глаза говорили еще больше… Ой, как много они говорили и как от души!

Официантка ушла, оставив на столике бумажку со своим адресом, которую Иван Иванович тут же положил в карман висевшего на плечиках кителя.

– Всего пять, а за окном темень, – сказал Иван Иванович, – спать нельзя, голова будет болеть, если спать в это время.

Вася промолчал, а потом вдруг начал ни с того ни с сего говорить о штурме Севастополя в апреле-мае 1944 года.

– Тогда наступательной операцией наших войск командовал генерал армии Толбухин, будущий Маршал Советского Союза. Он меньше чем за два года прошел путь от генерал-майора до Маршала Советского Союза. А войсками немцев командовал генерал-полковник инженерных войск Эрвин Густав Йенеке. Он считал, что надо немедленно оставлять Крым, иначе 17-я армия, находившаяся под его командованием, будет уничтожена. Он даже начал потихоньку выводить войска к мысу Херсонес, к возможности эвакуации. За это Гитлер снял его с должности. А командовать 17-й армией стал генерал пехоты Карл Альмендигер. По одним источникам, с 1-го, а по другим – с 3 мая. Ловушка захлопнулась, 5 немецких и 7 румынских дивизий были разгромлены. 61 тысяча 600 солдат и офицеров сдались в плен.

– Слушай, Вася, откуда ты все это знаешь? Я там воевал, а и то не знаю.

– А как же! Третий Сталинский удар: Одесса – Крым. Вблизи вам не до того было, тем более по горячим следам. А я по военным вестникам, по военным архивам, по немецким источникам… Я специально немецкий выучил. Сейчас английский учу, – теперь все на английском.

– Ты что, историк?

– Не-е-т, я только мечтаю.

– С чего это вдруг у тебя такая мечта? – с искренней серьезностью в голосе спросил генерал. – Откуда?

– Не знаю. Может, потому, что сам я без роду, без племени, так хочу про Родину знать побольше и поточней. А война – это то, что всех коснулось. Наверное, так.

– Чем могу, помогу, – сказал генерал после паузы. – Ты в казарме?

– Нет, как к вам перевели, комнату дали восемь метров. Сейчас хорошо. У меня уже два шкафа, полные книг и вырезок из газет, журналов, бумажки всякие… Я все собираю.

– Интересный ты, Вася…

– А вас женщины любят, – невпопад и очень печально сказал адъютант.

– Не все. Давай я прилягу, косточки разомну. Ты тоже переодевайся и хочешь, к себе на верхотуру, хочешь, в кресле сиди.

– А мне не во что переодеваться.

– Как же так?

– Не знаю. Не сообразил, – виновато сказал Вася.

Адъютант Вася покраснел до слез, когда генерал вынул из своего чемодана хлопчатобумажный тренировочный костюм и, протягивая его подчиненному, сказал извиняющимся тоном:

– Я его дома чуть-чуть носил, но в дорогу стираный, глаженый, мой сменный. Иди, переоденься. А в Севастополе купим.

– Да нет, товарищ генерал, да как же… Нет! – смущенно бормотал Вася.

– Лейтенант Полустанкин, исполняйте!

– Есть!

Так-таки и пришлось Васе взять костюм и переодеться. А переодевшись, он невольно почувствовал себя в генеральской одежке, как минимум, полковником, забрался на верхнюю полку, улегся на спину и, глядя в низко нависающий потолок с тенями отсветов от огней какой-то маленькой железнодорожной станции, которую, едва замедляя ход, проходил поезд, думал обо всем понемножку. О том, какой хороший достался ему начальник, какая красивая и славная официантка Маня, как хорошо, что у него есть теперь своя комната в коммуналке с его двумя шкафами, набитыми книжками по военной истории и вырезками из газет и журналов. Думал Василий Полустанкин даже и о Севастополе, в который они ехали, и о немецком генерале, который хотел сохранить для своего фатерланда 17-ю армию вермахта, сберечь от неминуемой погибели десятки тысяч своих соотечественников, а поплатился за это должностью. Василий хорошо помнил Великую Отечественную войну. Когда она началась, ему было восемь лет, а когда окончилась – двенадцать, самый золотой возраст для памяти души и ума, а также всех пяти чувств. Вася с удовольствием подумал о своих драгоценных шкафах, вспомнил, как вкусно пахнут корешки книг: немножко клеем, немножко коленкором, немножко бумагой и типографской краской, а в общем, смутной надеждой на то, что когда-нибудь люди перестанут наступать на одни и те же грабли и начнут ценить свою жизнь и жизнь соседей, даже если те и говорят на других языках и придерживаются других пристрастий и нравов. Василий не сомневался, что станет военным историком. Тогда было такое время, что все нормальные люди хотели кем-то стать, заявить себя в профессии, в созидании, и на первом месте у них стояла работа, а не заработок. Хотя, справедливости ради, нельзя не заметить, что деньги тогда не играли самодовлеющей роли в жизни людей, в том числе и потому, что на них мало что можно было купить.

Лежавший на нижней полке генерал боролся с преждевременным сном и тоже думал обо всем понемножку. О том, что вроде неплохой достался ему адъютант – молодой, но уже с большой жизненной целью; о том, что, конечно, прелесть эта юная официантка Маша, и степень готовности пойти ему навстречу у нее очень высокая, но «хороша Маша, да не наша». Думал он и о том, что впереди Севастополь. Иван Иванович, хотя и мимоходом, подумал про Севастополь в те две-три минуты, когда проезжали, не останавливаясь, маленькую станцию, и пролетающие в окне пятна ее огней как-то вдруг напомнили ему тот ночной бой в Мекензиевых горах и далее мастерские с немецкими гробами, к которым они скатились на берег Северной бухты, и запах солидола. Мимоходом подумав про Севастополь, он не мог не вспомнить, как сорвал с него погоны майора тот проверяющий генерал-майор из Москвы. Ему очень не понравилось, что штурмовой батальон морской пехоты форсировал Северную бухту на смазанных солидолом немецких гробах.

И сейчас, сквозь шум идущего поезда, сквозь толщу минувшего времени, к Ивану Ивановичу прорвался визгливый голос проверяющего генерал-майора. Кстати сказать, он до сих пор так и остался в том же чине и так и не поменял железные фиксы на золотые. Месяца четыре тому назад Иван Иванович встретил своего обидчика в одном из штабных коридоров. Он узнал его мгновенно, а похожий на замысловатую птицу маленький генерал, конечно же, не сложил, что разжалованный им в мае 1944 года комбат и движущийся ему навстречу генерал-полковник – одно и то же лицо. Не узнал, но зато откозырял ему как старшему по званию, не поравнявшись, а с почетом – за три шага, и свою большую голову на узких плечах держал при этом с бравым подобострастием и ел глазами Ивана Ивановича, как и подобает есть высокое начальство. Странная штука жизнь, но какая есть… Конечно, вспомнил Иван Иванович и черную цепочку пустых гробов, которые вытягивало из Северной бухты в открытое море. Вспомнил и пощечину, что залепила ему спасительница Александра. И чай с пахучим лимоном, и солдатика-дневального, что читал «Трех мушкетеров». Да, было дело…

Иван Иванович ехал из Москвы. Адам Сигизмундович ехал в Москву. А тем временем на набережной Рейна, неподалеку от знаменитой серой громадины Кельнского собора, сидели за столиком открытого кафе и пили свой «капучино» бывший немецкий генерал-полковник Йенеке и бывший охранник концлагеря для советских военнопленных Фритц, некогда спасенный Александрой от верной смерти и поставленный ею и Папиковым на ноги, вылеченный в советском госпитале на Сандомирском плацдарме.

В Кельне в это время было не пять часов вечера, как в Москве, а всего три часа дня. Солнце играло на серой глади Рейна, подсвечивало Кельнский собор, служивший в войну ориентиром для английских бомбардировщиков, и делало особенно яркими, радостными разноцветные цветки примул на клумбе буквально в двух шагах от столика, за которым сидели Фритц и Эрвин.

Генерал мало изменился в неволе, он оставался, как прежде, так же подтянут и сухощав, в его глазах не было и тени ожесточения, а густые волосы, несмотря на их седину, придавали Эрвину Йенеке некоторую моложавость, так что он не выглядел стариком.

Спасенный когда-то Александрой и Папиковым юный Фритц возмужал, раздался в плечах и стал вполне приметным тридцатилетним мужчиной, особенно приметным по обрезанной осколком нажимной мины (из тех, что поставляло на фронт его семейство) мочке левого уха.

Старые знакомые по советскому лагерю военнопленных не любили вспоминать прошлое. Хотя советский лагерь для немецких военнопленных был совсем не то, что чудовищный фашистский концлагерь, где служил когда-то охранником юный Фритц. Условия в советском лагере были вполне сносные: ни голода, ни лютого холода, ни издевательств охранников немецкие пленные не знали. Юный Фритц даже выучился русскому языку и в последние четыре года заведовал в лагере клубом и библиотекой. Русский язык и русская литература так легли ему на душу, что после их общего с Эрвином освобождения в 1955 году он тут же поступил на факультет славистики и сейчас блестяще его заканчивал в сверхсжатые сроки. Они говорили о разлившемся Рейне, о том, что прав Бисмарк: России и Германии воевать между собой категорически нельзя, от этого выигрывают только англосаксы. Разница в возрасте у собеседников была тридцать лет, но десять лет совместной неволи в значительной мере сгладили эту разницу.

– А примулы хороши, – сказал Эрвин, допивая свой кофе. – Цветок весны.

– Да, первоцвет, – согласился Фритц, – у бесстебельных махровых примул по сочности цвета и по их неприхотливости фактически нет конкурентов. Вы знаете, я мечтаю вывести такой сорт примул, которые будут цвести и в морозы. Тогда я бы подарил их в Россию.

– А ты цветовод? – удивленно спросил старый генерал.

– Начинающий.

– Начинающим быть лучше, чем заканчивающим, – с печальной иронией заметил Эрвин[23].

Часть третья

«Высший позор – ради жизни утратить смысл жизни».

Ювенал

«Смысл жизни в ней самой».

Лев Толстой

«Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни».

Федор Достоевский.

XXV

Все годы пребывания на вилле Ave Maria с ее безмятежным спокойствием, словно разлитым в целительном средиземноморском воздухе, с их с тетей Нюсей почти растительным существованием Мария Александровна жила как бы в летаргическом сне и вроде бы восстановилась полностью, приняла жизнь такой, какая она есть, и больше не пыталась бунтовать против судьбы, как когда-то на мосту Александра III с его золочеными крылатыми конями на прямоугольных колоннах.

– Усё своим ходом, – говаривала тетя Нюся.

Именно так оно и было: все шло, как шло – с утра до вечера, с ночи до утра. Хотя у компаньонок были и горничная, и садовник, но многие работы они делали сами. Например, тетя Нюся никому не позволяла прибираться в доме.

– На кой тут будет крутиться чужой человек? – спрашивала она Марию Александровну.

– Нюся, какие у нас с тобой секреты? – с улыбкой отвечала ей Мария Александровна. – Что тут такого, если приберет в доме женщина, тебе же только облегчение.

– Не нада мне твово облегчания и духу чужого в нашем дому не надо.

– Может, ты и права, – миролюбиво соглашалась Мария. – Наверное, права. Ты старше – тебе видней.

– Тоды замолкнь, молодуха, – смеясь, отвечала на ее подколку тетя Нюся. Они постоянно подтрунивали друг над другом – это взбадривало их, давало им силы, а может быть, даже и продлевало им жизнь.

Помимо дома, тетя Нюся с любовью занималась своим огородом. Она содержала в образцовом порядке несколько грядок: под петрушкой и укропом, под перьевым и репчатым луком, под чесноком, под огурцами; выращивала понемножку и помидоры, зимой растила помидорную рассаду в теплом доме, отчего в комнатах приятно и терпко пахло молодой помидорной ботвою; росли у нее на огороде и болгарские перцы, и баклажаны, и морковь, и свекла; вот только капуста почему-то ей никак не задавалась, только-только кочаны набирали силу, как их поедали и продырявливали вредители; капусту на борщ приходилось покупать в соседнем городишке, а для зимней засолки выбирать особенно тщательно.

Были под присмотром тети Нюси и три яблони и три вишни, – словом, все то, к чему привыкла она еще на своей родной Николаевщине; небольшую полянку картофеля и то содержала тетя Нюся.

– Чё тот базар, тот магазин, свово хочется, своими руками добытого, – говорила она Марии, и та радовалась за свою компаньонку.

Не обладая большим запасом французских слов, но ловко жестикулируя, тетя Нюся могла подолгу разговаривать с садовником Полем о видах на урожай, о подкормках, о сортах овощей и фруктов, а вот росшие на вилле в изобилии декоративные «несъедобные» кустарники и сортовые цветы ее мало интересовали.

Однажды Мария даже хотела посмеяться над тетей Нюсей по этому поводу, но в последнюю секунду прикусила язык, побоялась, что обидит ее не на шутку.

Разделение всего растущего из земли на «съедобное» и «несъедобное» сложилось у тети Нюси не от черствости души и не от отсутствия чувства прекрасного, а от вековой жизни впроголодь многих поколений ее предков крестьян, смотревших на землю прежде всего как на мать-кормилицу; и на землю, и на все, выращенное на ней ради поддержания жизни. Конечно, был когда-то и у нее перед домиком на Николаевщине свой палисадник с высокими мальвами красного, розового, бордового цвета, с некрасивыми, пожухлыми днем и такими прелестными ночными фиалками, так сладостно дурманящими в тишине южной ночи; конечно, были в том палисаднике и ярко-оранжевые чернобривцы (бархатцы), и маргаритки, и куст сирени, и молодая вишенка, в пору цветения белеющая в темноте как надежда на вечную молодость. Но то было свое, родное, привычное с детства, а здешние средиземноморские цветы и кустарники как-то не грели ей сердца. Все эти олеандры с их лакированными листьями, огромные, но совсем не пахучие, словно бумажные розы, фикусы величиной с небольшое дерево, плетучие буденвилии с их розовыми цветами, пальмы и множество прочего – все это казалось тете Нюсе искусственным, и сколько ни рассказывал ей садовник Поль о здешних цветах и кустах, она оставалась к ним равнодушной, а всю любовь отдавала своим грядкам, возделанным своими руками, своим трем вишням, своим трем яблоням.

Летом Мария Александровна поднималась с постели до света, вставала следом за ней и тетя Нюся. Восход солнца компаньонки встречали на берегу моря. За томительно долгие годы своего житья-бытья на вилле Ave Maria они так и не встретили ни разу двух одинаковых рассветов: каждая новая минута восходящего над миром солнца была единственной и неповторимой.

Всякий раз на рассвете Мария входила в море и шла по песчаному дну долго, пока вода не подбиралась к подбородку, тогда она начинала плыть. Порой заплывала очень далеко.

Тетя Нюся в море не плавала, а ходила с палкой по берегу и сгребала в кучки нанесенные приливом водоросли. Не в пример Марии, плавала тетя Нюся плохо, едва держалась на воде, но, оставаясь на берегу и сгребая водоросли, тетя Нюся все время держала компаньонку в поле своего дальнозоркого зрения, хотя, конечно, не дай бог что, ничем бы не смогла ей помочь… смогла не смогла, а всегда была начеку.

– И что ты меня как козу пасешь, ходишь с палкой по берегу! – обычно смеялась Мария, обнаженная выходя из синего моря на берег во всем великолепии и силе хорошо сохранившейся, моложавой женщины за пятьдесят.

– Козу не козу, а без присмотра тебе никак нельзя, – протягивая ей махровый халат, отвечала тетя Нюся. – Скоко тебе талдычу: купи мне лодку, купи кругов спасительных. Я с лодкой умею управляться, я много рыбачила по лиманам и с отцом, и с братьями – царство им всем небесное! Купи мне лодку!

– Куплю, куплю, – всякий раз обещала Мария и тут же забывала о своем обещании.

Наконец тетя Нюся все-таки вынудила ее купить легкую спасательную лодку, обитую изнутри толстой гофрированной резиной, точнее, прорезиненной тканью, отличную лодку с большим запасом прочности и легкими веслами. В придачу к лодке было куплено и несколько пробковых поясов – спасай не хочу! Правда, с тех пор ничего не изменилось: Мария все так же заплывала к горизонту, дальнозоркая тетя Нюся все так же смотрела за ней из-под руки и ходила с палкой по берегу, а лодка лежала, перевернутая голубым днищем вверх, у каменной лестницы, а под лодкой – весла и пробковые пояса.

Смотритель виллы распорядился сделать над лодкой камышовый навес, точнее, не камышовый, а плетеный из стеблей сорго, которое на вилле Ave Maria забила маленькая нежная люцерна, а вообще по берегу было его предостаточно. Навес соорудили для того, чтобы лодка не рассохлась под палящими лучами июльского и августовского солнца. На том и закончилась эпопея с лодкой, так она и лежала с тех пор под навесом, и ее даже ни разу не спустили на воду. Словом, все это было хоть и на Лазурном Берегу Франции, но очень по-русски.

Тетя Нюся тешилась огородом, а Мария Александровна заполняла свои дни чтением русской классической литературы, в обилии закупленной ею в букинистических лавках Ниццы, Канн, Марселя. Что-то привозил из Парижа управляющий мсье Мишель. В основном это были дореволюционные издания со старой, привычной с детства орфографией русского языка. Иногда попадались и совсем новые книги, с новой орфографией, малопривычной, но вполне читаемой. Например, дошли до Марии Александровны и «Василий Теркин» Александра Твардовского, и «Тихий Дон» Михаила Шолохова, и «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева. Все три книги неизвестных ей прежде новых русских авторов хотя сильно разнились по стилю и по масштабу, но произвели на Марию Александровну очень хорошее воодушевляющее впечатление. Словно освежающий душу порыв ветра из России достиг Лазурного Берега, и Мария Александровна с удовольствием и не без гордости подумала о том, что, оказывается, не оскудела русская земля талантами. У всех трех авторов какой богатый, хотя и несхожий, русский язык, сколько удали, света, сколько кромешного мрака, а все светло, как и подобает в большом искусстве. Один «Тихий Дон» чего стоит! А еще пишут в русских газетах во Франции, что «нет в новой России литературы». Оказывается, есть, да еще какая! Боже мой, сколько лжи и предвзятости в этом мире – так и поддувает из каждой щели, со всех сторон, по кругу. Неужели так будет вечно?

Занималась Мария Александровна и садом, помогала садовнику Полю, набиралась от него знаний о заморских цветах и декоративных кустарниках, украшавших виллу Ave Maria. Обычно она отдавала этим занятиям на свежем воздухе два часа в день, но, сказать по правде, душу ее они не захватывали.

Одно время она вдруг приохотилась вышивать гладью на пяльцах, как вышивала когда-то ее мать Анна Карповна. Вот это занятие больше пришлось ей по сердцу, с ним всколыхнулось что-то давнее-давнее, незапамятное, то есть стоящее не за памятью, а где-то еще дальше, в каких-то смутных глубинах давно минувшего времени. Наверное, так вышивали и бабушка, и прабабушка… Вышивала Мария Александровна с большим вкусом и все больше руины древнего Карфагена, которые когда-то писали они с Николь маслом на своих мольбертах, а мсье Пиккар, помнится, мастерски рассказывал им историю гибели Карфагена. Вышила Мария по памяти и одну из лучших своих картин того времени – «Весну в Карфагене»: мраморные пеньки колонн, зеленый мох на поваленных камнях и маленькая ящерица, греющаяся на припеке… может быть, из-за этой маленькой ящерицы и оставалось от картины не чувство безнадежной разрухи и гибели, а чувство надежды на новую весну в Карфагене…

Вышивая «Весну в Карфагене», Мария Александровна слышала, будто живой, голос знаменитого археолога мсье Пиккара, рассказывающего им с Николь на развалинах древнего Карфагена о последних днях этого великого города-государства.

«…Сципиона Младшего ждал триумф победителя в третьей Пунической. Ганнибал был разгромлен, бежал с телохранителями, и по всей Северной Африке за ним шла настоящая охота на добивание как за смертельно раненным и не способным уйти слишком далеко. С моря Карфаген был блокирован римским флотом, с суши обложен когортами легионеров, чьи разнузданные голоса и раскатистый хохот касались слуха стоявших на холме Сципиона и Полибия.

– Чему они радуются? – спросил историк Полибий.

– С рассвета я разрешил убивать всех подряд, в том числе безоружных, – нехотя отвечал полководец Сципион, – они жаждут крови, жаждут безнаказанного глумления над беззащитными жертвами. Легионеры могут только убивать или быть убитыми. – Сципион помедлил секунду и добавил уже другим, торжественным тоном: – Мы сотрем Карфаген с лица земли, и тогда наступит мир и процветание для всех народов.

Полибий промолчал. Не говорить же ему Сципиону, что ложь, которую тот только что изрек, вечна и называется она правдой победителей…»

В будние дни готовила еду и подавала на стол тетя Нюся, а в субботу и воскресенье сама Мария Александровна.

Время от времени их жизнь освежали приезды мсье Мишеля из Парижа и доктора Франсуа из Марселя.

Мсье Мишель по поручению Марии Александровны занимался ее обширными владениями, а также скупал бросовую по тем временам недвижимость по всей Франции – полуразвалившиеся виллы, запущенные домохозяйства, просто куски земли, в тот момент вроде бы никому и не нужные. То, что все скупаемое не нужно людям «до поры до времени», и Мария Александровна, и мсье Мишель знали очень хорошо. В один прекрасный день во время беседы с мсье Мишелем на вилле Ave Maria Марии Александровне пришло в голову соображение о том, что хорошо бы вкладывать деньги в строительство новых недорогих квартир в пригородах Парижа.

С тех пор мсье Мишель широко развернул эту деятельность. Со временем эти пригороды стали «спальными» районами столицы. Когда коммуникации и подъездные пути в этих новых районах приходили в рабочее состояние и жизнь там относительно налаживалась, мсье Мишель продавал квартиры в рассрочку на 25–49 лет, с мизерным первоначальным взносом и под очень низкий кредитный процент. Чтобы квартиры не доставались перекупщикам, мсье Мишель создал специальную службу, которая проводила работу с каждым покупателем, входила во все тонкости его обстоятельств и, более того, опекала его в дальнейшем. Конкурентам все это очень не нравилось, и они бы, конечно, нашли тысячу способов поломать это дело, но… со времени работы Марии Александровны с банкиром Жаком, оказывается, у нее осталось много знакомых, которые помнили и чтили ее.

В те достославные времена, когда Мария Александровна работала в банке господина Жака, все эти люди были молоды, а теперь постарели, но заняли ведущие позиции в сфере банковских услуг и вообще в деловых кругах послевоенной Франции. Мария Александровна быстро навела со всеми ними мосты, все они были очень рады ей и готовы помочь в делах. Как сказали бы на родине Марии Александровны в конце XX – начале XXI века: у нее была такая «крыша», что и соваться нечего.

Жаргонное русское словечко «крыша» Мария Александровна тогда не знала, а если бы и знала, то посмеялась с удовольствием, она ценила меткое слово. Так что скоро противники мсье Мишеля поняли, что он находится под таким покровительством, что лучше с ним не связываться – себе дороже. Тем более что покупки и продажи мсье Мишеля носили весьма локальный характер, он явно не стремился к массовости своих акций, а лишь старался делать все безукоризненно четко и так, как хотели этого они с Марией Александровной, – не больше, но и не меньше. Каждая их сделка была не только выгодна для покупателя, но, что не менее важно, абсолютно выверена юридически.

Все это Мария Александровна делала с дальним прицелом, но об этом прицеле пока не говорила даже с мсье Мишелем, да и сама старалась не думать по этому поводу: поживем – увидим.

А что касается самого мсье Мишеля, то он переменился удивительным образом, помолодел, воодушевился и больше не оплакивал своего любимого кота Паскаля. Настояв на том, чтобы мсье Мишель купил себе роскошное авто, Мария Александровна тем самым вдруг изменила его судьбу. Однажды, проезжая на своем великолепном авто по Елисейским Полям, мсье, будучи дальнозорким, разглядел на тротуаре немолодую, но очень стройную маленькую женщину, которая сломала каблук и теперь, стоя на одной ножке, оплакивала свое фиаско на ровном месте. Женщина показалась ему странно знакомой, остановив авто, он подошел к ней и сказал:

– Разрешите, я отвезу вас до вашего дома. На одной ножке не доскачите!

– Не доскачу! – засмеялась та в ответ и взглянула в лицо мсье Мишелю удивительными фиалковыми глазами.

Он взял ее на руки и отнес в автомобиль – этот жест решил все раз и навсегда. В свои шестьдесят четыре года он был еще крепкий, нерастраченный мужчина.

– Боже мой, откуда же я вас знаю? – спросил он, отъезжая. – Вы из какой-то другой, из довоенной жизни.

– Вы тоже не юноша, – колко ответила женщина, которая выглядела весьма моложаво, но которой было явно под шестьдесят.

– Меня зовут Мишель.

– А меня Лулу[24], с детства… и мама так звала, и мой Жак. А моя бабушка говорила: «Маленькая собачка до старости щенок».

– Вы сказали Жак?

– Да, я сказала Жак.

– Тогда все правильно, я видел вас всего один раз, мельком, но запомнил на всю жизнь. Ваши фиалковые глаза нельзя забыть. Я работал у банкира Жака и многим ему обязан.

– Мир тесен, – улыбнулась Лулу, показывая хорошо сохранившиеся, чистые свои зубы. – Многие обязаны Жаку, он был и сильный мира сего, и хороший человек, – оказывается, так тоже бывает.

С того дня Мишель и Лулу больше не расставались.

Мсье Мишель не смог жить в уютном доме Лулу и попросил ее переехать к нему на квартиру хотя и не такую комфортабельную, как дом Лулу, но вполне приличную четырехкомнатную квартиру с центральным отоплением и со всеми удобствами. Пришлось только переделать для Лулу ванную комнату, но при его деньгах это оказалось для мсье Мишеля дело нехитрое. Он был очень благодарен Лулу за то, что она согласилась на переезд. Почему мсье Мишель не захотел жить в ее доме? Потому, что это был не просто дом, а музей господина Жака. Все стены прихожей, гостиной и спальни Лулу были увешаны большими и заведенными в красивые рамки фотографиями «ее Жака», начиная с трехлетнего возраста и через всю жизнь. Вот он юнга, вот курсант военно-морского училища, вот бравый морской офицер с лихими черными усиками, и далее вплоть до фотографий преклонных лет. И что удивительно: везде он один, ни на одной фотографии нет ни его детей, ни его жен, ни даже самой Лулу.

– Лулу, я не могу, – взмолился мсье Мишель, кажется, на третий день их совместной очень радостной жизни. – Лулу, я очень уважал господина Жака, он был действительно незаурядный человек, но, Лулу, я не могу жить в его музее! Сделай милость, давай переедем ко мне, а сюда будем приходить, когда ты захочешь, или ты будешь приходить одна.

– Хорошо, – согласилась Лулу и тем самым скрепила их совместную жизнь на долгие годы вперед.

Иногда на виллу Ave Maria приезжал доктор Франсуа. Его приезды всякий раз бывали неожиданны и радостны как для Марии, так и для тети Нюси. Первая видела в нем замечательного собеседника и свидетеля своих юных лет, своей Бизерты, а вторая радовалась Франсуа как партнеру по игре в карты. Он был великолепный картежник, и они резались с тетей Нюсей до полуночи – зимой это бывало прекрасно: сел за стол, распечатал колоду карт, и пролетел томительный зимний вечер, как одна минута.

В тот зимний день обитатели Лазурного Берега вполне обходились без кофт и жакетов. Вся зимнесть этого дня была только в его кратковременности, в том, что слишком поздно вставало солнце и слишком рано тонуло в синем море.

Ближе к обеду прикатил на своем стареньком ситроене доктор Франсуа с весьма загадочным выражением на одутловатом лице, покрытом тонкими извилистыми линиями бледно-лиловых капилляров, «сосудистым рисунком», как называют это явление врачи.

Доктор Франсуа сильно сдал в последние годы, но держался молодцом и все еще надеялся, что наберет свой прежний вес и будет снова хорош в своих мундирах, как в прежние времена, пока же они болтались на нем едва ли не как на вешалке.

После вкусного обеда втроем доктор значительно взглянул на тетю Нюсю и, поблагодарив ее за обед, произнес, повернувшись к Марии:

– Мадам Мари, я бы хотел прогуляться с вами в саду.

– С удовольствием, – сказала Мария, поднимаясь из-за стола.

– Однако какие вкусные котлеты готовит мадам Нюси, – выходя за порог, добавил доктор Франсуа.

Котлеты готовила с утра Мария Александровна, была суббота, ее день, но она не стала уточнять эту мелочь.

– Да, Нюся у меня мастерица, – с живым интересом, хотя и настороженно взглянув на доктора, охотно согласилась Мария Александровна, поймав себя на том, что ей показалось: сейчас в саду доктор будет просить руки ее компаньонки. «Боже мой, неужели я опять останусь одна…»

Тетя Нюся осталась убирать со стола и мыть посуду. Дом они содержали в большом порядке, в чистоте, но не в чистоплюйстве. Раз в месяц делали генеральную уборку, и обе ждали этого дня с детской радостью. А вечером после приборки не отказывали себе в бокале вина перед горящим камином. Прежде они пили красное сухое вино Медок, а в последнее время пристрастились к сладенькому Порто. Нынешней осенью привез мсье Мишель разного вина и среди прочего одну бутылку Порто. Новое вино очень понравилось компаньонкам, и с тех пор они заказывали только Порто.

– В Порто есть какая-то живая сладость, не сахарная, а другая, – определила Мария, – ты чувствуешь, какое послевкусие?

– Чую, – отвечала тетя Нюся, – аж на душе сладко!

– Вот-вот, что-то загадочное есть в Порто. Надо почитать про это вино[25], – заключила Мария Александровна.

– Может, спустимся к морю. Мы отремонтировали старую лестницу, – предложила доктору Франсуа Мария Александровна.

Отремонтированная каменная лестница была довольно широкой и с удобным шагом ступенек. Лестница спускалась к самому морю, порой наиболее длинные приливные волны достигали ее нижних ступеней.

Было время отлива, и на обнажившемся песке чернели неопрятные космы выброшенных на берег водорослей, остро пахнущих морской свежестью.

Доктор Франсуа спускался по лестнице впереди Марии, и она могла видеть в упор его огромную лысую голову с венчиком седых волос, голову, покачивающуюся в такт шагам, на тонкой старческой шее, как перезрелая шляпка подсолнуха на тонком стебле. При этом загорелая тонкая шея доктора торчала, как из хомута, из большого воротника полковничьего мундира, висевшего на костлявых плечах некогда упитанного и бывшего, что называется, «в теле» доктора Франсуа, знаменитого по всей Сахаре «большого доктора» – большого и в смысле медицинских познаний, и в смысле тучности его большого, крепкого тела.

На предпоследней ступеньке лестницы доктор приостановился и полуобернулся к Марии.

– Вы с мадам Нюси купаетесь в море?

– Сейчас зима, Франсуа, – усмехнулась Мария Александровна.

– Мадам Нюси крепкая женщина. Она такая веселая. Это очень важно, когда человек одним своим видом может обрадовать и обнадежить другого человека, – закончил он с пафосом, точно излагал какое-то научное открытие, сделанное им сию минуту.

– Да, да, похоже, это так, – пробормотала Мария Александровна, опуская глаза: ей стало не по себе, она утвердилась в своей догадке.

Небо и море были одинакового светло-серого цвета, и при виде того и другого становилось как-то неясно, неуютно на душе – то ли небо уходит в море, то ли море поднимается в небо… И только Мария Александровна подумала об этом, как тут же на западной кромке горизонта проклюнулась розовая точка и быстро разрослась в дымно-розовую полосу, четко отделившую друг от друга две стихии, – солнце склонилось к закату.

– Дорогая Мари, – доктор Франсуа спустился на нижнюю ступеньку лестницы.

Мария замешкалась на две ступеньки выше и теперь смотрела на старого доктора сверху вниз, и доктор Франсуа показался ей совсем маленьким на фоне бескрайних моря и неба, маленьким и даже каким-то ветхим… Почудилось, налетит смерч и унесет доктора на юг, в его любимую Сахару, к его обожаемым берберам и туарегам как одному из берберских племен.

– Дорогая Мари, – голос Франсуа странно дрогнул.

«“Дорогая Мари”, это что-то новенькое для доктора Франсуа, – подумала она с печальной иронией. – Дело ясное, сейчас будет просить руки “мадам Нюси”».

Смотреть на доктора Франсуа сверху вниз Марии Александровне было неловко, в смысле стыдно, и она спустилась на одну ступеньку. Теперь они были почти вровень, все-таки доктор хотя и усох и ссутулился, но все еще оставался рослым мужчиной.

– Мари, – доктор Франсуа взглянул ей глаза в глаза открытым и просветленным взглядом человека, взволнованного высоким чувством.

Помолчали.

– Нет Божества, Достойного Поклонения, кроме одного лишь Аллаха, и Мухаммад посланник Его, – негромко, но очень торжественно и красиво произнес доктор Франсуа по-арабски.

Помолчали.

– Как я понимаю, вы приняли ислам?[26]

Доктор Франсуа утвердительно кивнул. По его глазам было видно, что он не ждет мнения Марии, а просто счел нужным сообщить ей об этом важном решении в его жизни.

– Бог один для всех, но не все об этом знают, – проговорила Мария по-русски.

– Я не все поняли? – так же по-русски спросил ее доктор Франсуа.

– Бог един для всех, – сказала Мария по-французски.

И вдруг они оба повернулись лицом к морю и увидели, как прямо на их глазах дымно-розовая полоса заката стала фиолетовой, а потом ярко-зеленой.

– Полоса света между небом и морем зеленая, как знамя ислама, – едва слышно проговорил Франсуа, – добрый знак в моей жизни. Слава Аллаху!

– Похоже, очень, – согласилась Мария, но ее слова заглушил шорох набежавшей волны. Остро пахнуло морской свежестью. Солнце зашло, море слилось с небом или небо с морем: все едино.

XXVI

Кто же спорит? Конечно, жили Мария и тетя Нюся хоть и почти в раю, и на всем готовом, и богато, и при добром здравии, но как-то пусто.

Однажды, гуляя по берегу вдоль неровной кромки слабого прибоя с его легким шипением и шорохом сходящих на нет волн, гаснущих в полуметре от ног Марии, она вдруг подумала о том, что, наверное, главное в этой жизни желать, а не иметь. Да, главное – желать. А она, выходит, растратила свои желания и перестала удивляться еще до старости, и теперь, вроде, многое у нее есть, да ничего не хочется, а жить-то надо… И не в ее власти распорядиться своей жизнью – Бог дал, Бог и возьмет, когда придет время. Хорошо, что рядом с ней моторная тетя Нюся – она и опора, она и пример того, что нужно жить ради жизни.

«Жизнь продолжается рассудку вопреки», – промелькнула в памяти строка русского поэта-эмигранта.

«Если бы жить… Только бы жить…

Хоть на литейном заводе служить», —

тут же, как волна догоняет волну, накрыли ее две другие строчки этого же поэта[27].

Так что компаньонки не впадали в тяжкий грех уныния, а заполняли свои дни хоть и бесхитростными, но хорошими занятиями, пресноватыми – это правда, но из песни слова не выкинешь – жили, как жили, и поддерживали и радовали друг друга, как могли, без лукавого философствования и вздыханий о том, чего нет и быть не может.

Зима 1958 года выдалась для Марии и тети Нюси богатой на гостей, важные вести и нечаянные встречи.

7 января по новому стилю, на православное Рождество, пришла из Америки телеграмма от Аннет о том, что она «наконец родила девочку», что крестил новорожденную «сам отец Лавр», что нарекли ее в честь покойной матери Аннет Антониной, а весила она при рождении три килограмма и двести граммов. Телеграмма была написана по-французски.

Вскоре пришло от Аннет и авиаписьмо со всеми подробностями ее счастья, с приглашением Марии и тете Нюсе приехать в гости и «чем раньше, тем лучше». Так что к трем сыновьям Аннет и Анатолия прибавилась еще и долгожданная дочь.

«Пусть моя доченька будет Вашей внученькой, дорогая Мария, – писала Аннет по-русски, – все чудесное в моей жизни связано с Вами. Вы были посаженой матерью на нашей с Толиком свадьбе, так что сам бог велел теперь быть бабушкой для нашей Тонечки. Очень прошу Вас не отказать».

Мария Александровна была так удивлена, что письмо от Аннет написано по-русски, притом грамотно, что тут же написала ей ответ и не поленилась отвезти его в соседний городишко на почту, чтобы отправить «авиа». Поздравив Аннет от себя и от Нюси, согласившись быть бабушкой Тонечки, пообещав, что, возможно, они и приедут в Америку погостить, Мария Александровна не забыла выразить свое восхищение русским языком Аннет и удивление тем, как она смогла овладеть грамотой, – «ведь это очень трудно».

Вскоре пришла от Аннет телеграмма, очень короткая, но все объясняющая: «Kogda lubish ne trudno». В телеграмме русские слова были написаны латиницей. Через много лет, когда вошли в моду мобильные телефоны, говорящие по-русски эмигранты стали писать подобным образом сообщения друг другу – с телефона на телефон.

В конце января мсье Мишель наконец привез на виллу Ave Maria свою Лулу. Мария Александровна давно просила его об этом, но всякий раз он приезжал один, отговариваясь то тем, что Лулу простудилась, то тем, что она стесняется, то, наконец, тем, что дорога от Парижа до Лазурного Берега не такая уж близкая, а Лулу сильно укачивает в машине.

– Здравствуйте, Луиза! – протягивая гостье обе руки, с радостной и вполне искренней улыбкой приветствовала ее Мария и тут же спросила: Вас сильно укачивает в машине? Как жаль!

– Меня укачивает?! – Лулу даже отступила на полшага назад. – С чего вы взяли, мадам Мари?! Меня никогда, ни разу в жизни, ничуточки не укачивало. И сейчас мы с Мишелем добрались отлично. И ради бога, зовите меня Лулу, я терпеть не могу своего полного имени. Меня с детства все звали Лулу.

– Хорошо, Лулу, – ласково прикоснувшись к плечу гостьи, сказала Мария. – А насчет укачивания, – это я вас с кем-то перепутала, простите великодушно, – при этих словах она перевела взгляд на Мишеля, но он смущенно потупился, и она ничего не смогла прочитать в его глазах. – Познакомьтесь с моей названой сестрой, – Мария подвела Лулу к тете Нюсе.

Та приветствовала гостью на ломаном французском и окинула с головы до ног таким неожиданно дерзким, прицельным взглядом, как будто свою соперницу. На несколько мгновений обе женщины вдруг помолодели несказанно. Словно коснулись друг друга два оголенных электрических провода, произошло короткое замыкание, и в его вспышке на лица обеих вернулась юная свежесть, и непреклонная гордыня, и полудетская спесь.

«Господи, что с ней? Как ревнивая пятнадцатилетняя девчонка!» – удивилась своей старшей подруге Мария.

Лулу покраснела, ее фиалковые глаза сузились, в них мелькнул звероватый огонек готовой постоять за себя невинности.

«Неужели Мишель рассказал Лулу, что он сватался к нашей Нюсе? Не может быть… но как они почуяли друг друга? Сквозь какую толщу времени… О, женщины!»

Конечно же, Мария решила правильно: Мишель никогда и ничего не говорил своей Лулу о тете Нюсе. Если бы Лулу знала, что когда-то ее Мишель официально сватался к тете Нюсе, то она бы точно не поехала на Лазурный Берег. Это было уж слишком, оказаться между двух огней: ей вполне хватало и того страха, который она испытывала перед Марией в молодости и который она с трудом сумела подавить в себе накануне поездки.

Мария отвела приехавших на ту половину дома, где еще недавно гостил новообращенный в ислам доктор Франсуа и откуда особенно отчетливо в предрассветной тишине слышался его гортанный молитвенный шепот.

– Яка гарнэсенька та Лулу, – как ни в чем не бывало встретила Марию тетя Нюся. – Я таки очи, ну, фьялковы очи! Токи раз бачила на Херсонщине!

– А какая тебя муха укусила? Чего ты вызверилась на эту гарнэсеньку?! Она что, у тебя жениха отняла?

– Я вызверилась? Да ты шо, Маруся?! – попробовала изобразить оскорбленную невинность тетя Нюся, при этом, правда, не глядя в глаза Марии.

– Нюся, не крути! – с улыбкой пригрозила ей та пальцем.

– Ой, крутю! – засмеялась тетя Нюся. – Крутю – то правда. А яка муха? Та бис ея знае? Сама не пойму.

– Ладно, – примирительно сказала Мария, – хоть теперь веди себя прилично.

– Буду, – радостно пообещала тетя Нюся.

– Да, глаза у нее бесподобные, и кожа на лице, на шее еще очень живая. И где эту Лулу откопал наш тихий Мишель? Он всегда говорил о ней как-то вскользь, явно чего-то недоговаривая. Но, кажется, Лулу такой открытый человек, что сама все выложит без расспросов.

За окнами стемнело. Через полчаса Мишель и Лулу вышли из своей половины дома в общую гостиную к Марии и тете Нюсе.

– Пойду накрою на стол, – сказала тетя Нюся, удаляясь на кухню. – Камин разжечь? – крикнула она, проходя через столовую.

– Обязательно! – крикнула ей в ответ Мария и тут же обратилась к гостям: – Мадам Нюси говорит, что Лулу прекрасна, я горячо ее поддерживаю. – Лулу замешкалась в дальнем конце гостиной, у рояля, а Мишель подошел к Марии, и она его тут же спросила шепотом: – А что же вы мне сказки рассказывали про то, как укачивает Лулу в машине?

– Виноват, – вполголоса отвечал Мишель, – были тому причины. Но вы с Лулу сами разберетесь между собой.

Лулу в этот момент, как бы между прочим, провела мизинцем по черной лакированной глади рояля – нет, пыли на нем не было, ни пылинки!

– Я первый раз в жизни вижу вашу жену, какая между нами связь? – негромко спросила Мария. – Между нами нет никакой связи.

– Есть. Но я умолкаю, это только ваше личное дело. Сугубо.

– А вы интриган, хотите оживить мои скучные будни?

– Хочу. И я привез целый ящик прекрасного винтажного Порто, вам на всю зиму хватит.

– Сегодня и начнем, – при виде подходившей к ним Лулу громко сказала Мария. – Поужинаем, посидим у камина, понежимся сладостным Порто – я так полюбила это вино!

– Нам лучше не ужинать, – сказала Лулу, – часа два назад мы так плотно пообедали в придорожной таверне, что вы ужинайте, а мы посидим за компанию, да, Мишель?

– Хорошо бы, – согласился мсье Мишель, – от Парижа и до Лиона лупил такой дождь, что мы еле-еле плелись.

– По правде говоря, и нам хорошо бы обойтись без ужина, – неожиданно поддержала супругов Мария, – тем более что уже такая темень, что и не погуляешь перед сном. Нюся у меня вообще никогда не ужинает.

– Замечательно! – обрадовалась Лулу. – Тогда давайте сразу пьянствовать у камина! Наконец-то я попробую это португальское вино.

И ужинать не ужинали, и «пьянствовать» тоже как-то не получилось, хотя Порто и был очень хорош. После первых же глотков ароматного вина Мария заметила, что хорошенькая Лулу давит в кулачке сладкий зевок.

– А может, дорогие Лулу и Мишель, вы пойдете отдыхать, а завтра попьянствуем со свежими силами? – предложила Мария.

Гости с удовольствием согласились и отправились на свою половину.

Мария и Нюся еще посидели часок перед камином, потянули Порто из красивых бокалов, поговорили о том о сем, что называется, с пятое на десятое, как могут говорить без напряжения только очень близкие люди.

– Славная женщина Лулу, – печально сказала Мария, – как жаль, что даже такие красивые стареют.

– А шо значить той ислам? – вдруг спросила тетя Нюся, видимо, этот вопрос давно засел у нее в голове.

– Ислам в переводе с арабского – смиренный.

– Затурканный чи шо?

– Нет, не затурканный, а смиренный – с миром согласный, достигший смирения как духовной гармонии. Это тебе понятно, Нюся?

– Понятно-то понятно, Мария, да чего-то не все понятно.

– Тебе непонятно, а вот Франсуа стало понятно.

– Дай ему Бог, кто ж против, но я свою веру не поменяю, – твердо сказала тетя Нюся.

– И я не поменяю, но нас никто не заставляет. Вера в Бога – дело настолько личное, что, кроме самого человека, тут никто ничего решить не в силах. Ты писателя Чехова знаешь? Помнишь, я тебе «Каштанку» вслух читала и ты плакала?

– Помню.

– Писатель Чехов примерно так сказал, привожу по памяти: «Между понятиями “нет Бога” и “есть Бог” лежит огромное поле, и пройти его каждому человеку нужно одному». А еще мне нравится, как сказала наша императрица Елизавета Петровна: «Я не прорубаю окна в чужие души». Императрица и та понимала, что даже ей это не по чину. А многие любят лезть в чужие души, как к себе за пазуху…

– Мы с тобой не лезем, – помолчав, сказала тетя Нюся.

– Не лезем, поэтому и любим друг друга.

– Поэтому тоже, – после долгой паузы согласилась тетя Нюся. – Слухай, а шож получается, теперь его не рядом с Клодин, а на другом кладбище заховают?

– Конечно, у православных христиан свои кладбища, у католиков свои, у мусульман свои, у иудеев свои. А чего это тебя беспокоит?

– Да так, к слову пришлось, – отворачиваясь от Марии, на чистом русском языке и даже с какими-то не свойственными ей интонациями в голосе сказала тетя Нюся. Мария знала, что эти интонации появляются в голосе ее компаньонки всегда, когда она хочет замять разговор.

«Видно, о многом успели переговорить они с Франсуа за картами, – подумала Мария, – “как туман на рассвете чужая душа”. Что ж, это в конце концов право каждого иметь свою тайну и оберегать ее даже от близких».

– А ты представляешь, Нюся, пошла бы ты за Мишеля и не послал бы ему Бог Лулу? – нарочито переменила тему Мария.

– Плохо было бы всем, кабы я согласилась: и тебе, и мне, и ему, и Лулу, а так всем хорошо! – с облегчением засмеялась тетя Нюся, довольная тем, что разговор переменил русло и Мария не допытывается про доктора Франсуа. Поняла и не допытывается, а что-то она поняла – это точно. – Вот что, Маруся, когда помру, ты отвези меня к моим на это Сен-Сен…

– Сен-Женевьев-де-Буа. Но что-то ты рано погребальную песню заводишь?

– Может, и рано, но ты обещай?

– Обещаю, – сказала Мария бесстрастно, и разговор погас.

Пахучие яблоневые сучья в камине прогорели, подернулись пеплом, сквозь который кое-где еще просвечивали красные угольки, но их становилось все меньше, а топка камина делалась все темней и темней, хотя тепло еще шло из нее. В первый раз в жизни Мария Александровна подумала о месте, где ее захоронят. «В Париже и под Парижем не хотелось бы. В Россию путь закрыт. Поехать в Америку к Аннет, Анатолию, Лавру? Нет, там все чужое. Может, в Тунизию…»

– Пийшли, Маня, спати, – прервала ее размышления тетя Нюся, которая сама же на них и натолкнула.

– Спать, говоришь? Пожалуй.

Спали все сладко и долго, а когда проснулись, то порадовались полосам солнечного света, гуляющего по комнатам вместе с раздувающимися под свежим утренним ветерком легкими кружевными занавесями, порадовались теплу и свету нового дня. Такое утро было особенно приятным оттого, что последние две недели часто лил дождь и солнце едва проблескивало, как правило, на закате, как в тот день, когда доктор Франсуа и Мария увидели между небом и морем зеленую полосу.

С той половины дома, что предназначалась гостям, послышался звонкий, хотя и негромкий, голосок Лулу, напевающей какую-то французскую песенку – что-то про ручеек на опушке леса.

– Миша с ней помолодеет, – без зависти сказала тетя Нюся.

– Живой человек, радостный, – согласилась Мария.

После совместного с гостями завтрака отправились прогуляться. Тетя Нюся повела мсье Мишеля к своим грядкам, а Лулу и Мария спустились по каменной лестнице к берегу моря.

На море стоял полный штиль, солнечный свет лежал на ровной глади полосами и лоскутами разных оттенков серого цвета, оттенков серого было не два, не три, а гораздо больше, и это радовало Марию и почему-то вселяло в душу какую-то неясную надежду.

Песок на берегу был хотя и мокрый, но плотный, и ступать по нему было очень приятно. Лулу шла впереди Марии, то и дело подбирала плоские камешки галечника и швыряла их в море, стараясь зашвырнуть так, чтобы камень хоть раз подпрыгнул, оттолкнувшись от воды. Чаще камешки, брошенные Лулу, сразу уходили под воду, и только дважды ей удалось бросить так, чтобы галечник отскочил от воды и пролетел по воздуху.

Бросание камешков в воду было знакомо Марии с детства, и она не хотела соревноваться с Лулу, но как-то само собой получилось, что подняла легкий плоский камешек, размахнулась и бросила на глазах гостьи. Камешек пропрыгал и пролетел, оттолкнувшись от воды три раза.

Лулу захлопала в ладоши и закричала:

– Браво! Браво! Не зря я вас в молодости боялась, – добавила Лулу, когда Мария поравнялась с нею.

– Меня боялись? Да мы с вами знакомы второй день!

– Это вы знакомы со мной со вчерашнего дня, а я-то вас с молодости знала. И бо-я-алась, уй, как боялась!

– Как это может быть?!

– Да очень просто, Жак только о вас и говорил.

– Жак…

– Ну, конечно, вы ведь работали в банке у Жака.

– Господи, вот вы кого имеете в виду?!

– Да, я говорю о моем Жаке. Для вас он был начальник, а для меня приходящий муж. С тех пор как вы появились в банке, он только о вас и говорил. Кроме меня, ему не с кем было поделиться, вот он и вываливал все свои восторги по вашему поводу на мою бедную голову. Как я вас ненавидела и боялась! Бывало, Жак уйдет, а я всю неделю мучаюсь ревностью. Он ко мне раз в неделю приезжал с ночевкой. Сам за рулем, он терпеть не мог лакеев-соглядатаев. Жак был мировой дядька, щедрый, веселый, очень сильный физически до старости. Все у нас было хорошо и радостно, только меня не принимал всерьез, хотя всегда был ласков со мной и всегда говорил: «Лулу, ты такая прелесть, я тебя обожаю!» Он, правда, не врал, он меня обожал, как можно обожать котенка или собачку. Вам это понятно?

Мария вспомнила Фунтика и ответила:

– Мне понятно. У вас такая чистая речь, вы, наверное, учились в университете?

– Нигде не училась, только гимназию успела окончить, как родители умерли, и я осталась один на один с их долгами. Что такое нужда, вы не знаете, так что не буду рассказывать.

– Вы ошибаетесь, дорогая Лулу, я знаю цену куску хлеба не понаслышке.

– Тогда тем более нечего рассказывать. Вам любопытно про Жака?

Мария промолчала, что можно было истолковать как знак согласия.

– Он на меня наехал.

– На автомобиле?

– Да. В тот день меня выставили за неуплату с одной жалкой мансарды. Я брела по Парижу со своим ободранным чемоданчиком. Ничего не видела перед собой, ни о чем не думала. Вдруг все полетело вверх тормашками – и я, и мой чемоданчик. Скрип тормозов, скрежет, я на брусчатке. Если я и потеряла сознание, то на несколько секунд. Помню, стою уже на ногах, а какой-то дядька собирает с мостовой мои жалкие пожитки и складывает их в мой чемоданчик. Потом он предложил мне сесть в авто. Я сказала, что все в порядке, я пойду. А он сказал, что так всем кажется в горячке и нужно ехать в клинику. Ушибов и ссадин на мне оказалось полно, и он положил меня в эту шикарную клинику, в отдельную палату. Мне было там здорово. Жак приезжал каждый день к вечеру и был у меня часа по два. Тогда ему было под пятьдесят, он был еще черноволос, скор в движениях, крепок. Я и тогда не понимала, да и сейчас не понимаю в возрасте мужчин. Постепенно мы подружились, он был очень веселый и задаривал меня сладостями, он не лез ко мне нахрапом, все получилось как-то почти нечаянно и неожиданно для нас обоих, во всяком случае мне так показалось. К концу второй недели, в четверг, он вдруг приехал утром и сказал, что я выписываюсь из клиники. Я огорчилась ужасно, он засмеялся при виде моей рожицы и сказал: «Ничего, что-нибудь придумаем». Выйдя из клиники, мы сели в его машину и поехали. «Куда мы едем?» – спросила я по дороге. «К тебе домой», – был ответ. «У меня нет дома, нашу квартиру давно продали за долги». – «Одну продали, другую не продали», – буркнул Жак. Я так все рассказываю, Мари, потому что помню тот день по секундам. Короче, он привез меня в двухэтажный дом с небольшим двориком. В мой дом, купленный на мое имя. Он и сейчас мой. Правда, я живу теперь у Мишеля. Ну, историю с Мишелем вы знаете?

– В общих чертах.

– А про каблук?

– Вы сломали каблук?

– Нет, я не про то, я про сейчас. Сейчас Мишель поместил эту туфельку и этот каблук под стеклянный колпак и поставил на самое видное место в гостиной. Говорит: «Каждый подкаблучник должен знать свою родословную». Мишель такой же веселый, как и Жак, а как поет!

– Поет?!

– Поет. У него чудный баритон, хоть в оперу.

– Вот не знала! – удивилась Мария, и ее словно пронзила мысль о том, как мало она знает даже о тех людях, что рядом… И о тете Нюсе, и о Мишеле. И оказывается, бывает так, что ты ничего не знаешь ни сном ни духом, а какой-то человек навсегда вплетает тебя в свою судьбу, как эта хорошенькая Лулу. И про банкира Жака она ничего не знала… какой, оказывается, был удалец! «По приезде в Париж надо сходить к Жаку на кладбище. А сейчас надо переговорить с Мишелем о делах, от которых она фактически давно отошла и заниматься которыми у нее нет охоты даже сейчас, когда она вроде бы втянулась в жизнь без особой надежды. Без какой такой особой надежды? Да без той, которая ведет всякую нормальную женщину: надежды на материнство или хотя бы на любовь».

– Вы часто бываете у Жака? – спросила Мария, когда они повернули к дому.

– Часто! Ой, сколько он о вас говорил! Любил повторять одно и то же: «Ты представляешь, Лу, если бы вместо моей нынешней жены мне встретилась Мари, да я бы горы с такой женой своротил! Настоящему мужчине без настоящей жены гораздо хуже, чем обалдую или лентяю. Успех всех великих мужчин всегда зависел от их жен».

– Прямо-таки неловко вас слушать, Лулу.

– Слушайте, Мари, слушайте! Я сколько терпела, сколько слушала! – засмеялась Лулу, и Мария в который раз отметила ее прекрасные фиалковые глаза.

Солнце скользнуло за облачко, и море сделалось однотонно серым.

XXVII

В феврале на Лазурный Берег Франции пришла настоящая весна, все ожило и похорошело. Вечнозеленые деревья и кустарники стали еще зеленей, налились новыми соками, а кроны тех деревьев, что осенью сбрасывали листву, подернулись нежной зеленой дымкой. С детских лет, еще со времен города Николаева, любила Мария этот первый нежно-зеленый пушок на ветвях деревьев – в нем всегда было столько радости и надежды, столько чистоты и веры в то, что теперь уйдут все невзгоды и исполнятся сокровенные желания. В детстве, юности, да и в молодости, как все суеверные люди, Мария любила загадывать желания, все морские всегда загадывают… Только в последние годы она ничего не загадывала.

В конце февраля на виллу Ave Maria прибыл нежданный гость – доктор из Америки Анатоль Макитра. Если бы Мария встретила его где-нибудь в уличной толчее, то наверняка бы не узнала. Бывший ее «подранок» военфельдшер Анатоль Макитра, когда-то худенький – в чем душа держится, стал за девять лет широкоплечим плотным господином, с большими залысинами светло-русых волос на лбу, намечающимся животиком и в золотом пенсне. Особенно поразило Марию Александровну пенсне.

– Толик, ты что, плохо видишь? – первое, что она спросила после их с тетей Нюсей охов и ахов при виде старого знакомого.

– Не-е, вижу я нормально. Это так, для солидности. Там вставлены простые стекла, без диоптрий. Пациенты уважают, когда врач в очках.

– Тогда снимай свои очки, мы с Нюсей и так будем тебя уважать, по старой памяти.

Солидный господин послушно снял пенсне, слово его спасительницы до сих пор было для него больше, чем закон.

Оказалось, что неделю назад Анатолий прилетел в Париж на международный симпозиум санитарных врачей и геронтологов. Обратный билет был у него из Марселя – он так еще в Америке заказал, имея в виду свой заезд к Марии Александровне и тете Нюсе.

– Значит, заделался санитарным врачом или геронтологом? – спросила гостя Мария Александровна за обедом.

– А как же! Дело продления жизни homo sapiens – важнейшее у нас в Америке. Сейчас есть тенденция сближать санитарную гигиену и геронтологию, связывать в единое целое. Для фармацевтических компаний это очень важно – кремы, мази, пилюли и прочее, пользуйся и живи сто лет!

– Ишь ты, как широко мыслишь! – засмеялась Мария Александровна. – Но думаю, что ты прав. Хочешь заработать рубль – потрать полтинник. Понятно, почему они устраивают всякие ваши симпозиумы. А ты в курсе, что симпозиум в переводе с латинского – дружеская попойка?

– Не-а, – обрадовался Анатолий, – спасибо, теперь буду знать. Сангигиена и геронтология сегодня в Америке – большая наука. Да и Европа стала чесаться. Даже из СССР была делегация, – добавил Анатолий и при этом почему-то покраснел и смутился.

– Кушай, Толя, кушай, да про деток рассказывай, а не про работу, – вступила в разговор тетя Нюся. – Как они, деточки? Наша Тонечка как?

– Мальчишки хорошо, а Тонечка просто чудо! Меня за палец ухватит и держит! Вам от Васи Шкурлы большой привет, то есть от отца Лавра.

– Какой он нам отец? – улыбнулась Мария Александровна.

– Отец, отец, не сомневайтесь. Думаю, что сбудутся ваши слова насчет того, что его ждет великое поприще. Все к этому идет. Очень быстро идет, прямо катится.

– А я и не знала, что из Марселя летает в Америку самолет, – оставляя без внимания судьбу Васи Шкурлы, сказала Мария Александровна.

– Самолет-амфибия Сикорского, – подтвердил Анатолий, – а деточек я сейчас фотографии покажу.

– Сиди ешь, – остановила его тетя Нюся, – успеешь распаковать чемодан.

– Мне не надо в чемодан лезть, они у меня под сердцем, в бумажнике.

Анатолий достал из красивого кожаного бумажника пять фотографий размером 6×9. На первых трех фотографиях были сыновья, каждый в отдельности: Александр, Алексей, Василий. На четвертой – распеленутая Тонечка на белоснежной простынке. На пятой – все семейство: Анатолий в пенсне, Аннет с доченькой на руках и три сына, мал мала меньше.

– Анечка наша, яка худюща! – воскликнула тетя Нюся.

– Зато глаза как горят! – не поддержала ее Мария. – Сияют прямо глаза! Богатый ты у нас, Толя, поздравляю!

– Еще хотим, – бодро сказал молодой отец. – Я у своей мамы одиннадцатый, и мы с Аней загадали одиннадцать детей.

– Дай Бог! – перекрестилась тетя Нюся. Мария Александровна перекрестилась следом за ней.

– А ты, Толя, ведь был терапевт? – спросила Мария.

– Я и есть терапевт, а в науку пошел по санитарной гигиене и геронтологии, диссертацию защитил. Одно другому не мешает.

– Молодец! – похвалила Мария Александровна, хотела еще что-то сказать, но тут протяжными, сильными гудками зазвонил телефон в дальней комнате, в спальне хозяйки виллы. – Междугородняя, – сказала Мария Александровна, направляясь в глубину дома.

– Толя, а холодно в той Америке? – спросила оставшаяся с гостем тетя Нюся.

– Не-а, тепло.

– А жарко?

– Бывает.

– Маня иногда говорит: полетим в Америку. А я боюсь.

– Морем плывите, – посоветовал Анатолий.

– Что ты, Толик, моря я еще сильней боюсь!

– Тогда сидите дома, – усмехнулся Анатолий, напяливая пенсне. – Ничего, я в очках побуду, пока Марии Александровны нету?

– Побудь, пока нашей командирши нет, – добродушно усмехнулась тетя Нюся. – Побудь, тебе идет в очочках.

– Тогда дома сидите, раз летать боитесь, плыть боитесь. Хотя в народе не зря говорится: знал бы, где упадешь, соломки подстелил. В собственных ваннах людей тонет больше, чем в мировом океане.

Мария Александровна говорила по телефону долго, минут пятнадцать-двадцать, наконец, она вернулась в столовую.

– Из Тунизии звонили, мой воспитанник Сулейман, младший сын банкира Хаджибека, с которым мы были партнерами. Пошел по стопам отца, тоже банкир. А его старший брат Муса врач-гинеколог, они погодки, оба мои воспитанники. Хорошие мальчишки. Но ты их не знаешь, Толя. Нюся знает, в позапрошлом году они приезжали к нам сюда проведать меня вместе со своей матерью Фатимой. А старшая жена Хаджибека Хадижа умерла – пусть земля будет ей пухом!

Когда Мария Александровна только подходила к столовой, Анатолий проворно снял пенсне, и теперь оно болталось у него на груди на тонкой кожаной тесемке.

– Хочет Сулейман, чтоб я его познакомила кое с кем из банковских в Париже. Пообещала. Хотя тащиться в этот Париж нет никакой охоты.

Ни в первый, ни во второй, ни в третий день своего пребывания на вилле Ave Maria Анатолий так и не рассказал Марии Александровне самого главного, того, что жгло и томило его душу.

Мария Александровна чувствовала, что Анатолий что-то недоговаривает, что какая-то тайна, которую он все время держит в уме, иногда заставляет его говорить невпопад, замолкать на полуслове, путаться.

Накануне отъезда Анатолия в Марсель, когда тетя Нюся пошла к своим грядкам «надергать зеленушки к обеду», а Анатолий и Мария Александровна остались в доме одни, она спросила его в лоб:

– Выкладывай, чем мучаешься?

– Мучаюсь, – сознался Анатолий, – сказать сил нет…

– Говори, не томи.

– В общем, так: на том симпозиуме в Париже встретил я свою однокурсницу по московскому медучилищу, подружку Александры Надю-булку. Она у них в Москве теперь там тоже чи санврач, чи герантолог. Бегала от меня. Токо я до ней, а вона раз и шмыганула мимо, – когда Анатолий Макитра волновался, в его речи возникали знакомые с младых ногтей украинизмы. Потом он вдруг снова переходил на чистый русский язык. – Наконец, прижал в темном углу, под лестницей. «Здравствуй, Надька, я Толик Макитра». А она: «Извините, вы меня перепутали. Я вас не знаю». – «Надька, – говорю, – не дури! Хоть ты и расфуфыренная, а как была Надька-булка, так и осталась». – «А, это ты, моль на аркане? – говорит. – Чего тебе? По-быстрому». Меня так дразнили: «моль на аркане». Моль – за то, что белобрысый. А почему «на аркане», понятия не имею. Так, ляпнул кто-то и прилипло. Я говорю: «Где Александра? Где Анна Карповна?» Она молчит. Я говорю: «У Александры есть старшая сестра Мария…» Тут звонок в зал прозвенел. «На том свете они, – вдруг говорит, – Александру на фронте убило, а ее мама с горя умерла! Пусти!» – толканула меня в грудь, вырвалась на светлое место и убежала в зал. Думал я ее на другой день прижать, расспросить, а они уехали, ихняя советская делегация. Должны были быть с утра, а уехали. Вот так.

– А ты видел ее лицо?

– Я же сказал, в темный уголок загнал, там даже хлоркой воняло. Какое лицо? Морда злая, растерянная. Они, советские, боятся нас, эмигрантов, как черт ладана.

Возникла долгая пауза.

– Я за Сашу сильно плакал, – наконец нарушил молчание Анатолий, – ушел с зала и плакал под дождем, на улице.

Свежий ветер с моря колыхал кружевные занавеси на высоких окнах, чисто вымытых тетей Нюсей. Тихо было в гостиной, тихо во дворе.

– Не верю, – Мария сказала это негромко, но с такой убежденной силой, что Анатолий невольно вздрогнул. Он удивился, что Мария Александровна приняла его известие без слез, без крика, вернее, даже и не приняла, а отвергла.

– Зачем Надьке врать? – растерянно спросил Анатолий.

– Не знаю. Если бы умерла моя мама, я бы почувствовала. О сестре Александре не скажу, я ее помню совсем крохотную, и у нас почти не было связи. Об Александре не знаю, а мама не умерла, я бы знала. Ты уезжаешь утром?

– Самолет после полудня, но отсюда надо выехать рано утром. Здесь можно заказать такси?

– Можно, но я отвезу тебя сама. Ладно, утро вечера мудренее, пойду пройдусь берегом моря.

Анатолий не решился сопровождать Марию Александровну.

Пришла от своих грядок тетя Нюся с пучком зелени к обеду.

– А куда Маня? – спросила Анатолия тетя Нюся.

– Погулять, к морю.

– Тай ты пийди, а я поколотюсь на кухне полчасика.

– Колотитесь. Я дома посижу, чемодан посмотрю – что чего.

– Ну-ну, – доброжелательно сказала тетя Нюся, отправляясь на кухню.

«Какая выдержка, какое самообладание!» – подумал о Марии Александровне Анатолий.

А она спустилась тем временем по каменной лестнице на берег и пошла вблизи набегающих волн по плотному серому от воды песку.

Анатоль Макитра ошибался – дело было вовсе не в выдержке Марии Александровны, а в том, что она ни на мгновение не усомнилась: известие о смерти матери ложное.

Почему такое бывает между близкими? Наука, которая уверена, что все в этом мире можно разложить по полочкам, пока по этому поводу молчит. Хотя она, эта самая наука, и признает: подобные прозрения между близкими людьми случаются независимо ни от времени их разлуки, ни от расстояния, которое их разделяет.

Выйдя на берег моря, Мария Александровна пошла не направо, куда простирались ее владения, а налево, на восток, то есть в сторону родины, своей России. Конечно, это было очень условное движение и очень наивное, но оно шло от сердца и получилось само собой, как бы независимо от ее воли.

По всему морю, насколько хватало глаз, вскипали пенящиеся буруны, дело шло к шторму, уже сейчас на берег было выброшено много водорослей, а к утру их будет гораздо больше. Ветер высекал из глаз слезы, Мария иногда стирала их с лица тыльными сторонами ладоней и шла дальше. Можно было подумать, что она плачет, но она не плакала, просто лились слезы.

Она уже давно шла по пляжам чужих вилл. Удивительно, но на пляжах не было никаких загородок, и казалось: так и до России можно дотопать и встретить маму…

«Мамочка, как ты там?! Я знаю – ты жива и здорова. Мамочка, как хорошо, что приехал Толя из Америки и выложил мне эту неправду про тебя. Я ни на секунду не поверила, но его известие как будто вывело меня из летаргического сна. Я каждый день буду теперь думать о тебе, мамочка, буду молиться за тебя и за Сашеньку во здравие! Я ведь всегда жила памятью о тебе, о папа, о Сашеньке, а в последние годы эта память ослабла. Да, были события, которые вышибли меня из седла, но теперь все станет иначе… Пока мы помним – мир нетленен. Дай Бог, чтобы моя сестренка Александра была жива и здорова и мы встретились еще на этом свете. Господи, мамочка, спаси и сохрани всех нас! Помнишь, ты говорила: “Маруся, не нюнь!” А я разнюнилась. Господи, мамочка, спаси и сохрани!»

Наконец, Мария уткнулась в невысокий забор, перегораживающий узкую полоску пляжа. Она не стала перелезать через забор, а повернула назад. Наверное, она прошла до забора, плетенного из стеблей сорго, километра два, не меньше. Значит, ходу назад ее размашистым шагом было минут двадцать-двадцать пять. Когда до дому оставалось метров пятьсот, ударили крупные капли дождя – холодного, зимнего, но Мария даже не поежилась. С каждым шагом ей становилось все свободнее, все вольнее, и душа ее как бы наливалась свежими силами. Когда она подошла к своей вилле, дождь кончился.

– Маня, да ты вся мокра! – всплеснула руками тетя Нюся. – А ну, гэть в ванну, в горяченьку!

– С меня и душа хватит, – отвечала Мария, – а ты накрывай на стол. Я обкупнусь и переоденусь мигом.

За обедом Анатолий хвалил тети Нюсин борщ, хвалил котлеты. Заметив при этом, что и его Аннет теперь хорошо готовит. Зная, что он ярый трезвенник, ни Мария, ни тетя Нюся даже не обмолвились о любимом Порто.

Вспомнили Тунизию: форт Джебель-Кебир, Бизерту, город Тунис, воздвигнутый на месте бывшего Карфагена.

– В прошлом году в Тунисе открыли православную церковь Воскресения Христова. Присылали мне приглашение на открытие. А Настя Манштейн[28] приглашала еще отдельно, она там у них в старостах бизертинского храма Александра Невского. Замечательный человек, работает в бизертинской гимназии, преподает математику. Да, приглашали меня, а Настю особенно, но я не поехала. Зря. Сейчас бы поехала, но в пустой след мы все горазды каяться.

– Большая церковь в Тунисе? – спросил Анатолий.

– Небольшая, но, писали, очень ладненькая, фактически копия знаменитой русской церкви XII века Покрова-на-Нерли. Когда я была маленькая, мы с мамой и папа́ в том незапамятном 1913 году гостили у маминой старшей сестры тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Это она, тетушка Полина, любила повторять: «Уныние, господа, тяжкий грех!» Когда приехали, остановились у самой речки, на низком левом берегу, там была и церковь Покрова-на-Нерли. Речка Нерль – отсюда название знаменитой церкви. Ой, какая милая была речка – берега песчаные, вода прозрачная – я с тети Полиными девчонками мальков пыталась ловить. Ни одного не поймали, но весело было так, что до сих пор помню. А на другом, высоком берегу паслись пятнистые коровы. И у входа в церковь, и внутри было разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахло травяным соком. Была Троица, последняя в мирные годы России.

Спать легли рано – завтра ехать в Марсель ни свет ни заря. В постели Мария Александровна все вспоминала свой сон двухлетней давности: старый пирамидальный тополь в дальнем конце их Николаевской усадьбы. Двор в той стороне был почти голый с редкими островками белесого бурьяна на песчаной почве. Перед закатом знойного дня старый тополь отбрасывал особенно длинную отрадную тень, она проходила через всю графскую усадьбу, словно отдаляя настоящее от минувшего, от того, что уже перешагнуло за эту тень и кануло в вечность. Тогда ей приснилось, как за эту самую тень-черту уходят смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, словно уплывающие над толпой по воздуху. Тогда она не увидела среди ушедших за черту ни маму, ни сестру Александру.

Мария Александровна прокручивала в памяти давний сон, пока не уснула. Как она и молила Бога, сон приснился ей в эту ночь снова, практически тот же самый сон, только люди в уходящей за черту толпе были другие. Но мамы среди них не было. Наверное, не было и Александры, иначе это бы зацепило ее во сне. «Дай Бог, чтобы и насчет Александры известие Анатолия было ложным, дай Бог!»

Светало поздно, так что поднялись все до света. Тетя Нюся сварила отличный кофе, ранний завтрак был очень хорош.

Выехали своевременно.

– Красивый у вас дом, – сказал Анатолий, когда они отъезжали от виллы Ave Maria. – Сейчас еще темновато, а днем очень красивый – белый с голубым.

– С синим. Это цвета Средиземноморья: белый и синий. Точно так же и у нас в Севастополе. И в Тунизии, ты помнишь?

– По правде говоря, я про Тунизию, кроме форта Джебель-Кебир, ничего не помню. А то, что в городе Тунисе теперь наша православная церковь есть, очень хорошо. Я отцу Лавру, то есть Васе Шкурле, расскажу, он будет радый. Он как раз занимается православными приходами в разных странах.

– Интересуется? – ловко выворачивая руль, спросила Мария Александровна, выезжая с второстепенной на главную дорогу, ведущую в Марсель.

– Как сказать – интересуется? У него работа теперь такая, служение.

– Он что, вроде министра иностранных дел?

– Ну, это я не скажу, может, и министра. Не скажу. Но по миру он много ездит. В прошлом году, например, в Португалии был. Там есть наши приходы.

– Тогда он знает и про церковь Воскресения Христова в Тунисе, – уверенно сказала Мария Александровна, – должен знать.

– Ой, он, Вася, значит, отец Лавр, еще рассказывал, что в той Португалии встречался чи с графиней, чи с маркизой, которая хранительница родового дерева Кутузова, того, что Наполеона прогнал с России.

– Древа. Родового древа. А как ее звать, не помнишь? – глаза Марии загорелись, новость, услышанная ею сейчас от Анатоля, очень взволновала ее. Кто-кто, а уж князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов человек для России и русских незабвенный. – Так как ее звали?

– Кажись, Ольга, а фамилию не помню, но не Кутузова.

– Спасибо, тогда тем более имеет смысл… – Мария не договорила, что «имеет смысл», и надолго замолкла.

Мария доставила Анатолия к месту назначения вовремя. Поцеловала троекратно по русскому обычаю. Перекрестила в добрый путь да наказала при этом, чтоб он передавал приветы Аннет, детям, Васе Шкурле и особенно ее названой внучке Тонечке. Мария Александровна сняла из ушей золотые серьги с причудливо гранеными бриллиантами, с пальца левой руки – перстень из того же гарнитура и, протягивая их Анатолию, попросила:

– Пусть Аннет хранит их до шестнадцатилетия Антонины, а там подарит Тонечке от меня.

– Может, сами и подарите? – пытаясь отстранить ее руку с драгоценностями в ладони, сказал Анатолий.

– Нет, шестнадцать лет – это много. Бери. А там как Господь рассудит. Буду жива, найду, что еще добавить. Бери.

Обратный путь дался Марии Александровне легко и радостно. День стоял ясный. Дорога просматривалась далеко-далеко, встречные машины почти не попадались, так что можно было утопить педаль газа и мчаться на большой скорости. Она и сама не знала, куда спешит, но почему-то спешила очень и гнала мощную машину на пределе ее возможностей. Гнала так, как гоняла в молодости.

Следя за дорогой, Мария радовалась тому, что ночной сон с тенью от тополя и с толпой уходящих за черту подтвердил ее уверенность в том, что мама и, наверное, Сашенька живы, и думала обо всем понемножку – о том о сем, с пятое на десятое. Пришел ей на память и вкус Порто, она даже почувствовала во рту сладостное послевкусие. «Сегодня вечером посидим с Нюсей у камина, побалуемся Порто. А почему бы нам не поехать в Португалию? Вон, Вася Шкурла был. Действительно, почему бы и нет? Что я, что Нюся легкие на подъем – сели в машину и поехали, а там дорога покажет, что к чему. Давно пора освежить впечатления. Денек на сборы, и в путь!»

Когда подъезжала к своему бело-синему дому, в груди вдруг пробежал знакомый холодок. Она его слишком хорошо знала – этот вещий холодок опасности.

Открыла ворота, въехала во двор, оставила машину, не загоняя ее в гараж. Поспешила в дом.

– Нюся, мы едем в Португалию! – громко крикнула Мария с порога. – Нюся?! Ты где?!

Нет ответа.

Во дворе ее приветствовал от своего маленького домика смотритель виллы.

– Добрый день, мадам Мари!

– Поль, вы не видели мадам Нюси? – кивнув в ответ на его приветствие, громко спросила Мария.

– Нет, мадам. Наверно, она на берегу, как всегда, собирает водоросли после шторма.

Мария быстро пошла, почти побежала в сторону пляжа.

Тетя Нюся лежала на спине, внизу, у каменной лестницы. Руки ее были согнуты в локтях под прямым углом и почему-то подняты вверх. Плащ свисал с голубого днища их спасательной лодки, а тетя Нюся лежала на влажном темно-сером песке в одном платье.

– Жива?! – крикнула, сбегая вниз по ступенькам, Мария.

– Сломалася… – Голос у тети Нюси был совсем слабый, а лицо перекошено от боли.

Жизнь призывала Марию к немедленному действию. А действие всегда было ее стихией.

XXVIII

Она называла свою автомашину именем собственным – Ласточка и относилась к ней, будто к живому существу и фактическому члену семьи. С тех пор, как Иван подарил Александре бежевую «Победу» с брезентовым верхом, в ее жизнь вошла новая данность, с которой приходилось считаться. Ласточка требовала расходов и времени, но зато давала Александре новую степень свободы, прямо-таки невероятную: ездить в те времена по Москве было одно удовольствие, роскошь! Если сейчас кому сказать, что в конце пятидесятых годов в рабочее время двигалось по нынешней Тверской, например, от Центрального телеграфа и до площади Пушкина в обе стороны не больше двух-трех десятков автомобилей, то вряд ли кто поверит, сидя в нынешних пробках, когда легковые машины идут так плотно, как рыба на нерест, едва не обдирая бока друг другу.

Поезд приходил в начале девятого утра, так что Александра встала ото сна как обычно: под звуки гимна Советского Союза, раздавшиеся из репродуктора на кухне. Анна Карповна любила слушать радио, поэтому репродуктор и висел на кухне: в ее вотчине.

– Катька, вставай в школу! – крикнула Александра после душа и макияжа.

– Какая она тебе Катька? Александра, что за солдафонские манеры! – Этот разговор всегда происходил между Анной Карповной и Александрой, с него, как и с гимна Советского Союза, начиналось всякое будничное утро. По субботам и воскресеньям, чтобы поспать вволю, репродуктор выдергивали из розетки, и гимн не играл.

В тот день была среда, так что и гимн играл, и «Катька, вставай!» огласило не заставленную мягкой мебелью просторную, гулкую квартиру.

Дочь, на удивление, не огрызалась со сна, даже про «школянку» не высказалась в обычном своем духе наподобие того, что пропади она пропадом. Екатерина и позавтракала без фокусов – «это я не буду, это я не хочу». Но что-то крутилось у нее на уме, какая-то тайная мысль морщила ее чистый лобик, и в глаза матери она старалась не смотреть и с каждым бабушкиным предложением «еще налить», «еще намазать» была как-то автоматически согласна.

– Чего-то ты, Катенька, тихая сегодня такая, покладистая, наверное, сон хороший приснился? – спросила бабушка.

– Ага, приснился, – обрадовалась подсказке девочка. – Ежик приснился. Такой хорошенький! Папа держит его хворостиной на дорожке, а я говорю: «Ой, папочка, какой ежик хорошенький. Дай я его поцелую!» Я на коленки перед ежиком – бух, а в это время мама: «Катька, вставай!»

На просторной кухне было чисто и тепло, пахло кофе, который в турке варила для Александры Анна Карповна, хотя сама его не пила. Февральский день за окном набирал свет, с каждыми сутками его становилось все больше и больше. Зима затаилась, ночью было всего минус пять градусов, к утру еще на градус выше, но все понимали, что зима еще покажет свой норов, еще ударят из последних сил настоящие холода, не зря такое ясное небо – солнце на мороз.

– Интересный ты придумала сон и так быстро, – помолчав, сказала Анна Карповна.

– И ничего не придумала! Я про ежика часто вижу.

– Эй, ежик, хочешь, я тебя до школы довезу? – миролюбиво спросила дочь Александра, зная, как любит та прокатиться на автомобиле.

– Хочу! – обрадовалась девочка и побежала в свою комнату за портфелем.

Анна Карповна решительно подошла к Александре вплотную, чтобы сказать что-то заранее обдуманное, очень важное для нее, Анны Карповны, и, на ее взгляд, особенно для Александры. Она даже начала:

– Вот что должна тебе сказать, Александра…

Но тут в коридоре их большой квартиры появилась Катя с портфелем, и Анне Карповне пришлось замолчать.

– Не волнуйся, мамочка, все будет нормально. Я тебе позвоню к концу рабочего дня, – полуобняла мать Александра. – Пока!

– С Богом! – перекрестила выходивших за порог дочь и внучку Анна Карповна и скорбно поджала губы. Ее все-таки очень огорчило, что она не успела сказать дочери того, о чем думала и перед сном, и часов с четырех утра, и что, говоря по правде, в общем-то не укладывалось ни в нотации, ни в предостережения, вообще ни во что не укладывалось, а все выходило как-то боком: вроде правда и вроде не очень, вроде истина и вроде не совсем, если и не ложь, то во всяком случае и очень-очень не полная правда… такое бывает, когда каждый прав по-своему, а жизнь-то у всех одна…

Массивная двухэтажная немецкая[29] спецшкола с высокими венецианскими окнами, в которой когда-то располагалась женская гимназия, была не особенно далеко от их дома и по пути на Курский вокзал.

– Ма, а ты на работу или этого дядьку встречать? – неожиданно спросила молчавшая всю дорогу Катя, и в ее голосе явственно прозвучали враждебные нотки.

– Я на вокзал. И не дядьку, а Адама Сигизмундовича, ясно?! – с ожесточением застигнутого врасплох человека ответила Александра. Она как раз думала об Адаме, воображала поезд, перрон… – Давай, приехали, – остановила она машину, – вон школа.

– Это тебе он Сигимундович, а мне чужой дядька! Иди встречай, я все расскажу папе! – со злыми слезинками в эмалево-синих глазах яростно выкрикнула дочь и выскочила из машины, бросив дверцу полуоткрытой.

– Что ты болтаешь? Дура! – перегибаясь, чтобы закрыть правую дверцу, взвилась Александра.

– Сама такая! – вдруг ответила Катя и перепугалась так, что у нее затряслись губы и ее маленькое личико стало неестественно бледным, затравленным.

Александре некогда было разбираться, она в сердцах захлопнула дверцу и рванула машину с места, а дочь побежала к воротам школы; кажется, сегодня она явилась первой из учеников.

«Наверняка подслушала вчера вечером наши с мамою разговоры, – подумала Александра, направляя автомобиль в правый ряд, – времени у нее до поезда было еще много. – Хотя мы ведь ничего такого вроде и не говорили? Или что-то все же сболтнули? А может, сообразила по нашим заговорщицким интонациям, уловила что-то тайное. Дурочка, знала бы она, кто он ей, этот – Сигимундович!»

Дорога была почти пустая, но все-таки за ней нужно было следить, и Александра с взволнованных размышлений о дочери перешла на более спокойные размышления о том, что она обещала заехать к красивой Нине, а до сих пор так и не заехала и не рассказала ей того, что по телефону не расскажешь, а Нина ждет… Дело было в том, что муж Нины, старый генерал, которому шло к шестидесяти, бывший когда-то начальником Ивана Ивановича, а теперь ставший одним из его заместителей, очень боялся, что его уволят со службы по старости, отправят на пенсию, как многих тогда отправляли. Накануне отъезда Ивана в Севастополь Александра переговорила с ним, и тот пообещал: «Я все сделаю, чтобы его сохранить. Так и передай Нине, пусть не беспокоится. И вообще, шестьдесят лет не возраст для военачальника такого ранга. Михаил Илларионович Кутузов, например, провел Бородинское сражение, когда ему было шестьдесят шесть лет, а через неделю – 16 сентября 1812 года по новому стилю – ему исполнилось шестьдесят семь, и еще год он гнал француза с нашей земли и дальше». Александра часто удивлялась Ивану: вроде он и ничего не читает, и не афиширует никаких своих знаний, а иной раз как выскажется… с цифрами, с датами, с приведением по памяти целых отрывков из высказываний великих, притом в удивительном диапазоне: от злобы дня до древних греков, египетских фараонов и прочая в этом духе. Однажды даже прочел ей краткую лекцию насчет древнего Карфагена, с жизнеописаниями сошедшихся в схватке полководцев: Ганнибала со стороны карфагенян и Сципиона Младшего со стороны римлян.

Александра, конечно, сказала Нине по телефону, что «все будет в порядке», но та жаждала личной встречи, и ей было обещано, но тут навалилось на Александру столько работы, что она никак не могла выкроить время, чтобы заскочить к Нине.

«А ведь она столько для меня сделала! – проезжая по нынешней Тверской мимо величественного дома подруги, подумала Александра. – Даже управлять автомобилем и то научила меня Нина. Надо заскочить обязательно, во что бы то ни стало».

К Курскому вокзалу она подъехала вовремя, к приходу поезда успела выбежать на перрон. Она не знала, в каком вагоне приехал Адам, и поэтому встала у начала перрона, в самом узком месте, где миновать ее незамеченным было невозможно. Открылись двери вагонов, и потекли из них первые пассажиры с чемоданами, баулами, сумками; там же у вагонов уже суетились со своими железными тележками носильщики, но никто не спешил воспользоваться их услугами, народ сходил с поезда небогатый или во всяком случае не желающий разбрасываться деньгами. Только далеко впереди какой-то мужчина в шляпе поставил свой чемодан на тележку носильщика, тот быстро покатил ее вперед, и пассажир в шляпе был вынужден прибавить шагу.

Прицельно оглядывая приехавших, Александра не находила среди них Адама, и это пугало ее с каждой секундой все сильней и сильней.

Блеснуло солнце, стало совсем светло, темные стекла вагонов заиграли, бликуя, удачливый носильщик, на тележке которого стоял единственный чемодан, катил прямо на Александру, и тут она пристально взглянула на мужчину в шляпе и в сером пальто-реглан, увидела, как он быстро шагает вдогонку носильщику, размахивая только правой рукой, а левую держа прижатой вдоль тела, эта походка была ей очень знакома.

– Стой! – преградила Александра путь носильщику и ловко сняла с его тележки чемодан.

– Таньга кто давай? – растерянно спросил молодой носильщик, видимо, совсем недавно пополнивший ряды собратьев своего клана.

Александра быстро сунула в руку носильщика крупную купюру и, пропустив его с пустой тележкой вперед, остановилась лицом к лицу перед мужчиной в серой фетровой шляпе, заломленной с большим изяществом.

Она десятки раз представляла себе эту встречу. И сразу после звонка Ксении, и ночью, и утром за кофе, и даже после того, как «поцапалась» с Екатериной, и по дороге на вокзал, и сейчас, на вокзале. Но чтоб ей предстал такой импозантный красавец? Нет, этого она не ожидала и ожидать не могла. Она даже в кино таких не видела.

– Я расплатилась, – остановила она движение Адама вслед за носильщиком. – Адась, неужели это ты?!

– Вроде, – с растерянной усмешкой сказал Адам.

– Боже мой, ты стал даже выше ростом?!

– Сапожник Арам Гамлетович сшил мне туфли на больших каблуках, у нас такая мода. Да еще плюс шляпа – вот так и получился высокий.

Они одновременно сделали движения навстречу друг другу, но не обнялись, не расцеловались, а только прикоснулись кончиками пальцев к плечам друг друга, как прикасаются к очень дорогим и хрупким предметам.

– Главное – оправдать дорогу, – громко сказала своей спутнице проходившая мимо них пассажирка, навьюченная двумя сумками через плечо, от которых сильно пахло копченой рыбой, и, уже минуя Александру, нечаянно толкнула ее той сумкой, что была у нее со спины. Александра невольно уткнулась в грудь Адаму, а он придержал ее за плечи. Так они простояли секунд тридцать: он, прикасаясь губами к пряди ее волос на ее чистой, вымытой с вечера голове; она, обоняя запах драпа, из которого было сшито его пальто, запах галстука, хлопчатобумажной белой рубашки и едва-едва его тела, которое так дурманило ее в лучшие дни и ночи.

– Откуда ты узнала? – наконец отстраняясь от Александры и беря в правую руку чемодан, спросил Адам.

– По радио передавали.

– По московскому?

– По Голосу Америки.

– А-а, тогда все правильно. Ты не знаешь случайно, где курсы повышения врачей?

– Случайно знаю.

Так, пикируясь, они вышли на привокзальную площадь.

– Надо взять такси.

– Я за такси, – сказала Александра, подходя к своей машине и открывая заднюю дверцу. – Садись вперед, а чемодан брось на заднее сиденье.

– Ловко ты крутишь баранку, – сказал Адам, когда они выехали с привокзальной площади.

Александра ничего не ответила, а потом разговор пошел как-то так тупо, будто у малознакомых людей.

– Как Ксения, дети?

– Нормально. А как твой муж, дочь, мать?

– Нормально.

По полупустому Садовому кольцу они быстро докатили до места. Александра по-хозяйски заехала в открытые ворота длинного массивного здания на спуске от Садового кольца вниз по Баррикадной улице.

– Выходи, приехали, – скомандовала она Адаму.

– А чемодан?

– А чемодан спусти с сиденья вниз, чтоб в глаза не бросался. Ага, вот так, за спинку переднего сиденья.

– Дядя Вася, во-первых, с добрым утром, а во-вторых, пригляди за машиной, – сказала она сторожу, одетому в высокие серые валенки с калошами и в овчинный полушубок.

– А как же, Александра Александровна, для вас всегда рады стараться! – бодро отвечал ей краснолицый сторож неопределенного возраста и даже взял под козырек растопыренной пятерней, отчего чуть не сбил у себя с головы ушанку.

– Вольно! – засмеялась Александра, и сторож заулыбался ей в ответ, сощуривая и без того заплывшие глазки и очень довольный своей шуткой.

– Ты тут своя? – поспевая за Александрой, спросил Адам.

– Своя. Сейчас отведу тебя в деканат, сдам с рук на руки. Потом у меня две пары лекций, а там посмотрим.

– Где-то у них общежитие? У меня есть адрес.

– Разберемся, и с общежитием, и со всем на свете. Если освободишься раньше, жди меня здесь, на втором этаже. Тут и тепло, и буфет днем откроется. Ты ел?

– Да.

– Тогда вперед!

Чтобы упредить расспросы и недоумения, Александра представила в деканате Адама как своего двоюродного брата: фамилия-то у них была одна и не слишком распространенная в России, это тебе не Сандомирско-Домбровский плацдарм.

– Девочки, так что прошу любить и жаловать, – сказала она по поводу Адама девчонкам в деканате. – Хотя любить, пожалуй, лишнее – у него жена очень строгая!

– Волков бояться – в лес не ходить, – ответила за всех смешливая, хорошенькая лаборантка Зоя, сияя ореховыми глазками, которые обычно «пробивали мужиков» с первого взгляда. Прежде Зоя нравилась Александре и веселостью, и плутовскими глазками, и нежным цветом белокожего лица, в особенности высокой шеи, прежде всегда нравилась, а сейчас вдруг показалась развязной и наглой.

Адам все это время смущенно молчал. Он привык к повышенному вниманию прекрасного пола, но здесь что-то его смутило, то ли то, что девушек и молоденьких женщин было в деканате так много, то ли то, что Александра представила его двоюродным братом.

Первую лекцию Александра прочла из рук вон плохо. Запиналась, путалась, забывала то, что прежде у нее от зубов отскакивало.

– Вторая пара отменяется, – неожиданно для самой себя сказала она слушателям после звонка на перемену. – Свободны! – Решение отменить лекцию пришло к ней внезапно, а значит, было верным, она всегда следовала подобным порывам души. Как говаривала в таких случаях сама Александра: «Значит, судьба ведет. Взяла за шкирку и повела».

– Какой у вас брат красивый! – встретила ее в деканате Зоя, которую она уже почти ненавидела. – И фронтовик, и трое детей, и жена молодая. Мы тут анкетку глянули.

– Да-да, все при нем, – как бы рассеянно и глядя в пол, отвечала Александра. – Во сколько он заканчивает?

– В три! – хором ответили ей из глубины большой полутемной комнаты сразу несколько лаборанток разных кафедр.

«Видно, он взволновал весь курятник», – с ехидцей подумала Александра.

– Передай, пусть меня ждет, я успею к трем, – обратилась она к Зое, с которой прежде, как и с другими девчонками-лаборантками, у нее были самые дружеские, свойские отношения. Они знали, что она блестящий детский хирург, фронтовичка, что муж у нее большой генерал, они восхищались ею и в глаза и за глаза, и она, Александра, любила поболтать с ними, посмеяться, а в случае чего, бывало, и заступалась за девочек, хоть перед начальством, хоть перед посторонним обидчиком. – Так передайте – к трем! – повторила Александра, уходя за дверь.

– Передадим. Он за направлением в общагу еще зайдет.

– Что за жаргон, что за общага?! – громко и зло крикнула Александра из-за порога, но не вернулась, а пошла по своим делам.

– Что это, девочки, на нее наехало?! – удивленно спросила за всех маленькая, сутулая лаборантка в круглых очках с толстыми стеклами. – Она же такая хорошая, наша Саша…

Дальше обсуждать Александру Александровну никто не решился. Все молча склонились над бумажками, изображая упорный труд.

– А двоюродные брат и сестра могут быть любовниками? – наконец спросила все та же девочка в очках, которую звали Лидой, видно, интуицией ее Бог не обидел.

Девочки-лаборантки учились кто на старших курсах мединститута, кто в ординатуре, а на курсах подрабатывали.

– Ты, Лидок, чем латынь зубрить день и ночь, лучше бы книжки про любовь читала. Кузен плюс кузина равняется любовь – половина французской литературы из этого сделана, – со знанием предмета сказала Зоя, которая была не только хорошенькая, но еще и начитанная.

Выйдя из здания Всесоюзных курсов повышения квалификации врачей, Александра села в свою машину и поехала к Нине.

Нина встретила ее с распростертыми объятиями и в прямом, и в переносном смысле этих слов.

– А я как раз кофе сварила большую турку – как знала, что ты заявишься.

За кофе на большой генеральской кухне с окном во внутренний двор Александра первым делом рассказала Нине о своем разговоре с Иваном, о его обещании «сохранить» мужа Нины, вспомнила даже про Кутузова, в том смысле, что «шестьдесят лет не возраст» для увольнения опытного и много знающего генерала.

– Как твои сыновья? – спросила Александра.

– Большие, у старшего уже усы растут, скоро окончит школу. Младший тоже вымахал на голову выше меня. Послушай, а чего это ты такая перевернутая? – вдруг внимательно взглянув в лицо подруги, спросила Нина.

– Приехал, – чуть слышно ответила Александра.

– Да ты что! Неужели? Поздравляю!

Нине ничего не нужно было объяснять: ни кто приехал, ни откуда.

– Где он сейчас?

– На курсах повышения. К трем я должна заехать за ним.

Подруги замолчали, и не потому, что говорить им было нечего, а потому, что хотелось сказать слишком многое. А нужно ли? Вот вопрос. Наверное, все-таки говорить не о чем, и так все понятно.

– Ты дашь мне ключи от своей дачи? – не глядя Нине в лицо, кося глазами, спросила Александра.

– Саша, что за вопрос? Айн момент! Скоро Нина вернулась с ключами и положила их на стол перед подругой.

– Большой ключ от дома, маленький от сарайчика – там дрова, топор. Дом вымерз за зиму. Ты когда-нибудь управлялась с печкой?

– На фронте. А так, нет. Даже в «дворницкой» у нас с мамой было паровое отопление.

– Ничего, управишься. А он рукастый?

– Какой же хирург не рукастый?

– А-а, наверное. Время есть, сиди, я тебе все соберу честь честью – вроде приданого, – засмеялась Нина, уходя в глубину квартиры. Провожая ее взглядом, Александра не могла не обратить внимания, как красиво ступает Нина, как величественно несет свое прогибающееся в такт шагам, чуть-чуть располневшее и такое ухоженное тело. «Ей к сорока, как и мне, – подумала Александра, – она в расцвете зрелой женственности. Она завидует мне белой завистью – это правда…»

Александра прошла в коридор к телефону, позвонить маме. В те времена почти у всех телефон почему-то стоял в коридоре, люди, видимо, еще не были приучены к комфорту, а телефонные звонки раздавались очень редко – и телефонов было мало, и звонили, как правило, только по делу.

– Ма, привет! У меня? Все в порядке. Да, встретила и сдала его на курсы. Да, общежитие есть. Ма, я звоню сказать, что сегодня у меня ночное дежурство. Все, пока! – и Александра бросила трубку, как раскаленную.

XXIX

Узкая, непривычно гладкая и чистая от снега асфальтированная дорога, разделенная посередине свежей белой полосой, замысловато петляла среди соснового леса.

– Чего она так петляет? Прямо не могли проложить, – досадливо сказал Адам.

– Я слышала, нарочно так проложили, чтоб хуже простреливалась.

– Зачем ее простреливать? Теодолитом, что ли? – с нажимом спросил Адам.

– Винтовкой. В этой местности живет много всяких шишек. О безопасности начальства всегда кто-то заботится. Да и испокон веков это была царская дорога на Звенигород.

– И повороты крутые, а ты гонишь!

– Гнать здесь полагается.

– Ну, ты, я вижу, все знаешь, – усмехнулся Адам. Ему было непривычно видеть Александру за рулем. И вообще он еще не освоился ни с Москвой, ни с Александрой, поэтому и разговор у них шел такой пустой, а ведь не виделись почти десять лет, и вроде было, о чем поговорить… Но оба пока не спешили раскрываться навстречу друг другу. Присматривались. Сказать: принюхивались – было бы и слишком грубо, и не по существу, поскольку весь салон автомобиля благоухал «Шанелью № 5». У Нины всегда были в запасе эти духи, она и помазала Александре чуть-чуть за ушами, чуть-чуть волосы, чуть-чуть шею, но в закрытом пространстве автомобиля этого вполне хватало, чтобы подавлять все другие запахи. Стойкий запах духов угнетал Адама и вызывал в нем подспудное раздражение, у него даже голова начала болеть, чего с ним давно не случалось.

– Можно, я приоткрою окошко? – спросил Адам.

– Конечно, приоткрой. Жарко тебе?

– Ну-у, как сказать… душновато.

Сама Александра, во-первых, любила запах «Шанели № 5», а во-вторых, что называется, принюхалась к себе – свое на то и свое, что его не чувствуешь как бремя, а чаще всего просто вообще не замечаешь.

Скоро с правой стороны показались заснеженные поля, а за искрящимися под солнцем белыми с синевой полями Александра повернула направо, на проселочную дорогу, на удивление вполне проезжую, видно, совсем недавно чищенную, еще рифленую свежими следами гусениц, наверное, тракторист жил где-то в одном из бревенчатых домов, проплывающих с левой стороны.

– И какие это шишкари живут в таких хибарах? – насмешливо спросил Адам.

– Не-е, шишкари там, в глубине леса, а это деревенька Жуковка, ну и по ее имени все окрестности так называются.

– В честь маршала Жукова?

– Нет. В честь лесного урочища – Жуковка. Нина у меня от скуки краевед, она все про эту деревеньку знает. Я тебя познакомлю. Будет интересно – расспросишь.

– Зачем мне чужая деревенька, а ваши шишкари – тем более, – равнодушно сказал Адам, которому полегчало с приоткрытым окошком. – Будь они трижды великолепны!

Машина катила к правому берегу Москвы-реки, туда, где на фоне ярко-голубого высокого неба стояли черной стеной высокие деревья. Александра знала, что эти деревья – аллея вековых лип, милостью Божией благополучно пережившая пока все напасти XX века, до конца которого было не далеко и все еще могло случиться с этими замечательными липами, которые способны жить-поживать и двести, и триста лет. И с домишками деревни, и с аллеею вековых лип, и со всей округой было у Александры связано много радостного, пронзительного, такого, что не забывается женщинами никогда.

Наконец подъехали к старенькому, обшитому обрезной доской внахлест, когда-то голубому, а теперь облезлому дому Нины. Строго говоря, это был не дом Нины, а дом ее мужа, который достался ему от матери, к дому прилегал, на правах собственности, даже не огороженный участок в четверть гектара, на котором рос бурьян, и все это торжественно именовалось: «дача в Жуковке».

Когда у Александры родилась дочь Екатерина, Нина настояла на том, чтобы первое лето и дочь, и мать, и бабушка Анна Карповна прожили у нее «на даче в Жуковке».

– Первые месяцы жизни для малышки важнейшие. А там у меня и воздух, и птички поют, и липы, и высокий правый берег Москвы-реки. Даже и думать не надо – переезжайте прямо с середины мая до середины сентября, пусть укрепится ребеночек, – настоятельно сказала Нина.

Муж Александры Иван поддержал Нинино предложение, и они переехали.

Из удобств имелась только водопроводная колонка на улице, да и то, чтоб набрать воды, нужно было энергично качать железную ручку, отполированную до блеска многими ладонями соседей. Но Нина оказалась права: солнце, воздух, липы, река, птичий щебет действительно перекрывали все бытовые тяготы.

Иван приезжал каждый день, кроме тех суток, на которые выпадали штабные дежурства. Приезжал и привозил продукты, которые заказывали ему накануне Александра и Анна Карповна.

С утра до вечера Александра катала коляску с Катей по липовой аллее на высоком берегу Москвы-реки. Наверное, это были самые светлые дни ее жизни. «Какая я счастливая, – думала Александра, – войну прошла. Сколько пуль, сколько осколков миновали меня, сколько бомб разорвалось чуть дальше, скольким людям я закрыла глаза… И вот осталась сама живая и невредимая, чтобы катать коляску с доченькой по этой усыпанной солнечными зайчиками аллее вековых лип. Спасибо тебе, Господи!»

В именовавшемся дачей бревенчатом и обшитом снаружи ветровыми досками доме Нины было тепло, но все равно частенько топили печку: и еду приготовить, и Катеньке на купание воды нагреть, и постирать – стирки набиралось много.

В часы прогулок с Катей времени у Александры на раздумья было много. Чего греха таить: не раз думала она на этой липовой аллее и об Адаме. А между тем, ее отношения с Иваном становились все лучше и лучше. Он оказался великолепным отцом, чем безоговорочно и окончательно покорил тещу Анну Карповну, а там и до жены было рукой подать.

– Хорошо, что приехали засветло, – сказала Александра, когда она и Адам вышли из машины. – Успеем и дров натаскать, и печку растопить, и дом обогреть. Мне Нина все рассказала. В сенях у них лопата совковая, снег расчищать.

– До сеней еще добраться надо, – сказал Адам, глядя на ровный полуметровый слой от крыльца до калитки, – здесь метров семь, а как я в своих туфельках. У тебя есть какой-нибудь кусок брезента в багажнике?

– Ой, Адась, да у меня ж в том багажнике и саперная лопатка есть! – обрадовалась Александра.

– Тащи, – сказал Адам и, сняв пальто, повесил его на штакетину забора, туда же приладил и шляпу.

Александре было приятно смотреть, как энергично и умело орудует саперной лопаткой ее Адам, какой он, оказывается, ловкий и сильный мужчина.

– Быстренько ты расчистил! – похвалила его Александра.

– Лопата – мой любимый инструмент, – засмеялся Адам, – я, знаешь, сколько навоза в коровниках вычистил – горы! А здесь снежок – одно удовольствие! У меня даже голова перестала болеть.

– А отчего она у тебя болела? Не выспался в поезде?

– Выспался. От твоих духов, – сам того не желая, вдруг признался Адам.

– От моих духов? Да ты что? Это же лучшие французские духи, «Шанель № 5»!

– Извини, это я так сболтнул, – смутился Адам, – нет, конечно. Это я так, извини. А замок-то замерз, надо газетку жечь. – Он свернул кусок газеты (Нина надавала их целую кипу), зажег и разогрел пламенем висячий замок на двери сеней. – Вот и открылся! Прошу! – Адам пропустил Александру в темные сени. Замок на дверях в дом был внутренний и открылся легко.

Адам вернулся во двор за пальто и шляпой, а Александра оглядывала комнату с большой печкой посередине: все здесь было чисто, печка выбелена, на окнах белые занавески, полы чистые, стены чистые, без потеков. «Какая Нина молодец! – радостно подумала она о подруге. – И кровать застелена, и подушки горкой. Главное, печь натопить. И будем – кум королю и сват министру!»

В две ходки Адам принес из машины свой чемодан и баулы Александры, переоделся в тренировочные штаны и свитер, а потом пошел в сарайчик за дровами.

«Неужели ему противны мои духи?! – испуганно подумала Александра. – Вот тебе и «Шанель № 5!» Она быстро вышла на крыльцо и, пока не показался Адам с дровами, яростно потерла снегом шею, за ушами, волосы. К приходу Адама с первой охапкой дров она уже успела достать из баула полотенце и хорошенько вытереться. Принюхалась к себе – вроде запаха «Шанели» больше нет. «Надо иметь в виду насчет этих духов и вообще всяких – может быть, ему всякие не нравятся. Такое бывает после контузии».

Адам растопил печь мастерски, ни дымочка не попало в комнату. Открыв заслонку и поддувало, он сначала свернул жгутом целую газету и поджег внутри топки и просунул горящую как можно глубже.

– В трубе столб холодного воздуха, его надо пробить, очистить трубу и только потом разжигать дровами.

– И откуда ты все знаешь? – искренне польстила Александра.

– Когда жил в ауле, я каждый день печь растапливал, и потом у Глафиры растапливал.

– Красивая была женщина, – с печалью в голосе сказала Александра про начальницу загса в степном поселке Глафиру Петровну Серебряную – она ее хорошо помнила, как живую.

– Не родись красивой, – сказал Адам.

Дрова были очень сухие, ровное пламя охватило их быстро, и печка даже стала чуть-чуть гудеть.

– Хорошая тяга, – сказал Адам, – и дым из трубы наверняка стоит ровным столбом, значит, похолодает. Пойду еще притащу дровишек, чтоб на всю ночь хватило.

Пока Адам таскал из сарая дрова, Александра накрыла на стол. Принесла из машины не поместившийся в баулы толстый шерстяной китайский плед и застелила им кровать – на таком пледе точно будет не холодно.

– Стол ты накрыла царский, – отметил Адам, – и где всего набрала?

– В Елисеевском гастрономе, коммерческих деликатесов там полно. – Александра хотела еще сказать, что «полно-то полно, да так дорого, что нормальные люди и близко не подходят», хотела это сказать, но не сказала, побоялась, что Адам сочтет ее слова бахвальством генеральской жены.

– Да, все у тебя есть, и все-таки кое-чего не хватает, – с этими словами Адам вынул из чемодана и поставил на стол литровую банку черной икры.

– Ой, ничего себе! – всплеснула руками Александра, и польская гоноровость Адама была удовлетворена. Он, правда, хотел сказать, что икру передала Ксения для Кати, но не сказал, подумав, что все они не съедят, еще и Кате останется.

Со все нарастающим страхом чувствовала Александра, что у них с Адамом пока не получается сближения. А все эти разговоры о том о сем и ни о чем даже как-то расширяют полосу отчуждения между ними. Если со стороны послушать, то это разговоры совсем чужих друг другу людей, хотя и давно знакомых. Считается, что время не властно над сильными чувствами. Еще как властно.

За годы разлуки сколько раз думала Александра о своем Адасе, сколько раз воображала их встречу… Вот и встретились, а говорят, как заметила бы языкастая Надя-булка, «все, что в рот попадет».

Александра не жалела о своем порыве взять у Нины ключи от ее дачи и рвануть сюда с Адамом. Порыв был у нее мощный, от всего сердца, порыв, сметающий на своем пути все сомнения и барьеры. Да и подруга Нина поддержала ее в этом бесшабашном порыве с таким сладострастием и такой горячей женской солидарностью, что вроде и деваться было больше некуда, кроме как хватать своего Адася и мчать с ним на дачу. Собирая Александру в дорогу, Нина даже помолодела лет на десять – так ей хотелось «устроить все в лучшем виде». Сама Нина давно тяготилась пожилым мужем, но изменять ему пока не изменяла, а весь переизбыток нерастраченных сил вкладывала в воспитание сыновей.

Видно, бревенчатый дом Нины был срублен настоящими мастерами своего дела – без единой щели, без единой зазоринки. Да и чугунная плита печки раскалилась до красна, и по ней бегали искорки. Скоро в комнате стало тепло и как-то радостно от всего, вместе взятого: от слабого лунного света в окошке, от запаха раскаленной чугунины, от изредка постреливающих бревен дома, внезапно перешедших из холода в жару и потрескивающих поэтому, от вкусно пахнущих на столе разносолов и запаха пшеничной водки в налитых до краев граненых стопках.

Электрический свет был в доме, но они не стали его включать, а подвинули стол с закуской и выпивкой поближе к плите, и им вполне хватало призрачного лунного света из окна и света от раскаленной плиты. Тем более что глаза привыкли к темноте, да и были у обоих еще достаточно зоркие. И сели они не напротив друг друга по разные стороны стола, а по одну, рядом, плотно сдвинув легкие венские стулья.

– Пожалуй, кофту сниму, – сказала Александра, оставаясь в белой блузке на перламутровых пуговичках, верхнюю из которых она расстегнула, и в просвете обнажились ключица, ямка под шеей и сверкнула на белеющей в полутьме коже серебряная цепочка, знакомая Адаму еще с войны, с первого дня их знакомства.

– Знакомая цепочка, – сказал Адам, – неужели и крестик то же?

– Цепочка та, а крестик другой. – Александра расстегнула еще одну пуговичку блузки и вытянула между сомкнутых бюстгальтером грудей часть цепочки и крестик.

– По-моему, с этого мы начинали, – сказал Адам, поцеловав легкий крестик.

– Неужели помнишь?! – радостно и призывно засмеялась Александра.

– Да, – сказал Адам, уверенно привлек ее к себе и крепко, нежно поцеловал в губы.

– А помнишь ту кривую березку, с которой ты шлепнулся?

– Когда был контуженный, ничего не помнил, или почти ничего, а с тех пор… – У него чуть не сорвалось: «А с тех пор, как Ксения выходила меня…» – в последнюю долю секунды Адам смог остановиться и сказал: – Давай за все хорошее!

Они чокнулись и выпили горькую водку, после которой так хорошо пошла закуска, особенно все соленое, острое, перченое.

– Слушай, я сейчас за целый день наелся до отвала, давай передохнем, – предложил Адам, – и стол надо чуть отодвинуть от печки, чтобы мне дрова было удобно подкладывать.

– Чур, я у стенки, – смеясь, сказала Александра.

– Тем более что это правильно, – поддержал ее Адам, – я, как истопник, должен лежать с краю.

«Господи, как, оказывается, может быть хорошо мужчине и женщине вместе! – невольно подумала Александра, успокаиваясь и приходя в себя после медленно разгоревшихся бурных ласк. – Какое блаженство…»

– Хорошо, – печально сказал Адам, лежавший на спине, – а потолки у них низкие, поэтому быстро стало тепло, но надо бы еще подбросить в топку. – Адам встал обнаженный, и, наблюдая за ним в отблесках малиновой плиты, Александра отметила, какой он у нее статный мужчина. «Мой мужчина, – с любовью подумала Александра, – сегодня пока мой… сама, дура, отдала, так тебе и надо! А что было делать? Идти против двух детей? Я же не знала тогда, что родится Екатерина…» Они засыпали на двадцать-тридцать минут, как проваливались в теплую яму, а потом опять все шло колесом. Иногда на какое-то время утихомиривались и рассказывали друг другу что-то отрывочное: то знакомое им обоим по старой памяти, а то известное только одному из них.

– Меня здесь чуть не убило, – вспомнила, например, Александра.

– Это как? – спросил Адам, забавлявшийся длинными тенями своих высоко поднятых рук на бревенчатой стене.

– Молнией.

– Да ты что?! – Адам опустил руки.

– Молнией. Был ясный июньский день с легкими облачками на небе. Парило. Там во дворе между двумя железными столбами протянута проволока. Я вешала Катины пеленки и прочие постирушки. Вдруг как ослепит. Глаза открыла: в двадцати сантиметрах от меня дымится пробитая насквозь, – Александра запнулась, – не помню точно, кажется, простынка. – Александра прекрасно помнила, что пробило молнией не простынку, а бежевую гражданскую ветровку Ивана. Помнить-то помнила, но сказать об этом не захотела. – Потом и гром грянул.

– В рубашке родилась.

– И мама то же сказала.

– Я так и не знаком с твоей матерью.

– Может, еще познакомишься.

– Вряд ли. Значит, говоришь, здесь роковое место?

– Почему же роковое, если я осталась жива и здорова.

– Логично. Только у жизни с логикой не всегда все в порядке.

– Ладно, Адась, не нагоняй страха, давай о веселом.

– Пощекотать тебя, что ли? – глумливо предложил Адам, зная, как панически боится Александра щекотки.

– Ой, не надо, лучше я тебя съем! – И она стала отчаянно и беспорядочно целовать его.

Длинная зимняя ночь пролетела одним прекрасным мгновением. К утру даже прогорела печка, они проспали и не подложили вовремя дров, которых еще оставалось много.

– Печку разжечь? – спросил Адам. – Хотя скоро шесть, да и теплынь в комнате, – ответил он сам себе, взглянув на наручные часы с фосфоресцирующим циферблатом.

– Пора бечь, – как сказала бы моя подружка Надя-булка, – кстати, она меня в роддом отводила по такому ливню, что ой-ой-ой! Раньше ее звали Надя-булка, а теперь – Надя-неотложка. У нее много дурных качеств, но в случае чего она первая бросается на помощь хоть знакомому, хоть незнакомому человеку.

– Бывает, – зевнул Адам, – в каждом из нас чего только не намешано.

– Катя вчера облезлого кутенка с помойки в дом притащила.

– Ну и что? – заинтересованно спросил Адам.

– Оставили, куда деваться. Он такой жалкий. Я вообще обожаю собак, они лучше нас.

– Лучше нас быть нетрудно, – сказал Адам как-то очень спокойно и уверенно, как само собой разумеющееся.

Александра не нашлась, что ответить.

– Слушай, у меня что-то внизу живота болит, справа, – вдруг сказал Адам.

– Сильно?

– Сейчас – да.

– Давно?

– Правду сказать, еще как в поезд сел, то отпускало, то опять, но в поезде, знаешь, старался не обращать внимания, да и спал много.

– И что же ты молчал?

– Не до этого было, – усмехнулся Адам.

– Подними правую ногу. Опусти. Больно?

– Пожалуй.

– Дай, я посмотрю живот. Расслабься. Я говорю: расслабься!

– Расслабился, как мог.

– Нет, все равно живот у тебя напряжен, очень… Еще секунду, – Александра сильно нажала справа в подвздошной области и резко убрала свою руку.

– О-о! – невольно вскрикнул Адам.

– У тебя Щёткин[30] положительный! Подъем! – скомандовала Александра и притронулась тыльной стороной ладони ко лбу Адама. – Да ты весь горишь! Как же я этого давно не почувствовала! Вставай, Адась, надо немедленно в город. Если это аппендицит, и уже третий день… Все здесь бросаем и полетели. Одевайся, я быстренько разогрею машину. – Сухость во рту есть?

– Пожалуй.

– Ты понимаешь, – это аппендицит! Эт-то…

– Понимаю, – вяло сказал Адам, – все понимаю…

Одевшись, Александра включила электрический свет. Маленькая лампочка без абажура светила каким-то ядовито-желтым, тревожным светом.

Когда Александра вернулась с улицы от работающего автомобиля, Адам уже оделся. Ей очень не понравилось его лицо: глаза впали, черты заострились и заострились как-то так нехорошо, что это совсем не было похоже на результат бурной ночи. К сожалению, Александра видела на своем веку тысячи таких «пограничных» лиц. Это Папиков называл такие лица «пограничными», имея в виду границу между жизнью и смертью. Панический страх охватил Александру.

– Все, поехали. Здесь я все потом заберу. Возьму только чемодан, – Александра подняла за ручку чемодан Адама.

– Икру возьми.

– Икру? Бог с ней, потом. Пошли! Ты можешь идти?

– Могу. Икру возьми – Ксения передала ее для Кати. – Адам сам взял со стола литровую банку с икрой, которую они так и не открыли за всю ночь.

– Еще плед – завернешься, – сдирая с кровати толстый китайский плед, сказала Александра.

Выйдя вслед за Адамом из дома, она быстро закрыла его на висячий замок.

– Садись на заднее сиденье. Обожди, плед кину. Вот так. Давай садись.

Адам кое-как влез на заднее сиденье, шляпа на голове сбилась у него на левый бок, галстук на шее съехал на правый. Его знобило, лоб покрылся бисеринками холодного пота, и боль все усиливалась, странная, блуждающая боль, а может быть, ему только так казалось, что она блуждающая.

А банку с икрой для Кати он все-таки донес до машины, и Александра положила ее на переднее сиденье рядом с собой.

– Поехали.

По дороге их дважды останавливали постовые, но, слава богу, отпускали, поняв, что к чему.

Без десяти минут в семь часов утра она привезла его в приемный покой родной хирургии. Александра Суреновича Папикова в этот час, разумеется, еще не было на работе, но и без него ее, Александру, здесь все знали и уважали.

Мельком осмотрев Адама, дежурный хирург распорядился готовить его к немедленной операции. При этом он бормотал себе под нос что-то вроде: «Хирурги хваленые, едрена, куда же вы смотрели?!»

– Ты еще молодой, именно с хирургами так и бывает, – незлобиво огрызнулся расслышавший его Адам, которого уже везли на коляске готовить к операции.

Оперировавший хирург сказал Александре все без утайки. И про то, что перитонит, и про то, что не грех бы сообщить родственникам. Осмотревший позднее Адама Папиков подтвердил, что «паниковать не надо, но он тяжелый».

Александра съездила в свою больницу и отпросилась у главного врача на три дня. Вечером съездила домой. Заказала по срочному межгород, кратко переговорила с Ксенией.

– Я выеду завтра, но куда детей девать? Соседка тетя Рая тоже в больнице.

– Детей бери с собой, квартира у нас большая.

– Дай мне трубку, – взяла бразды правления в свои руки Анна Карповна. – Так, Ксения, это я – Анна Карповна, бери детей, не раздумывая, я присмотрю за ними, не сомневайся.

– Хорошо, – сказала Ксения и положила трубку.

– Ма, я поехала в больницу. Первая ночь самая тяжелая.

– Что тут возразить, – пожала плечами Анна Карповна, – как говорят французы: отсутствующий всегда неправ. Бедный человек, его прямо-таки преследует злой рок, – добавила она об Адаме, хотела сказать Александре, что она еще по фронтовым фотографиям обратила внимание, какие трагические у Адама глаза, хотела так сказать, но не сказала.

Катя смотрела телевизор, и Александра выскользнула из квартиры, не прощаясь с дочерью: ее частенько вызывали по ночам в ту больницу, где она теперь работала, так что ничего странного в отсутствии матери для Кати не было.

– Ой, ма, возьми ключи и со мной спустись. Там у меня в машине банка с икрой, Ксения передала для Кати. Пойдем спустишься, а то я не хочу возвращаться, – сказала Александра, уже выходя за дверь, – ключи возьми. Пойдем. Ты на лифте туда-сюда.

XXX

Строптивая Катя на удивление быстро признала старшинство младшей Александры, да и младший Адам пришелся ей по душе, и Глашу она сразу же стала опекать, как родную, даже подарила ей своего любимого плюшевого зайца Мотю с оторванным левым ухом.

– Надо ухо ему пришить, – сказала хозяйственная Глафира, – у тебя есть иголка, нитка.

– Сейчас у бабушки спрошу. А ты сумеешь?

– На раз, – невозмутимо отвечала Глафира. – Я в школе в кружок кройки-шитья хожу, и у меня папа хирург.

– А-а, – протянула Катя, слова маленькой Глаши показались ей вполне убедительными.

– Глашка, не наглей. Не строй из себя колбасу – бери, что дают, – сказала Александра Вторая.

– А че я? А че я строю? Че, ухо зайцу нельзя пришить?

Катя принесла иголку и катушку белых ниток.

– Где ухо? – спросила Глаша.

– Ухо? Н-не знаю. Я его и так любила – с одним, – растерянно проговорила Катя.

– А я хочу любить нормального зайца – с двумя ушами.

Уверенность в себе Глафиры Адамовны действовала безотказно.

– Давай какой-нибудь лоскутик. У него были ухи белые, а ничего, могут быть разноцветные.

– Не ухи, а уши, – привычно поправила младшую сестру Александра Вторая. – И как тебя в школе держат.

– Как, как – на одни пятерочки!

Александра Первая и Ксения дневали и ночевали в больнице у Адама. Он все еще был на черте, и обе женщины делали все, чтобы не упустить его за эту роковую черту.

Папиков приходил в палату к Адаму, где лежали еще двое больных, но полегче Адама – средней тяжести; палата была просторная, теплая, светлая.

Ксения слышала, как Папиков сказал дежурному врачу об ее муже:

– Надо все-таки вытащить парня, тем более при таком уходе. Вытащите – будет мне помощник, он еще в Ашхабаде был моим ассистентом.

В ту минуту Ксения не придала значения словам Александра Суреновича. Правду сказать, она восприняла с надеждой только первую часть его фразы – о том, что Адама «надо вытащить», а что будет потом, ее пока не заботило. Она не придала никакого значения второй половине фразы и тут же ее забыла.

Имеющий уши, да услышит. Услышала Ксения из разговора двух молоденьких медсестер и то, что «Домбровский поступил не по “скорой”. Его привезла в семь утра наша Домбровская, наверное, они родственники, может, двоюродный брат. Еще темно было, я как раз дежурила в приемном покое».

Эти слова молоденькой медсестры, которая не видела Ксению из-за ширмы и которую не видела Ксения, навсегда запечатлелись в ее памяти. Тут было о чем подумать, но Ксения заставила себя не думать: «Сейчас не до того, лишь бы выжил…»

Пока Глаша и Катя пришивали зайцу Моте левое ухо из красного лоскутка, а младшая Александра и младший Адам занимались кутенком, Анна Карповна достала из своего тайничка фронтовые фотографии, на которых были ее дочь Александра и Адам. Пристально вглядываясь в лицо молодого мужа дочери, Анна Карповна думала: «Красивый человек, но, боже, какие трагические у него глаза… У его детей от Ксении глаза точно такие же, но без трагизма, и у нашей Кати такие же глаза, но без тени трагического… Все четверо детей на одно лицо – сильная кровь…»

– Катя, спроси бабушку, когда придет ветеринар, – попросил Адам, и в ту же минуту позвонили в дверь – пришла большая грузная женщина-ветеринар с красным большим лицом и седыми усиками над верхней губой. Ветеринара, конечно же, «организовала» вездесущая и всеобъемлющая Надя-неотложка – мать Артема. Тогда в Москве было не так уж и много ветеринаров, впрочем, как и живущих по квартирам собак и кошек.

Женщина-ветеринар нашла у кутенка истощение, малокровие и еще какую-то болезнь, которую она назвала по-латыни, а переводить не стала.

Бабушка Анна Карповна потом сказала, что женщина-ветеринар имела в виду глистов, от которых полагалось скормить кутенку таблетку, которую она приложила при расчете.

– А как его лечить? – спросил врача Адам.

– Кормите.

– А он какой породы? – спросил Адам.

– У него много пород, может, восемнадцать.

– Уйя! – восторженно взвизгнула Глаша. – Я так и думала, что он принц. – Недавно вслед за братом она прочла книжку «Принц и нищий». Страсть к чтению была у них семейная. – Он на помойке жил, значит, был нищий, а теперь он у вас живет, значит, настоящий принц!

Пошептавшись с бабушкой на кухне и оставив таблетку, женщина-ветеринар ушла.

– Какая большая тетя, – заметила Катя.

– Ага, как лошадь, – обрадованно сказала Глаша. – Тетя-лошадь.

– Глашка, смотри, получишь, – осадила сестру Александра.

– Нет, он маркиз, – сказал младший Адам, – давайте назовем его Маркиз.

– Красиво, – сказала Катя, которой безотчетно нравилось все, что говорил и делал младший Адам.

– Решено: Маркиз! – подняла вверх руку Александра Вторая, и следом за ней все проголосовали единогласно.

Кутенок смирно сидел на своей подстилке и, чуть подняв вверх морду, внимательно следил за детьми, только что нарекшими его Маркизом.

– Адьку собаки уважают, и он умеет с ними ладить, – сказала младшая Александра, – значит, Адька должен быть воспитателем Маркиза, и еще Катя, чтобы Маркиз к ней привык, а то мы уедем, и ему будет обидно.

– Да, – задумчиво произнесла Глафира, – когда мы уедем, Маркизу будет обидно. – Судя по тону, ей самой уезжать из Москвы очень не хотелось.

Маркиз был длинноногий, с толстыми лапами, с большими висячими черными ушами и весь черный со светло-коричневыми подпалинами, особенно по животу.

– Жалко, что он не говорит, – вглядываясь в прекрасные глаза Маркиза, сказала Глаша.

– Зато все понимает, – сказал Адам, – а ты, например, говоришь много, а понимаешь мало.

– За что ты ее так, Адик? – вмешалась в разговор Анна Карповна. – Это неправда. Глаша очень смышленая девочка.

Довольная Глаша тут же показала брату язык и пошла со своим двуухим зайцем в комнату, где их разместили, в гостиную.

Шел третий день пребывания детей в семье Анны Карповны. Она позвонила Наде поблагодарить ее за ветеринара, потом попросила подозвать Артема и сказала ему:

– Тёма, к нам родственники приехали: две девочки и мальчик. Тёма, ты бы показал им Москву.

– Хорошо, мама Ана, я сейчас приеду, – безо всяких оговорок согласился Артем, мама Аня редко просила его о чем-нибудь и была для него непреложным авторитетом.

И вот приехал Артем. Ему только что исполнилось шестнадцать лет, и он учился в десятом классе, потому что, как и Глафира, пошел в школу неполных шести лет. Как и Глаша, он освоил чтение к четырем годам, и не отдать его в школу раньше положенных семи лет было просто невозможно. Сейчас это был рослый худенький парнишка, одетый по последней московской моде. Когда он снял драповое темно-серое полупальто, то оказался в длиннополом пиджаке, брюках-дудочках, в белой рубашке и даже в узеньком черном галстуке, туфли у него были тоже узкие, в меру остроносые, а черные волосы набриолинены, отчего блестели. У него были крупные правильные черты лица, полные губы, еще не усики, но уже очень заметный черный пушок над верхней губой.

– Здравствуйте, дамы и господа, – сказал Артем и протянул руку сначала Адаму, потом Глаше, потом Кате, потом Александре, которая не ответила ему рукопожатием, а только кивнула в знак приветствия. На выходку Александры Артем никак не отреагировал, что было единственно верным решением в данной ситуации. Артем пользовался большим успехом у девочек и понимал их выходки правильно: ему показалось, что он произвел на Александру сильное впечатление. Да и она, на его взгляд, была не дурна собой: рослая, стройная, с явно наметившейся грудью под свитерком. Артем подумал, что ей лет четырнадцать, то, что надо.

Первым делом решили посетить Красную площадь.

– А почему она красная? – спросила Глаша на Красной площади. – Она серая. Камушки серые, только стенка красноватая.

– Красная в смысле красивая, самая лучшая, – сказала сестре Александра, но услышали все.

Артем взглянул на Александру с уважением, он и сам не знал, что красная – значит красивая.

– Красна девица, – тут же сообразил Артем и победно взглянул на Александру.

– Сообразительный, – насмешливо и чуть слышно проговорила Александра. Чего-чего, а ехидства и всякого рода непокорности было в ее тринадцать лет хоть отбавляй.

Артем расслышал, но сделал вид, что пропустил мимо ушей. У него было замечательное качество – не лезть по пустякам в бутылку; в дальнейшей жизни, особенно в годы антисоветской власти, оно ему очень пригодилось.

В Мавзолей, к которому тянулась длиннющая очередь, в основном из гостей столицы, и на котором было начертано «Ленин – Сталин» – два псевдонима, как сказала бы Мария Александровна Мерзловская, стоять не стали. И вообще, Красная площадь не произвела на детей того впечатления, которое сложилось у них по рассказам, фильмам, картинкам. Миф оказался сильнее действительности.

– Я хочу по-маленькому, – прошептала на ухо сестре Глаша.

– Что, посередине площади сядешь – вместо парада? – так же шепотом вопросом на вопрос ответила Александра.

– Я хочу. Спроси у Артема.

Александра постеснялась спросить у Артема и шепнула на ухо Екатерине суть дела.

– Хорошо, – согласилась Катя. Отвела Артема в сторонку и изложила ему смысл насущной потребности Глафиры.

– Только напротив телеграфа я знаю, – сказал Артем, – пошли быстро. А ты, Глаша, главное, про это не думай, – заботливо и как-то очень по-взрослому добавил Артем. – Главное – выбрось из головы, и тогда точняк дойдем.

Вслед за Артемом, взявшим Глашу за руку, все стремительно двинулись в сторону Центрального телеграфа. На самом деле общеизвестный туалет был и рядом с ГУМом, но Артем как-то упустил его из памяти.

Туалет напротив Центрального телеграфа помещался справа, за углом тогдашнего проезда Художественного театра, а ныне Камергерского переулка, в подвале, куда вели крутые ступеньки и где над входом было начертано «М/Ж».

Недалеко от входа в туалет, ближе к углу переулка и бывшей улицы Горького, а ныне Тверской, висела афиша: «А. П. Чехов. “Три сестры”. Постановка В. И. Немировича-Данченко». Такие афиши висели по всему переулку, а особенно много непосредственно возле зеленоватого здания Художественного театра.

Таким образом, первым общественным местом в московском закрытом помещении был общественный туалет, кстати сказать, довольно чистый и почти не пахнущий хлоркой. Внизу, у входа, за низким деревянным прилавком сидела опрятная пожилая женщина в синем халате, к деревянному прилавку была прикручена посередине шурупом оранжевая пластмассовая тарелка, полная металлических монет. Туалет был бесплатный, но кто хотел, клал в тарелку мелочь – на тряпки, швабры, совки, так считалось. Клали мелочь если и не все, то большинство посетителей.

– За всех! – положив в тарелку пятирублевую ассигнацию и обведя широким жестом девочек, Адама, себя, сказал Артем и добавил: – Сдачи не надо.

Женщина в синем халате тут же сунула пятерку себе в карман, девочки побежали в свое отделение, а Артем и Адам пошли в свое. Этот широкий жест Артема Кареновича вошел в анналы его биографии, и Катя, Александра, Глаша и Адам допекали его потом этим многие лета.

На улице было холодно, так что, по правде говоря, Глаша выручила всех, больше или меньше, но всем в их компании хотелось в туалет. Из туалета они вышли радостные, бодрые. Потом еще прокатились по Садовому кольцу на троллейбусе «Б» и довольные вернулись к Анне Карповне, к ее рассольнику и котлетам.

Во время гуляния Артем старался держаться поближе к Александре. Когда она входила в троллейбус, он ловко и нежно подсадил ее за талию, а когда выходила, подал ей свою горячую руку и почувствовал, что у девочки рука еще горячей.

Обед Анны Карповны очень понравился гостям, но только хитрая Глаша высказалась по этому поводу:

– Спасибо, бабушка Аня, такой вкусный суп и такие котлеты, так только наша мама жарит.

– Спасибо, деточка, на добром слове, – отвечала польщенная Анна Карповна и поцеловала девочку в макушку.

– Спасибо, мама Ана, – сказал Артем.

– Спасибо, спасибо, – смущенно пробормотали посрамленные Глашей Адам и Александра.

Катя сказала, что фотоаппарат у нее заряжен, а папа купил штатив, а Артем хорошо фотографирует.

Артем отщелкал со штатива каждого в отдельности и всех вместе, а потом сказал:

– Вы видели афишу «Три сестры»? Вот встаньте рядом все трое, кроме Адьки, и я вас сниму. Вы так похожи, как будто настоящие сестры.

Девочки еще раз причесались и встали плечом друг к другу: Александра, Екатерина, Глафира.

– А ты почему Анну Карповну зовешь мамой? – негромко спросила Артема Александра.

– А потому, что она меня вырастила. Не те отец и мать, кто родили, а те, кто воспитали, – назидательно произнес Артем, – свою родившую мать я с детства зову Надя.

– Тетя Надя, которая к Маркизу ветеринара прислала? – спросил Адам. – Очень хорошая тетя.

– Ты проявишь и напечатаешь фотки или моего папу ждать? – спросила Артема Катя.

– Конечно, напечатаю, у меня дома настоящая лаборатория. Хочешь, поедем к нам, посмотришь? – спросил Артем Александру, желая оторвать ее от коллектива, который был ему совсем не интересен.

– Когда папа выздоровеет, – обнадежила Александра.

– Ничего, подождем, – самоуверенно согласился Артем, и его большие яркие глаза при этом блеснули как-то особенно.

Это для московских девочек того времени большие черные глаза Артема и вся его жгучая брюнетистость были радостью, а в тех местах, откуда приехала Александра, из десяти парней восемь были такие.

Младшие пошли смотреть телевизор, а Александра двинулась в полутемный коридор, чтобы закрыть дверь за Артемом.

Тут он вдруг притянул ее к себе, она вывернулась, а он, теряя равновесие, нечаянно схватил ее за маленькую, твердую грудь, и в ту же секунду получил такого здоровенного леща, что в голове у него зазвенело.

С горящей щекой Артем выскочил за дверь. Оказалось, что ладонь Александры, соскочив с щеки ухажера, еще и разбила ему нос. Нос у Артема был слабый, это он хорошо знал и без Александры. Вытирая кровь ладонью, он задрал голову кверху и постоял так несколько минут под дверями квартиры. Потом нашел в карманах носовой платок, спустился на лифте вниз, вышел во двор, а там уже приложил к носу комок снега – кровь остановилась.

Это была первая и последняя пощечина, полученная Артемом Кареновичем от лица противоположного пола. Она многому его научила. С тех пор он, выражаясь близким ему языком футбольных болельщиков, никогда не лез нахрапом, а «действовал только во вратарской площадке», то есть наверняка.

Стычки между Александрой и Артемом никто не видел, да и они сами никогда ее не вспоминали.

На другой день, как ни в чем не бывало, Артем принес отпечатанные фотографии. Наиболее удачной из них все, в том числе и Анна Карповна, признали ту, где стояли плечом к плечу Александра, Екатерина, Глафира. Притом эту фотографию Артем принес сразу вправленную в изящную деревянную рамочку и паспорту, на белом фоне которого снизу было подписано черной тушью, очень красиво: «Три сестры».

– Три сестры, правда, мама Аня? – обратился Артем к Анне Карповне.

– Похоже, – как-то неуверенно, смущенно согласилась та и тут же ушла на кухню.

Фотографий каждого в отдельности, размером 6×9, Артем сделал четыре и раздал каждому его фотографию, что очень обрадовало детей.

«Боже, да они все на одно лицо! – думала на кухне Анна Карповна. – И повесил фотографию Артем на самом видном месте – у входа в гостиную, на самом светлом месте… Господи, а скоро приедет Ваня, увидит и все поймет. Нет, надо ее все-таки снять…»

На четвертый день после операции Папикову и Александре стало ясно: кажется, Адам должен выжить.

– Молодцы, девчонки, вытащили, – сказал Папиков на пятый день Ксении и Александре, позвав их к себе в кабинет. – Молодцы!

Обе стояли, глупо улыбаясь, радость от слов великого Папикова переполняла их.

– Теперь нечего торчать здесь обеим, – сказал Папиков, – можете со спокойной душой сменять одна другую. При таком уходе у нас в больнице была бы самая большая выживаемость в мире. Наталья, – обратился он к жене-лаборантке, – завари девчонкам настоящего китайского чая из того, что привезли мне китайцы. Девочки заслужили.

Скоро Адаму разрешили ненадолго садиться в кровати, потом свешивать ноги, затем позволили чуть-чуть привставать, а там он начал и ходить вокруг кровати. Затем стали выводить его в коридор.

На двадцать первый день пребывания в больнице его выписали, и Ксения и Александра отвезли Адама домой к Александре.

А тем временем Ивана чуть раньше срока вызвали в Москву, и он возвращался домой тем же поездом «Москва – Севастополь» и в том же мягком вагоне, только в другом купе.

– Спасибо, ничего не хочется, – сказал Иван заглянувшей в купе немолодой официантке. – А где ваша Маня, не скажете?

– У Мани батька помер, – сказала официантка, – рассчиталась Маня.

Лейтенант Полустанкин взглянул на своего генерала так, как будто очень хотел спросить у него что-то личное, но не спросил, постеснялся. Иван Иванович догадался, о чем хотел спросить его адъютант, но, сам того не понимая почему, сделал вид, что не догадывается.

Из Севастополя Иван несколько раз звонил домой, но не заставал Александру, а всегда с ним разговаривала Анна Карповна, притом как-то невпопад, путаясь, как-то странно. Обычно она говорила, что дочь на дежурстве, внучка во дворе, а в последний раз из своей комнаты вдруг выскочила Катя и поломала всю картину:

– Бабушка, вот она я! Папочка, вот она я! – крикнула Катя, выхватывая у бабушки трубку, – я уже пришла со двора – она не видела. Мама? Она все время дежурит у дяди Адама с его женой тетей Ксенией, а вчера начала ходить на работу.

Больше Иван не звонил из Севастополя, ему все было неясно, но тревога в душе нарастала день ото дня. А тут и вызвали в Москву раньше времени по личному указанию министра обороны.

Папиков развил бурную деятельность по переводу Адама в Москву. Деятельность эта имела все перспективы на успех: и потому, что знаменитый хирург, в войну – начальник их госпиталя на Сандомирском плацдарме, все еще был заместителем министра, и потому, что в Министерстве здравоохранения работала теперь их Надя-неотложка. Именно ей поручил заместитель министра перевод Адама в Москву, сдачу государству его квартиры по месту жительства и получение взамен нее из резерва квартиры в Москве. Надя взялась за дело со всей ответственностью и, в кратчайшие сроки подготовив все документы, выехала в Махачкалу. Энергии у нее было на десятерых, а тот факт, что она исполняет волю самого Ивана Ивановича, многократно умножал ее силы и ее апломб, так что она была готова смести на своем пути любые преграды, ей было чем козырять, и Надя умела делать это блистательно.

Младшую Александру, младшего Адама и Глашу временно определили в ту же школу, где училась Екатерина. Это была ошибка, потому что дети сразу же стали говорить Кате: «А вон твои сестры! А вон твой брат!»

Ксения и Александра привезли Адама в дом к Александре во второй половине дня, они задержались в больнице, потому что Папиков захотел поговорить с Адамом об их будущей совместной работе, ему хотелось приободрить Адама таким образом, но от их разговора тот только устал и стал совсем бледный, еще бледнее обычного.

Александра решила пока поместить Адама в кабинете Ивана на светло-коричневом кожаном диване, на котором, бывало, так любили «валяться» Иван и маленькая Катя. Обычно они так и говорили друг другу: «пойдем поваляемся». Желтый диван становился у них то необитаемым островом в открытом море, то землянкой военной поры, где они пели песни у печки-буржуйки, то самолетом, на котором они летали в дальние страны, то чем-то еще, в зависимости от того, во что играли отец и дочь.

– Диван удобный, пока положим его здесь, а завтра-послезавтра сообразим, как вас всех разместить получше, так, чтобы и детям было хорошо, и вам с Адамом. Сегодня тебе здесь же раскладушку поставим – он еще очень слабый.

– Хорошо, – согласилась Ксения, хотя обосновываться в кабинете Ивана, пусть даже ненадолго, ей было явно не по душе.

На другой день Александра с утра пошла на работу, а часа в три позвонила домой и сказала маме, что сегодня она задержится: «Ты меня не жди, ложись спать. У меня очень тяжелый мальчик». Переговорив с Александрой, Анна Карповна обратила внимание на рамку с фотографией, под которой Артем написал: «Три сестры». Анна Карповна подумала, что хорошо бы снять фотографию, убрать с глаз долой, да ей было слишком высоко – не дотянуться. Анна Карповна принесла из кухни табуретку, но побоялась на нее влезать, в последнее время у нее кружилась голова. «Придет Тёма, я его попрошу снять, – решила Анна Карповна. – Господи, до чего же похожи?! А какие у девочек высокие красивые шеи, какие одинаковые глаза с легкой раскосинкой, как красиво очерчены губы – точь-в-точь как у оригинала». Сегодня она с ним познакомилась. Вошла в кабинет Ивана, поздоровалась с Адамом:

– Я Анна Карповна. Будем знакомы. – Она могла бы протянуть ему руку, но только кивнула в ответ на его радостную улыбку. Он был действительно очень красив и очень бледен, а глаза… «Господи, какие трагические у него глаза!» – Лежите, лежите, не вставайте, – приостановила Анна Карповна севшего в постели Адама. – Я только познакомиться, извините, – и с тем она вышла из кабинета Ивана. А Артем так и не пришел, а снять фотографию она просто забыла, могла бы и младшего Адама попросить, в конце концов… но она просто забыла.

В начале двенадцатого ночи, когда в квартире все уже спали, а Александра еще не приехала из больницы, в которой она работала, Иван открыл своим ключом входную дверь. Замок был хороший, так называемый английский, и открывался почти бесшумно.

Первое, что почувствовал Иван в своей квартире, были незнакомые ему прежде запахи. Нельзя сказать, что хорошие, нельзя сказать, что плохие, правильнее всего будет – чужие.

Снимая шинель, он увидел на вешалке детские курточки и незнакомое ему дамское пальто. Пальто Адама вместе со всеми его вещами лежало в мешке в кладовке, так что оно не могло попасться Ивану на глаза. Сняв сапоги, он тихонько вынул из своего легкого чемодана шлепанцы и, надев их, неслышным шагом старого разведчика пошел по своей собственной квартире. У Анны Карповны всегда был очень глубокий первый сон – до полуночи, поэтому она ничего не слышала.

Приоткрыв дверь в свой кабинет, Иван привычно нащупал правой рукой выключатель и включил свет.

– Ой! – вскрикнула Ксения, приподнимаясь с раскладушки.

– Простите! – пробормотал Иван, увидев молоденькую испуганную женщину в сползшей с левого плеча бретелькой комбинации, а потом перевел взгляд и встретился глаза в глаза с Адамом, лежавшим на его диване. – Простите, – Иван прикрыл за собой дверь, потом тут же приоткрыл ее, просунул руку и выключил свет.

Он принял душ еще в комфортабельном поезде. Анна Карповна все не просыпалась, Александры еще не было. Пошел на кухню, есть не хотелось, ничего не хотелось. Потом он прошел в гостиную, а когда выходил из нее, увидел над головой фотографию своей Кати, еще двух абсолютно похожих на нее и на Адама девочек, а внизу подпись – «Три сестры».

Пройдя в спальню, он разделся и лег на роскошную французскую кровать, подаренную когда-то им красивой Ниною.

Наверное, через час в спальню вошла Александра.

– С приездом.

– Спасибо.

Александра сняла халат и легла в постель рядом с Иваном.

Они лежали молча, не прикасаясь друг к другу, так, словно между ними был обоюдоострый меч.

– Да? – наконец спросил Иван с той интонацией, которая могла быть понятна только им обоим и в единственном сокровенном смысле.

– Да, – устало вздохнув, ответила Александра и смежила веки.

Иван смотрел в потолок и с каждой секундой все острее понимал, что он должен уйти. Очень редко за окном проносились машины, стремительно наплывал и удалялся их шум. Вдруг, взглянув на Александру, он увидел, что она спит глубоким сном. Свет уличных фонарей проникал сквозь легкие занавеси, и Ивану хорошо было видно, какая Александра красивая, как мерно поднимается ее высокая грудь, как дышит нежная ямка под шеей. Он так любил целовать ее в эту ямку.

В два часа ночи Иван позвонил дежурному и велел подать ему машину к подъезду. Оделся, взял свой легкий чемодан, положил ключ на тумбочку, приоткрыл дверь, и когда он почти вышагнул за порог, в конце полутемного коридора появилась простоволосая Анна Карповна в длинной светлой фланелевой ночной рубашке до пят.

– Ваня…

– Будьте здоровы, мама. – Иван осторожно закрыл за собою дверь, но при этом язычок английского замка все равно лязгнул в полной тишине как-то особенно звучно, словно обозначая черту, за которой начиналась совсем другая жизнь и для Ивана, и для Александры, и для Анны Карповны, а главное – для Кати.

Пошатываясь, Анна Карповна прошла на кухню выпить валокордина, в последний год она как-то сильно сдала.

Спавший на своей подстилке кутенок, затаившийся на время пребывания в квартире Ивана (все-таки он был опытный помоечный собачонок и понимал, что с неизвестными дядьками шутки плохи), сладко потянулся всем телом и тоже пошел на кухню. Он был уверен, что бабушка направляется кормить его – Маркиза, а что же ей еще делать среди ночи?

Выпив валокордина, Анна Карповна достала из холодильника маленький кусочек вареной колбасы, дала его собачонку и села на табурет передохнуть.

– Он больше никогда к нам не вернется. Никогда. – Слезы застили глаза Анны Карповны, она погладила кутенка по покатому лбу, почесала ему за обвислым черным ухом. – Никогда. Ты понимаешь…

Маркиз с благодарностью лизнул сухую старческую кисть в бурых накрапах, глаза его светились великой преданностью.

Эпилог

Мене, текел, фарес —

Отмерено, взвешено, сочтено.

Книга Пророка Даниила, глава 5, стих 26–28

I

Даже закрытое мглистыми облаками небо поздней осени стоит над Португалией очень высоко. Климат здесь мягкий, ветры буйные, но теплые, люди дружелюбные, неспешные, главное слово в житейском обиходе kalme (спокойно). Природные красоты вытянувшейся вдоль Атлантического океана слабогористой Португалии отличаются мягкостью линий и высокой простотой. Округлые горы похожи на наши южнорусские скифские курганы и покрыты по склонам оливковыми рощами или местными соснами-пиниями с широкими густыми кронами и довольно тонкими голыми стволами, гораздо более темными, чем у наших русских сосен. С дороги все это кажется словно написанным акварелью, особенно в тех местах, где прожившие сотни лет корявые оливковые деревья разбросаны довольно далеко друг от друга – метров на двадцать-тридцать. Земля в узких долинах и на склонах маленьких гор хорошо возделана и осенью имеет, как правило, слегка оранжевый оттенок. Одним словом, природные красоты здесь очень хороши, но не носят того эффектного характера театральных декораций, как в странах европейского, а особенно африканского Средиземноморья. Строй и мелодика португальской речи, ее интонации напоминают русскую речь, и это кажется удивительным и восхищает всякого русского. А еще восхищают ажурные мосты – над речками, над каньонами, между взгорками, которые укреплены от дороги подпорными бетонными стенами.

Хорошие дороги построил в Португалии некоронованный король Антониу ди Оливейра Салазар, сын деревенского трактирщика, правивший страной с 1928 года, когда он был призван военными вторично с кафедры Коимбрского университета в министры финансов и получил неограниченные, вначале финансовые, а затем и политические, полномочия[31].

Мария Александровна любила менять автомашины, пожалуй, это была ее единственная причуда – каждый год покупать новое авто. И сейчас по Португалии, она ехала на самой последней и самой роскошной модели Reno-kabriolet, она вообще предпочитала кабриолеты – любила гонять с открытым верхом на белых, сверкающих лаком автомобилях.

Стояла поздняя осень 1964 года. В августе Мария похоронила тетю Нюсю, как и было ею завещано, на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, рядом с мужем и сыном. Сейчас это кладбище под Парижем известно всем мало-мальски образованным русским людям, а в шестидесятые годы в СССР о нем мало кто слышал, хотя уже тогда там были похоронены многие великие русские люди.

Шесть лет билась Мария за жизнь и здоровье тети Нюси, которую так внезапно и беспощадно подкосила судьба на каменной лестнице к морю на их вилле Ave Maria. Шесть лет кочевали они по лучшим европейским клиникам; возила Мария ее и в Америку к Анатолию, и к отцу Лавру; по совету знаменитой в православном мире греческой геронтессы Гавриилии были они даже у целителей Индии и Тибета. Изо всех сил и изо всех своих денег старалась Мария Александровна поставить тетю Нюсю на ноги, но не удалось.

Когда они были в Америке, Анатолий вспоминал о том, как много дала ему работа с Альбертом Швейцером в Габоне, вспоминал знаменитое «Всемирное братство боли» великого врача и музыканта. Рассказывал о том, что Швейцер очень часто посещал деревни прокаженных, и прокаженные дети сидели у него на руках, и он рассказывал им сказки, и вопреки всяким представлениям о гигиенических нормах Альберт Швейцер так и не заразился проказой. «Вот что значит сила духа, – заключил рассказ своего друга отец Лавр, – сила духа все побеждает».

Конечно, отец Лавр был прав, но в случае с тетей Нюсей ее болезни преодолеть не удалось, хотя чего-чего, а силы духа и Марии, и тете Нюсе было не занимать.

В годы странствий с тетей Нюсей Мария видела вблизи столько страданий и боли, что стала теперь каждый день, каждый час своей жизни чувствовать как богоданную радость. Это чувство в ней было и духовное, и физическое одновременно, наверное, поэтому оно становилось еще сильней, еще ощутимее и почти никогда не пропадало.

В том же августе, 19-го числа, Марии Александровне приснился знакомый сон: старый пирамидальный тополь на их николаевской усадьбе, тень-черта через весь пустырь, и за эту черту уходят толпы людей. Одна из женщин в толпе обернулась, и Мария отчетливо увидела свою маму.

Проснувшись поутру, она сразу же вспомнила сон и поняла: мамы больше нет на этом свете. И теперь она, Мария, точно сирота. А что касается Александры, то с нею все неясно. Александру она не видела среди ушедших за черту, но так ли это? Кто его знает. Все-таки она, Мария, помнит Сашеньку совсем крохотной и у них слабая связь.

…И вот она в Португалии, свободная ото всех обязательств, и, кажется, одна-одинешенька на этом свете, кажется, так…

Слава богу, жив-здоров мсье Мишель и исправно ведет ее дела, закрыть которые Мария все еще не решается. Жива-здорова и очаровательная жена мсье Мишеля Лулу с ее невероятными фиалковыми глазами и нежной кожей.

Когда Мария Александровна приехала в Лиссабон и прожила три дня в отеле, а потом начала интересоваться жильем, то, видя ее авто, подчеркнутую простоту в ее одежде, ее повадки совершенно уверенного в себе человека, ей сразу же предложили купить или взять в аренду какой-нибудь замок в королевском пригороде Лиссабона Синтре с ее изумительными горами и видами на океан – месте, где от века клубилась португальская знать.

Зеленая Синтра с ее узенькими, крутыми улочками, с ее ухоженными парками при многочисленных усадьбах, с синим океаном недалеко внизу очень понравилась Марии Александровне. Синтра понравилась, но Мария Александровна выбрала для своего места жительства менее фешенебельный пригород Эшторил. Потом выяснилось, что в Эшториле жил Стефан Цвейг, жил и живет сам верховный правитель Португалии Салазар, жил и умер в 1946 году трехкратный чемпион мира по шахматам Александр Алехин.

Кстати, Салазар и Алехин играли в шахматы. По бытующей легенде, которую рассказал Марии Александровне Антониу Мучачу, владелец прекрасной гостиницы и знаменитого ныне ресторана на океанском берегу, на пляже Гиншу, когда Алехин и Салазар играли первую партию, между ними произошла занятная сценка.

В игре Алехин сдал Салазару одного за другим коня и офицера.

Не терпевший лести диктатор нахмурился и, взглянув в лицо партнера своими чуть прищуренными острыми глазами, в которых словно плавали льдинки, сказал с нескрываемым раздражением:

– Хоть я и премьер-министр Португалии, но играть со мной в поддавки не надо. Мне не нужны такие жертвы.

– А мне нужны, – с улыбкой выдерживая его взгляд, сказал Алехин и, подняв своего черного ферзя, объявил: – Мат!

– Ха-ха-ха! – от всей души расхохотался Салазар. – Какой же я самонадеянный болван! Как не увидел ловушку?! Теперь я буду играть только с вами, чтобы точнее понимать свое место в мире. Это освежает! – Льдинок в глазах Салазара как не бывало, теперь его глаза сияли от восторга – он умел ценить чужие таланты и отдавать им дань полной мерою.

Давным-давно мелькало в уме Марии Александровны: «Хорошо бы поехать а Португалию». Мелькало еще с тех времен, когда они с тетей Нюсей любили потягивать у камина порто. А непосредственным толчком для приезда в Португалию Марии Александровны послужила книга Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне», которую она прочла по-немецки совсем недавно. Действие этого романа Ремарка происходило в 1947 году сначала во Франции, где герои романа евреи дожидались визы в Португалию, а затем и в самой Португалии. Когда что-то из прочитанного ложилось Марии Александровне на душу, она невольно запоминала куски текста. Из «Ночи в Лиссабоне» ей запомнился этот:

«Побережье Португалии стало последним прибежищем беглецов, для которых справедливость, свобода и терпимость значили больше, чем родина и жизнь».

Были у Марии Александровны и сугубо личные воспоминания о тех временах. В 1942 году она нередко бывала во Франции, и, зная ее связи, знакомые евреи обращались к ней, и она помогала им с португальскими визами. За эти добрые дела Бог вознаградил ее неожиданной встречей с давно забытыми пражскими знакомыми юности Иржи и Идочкой, им она тоже помогла с португальской визой. Потом они прислали ей из Сан-Франциско большое благодарственное письмо.

Многие тысячи евреев из разных стран Европы уплыли от португальских берегов в США, Канаду, Бразилию, Австралию и другие теплые земли Нового Света.

Хорошие дороги построил в Португалии Салазар, а для Марии они оказались особенно хороши…

…Это случилось у ресторана Антонио Мучачу, что на пляже Гиншу. Мария Александровна иногда приезжала сюда пообедать, ей нравилась здешняя еда, а особенно пятиметровой высоты окна во всю стену ресторана с видом на океан, который был так близко, что, сидя за столиком, казалось, будто прибойная волна вот-вот перехлестнет через прибрежные камни и ворвется в зал.

Вместе с роскошной машиной Марии Александровны на пятачок к ресторану спустились еще две легковые автомашины, несравненно более скромные, чем автомобиль графини. Мария Александровна не обратила внимания ни на эти машины, ни на людей, которые из них вышли. Она была занята слишком важным делом: подкрашивала губы.

– Какая роскошная у вас машина, прямо-таки достойна хозяйки. Я еще не видел такой! – вдруг раздалось по-французски у самой дверцы. Голос показался Марии Александровне каким-то странно убедительным, и она подняла глаза от зеркальца. Рядом с ее машиной стоял сухощавый человек в темном костюме и белоснежной рубашке с галстуком светлых тонов, очень подходящим к его аккуратно причесанным прямым седым волосам, сохранившим молодую густоту и блеск. Взгляд его карих глаз был хотя и дружелюбный, но очень острый, пытливый, а сам мужчина далеко не молод, но назвать его стариком было невозможно.

– Да, машина ничего себе, – отвечала Мария и вдруг сказала то, чего еще секунду назад сама от себя не ожидала: – Если не боитесь, могу прокатить с ветерком!

Мужчина кивнул в знак согласия и тут же, открыв дверцу рядом с Марией, легко и ловко сел в машину.

– Держитесь! – сказала Мария, как и говорила все до этого, по-французски, и тут же, заведя мотор, резко подала назад и выскочила на дорогу к Лиссабону.

– А вы ас! – сказал мужчина. – Меня зовут Антонио.

– Меня – Мари, – улыбнувшись, ответила Мария и, сняв с руля правую руку, легко коснулась пальцами предплечья пассажира. – У вас в Лиссабоне не ошибешься – все мужчины Антонио.

– Святой Антонио Падуанский – покровитель Лиссабона.

– Понятно. – Мария взглянула мельком в зеркало заднего вида. – Чего эти две машины пытаются сесть нам на хвост?

– Работа у них такая, – приветливо и очень открыто улыбнулся пассажир. – Вы недавно из Франции?

– Недавно. А вы местный?

– Местный. Абориген, – засмеялся мужчина, и при этом его сухощавое лицо с крупным прямым носом римского легионера и большими ушами талантливого человека выразило детское удовольствие.

Машина у Марии была такая мощная и приемистая на скорость, что черным легковушкам было ее не догнать.

– Жалко, впадающая в океан река перерезает город напополам, – сказала Мария, – а объездной путь такой длинный.

Пассажир открыл было рот, чтобы известить Марию о том, что как раз сегодня он распорядился о строительстве почти трехкилометрового уникального моста с берега на берег реки Тежу, но ничего не сказал, быстро сообразив, что, судя по всему, Мария не догадывается, кто перед ней, а если он скажет то, что чуть не сказал, то она примет его за городского сумасшедшего.

– Мне кажется, что вы не француженка.

– Почему? Разве у меня акцент?

– Акцента нет. У вас отличный парижский выговор. Не знаю, но я уверен. Это со мной бывает.

– Интуиция – мать информации. Я русская.

– О-о, русская! – искренне восхитился пассажир. – Как я рад. Русские так хорошо воевали с Гитлером, мир во многом обязан русским. – Тут он хотел добавить, что во время войны категорически запретил всякую антисоветскую и антирусскую пропаганду, но ничего такого не добавил, вспомнив опять же про городского сумасшедшего, за которого вполне может принять его Мария.

– Я поворачиваю назад, а то вы останетесь без обеда, да и меня, наверное, ждут, – сказала Мария.

– Пожалуй, – согласился пассажир, – а вы с авантюрной жилкой!

– Как и вы, – открыто и радостно улыбнулась Мария, поймав себя на мысли о том, что ей как-то очень хорошо, очень по-свойски с этим пожилым мужчиной, как будто они знакомы давным-давно.

Примерно об этом же подумал и ее пассажир применительно к ней – эта женщина, которая его знать не знает, дала ему почувствовать себя мужчиной, ему было удивительно легко с ней.

– Вы думаете, я авантюрен?

– А чего тут думать? Без здорового авантюризма и каши не сваришь.

– Каши? – удивленно переспросил Антонио. – Хорошо сказано, я никогда не слышал.

– А я только сейчас это сказала, – засмеялась Мария, – так говорят русские.

– Пожалуй, я авантюрен, – пожевав тонкими губами, согласился Антонио, – пожалуй. Иначе каши не сваришь!

– Не сваришь, – засмеялась Мария, подкатывая на пятачок у ресторана.

– Мари, вы не будете настолько любезны, чтобы пообедать сейчас со мной, – открывая дверцу кабриолета, предложил благодарный пассажир.

– Сегодня меня ждет приятельница. В другой раз, – Мария взглянула в лицо Антонио светло-карими дымчатыми, все еще прекрасными глазами.

– Так берите и приятельницу.

– Нет, нет, это неудобно. У нас разговор. Будьте здоровы, Антонио!

– Спасибо, Мария, – с подчеркнутой значительностью в голосе сказал пассажир и, явно недовольный, вышел из машины.

Тут же подъехали две черные легковушки, выскочившие из них мужчины в штатском окружили Антонио и повели его в ресторан.

Верочка поджидала Марию за одним из столиков у самого окна с видом на океан. Только здесь, в Лиссабоне, городе с очень крутыми улочками, спускающимися с предгорий к берегу, только здесь Мария поняла, что море и океан две не сравнимые стихии. В океане, даже очень спокойном, дышит такая глубокая, такая неописуемая и несокрушимая мощь, что сразу чувствуется: океан – это тебе не море…

– Я еще не заказывала, – приветливо улыбаясь, сказала Верочка по-французски. Изумительно стройная и очень гибкая, с большими серыми глазами и густыми каштановыми волосами до плеч, эта тридцатипятилетняя женщина была владелицей и руководительницей знаменитой школы танцев последовательниц Айседоры Дункан «Verabela», а точнее, не школы танцев, а «школы движения», как было указано на вывеске массивной двери, выходящей прямо на улицу. Проезжая в этом квартале, Мария увидела вывеску и решила зайти узнать, что к чему. Так они и познакомились с Верочкой. Вообще-то ее звали Вероникой, по имени той женщины, что отерла пот со лба Христа, несущего свой крест на Голгофу. Обычно Вероник зовут Никами, а Мария звала ее Верочкой – так ей было приятнее, да и Верочка ничего не имела против. Ее отец был поляком, а мать еврейкой. Вместе с тринадцатилетней Вероникой родители прибыли в Лиссабон в 1942 году из Греции, мечтали уплыть за океан, но умерли, не дождавшись парохода, а девочка осталась одна в Португалии. История Верочки в какой-то степени повторяла историю Марии, так что они были понятны друг другу, как говорится, без подготовки, наверное, и подружились поэтому, а еще, конечно, потому, что Марию неожиданно увлекло занятие танцами, тем более что в «школе движения» было немало дам ее возраста и старше. А сейчас у них с Верочкой уже были общие планы по расширению школы.

– Я еще не заказывала, – повторила Верочка.

– Сейчас закажем. Я чуточку задержалась, потому что катала на своем авто одного господина.

– Господин ничего себе? – со шкодливыми искорками в глазах спросила Верочка.

– Вполне. Приглашал отобедать с ним, но я сказала, что меня ждет подруга.

– Спасибо, – улыбнулась польщенная Верочка.

– Кстати, вон он – за дальним столиком, у колонны, – Мария показала глазами.

Ужас, восторг и недоверие одновременно изобразились на миловидном лице Верочки.

– Чем он вам нехорош? – удивилась Мария.

Верочка сидела онемевшая.

Подошел официант. Мария стала делать заказы, но даже в этой процедуре Верочка все еще не могла участвовать словами, а только кивала головой.

– Верочка, что-то не так?

– Так, – наконец, вымолвила она первое слово. – Это Салазар…

– Здешний правитель? Ну и что?

– Эт-то Салазар…

– Так что тут плохого, Верочка? Вполне симпатичный мужчина с очень хорошей речью, и голос поставлен. Очень наполненный, убедительный голос. И галстук повязан на нем, как я люблю, – якобы чуть-чуть небрежно, а на самом деле весьма артистично.

II

А тогда, в феврале 1958 года, в начале третьего утра, выйдя из родного дома с тем же чемоданом, с которым он только что прибыл из Севастополя, Иван сел в машину, поданную к подъезду, и поехал в штаб. Там он поднялся со своим легким чемоданом на второй этаж, в свой кабинет и, сняв серую мерлушковую папаху, шинель и сапоги, прилег на черный кожаный диван в маленькой комнатке, примыкавшей к его кабинету. Такие смежные комнатки были при кабинетах всех больших начальников.

Спать не спалось.

Думать не думалось.

Сосущая пустота в душе нарастала с каждой минутой, делая его живую душу все более и более онемевшей. Как сказала бы ученый врач Александра: брала свое «охранительная доминанта», наступало «запредельное торможение нервной системы».

Иван уже входил в тот круг из двадцати-двадцати пяти человек, которые каждое утро собирались у министра на «пятиминутку», иногда затягивавшуюся и на час.

В то утро «пятиминутка» закончилась минут за двадцать. Все генералы вышли из просторного кабинета министра обороны, а Иван остался стоять у своего стула.

– Что, Ваня? – взглянув на него исподлобья, по-отечески просто спросил министр, – что-то неотложное?

– Да, Родион Яковлевич, – вдруг обратившись к министру по имени и отчеству, ответил Иван. – Коротко: я ушел от жены. Еще короче: она ушла от меня. Совсем короче: отправьте меня немедленно куда-нибудь далеко на Восток.

– Это непоправимо? – после небольшой паузы спросил маршал.

– Только так, – отвечал Иван, на секунду приставив указательный палец правой руки к правому виску.

– О-о, – протянул маршал, которому Иван был хорошо знаком по тем временам, когда он, маршал Малиновский, командовал Забайкальским фронтом и разгромил Квантунскую армию японцев, а потом был командующим Дальневосточным военным округом.

– Садись к столу, не маячь, – пригласил маршал и нажал кнопку под крышкой стола.

Иван сел за приставной столик, напротив большого стола министра. Явился порученец полковник, лицо его было настолько невыразительно, что как-то не запоминалось, блондин он, брюнет или вовсе лысый, как те два вождя, портреты которых висели на стене за спиной маршала.

– Распорядись, два крепких чая и бутерброды, – попросил маршал стоявшего у порога порученца, – чай сладкий, как обычно.

– Есть!

– Кого рекомендуешь вместо себя? – спросил маршал Ивана, когда порученец вышел.

– Того, которого я сменил. – Иван назвал фамилию мужа красивой Нины и продолжил: – Он переживает – ему в этом году шестьдесят. А для военачальника это не возраст. Кутузов в шестьдесят семь провел Бородино.

– Да ты что? – приятно удивился маршал, – а я как-то этот факт не держу в голове. – Маршалу самому исполнялось в этом году шестьдесят, и пример с Кутузовым кстати лег ему на душу.

Немолодая, но очень аккуратненькая, в белом фартучке и белой кружевной наколке на голове официантка принесла чай и бутерброды на двух тарелочках. Стакан с чаем и тарелочку маршала она подала ему на стол, а то, что предназначалось для гостя, поставила перед Иваном.

– Спасибо, Зоя, – улыбнулся официантке маршал, и его хмурое лицо вдруг озарилось таким светом и стало таким детским, что даже в самом кабинете как бы вдруг посветлело. Погода за окном стояла мглистая, вареная.

– Пожалуйста, – поклонилась официантка и вышла из кабинета.

Пить чай с маршалом Ивану еще не приходилось, он понимал, что это высокий знак участия в его судьбе и знак доверия.

Пили чай молча.

– А это, – маршал ткнул указательным пальцем в свой седой висок, – это последнее дело, Ваня.

– Знаю. На фронте пробовал.

– Помешали?

– Нынешняя жена помешала.

В глазах маршала промелькнул такой живой огонек, что было понятно: покушение на самоубийство для него не дурь, а очень знакомая история.

– На фронте она еще не была моей женой. Мы вместе служили в штурмовом батальоне. Я комбатом, она военфельдшером. Не буду рассказывать…

– Не надо, – согласился маршал. – Тогда спасла, сейчас не смогла. Мене, текел, фарес.

– Что вы сказали?

– Отмерено, взвешено, сосчитано. Это не я сказал – Библия. Не удивляйся – я церковноприходскую школу окончил. Учили нас так, что выученное от зубов отскакивало. А у меня в детстве память была такая: запоминал страницами. Адъютанта с тобой?

– Нет, товарищ маршал, пусть остается в Москве. Толковый парень, учит языки: немецкий, английский. Возьмите его к себе поближе.

– Языки – это важно. Тем более английского я не знаю – поучим вместе. Как фамилия?

– Лейтенант Полустанкин. Из беспризорников.

– Фамилия хорошая, – маршал сделал пометку в лежащей перед ним тетради. – Ты в Бога веришь? – неожиданно спросил маршал.

– Всю войну на передовой. Ходил и в рукопашную, – помолчав, ответил Иван.

– Мог бы и не спрашивать, – улыбнулся своей детской обезоруживающей улыбкой маршал. – Я ведь сам с шестнадцати лет воевал, с начала Первой мировой. Сейчас про нее никто не помнит, а война была очень большая.

– Товарищ маршал, у меня еще вопрос: если я поеду с женщиной?

– Одобряю, тебе без женской руки сейчас нельзя. Устроим вольнонаемной. Нормальное дело, прикрепим сразу к тебе. На Востоке мы с тобой уже были. Поезжай-ка, Ваня, на Запад. В Европу. Например, в Берлин.

– До Берлина я в войну не дошел.

– А теперь дойдешь.

– Наверное.

– У вас дети?

– Дочь, девять лет.

– М-да. Жена фельдшер?

– Нет, товарищ маршал, доцент, скоро будет профессором. Детский хирург Александра Домбровская.

– Я что-то слышал, имя на слуху.

– Да, она человек известный по своей специальности.

– Не сердись на нее, – тихо сказал маршал.

– Она ни в чем не виновата.

Маршал удивленно поднял брови.

– И я не виноват, – сказал Иван, – нашелся ее первый муж, пропавший без вести в сорок втором, на Сталинградском направлении. – Иван нарочно сказал так, как сказал, чтобы не вдаваться в подробности.

– Ого, – сказал маршал, – действительно, все правы. – Он нажал кнопку под крышкой стола.

Тут же явился порученец полковник.

– Его, – маршал указал глазами на Ивана, – срочным переводом в Западную группу войск, в Берлин. На должность не ниже нынешней. На его место генерала… – маршал назвал фамилию Нининого мужа. – И еще: с ним одну женщину, которую он укажет. На исполнение двадцать четыре часа. Отправить самолетом.

– А можно должность повыше, там есть вакансия? – спросил порученец, на которого произвело очень большое впечатление чаепитие Ивана с маршалом.

– Желательно.

– Разрешите исполнять?

– Исполняй.

Порученец вышел из кабинета. В это время зазвонил кремлевский телефон.

– Приходи попрощаться, – протягивая руку к трубке, сказал маршал Ивану. – Не руби с плеча. Жизнь покажет.

– Спасибо, – сказал Иван, поклонившись, а точнее, кивнув головой.

– Нужен паспорт прикомандированной к вам гражданки, товарищ генерал-полковник, – обратился к Ивану порученец.

– Будет, – отвечал Иван и, глядя в невыразительное лицо порученца полковника, вдруг вполне неуместно и вопреки ситуации вспомнил шутку, которую рассказывали про министра. Один полковник прислал ему письмо, что, дескать, как же так: зимой полковники носят папахи, и это сразу отличает их среди старших офицеров, а на лето никакой отлички не предусмотрено, хорошо бы поправить положение.

На письме полковника маршал наложил резолюцию: «Разрешить подателю оного носить папаху летом».

Выходя из приемной министра, Иван с трудом подавил невольный смешок, так не вязавшийся с его ситуацией. Он знал, что маршал человек незаурядный, и сегодня на собственном примере получил тому еще одно подтверждение[32].

Проводив взглядом вышедшего из приемной Ивана, смышленый порученец подумал, что маршал относится к тому очень хорошо, если даже разрешает взять к новому месту службы ППЖ[33], а значит, и ему, порученцу, надо сделать для генерал-полковника все как можно лучше, тем более что семейная ситуация у него, видно, тяжелая, лицом генерал прямо-таки черен, надо постараться, глядишь, это старание когда-нибудь и откликнется – земля круглая.

А тем временем, подавив свой глупый нечаянный смешок, Иван вынул из нагрудного кармана кителя листок с домашним адресом официантки Мани. Все было написано на листке разборчиво и понятно. Придя к себе в кабинет, Иван вызвал машину, оделся и поехал.

Маша встретила его без удивления, удивились только соседи по коммуналке.

– Заходите, – провела она его в комнату, где все еще тяжело пахло. Голос у Маши был глухой, чуть слышный, вокруг шеи замотан красный шерстяной шарф, глаза воспалены.

– Соболезную кончиной отца.

Маша кивнула в знак благодарности.

– А где мать?

– Она, – Маша закашлялась и прикрыла рот, – за-му-ж вышла, в Кострому.

– Поедешь со мной к новому месту службы?

– Поеду.

– Ангина в самолете пройдет, у меня так было. Давай паспорт.

Покопавшись в колченогой тумбочке, Маша подала ему свой паспорт.

– Вылет завтра, – беря из ее горячих рук паспорт, сказал Иван.

Маша кивнула, ни о чем не спрашивая.

– Я пошел. Спасибо тебе, – Иван прикоснулся пальцами к ее предплечью. – Жди.

Маша кивнула в ответ и открыла перед ним дверь.

III

Анна Карповна умерла в здравом уме и ясной памяти 19 августа 1964 года, на восемьдесят четвертом году жизни.

Похоронили ее в пятницу 21 августа за красным кирпичным забором Донского монастыря. В те времена еще не нужно было быть ни знаменитым белым генералом, ни великим русским философом, ни Нобелевским лауреатом для того, чтобы тебя похоронили на этом монастырском кладбище.

День был хотя и не дождливый, но довольно прохладный, что-то около 17 градусов по Цельсию.

Похороны организовал Григорий Михайлович Семечкин, бывший директор комбикормового завода в том поселке, где жили когда-то Адам и Ксения, где родилась у них двойня. Семечкин руководил в столице какой-то важной частью коммунальных услуг. И на Гражданской войне, и на зоне, и на воле, и на кладбище Семечкин всегда руководил чем-то целым или особо важной частью целого – такая была у него доля.

Как и завещала Анна Карповна, дочь положила ей в левую ладонь, крепко сжав ее пальцы, крохотный портрет мужа, а своего отца адмирала Мерзловского. Когда-то Анна Карповна носила эту фотографию в золотом медальоне, да выменяла его в голодный год на буханку хлеба.

Больше всех убивалась на похоронах Надя-неотложка. Горько плакал и ее сын Артем, недавно возвратившийся в Москву после военной службы в Заполярье.

Плакала внучка Катя.

Плакала Ксения и ее дети.

Плакала Папикова Наташа.

Сняв очки, промокал скомканным платком глаза сильно постаревший и похудевший Ираклий Соломонович.

Александр Суренович Папиков лежал в больнице под капельницей.

Были на похоронах Марк и Карен.

Была и красивая Нина и ее муж – старый генерал, все еще находившийся в строю Вооруженных сил СССР.

Бывший начальник госпиталя на Сандомирском плацдарме, заместитель министра Иван Иванович лечился и отдыхал в Карловых Варах. Все еще работавшая в его министерстве Надя сообщила ему о случившемся, и он прислал на имя Александры телеграмму соболезнования.

Подобную телеграмму из сопредельной с Чехословакией страны прислал Иван.

Адам опередил Анну Карповну. В мае прошлого года он поехал в родной город поклониться могилам матери и отца, внезапно взяв десять дней отпуска за свой счет. Папиков, под руководством которого работал Адам, отпустил его с пониманием. Через два дня по прибытии в родной город Адам позвонил в Москву и сказал Ксении: «Маме и папе поклонился, со всеми, с кем хотел, увиделся, а теперь рвану-ка я в горы на два-три дня – душа горит, вспомню молодость!» Ксения пыталась возразить, но связь прервалась… как оказалось, навсегда. На горной тропе камешек вывернулся из-под ноги слишком бесстрашного, слишком упоенного встречей со своей молодостью Адама, и с небольшой высоты, примерно в семь метров, он сорвался в пропасть, на дне которой бушевало Аварское Койсу. Бешеное течение отнесло по камням тело Адама далеко-далеко. Не зря говорила Анна Карповна о том, какие трагические глаза у Адама, и о том, что его преследует злой рок. Несчастный случай всегда нелеп, необъясним и неподвластен логике. Так было предначертано свыше – другого объяснения тут нет.

Ксения настояла на похоронах мужа в Москве. Хоронили Адама в закрытом гробу. В связи с этим страшным событием и познакомился со всеми Григорий Михайлович Семечкин, который тогда, как и сейчас, организовывал похороны, только на другом кладбище, на Николо-Хованском, за южными окраинами Москвы.

Когда почти засыпали могилу Анны Карповны могильщики и стали подходить провожающие, чтобы бросить свою горсть земли, все снова заплакали. Все, кроме Александры, у нее не было слез. Саднящая горечь запеклась в груди комом и не давала ни вздохнуть, ни заплакать, ни проронить хоть единое слово.

IV

Сказать, что жизнь Александры Александровны сильно изменилась после похорон матери, значило бы ничего не сказать. Наверное, правильнее будет заметить, что одна ее жизнь закончилась, а другая пока не начиналась. Наступило время пустоты и морока, который еще не смерть, но уже и не жизнь, а некое пограничное существование, где все как бы есть и ничего как бы нет; механически и умозрительно все как бы действует, но ничто не затрагивает души, не вызывает сопереживаний и даже боли. Почти ничто. Потому что есть Катя, ей идет пятнадцатый год, и с Катей, как говорит Надя-неотложка, «не соскучишься».

Через красивую Нину, а точнее, через ее мужа генерала Александра знала, что Иван в Германии, что он женился, не «расписываясь», на молодой девушке, что она родила ему одного за другим двух сыновей, которые носят его фамилию, как, впрочем, и Катя.

Когда Кате исполнилось шестнадцать лет и надо было получать паспорт, Александра предложила ей взять фамилию Домбровская.

– Чего это ради? – спросила Катя. – Это ты предательница. А я папу не брошу, пусть даже он и в Германии, и у него есть другие дети. Это даже хорошо, что у меня еще два братика. – И тут она показала матери фотографию двух малышей лет трех-четырех, очень похожих на Ивана.

– Откуда у тебя это? – только и смогла спросить Александра.

– Папа прислал. Мы с ним давно переписываемся через одного человека. Это тебе он посылает деньги на мое воспитание, а мне пишет письма.

Вот тут-то Александра и разрыдалась в первый раз после того, как умерла ее мать Анна Карповна.

Катя пошла на кухню, накапала сорок капель валокордина, разбавила теплой водой, как делала всегда бабушка, и принесла стакан с мутно-белой взвесью успокаивающего матери.

– Выпей, ма.

Александра послушно выпила лекарство.

– Ма, я в кино, – сказала Катя.

Александра кивнула в знак согласия.

Лязгнула собачка английского замка – Катя закрыла за собой входную дверь в квартиру.

Большой, с лоснящейся шерстью, ухоженный Маркиз подошел к Александре и ткнулся холодным носом в ее руки – он умел сочувствовать.

– Сейчас, миленький, сейчас, – погладила она пса по покатому лбу, почесала ему за висячими черными ушами, – сейчас еще пореву чуть-чуть и пойдем гулять. – При слове «гулять» Маркиз побежал в прихожую и тут же принес в зубах поводок.

Деваться было некуда – Александра пошла в ванную, привела себя в порядок на скорую руку, зацепила поводок за толстый кожаный ошейник Маркиза, снабженный даже противоблошиным устройством, и они отправились на прогулку. Ошейник для Маркиза привезла откуда-то из-за границы, кажется, из Англии, Надя-неотложка – она теперь довольно часто стала ездить по заграницам, такая у нее была работа в министерстве и, наверное, не только в министерстве.

Прогуливаясь с холеным Маркизом давно отработанным маршрутом по максимально безлюдным, а главное, бессобачным пустырям и закоулкам, Александра думала о том, через кого же Катя переписывается с Иваном. Через генерала, мужа красивой Нины? Но та бы не стала скрывать от нее такое. Через кого? Ответа на этот вопрос у Александры не было. В конце концов, какая разница, через кого. Так или иначе, а если раньше она думала, что дочь Катя – это ее Катя, то теперь понятно, что у Кати своя, параллельная жизнь… Если рассудить честно, то обижаться ей, Александре, не на что… Она ведь сама, думая о том, что Катя слишком маленькая и «не поймет», вела с ней все эти годы игру на умолчание. Сама все эти годы говорила Кате, что «папа в длительной командировке за рубежом», что было хотя и правдой, но правдой неполной. А рассказать Кате все, как есть, она не решалась. Объявить дочери, что ее отец не Иван, а Адам, тоже не могла и не хотела. Тем более что, получив квартиру в Черемушках и переселившись от нее, Александры, и Адам, и Ксения старались не пересекаться с нею. Правда, их дети остались учиться в той же отличной немецкой спецшколе, где училась Катя. И маленький Адам, и Александра Вторая, и Глаша дружили с Катей, постоянно созванивались, особенно Адька, ходили в кино, зимой на каток в Парк культуры, летом на пляж в Серебряный Бор, иногда они даже навещали Маркиза, который при виде их визжал от удовольствия. А Катя никогда не бывала у них, в Черемушках.

Адам не смог оставить троих детей, и осуждать его за это как-то язык не поворачивался. А в те полтора месяца до получения квартиры в Москве, что бытовали Адам, Ксения и их дети у Анны Карповны и Александры, в те полтора месяца Ксения бдительно стояла на охране рубежей своей семьи – ни разу не оставила она старшую Александру один на один с Адамом. Да и по его эмалево-синим грустным глазам было заметно, что он не против такого поведения своей молодой жены. Короче говоря, все сложилось так, как сложилось: не больше и не меньше, не хуже и не лучше.

Адам никогда не говорил об этом Александре, но он чувствовал себя виноватым и мучился от того, что «влез в ее жизнь и все разрушил».

Александре тоже было несладко одной, особенно по ночам на ее большой французской кровати, да если еще в окно светила ущербная луна с ее мертвенным, зеленоватым светом. Но Александра ни о чем не жалела и твердо знала, что если бы вернуть и повторить, то она бы вернула и повторила и заметенный снегами домик в Жуковке, и раскаленную плиту с бегающими по ней золотыми мушками, и выпивку, и закуску.

А письма Кате от Ивана передавал его бывший адъютант Вася Полустанкин, стараниями своего начальника приближенный к министру, капитально выучивший английский язык, повышенный в звании и даже удачно женившийся на хорошенькой дочке порученца полковника, который в свое время занимался срочной отправкой Ивана и Марии в Берлин.

В письмах к Кате Иван ни разу не обмолвился даже подобием дурного слова об Александре. Он всегда писал: «Дочка, мама у тебя замечательная. Слушайся маму». Тут все было для Кати хорошо, кроме того, что он писал «у тебя», а не «у нас». А те выводы, которые сделала девочка, она сделала, опираясь на собственный ум и собственную интуицию, которой ее бог не обидел.

V

После гибели Адама и похорон Анны Карповны Ксения и Александра стали медленно, но верно сближаться друг с другом, как два корабля на встречных курсах. Теперь делить им было некого, а общего накопилось за четверть века ой-ой-ой как много!

По молчаливому согласию они никогда не говорили об Адаме – у каждой были слишком личные воспоминания, и они берегли их в душе как главную радость и главную боль своей жизни. И еще – ни Ксения, ни Александра не позволяли себе даже самого невинного намека на то, что их дети – кровная родня.

Первой нарушила это табу Катя. Едва ей исполнилось восемнадцать лет, она собралась замуж за однокурсника по мединституту, приехавшего в Москву из Иркутска.

– Катя, может, подумаешь, – уверенно предложила мать, – ты его сильно любишь?

– Нормально.

– Что значит нормально? Любовь – это тебе не норма, а Божий дар.

– Ма-ма, – растягивая слово, сказала Катя, – я Тадика люблю нормально! А он меня, вроде, как ты говоришь. А так, как ты говоришь, я любила, люблю и буду любить только Адьку. Нормально?

Александра не нашлась, что ответить.

– Ты что, индийского кино насмотрелась? – сказала она наконец.

– Русского быта, – спокойно ответила Екатерина, за словом в карман она не лезла.

– И что за имя такое – грузин, что ли? Откуда в Иркутске грузины?

– Китаец. Тадеуш Соколовский. Могла бы знать, что в Иркутске много поляков.

– Почему? – растерянно спросила мать.

– Потому же, почему и в Дагестане. Шляхту ссылали на Кавказ, на войну, а простых – в Сибирь и дальше.

– Адька знает? – совсем сбитая с толку, спросила Александра.

– А ты думаешь – он клинический идиот?

– Ему Ксения сказала? – робко спросила Александра.

– Мама, ему, как и мне, сказало зеркало. Мы все четверо на одну морду. Во всей школе только у нас такие глаза и больше ни у кого.

– А у Тадеуша?

– Ты угадала, ма! – засмеялась Катя. – У него похожие. За это я его и выбрала. Выйду замуж, и Адька будет свободен.

– Хороший план, только очень печальный.

– Ничего не печальный. Я Тадьку приведу: сама увидишь, он молоток. Симпатичный, веселый, на гитаре играет, поет.

– Это важно. Тогда споемся.

– Споетесь, не сомневаюсь. Только он не собирается жить у нас.

– А где? – удивилась Александра.

– Он хочет, чтобы я переехала к нему.

– Куда?

– В общагу.

– Отсюда – в общагу?

– Так он считает. Он говорит – надо жить самостоятельно.

– Похвально, – едва проронила Александра, – а мы с Маркизом?

Вслед за Катиной свадьбой новые свадьбы посыпались одна за другой, как спелые яблоки с яблони, которую тряхнули как следует.

Первой подхватила эстафету Глафира. Она вышла замуж… за Артема. Ей было семнадцать лет, и их брак зарегистрировали в «порядке исключения». В свои малые лета Глаша училась уже на втором курсе финансово-экономического института, который оканчивал Артем. Когда и как они сблизились, для всех было тайной, а их объявление о свадьбе полной неожиданностью.

Еще через месяц младший Адам женился на девушке из соседнего подъезда по имени Катя.

Только Александра Вторая, самая красивая, самая энергичная, самая веселая и смелая, Александра осталась дожидаться принца на белом коне. А пока она все перебирала: сначала отвергла Артема, а потом еще косой десяток претендентов.

Жизнь летела стремительно. Как говорила по этому философскому поводу Надя-неотложка: «Утром проснешься – понедельник, а спать ложиться – суббота».

Когда она умирала, Надя попросила, чтобы немедленно приехала Александра.

– И без никого, – добавила она слабым голосом взявшему телефонную трубку мужу Карену. Больница была для высшего начальства, телефон стоял в одноместной палате Нади. Все здесь было чистенько, отутюжено, отполировано, как говорили про эту больницу в народе: «полы паркетные, врачи анкетные».

Александра примчалась на своем автомобиле очень скоро.

Надежда показала мужу глазами, что ему нужно выйти. Поздоровавшись с Александрой, еще крепкий, чуть-чуть пополневший и совершенно седой Карен вышел из палаты.

На дворе стоял март 1976 года. Днем солнце светило очень ярко, хотя еще и не грело как следует. Палата была залита мягким солнечным светом, лучи его падали не прямо в высокое окно, а переламываясь об угол здания, как бы параллельно окну. В начале апреля Наде должно было исполниться 57 лет – возраст для женщины самый рабочий, а она умирала. Ей был знаком весь медицинский мир страны, лучшие из лучших, а она умирала. Ее диагноз не предполагал выздоровления. Сил уже не было никаких, но когда пришла Александра, больная вдруг разрумянилась, морщины на ее лице разгладились, в когда-то таких карих, плутовских, а теперь совсем посветлевших глазах мелькнул проблеск надежды, и каждой клеточкой своего тела она ощутила неожиданный прилив сил – так бывает, и называется это на языке медиков «ремиссия» – последняя мобилизация организма.

– Присядь поближе, – попросила подругу Надя.

Александра взяла стул и села напротив ее изголовья.

– Саша, ты знаешь – я перед многими сволочь.

– Надя, побойся Бога!

– Я и боюсь. Перед многими. Особенно перед тобой.

– Что ты мелешь, мало ли какие бывают глупости…

– Нет, нет, – прервала ее Надя. – Ты закроешь мои глаза – это моя воля. Ты многим закрыла… Саша, в пятьдесят восьмом, в Париже я встретила Толю Макитру. Помнишь – такой белобрысый?

– Моль на аркане? – невольно улыбнулась Александра.

– Во-во. Только не он моль, а я. Он меня прижал на симпозиуме, под лестницей, и спрашивал про тебя, про маму Аню. Это была моя первая капстрана, я испугалась за свою шкуру. Сказала – ты погибла на войне, Анна Карповна умерла. Главное не это. Главное, он сказал… у тебя могла быть старшая сестра?

– Могла.

– Мария?

– Мария.

– Вот, он начал про твою сестру Марию, и тут я сбежала. Вечером поставила делегацию на уши; взяла их на пушку, что возможны провокации… на другой день мы на симпозиум не пошли, а потом улетели… Артемке не рассказывай…

Силы Нади закончились, и она больше ничего не сказала. Скоро она умерла. Александра закрыла ей глаза, как закрывала многим.

VI

При всех обстоятельствах жизни Александра всегда ощущала себя полноценным человеком, – у нее была любимая работа. С недоумением и страхом взирала она на людей, которые каждое утро к девяти часам отправлялись в ненавистное им присутствие и нудились там до шести вечера, когда можно было, наконец, дать деру. А таких людей, оказывается, насчитывались миллионы и миллионы.

Александра была благодарна Папикову за то, что он не дал ей уйти из хирургии, но выпустил из-под своего крыла, освободил от давления, которое вольно или невольно, но всегда давало бы себя знать; авторитет на то и авторитет, что с ним надо постоянно считаться и на него оглядываться. В те времена, когда Александра перешла от Папикова, слово «авторитет» еще ни кем не приравнивалось к слову «бандит». Разрушение и осквернение русского языка тогда еще и не начиналось. Александра не любила поэта Маяковского, но ей очень нравилась его строчка: «Работа – единственное, что мне не изменит». Пока так и было.

А жизнь, между тем, летела со все нарастающей скоростью. И на том жизненном поле, которое должен пройти каждый человек, и проходила свое Александра, на этом ее поле с каждым годом становилось все больше и больше крестов. Если бы Александра видела навязчивый сон своей старшей сестры Марии с пирамидальным тополем и с тенью-чертой, которую отбрасывал он через родовую усадьбу Мерзловских, и уходящие за черту толпы, если бы она видела этот сон, то, наверное, многое представлялось бы ей яснее. Но она этого сна не видела. Один за другим ушли за черту Ираклий Соломонович, Папиков, замминистра Иван Иванович с обтянутым черной перчаткой протезом вместо кисти левой руки, ушел маршал Малиновский, ушел, едва перевалив за шестьдесят, Иван и многие другие. Поле жизни Александры становилось все более и более пустынным.

Пролетели со свистом и Гласность, и Перестройка, и восторженное бегание к Белому дому на набережной Москвы-реки для защиты от советской власти борцов с привилегиями номенклатуры, борцов за справедливость и повсеместное в СССР народное счастье. Если бы кто знал, какие привилегии получат для себя и своих близких и ближних эти самые борцы при антисоветской власти…

Нужно сказать, что ни Александра, ни Ксения к Белому дому не бегали, и не по причине преклонных лет, а потому, что Ксения сидела тогда в самом Белом доме депутатом или, как язвила она в дальнейшем, «депутаной». Александра же не поддалась всеобщему революционному зуду, наверное, потому, что помнила слова своей матери Анны Карповны о том, что после смены советской власти «лучше не будет». Зато все дети бегали во главе с Артемом, который был к тому времени каким-то маленьким руководителем какого-то привилегированного общепита, умудрялся подвозить к Белому дому зеленые солдатские полевые кухни с кофе, пластмассовые стаканчики и пирожки с ливером.

После расстрела Белого дома в 1993 году из танков, опять же в рамках борьбы за всенародное счастье, Ксения раз и навсегда бросила политику и ушла с головой в свою биологию, где она уже давно была и доктором, и профессором, и вообще, как говорится, не из последних. С тех пор Ксения и Александра сдружились особенно. Ксения всегда подражала Александре, поэтому у нее был старенький «Москвич», который она очень любила.

– Тетя Ксеня, разрешите мы с Глашей купим вам нормальную тачку, – просил тещу Артем, ставший к середине девяностых очень богатым.

– Нет, – отвечала Ксения, – на тачках катайся сам, а у меня хорошая машина. Когда будет нужно – скажу.

Скоро все заговорили о том, что грядет новое тысячелетие, и опять появилась надежда, что в двухтысячном году все улучшится чудесным образом. Этот год ждали как манну небесную и называли его в газетах и по телевидению «миллениум».

А пока шел следующий рядовой год от Рождества Христова, и скоро должна была наступить Пасха. И когда сейчас, накануне Пасхи, Александра ехала на машине по подновленным улицам Москвы, над головой часто мелькали растяжки: «Христос воскрес!»

Еще недавно такое было непредставимо. Кругом торчало: «Слава КПСС».

Притом ответственными за эту «Славу КПСС» были те же самые, по чьему повелению развешивали «Христос воскрес».

Всего несколько лет прошло, а все осыпалось, все обвалилось.

Некоторые умники, как правило, бывшие преподаватели научного коммунизма, а теперь, как ехидничала по их поводу острая на язык Ксения, «перековавшие мечи на орала, а орала на хлебала», стали говорить про бывшую власть, что она «гнила» и падение ее они предвидели. Она могла гнить еще тысячу лет, как Римская империя. Даже те, кто разрушали бывшую власть намеренно, ничего подобного не предвидели. Как говорят в таких случаях, результат превзошел ожидания. Да, казалось, все было установлено на века, а сгинуло, улетело, считай, в одночасье.

«Скоро Пасха», – думала Александра, глядя на мелькающие растяжки поперек улицы, и ей как-то само собой приходило в голову, что это единственный праздник, просочившийся сквозь толщу советской власти нетронутым. Всегда хозяйки красили куриные яйца луковой шелухой, а кто побогаче, то и пищевыми красителями, всегда в действующих церквах бывал крестный ход, и глазеющие толпы диких атеистов взирали на идущих с золоченными хоругвями священнослужителей, как на зверей в клетке.

Александре не нужно было бросаться от дикого атеизма к дикой религиозности. Атеисткой она никогда не была. В детстве и отрочестве часто ходила с матерью в Елоховский собор и мыть полы, и молиться. Крестила там Надиного сына Артема, крестила сына бывшего главврача госпиталя на Сандомирском плацдарме Ивана Ивановича. Всю войну прошла с Богом в душе. После войны все закрутилось с такой скоростью, что в церкви она стала бывать все реже и реже. И сейчас, в старости, на восьмом десятке, она еще действующий хирург. «Я как хорошо обученная цирковая лошадь, – смеялась по этому поводу Александра Александровна, – она и в глубокой старости может без запинки исполнить свой коронный номер». В спальне у Александры висит та же самая иконка Казанской Божьей Матери, что висела когда-то у них с мамой в «дворницкой».

Судьба ее и Ксениных детей и внуков сложилась по-разному, как будто нарочно демонстрируя весь социальный срез нового общества.

В 1968 году у Екатерины и Тадеуша родилась дочь, которую назвали Анной в честь ее прабабушки Анны Карповны. В связи с рождением внучки Александра Александровна все-таки заставила молодых перебраться из общежития к ней в квартиру. Прописываться на новом месте жительства Тадеуш категорически отказался. Он был не просто «гоноровый» по-польски, но еще и исключительно упорный и целеустремленный молодой человек.

– Тадька, что за тупость, почему ты не хочешь прописываться? – спрашивала его по наущению матери молодая жена Екатерина.

– Потому что я должен построить свою крышу над твоей, над Аниной и над моей головой сам. Так меня дедушка учил.

Тадеуш воспитывался в Иркутске у деда и бабки, а здоровье его родителей было так подорвано в неволе на каких-то закрытых рудниках, где-то чуть ли не в Монголии, что, родив сына, они через несколько лет умерли один за другим.

Александра Александровна относилась к зятю с неизменным уважением. Когда она кому-нибудь рассказывала по дружбе о том, что зять не хочет прописываться в ее огромную по тем временам квартиру, те, наслышанные всякого рода баек о провинциалах и провинциалках, женящихся и выходящих замуж ради прописки, только недоверчиво цокали языками.

Катя стала врачом терапевтом, зять Тадеуш отличным реаниматором. При этом в свободное от дежурств время Тадеуш подрабатывал тем, что устанавливал сигнализацию на автомобилях. За один день «халтуры» он иногда зарабатывал больше, чем за месяц на основной работе. Он был не только упорным и работящим, но еще и ловким парнем, и в середине семидесятых годов все-таки купил кооперативную квартиру на тогдашней окраине Москвы в Ясенево. Туда он и прописался.

Маркиз совсем одряхлел и с трудом выходил на улицу. Скоро его не стало. Александра Александровна теперь жила в огромной квартире одна. Однажды она пригласила к себе Тадеуша и сказала ему:

– Ты сделал все так, как хотел, как тебя дедушка учил. Уважаю. Но пойми и ты меня, пойдем, – и Александра без слов провела его по четырехкомнатной квартире общей площадью 134 квадратных метра.

Потом они сели на кухне пить чай.

– Ты согласен, чтобы я прожила подольше? – спросила зятя Александра Александровна.

– Разве от меня зависит?

– Думаю, зависит.

– Правда, что в войну вы были в штурмовом батальоне морской пехоты и освобождали Севастополь?

– Правда.

– Я вас слушаю, Александра Александровна, и исполню любые ваши просьбы.

– Тадик, просьба у меня одна: переезжайте ко мне. Я хочу видеть Анечку каждый день.

– Переедем. Сегодня же, – сказал немногословный зять, а слово его было крепко.

Так началась у Александры Александровны новая счастливая жизнь.

Старшая дочь Ксении Александра Вторая была не менее «упертая» девушка, чем зять Александры Первой. Помня о своих поселковых прабабушке и бабушке, она пошла по их стопам и стала учительницей русского языка и литературы.

– Зачем тебе быть училкой? – спрашивала ее Глаша. – Чего интересного? Какой престиж?

– Этого тебе, Глашка, не понять. Я хочу быть учительницей не из-за твоего дурацкого «престижа», а потому, что я могу учить, люблю учить, и я буду учить, чтобы твои дети и дети твоих детей не полностью забыли русский язык, – на нем государство держится.

Со старшей сестрой Глафира не спорила, у нее не было такого опыта, и она не смела его получать.

Младший Адам окончил художественный вуз, но пока еще не пробился в своей профессии, а «ваял» на задворках худфонда гипсовых «Лукичей». Лукичами художники называли бюсты, бюстики, а также портреты В. И. Ленина.

Артема мать Надя пристроила после вуза в Министерство финансов, и несколько лет он прокорпел там в сатиновых нарукавниках. Туда же он перетащил и Глафиру. Детей у них все не было и не было. Наконец, в восьмидесятом, родился мальчик, которого в честь умершего деда назвали Кареном. Когда началась «перестройка» и были разрешены кооперативы, Глаша заявила мужу: «Хватит протирать штаны в этом министерстве, давай деньги зарабатывать». Они оба ушли с работы «в белый свет, как в копеечку», и пустились во все кооперативные тяжкие: и торговали пирожками, и изготовляли самопальные джинсы «варенки» в полуподвале, снятом Артемом у местных коммунальщиков, и наносили по трафарету на белые маечки названия прославленных иностранных фирм. Даже младшего Адама с его гипсовыми Лукичами привлекли к своему бизнесу: маленькие бюстики очень хорошо брали нахлынувшие в Москву иностранные туристы. Неожиданные и очень хорошие деньги Артем сделал со среднеазиатскими торговцами «на цвете». В Средней Азии пользовались спросом ковры красных тонов, и Артем менял красные ковры со складов из Москвы на зеленые, коричневые, серые со складов из Средней Азии, притом обмен шел не один к одному, а один к двум или к полутора. Результат получался значительный. В общем, строго говоря, свои первые крупные деньги Артем и Глафира зарабатывали не без риска неустанным трудом, проворством рук и ума. А когда пришла и мало-мальски окрепла антисоветская власть, неожиданно выяснилось, что работа в министерстве, которой они так тяготились, была совсем не напрасной. Власть поменялась, а специалисты-то остались те же самые – знакомые все лица, свои ребята… Вот тут-то Артем и оказался на коне. Он был к тому времени весьма опытен, а смелости и деловой хватки было ему не занимать.

В общем, вроде все хорошо сложилось в жизни новых русских Артема и Глафиры. И сын Карен рос у них неизбалованным нормальным парнем, и дом они купили и отреставрировали в центре Москвы, четырехэтажный, постройки XIX века, тот самый, в котором когда-то жил в коммуналке Ванечка-генерал. Все вроде сложилось хорошо, но оказалось, что их деньги словно пропасть прорыли между ними и теми, с кем они были близки раньше, близки без всяких оговорок. Речь идет как о Ксении, так и об Александре Первой, о младшем Адаме, о Кате, об Александре Второй. Никто из них никогда не звонил ни Артему, ни Глаше по собственному почину, ни о чем не просил, не приходил в их роскошный дом в гости.

– Слушай, Глашка, – сказал жене как-то Артем, – а мы с тобой чего-то прозевали. Знаешь такой анекдот: сидят два новых русских и один другому рассказывает: «Вчера черт приходил. Говорит: продай мне за десять американских лимонов свою бессмертную душу. Кумекаю: сделка выгодная, но, чую, где-то он меня, гад, кидает, а где – не пойму. Ты как думаешь?» Про нас анекдот.

– Не философствуй, Артемий, это тебя не личит, – сказала Глаша, которой Бог не вложил в душу Вечной Печали, а дал только практицизм. В последнее время она стала называть мужа по-новомодному – Артемий.

– Не сметь! – вдруг грохнул по столу кулаком Артем. – Не сметь называть меня так! Начиталась слюнявых журналов, – добавил он тихо, но так грозно сверкнув прекрасными черными глазами из-под седеющих бровей, что Глафира замерла на месте. Она хорошо знала вспыльчивый характер мужа. Знала: нужно замереть, переждать бурю. – И что это за словечко «личит», ты что, блатная? Смотри, а то отправлю тебя к старшей сестре, чтоб она напомнила тебе хороший русский язык.

Глаша стояла молча, не шелохнувшись.

– Ладно, отомри, – улыбнулся отходчивый Артем. – Но ты понимаешь, что нам звонят и к нам ходят только те, кому мы платим деньги.

– Почему, мне звонят подружки по фитнесу, – нарочито робко промямлила Глаша. Она давно изучила подходы к своему грозному мужу.

– Позволь, я не буду обсуждать твоих липовых подружек, – устало сказал Артем и пошел в свою ванную комнату.

Ксения и Александра Первая приноровились раз в году летать куда-нибудь на отдых. В этом году у них были намечены Карловы Вары.

– А доживем до следующего отпуска – махнем подальше, – предложила Александра.

– Только не в Америку. Меня Тёма заел уже с Америкой, а я туда не хочу. В Испанию, в Африку, на острова, хорошо?

– Хорошо, Ксения, договорились.

Смутное время потому и называется смутным, что не остается от него ни славы, ни памяти, а одна лишь мерзость запустения.

Когда стадо поворачивает назад – хромые бараны идут впереди. Двадцатый век особенно убедительно проиллюстрировал эту восточную мудрость. Вся история человечества неоднократно свидетельствует о том, как стремительно, почти мгновенно собрание граждан может стать толпой, а толпа стадом.

Чем дальше развивается техническая цивилизация, чем грандиознее становятся ее возможности, тем опасней «хромые бараны», в заложниках у которых вдруг могут оказаться все и всё.

Тончайшая пленка предохраняет род людской от всеобщего одичания. И этот защитный слой соткан не из достижений технического прогресса и цивилизации в ее утилитарных формах, а из живых волокон нравственности и духовной культуры.

Абсурд и тупость обыденной жизни вроде бы не оставляют нам шансов на спасение. Порою кажется, что духовная культура существует на земле не благодаря нашей жизнедеятельности, а вопреки ей. И все-таки она существует…

Культуру часто путают с цивилизацией, с ее техническими усовершенствованиями, с навыками современных удобств, с комфортом общественной жизни, защищенной законодательно. Но писанный людьми закон порой подменяет такие нравственные категории, как совесть, достоинство, честь и любовь.

Если основа цивилизованности – рационализм, то основа духовной культуры – нравственность. И в этом смысле скрипка Страдивари – плод культуры, а самый замечательный компьютер и умение им пользоваться – плод цивилизации. Это такие же разные плоды, как нравственность и законопослушание. Если первое зиждется на божественном начале, то второе имеет в своем фундаменте множество подпорок – от принятого в том или ином государстве представления о пользе дела до страха перед наказанием.

– Понимаешь, Саша, смутное время тянется, как правило, пятнадцать-восемнадцать лет. Я много об этом читала, – сказала как-то Ксения Александре. Они любили иногда поговорить масштабно, сама жизнь к этому подталкивала.

– С какого года ты, Ксень, считаешь наше смутное время?

– С 1985-го, с начала перестройки.

– Значит, недолго осталось ждать и скоро оно закончится?

– Надеюсь.

– А если не закончится?

– Тогда это будет уже не смутное время, а что-то совсем безысходное.

– Главное, деньги забирают все большую власть, – сказала Александра.

– Я знаю людей, которые прошли испытания и войной, и тюрьмой, и сумой, и безответной любовью, и славою, а испытания деньгами не прошли. Помнишь у Экзюпери: жил на одной планете человек, который ни о чем не думал, ничего не чувствовал, а только деньги считал, считал, считал…

– При советской власти за деньги мало что можно было купить, но советская власть декларировала великие духовные ценности. Сейчас все покупается и продается, а декларируются как высшее благо только жратва и тело, – сказала Ксения. – Деньги ликвидируют идеалы, разрушают шкалу нравственных ценностей и приводят отношения между людьми в горизонтальное, плоское состояние. Когда власть цифр станет абсолютной, народа не будет, а будет только население, строго разделенное на две части: малая часть – работодатели, а основная – наемные работники. И кормить, и развлекать тех и других будут совершенно раздельно, хотя, говоря по большому счету, из одного котла. Большой человек с маленькими деньгами – это печально. Маленький человек с большими деньгами – это опасно.

– Интересная лекция, – усмехнулась Александра, – ты как биолог выступаешь…

– Считай, как биолог, – засмеялась Ксения, – хотя ты ведь тоже от биологов недалеко ушла.

Наступил, наконец, для Ксении и Александры очередной отпуск. На отдых в заморскую страну подруги взяли с собой внучку Александры Анну Тадеушевну, невысокого роста, стройную молодую женщину необычайно похожую на свою прабабушку Анну Карповну в том последнем мирном 1913 году, когда Анна Карповна и ее муж адмирал с восьмилетней дочерью Марией ездили в гости к родственникам во Владимирскую губернию, а потом на пикник на речку Нерль с ее незабываемой церковью на берегу. Александра не могла помнить свою мать такой, какою была сейчас ее взрослая внучка Анна, такой ее помнила только старшая сестра Мария.

Анна сидела у иллюминатора, а ее бабушка Александра и тетя Ксения рядом. В свое время Анна окончила факультет иностранных языков и работала в представительстве крупной французской фирмы в Москве. Она была замужем, разошлась, детей у нее не было, и она жила с бабушкой Александрой в той самой большой квартире, где жили они и при советской власти. Летели третий час, уши давно привыкли к ровному гулу моторов, и он почти не мешал разговаривать.

– Нам грех роптать. Москва – это не вся Россия, и мы с тобой на плаву. – А я была в своем степном поселке, вот там нищета и жуть. Комбикормовый завод не работает – животных нет, чтобы их кормить. Все разграблено. Женщины живут и кормят семьи огородами, а оставшиеся мужики пьют самогон. Молодых нет вообще. А тебя, Саш, опять орденом наградили… У тебя их много.

– У меня немного. Много орденов и медалей, Ксень, было только у одного человека на Земле, у Юрия Гагарина – шесть тысяч девятьсот двадцать четыре.

– Что там в окошке, Ань? – спросила бабушка.

– Облачность. Иногда внизу мелькает море, но очень редко.

О разном говорили подруги между землей и небом. О детях, о внуках, о работе, о своей стране в целом. Русский человек не может не поговорить в пути о России в целом, глобально.

– В истории еще не было такого грабежа и разорения государства, – сказала Александра. – Когда же окончится этот пир Валтасара?

– Не преувеличивай, – не согласилась Ксения. – А Атилла с его гуннами? А Чингисхан? А всякие вандалы и прочие? А столетняя война в Европе? А Карфаген? Да, и Россию разоряют не в первый раз. Увы, все было под луной. Человечество не обучаемо. А пир Валтасара окончится, когда ему предначертано, – не раньше, не позже.

– Ну, ты оптимистка, – усмехнулась Александра. – Анечка, мы прилетим засветло? – обратилась она к внучке.

– Вряд ли, ба, на юге быстро темнеет. Но все решено, не беспокойся: нас встретят и доставят в отель. Выспимся, с утра посмотрим Карфаген, а потом нас повезут в санаторий на их знаменитую талассотерапию. Там мы и будем жить на берегу моря.

– Про нашу Родину тоже можно сказать, что она Карфаген, – вдруг заметила Ксения, – так что мы из Карфагена в Карфаген.

Зашелестело и заговорило по-английски бортовое радио. Командир корабля сообщал, что полет проходит на высоте девять тысяч метров и что до Африки еще полтора часа лета.

VII

С каждым годом все теснее обступают русскую церковь новые здания тунизийской столицы, обступают так напористо, что совсем на нет обрезали кусок земли, бывший еще совсем недавно ее двориком. Теперь церковь оказалась прямо на улице, у тротуара.

Раньше неподалеку от церкви в начале главной улицы города горел на солнце позолоченный конный памятник первому местному президенту Бургибе. Все на памятнике было позолочено лучшим образом – каждая шпора, каждая складка одежды, каждая черточка лица горделивого всадника, каждый миллиметр конской стати и конского достоинства в натуральную величину. Теперь памятник перенесли в другой район города, а на его месте водрузили стелу с часами. Для тех, кто не знает, что здесь было прежде, – это просто городские часы, показывающие точное местное время, а для тех, кто помнит золоченого всадника, намек на преходящесть всего земного.

Пальмы, что стоят вдоль проспекта, так подросли, что поднялись выше белых стен и сравнялись с голубым куполом церкви Воскресения Христова в Африке, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова на Нерли, которую навечно запомнила Мария Александровна с детских лет. И теперь в ее пустынной отшельнической старости Марии Александровне иногда снится та поездка в 1913 году, когда они с мамой и папа́ гостили у тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Снится, как плывет над полями, над рассеченными проблесками речки и окутанными в легчайший цветной туман лугами белая церковь с зеленым шатровым куполом, то ли плывет, то ли висит между землей и небом, между прошлым и будущим. А вода в речке Нерль совсем прозрачная, а берега песчаные и песок чистый, мелкий. Церковь стоит на низком берегу, а на другом, чуть более высоком, пасутся хорошо ухоженные пятнистые коровы. Вот ударили к обедне колокола в знаменитой церкви: негромко, звонко, чисто, – они все пошли молиться. Праздник большой – Троица. И на ступенях церкви, на паперти, и внутри храма разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахнет травяным соком и увядающими цветами…

Обычно после такого сна старая графиня берет лупу и, чтобы всколыхнуть живое в душе, читает первую запись в чудом сохранившемся с тех времен маленьком дневнике – изящной книжице с переплетом, затянутым в дымно-розовый муар с темно-бордовым корешком. Чернила в те времена были очень стойкие, и плотная бумага впитала их достаточно глубоко, так что теперь, по прошествии десятилетий, первая запись цела и невредима:

«Мы ездили в церков Покрованонерли. было хорошо. Мама тетя Поля дядя Костя пели песни на гитари. Вода в речки теплая луга и каровы очен красивыя».

Весной каждую ночь сирокко наметает на широкие ступени церкви Воскресения Христова в Тунисе толстый слой желтоватой пыли, и каждое утро сторож Али тщательно сметает эту пыль со ступенек и паперти.

– Зачем, Али? – смеются знакомые прохожие. – За ночь опять наметет.

– Ничего, – отвечает Али, – утром я снова уберу. Так учили меня в легионе.

К старости Али стал очень гордиться тем, что когда-то служил в знаменитом Иностранном легионе. В последнее время он даже сменил свой гражданский голубой берет на зеленый. Достал из заветного кованого сундучка с пожитками и стал носить по будням зеленый берет легионера, а изредка белое кепи, предписанное в Иностранном легионе с 1983 года для ношения во дни особых событий. К старости у многих просыпается ребячливое желание иметь какой-то знак отличия как свидетельство не напрасно прожитой жизни[34].

Жизнь и судьба всему дают свое место и свой смысл, заранее никому не известный. Разве в день Троицы на заповедных берегах Нерли, когда молилась она, маленькая, вместе с отцом и матерью в той пахнущей душистыми травами чудо-церкви, разве могла Мария Александровна предположить, что будет она доживать свой долгий и такой мимолетный век в сухом и чистом полуподвале русской православной церкви в Тунисе, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова-на-Нерли?

Доживать не из бедности, а с единственной целью и надеждой, чтобы не похоронили ее без обряда отпевания, чтобы закончился ее земной путь согласно православным канонам, почитаемым ею с младых ногтей.

Из всех суждений о религии ближе всего были Марии Александровне слова Чехова о том, что между понятиями «нет бога» и «есть бог» лежит огромное поле, и перейти его человеку нужно самому. Перешла ли она это свое поле сама? Строго говоря, и да, и нет. С рождения ее наставляли на путь родные и весь строй жизни вокруг нее. А потом, когда в неполных пятнадцать лет она оказалась один на один со всем остальным миром, ее вера в бога, во-первых, уже была заложена в ней, а во-вторых, она укрепилась и обострилась тем, что ей в значительной мере только и осталось, что уповать на Господа. И она уповала, и была вознаграждена интересной и долгой жизнью, в которой присутствие провидения чувствовалось весьма заметно. И теперь, на десятом десятке, она свято верила, что Господь не оставит и ее, Марию Александровну Мерзловскую, отпоют в этой церкви обязательно. Поднимут по крутым ступенькам и отпоют.

Прежде она, Мария, редко вспоминала о сестрице Сашеньке, а сейчас все чаще и чаще. Такое впечатление, что жива Александра, жива… где-то там, в России… Говорят, прогнали Советы-моветы, ну и что? Жизнь-то прошла! А сестрица вспоминается ей кудрявая, белокурая, в белоснежной пелеринке. Такой она только ее и помнила. Когда грузились на корабли в Севастополе, Сашенька была малюткой.

Видит Мария Александровна не очень хорошо, слышит и того хуже, зато осязание и обоняние у нее, как у юной. В этих последних двух колеях она и старается двигаться. Слава богу, она еще удерживает в памяти стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, и это укрепляет ее душу, наполняет жизнь отсветами гармонии.

Слабеет, конечно, с каждым днем, особенно по весне, но пока никому не в тягость, а это для нее главное. Бывшие ее воспитанники Сулейман и Муса – молодцы, давно прикрепили к ней женщину, которая приходит каждый день и, по необходимости, берет в стирку белье, готовит и убирает. Иногда Мария Александровна все так же перебрасывается отдельными фразами с церковным сторожем Али, который, кстати сказать, как бывший капрал Иностранного легиона, очень неплохо говорит по-французски, хотя Марии Александровне понятен и доступен и его родной тунизийский диалект арабского языка. По большим церковным праздникам приезжает из Бизерты навестить Марию Александровну Настя Манштейн – дочь командира эсминца «Жаркий» лейтенанта Александра Манштейна. Хотя какая она сейчас Настя? Она – Анастасия Александровна Манштейн-Ширинская, в течение пятидесяти лет преподавательница математики в Бизертинской гимназии, а теперь и уже давно староста храма Александра Невского в Бизерте. Анастасия моложе ее на восемь лет, – когда-то это была пропасть, а сейчас разница в возрасте почти сошла на нет.

Давным-давно, в феврале 1939 года, на праздновании новоселья в только что отстроенной вилле Марии Александровны молоденькая учительница математики Настя Манштейн подарила ей иконку Казанской Божьей Матери, которая сохранилась у нее со времен детства, проведенного в Бизертинской бухте на корабле – общежитии «Георгий Победоносец». Вон эта иконка – в красном углу последнего жилища Марии Александровны. Даст бог, и в гроб ее с ней положат. По этому поводу Мария Александровна даже написала крупным почерком и разложила на видных местах небольшую памятку. Не завещание, поскольку завещать ей нечего, а именно памятку – должны не забыть, должны вспомнить.

А ту прекрасную виллу на морском берегу, вернувшись в Тунизию, она подарила младшему из сыновей Фатимы, а своих воспитанников – Мусе. Старший – Сулейман – не обиделся, она много для него сделала, связала со многими нужными ему людьми и во Франции, и в Америке.

После шестидесяти жизнь полетела с таким молодецким посвистом, что Мария Александровна не успевала годы считать.

В судьбе каждого человека встречаются такие люди, которые как бы окончательно перенаправляют жизнь в другое русло. Таким человеком для Марии Александровны стала знаменитая в православном мире греческая геронтесса Гавриилия.

Геронтессу, что значит старицу, носительницу духовного дарования «старчества», Мария впервые встретила в Португалии на мосту Салазара, а точнее, у подножья величественного монумента Христу, вознесшегося над прибрежными водами и Лиссабоном. Потом она встречала ее в Индии, затем в Сирии и Ливане на циклопических камнях Баалбекской веранды. Все четыре встречи были вполне случайными и, вместе с тем, предопределены свыше; во всяком случае, так всегда казалось Марии Александровне, когда она вспоминала об этих встречах с Гавриилией.

Что особенного было в монахине? Чем она отличалась от большинства людей?

Вроде бы ничего особенного и вроде бы ничем не отличалась.

Да, все было так до тех пор, пока вы не заговаривали с ней. А как только она начинала говорить, все преображалось чудесным образом. Небольшого роста, неприметная на первый взгляд, пожилая монахиня в темном платье и белом головном платке вдруг поражала вас юношеской свежестью, живостью каждого движения и словно первозданной простотой каждого произнесенного ею слова. А главное – лучезарностью, которая исходила от нее и отражалась на всех, кто находился в поле ее зрения. Она свободно говорила на многих языках и бывала во многих странах мира, притом путешествуя налегке и без денег. Она помогала страждущим с горячим желанием и вразумляла приходящих к ней для наставления простыми словами, в основе которых была Вера, Вера и еще раз Вера.

– Я пропахала полмира без денег, и всегда Бог открывал мне путь, – сказала она Марии в одной из встреч, – не держись за деньги – они не объединяют людей. Объединяет только любовь. А что есть Бог? Любовь. Я знаю, что рано или поздно ты последуешь моей дорожкой. Необходимы три вещи: Вера, Вера и Вера. Когда призывают меня, я всегда говорю «Да». Почему? Не спрашиваю. Знаю только, что я на правильном пути, в постоянном присутствии Божием. И меня ничто другое не интересует, кроме самого малого, что я делаю среди беспредельного Создания Его.

Да, монахиня Гавриилия подтолкнула ее к тем действиям, к которым Мария давно примеривалась, но не отваживалась их начать. Свое немалое состояние и имущество Мария Александровна постепенно и очень рационально передала неимущим и малоимущим. Пока был жив мсье Мишель, он помогал ей в этом деле очень хорошо, а с раздачей оставшегося она справилась сама. Притом все это совершалось без малейшей огласки. Мария Александровна прекрасно осознавала, что тысячи людей в этом мире сделали до нее то же самое и не поставили это себе в заслугу.

Жила она попеременно то в Португалии, то во Франции. Несколько раз ездила в Америку к Аннет, Анатолю, отцу Лавру, который неуклонно поднимался по иерархической лестнице. Наконец она решительно вернулась к берегам своего девичества в Тунизию, раздала все оставшееся тамошнее имущество и поселилась доживать свой век под церковью Воскресения Христова.

VIII

Поездкой в Африку занималась Анна, а у нее все было разложено по полочкам, все определено заранее, все предусмотрено, кроме того, чего не предусмотришь. Так что и бабушка Александра, и тетя Ксения чувствовали себя при ее сопровождении уверенно и вольготно.

Вчера они прилетели затемно. Притом тьма опустилась внезапно, как это и бывает на юге. Подлетали, вроде еще не стемнело, а приземлились в полной темноте с ярко горящими, бегущими вприпрыжку вдоль взлетной полосы синими и желтыми огоньками.

– Мы за тобой, Ань, как за каменной стеной, – выходя после завтрака из отеля, порадовалась Ксения. – Ой, какая теплынь! А дома снег. Смотрите, девочки, какое небо синее! За нашей московской хмарью я и забыла, что такое бывает.

– Запаримся мы в шерстяных кофтах, – заметила Александра.

– Ничего, ба, сейчас гид подъедет на своей машине, там и положишь кофту.

По Аниной программе утром до жаркого солнца они должны были съездить на бывшие здесь неподалеку развалины древнего Карфагена. Посмотреть на свежую голову Карфаген, потом вернуться в отель, отдохнуть, пообедать, а там и ехать за тридцать километров на курорт к морю, к знаменитой талассотерапии, знаменитым морским грязям, которыми лечили свои недуги еще римские легионеры Сципиона Младшего – Африканского.

– У нас полчаса свободных, – распорядилась Анна, – гид говорит по-французски.

– Считаешь, поймем? – насмешливо спросила внучку Александра.

– Считаю, поймете – одна профессорская голова хорошо, а две лучше. А чего не сообразите, я объясню на пальцах.

С любовью глядя на внучку, Александра Александровна в который раз подумала о том, до чего же она похожа на свою прабабушку Анну Карповну. Так же пожимает плечами, так же готова к пикировке в любую минуту. Такое же у нее лицо, – вроде не выразительное, но это пока она не улыбнулась, пока не просияли ее светоносные карие глаза.

Тут подошел к ним полненький смуглый мальчуган лет одиннадцати с легким пластмассовым блюдом на голове, а в блюде и в руках – аккуратненькие букетики желтоватых цветов жасмина, завернутые в разноцветные бумажные кулечки. На мальчике чистая белая футболка, чистые джинсовые шорты, светло-серые носки в тон и крепкие коричневые сандалии, тоже очень аккуратные, вычищенные. Мальчик улыбается очень искренне, не то что без тени заискивания, а даже с некоторым подчеркнутым достоинством. Его черные лукавые глаза прирожденного торговца сияют весельем, надеждой и отвагой.

Наверное, оттого, что у мальчика такой веселый, достойный, ободряющий вид, не купить у него цветы просто невозможно.

– Нельзя у такого хорошенького мальчугана не купить, – говорит Ксения.

– А куда мы их? – спрашивает Александра.

– Да ничего, ба, возложим на развалины Карфагена, – поддерживает Ксению Анна и покупает у мальчика три букетика цветов в синем, красном и желтом кулечках, протягивая ему купюру в десять динаров.

Мальчик лезет в карман за сдачей, но Анна отмахивается от него: дескать, ничего не надо.

– Мерси! Гран мерси! – радостно говорит мальчик. В это время из гостиницы вываливается гурьба говорливых немецких туристов, мальчик тут же направляется к ним, но, приостановившись и обернувшись к своим недавним покупательницам, вдруг говорит: «Зба-си-ба!» (В арабском языке нет звука «П».)

– Пожалуйста! – смеются ему в ответ и Анна, и Александра, и Ксения, им так приятно услышать родное слово.

– Смотрите, девочки, а вон и церковь с нашим восьмиконечным православным крестом, – первой увидела дальнозоркая Александра. – Через дорогу. Вперед!

И все трое, переждав поток машин, перешли улицу, по обе стороны которой стояли высокие финиковые пальмы с их чешуйчатыми, окостенелыми на вид стволами и длинными зеленоватыми листьями, словно вырезанными из жести и как бы подхваченными в пучок у самой верхушки.

На обочине улицы у церкви были припаркованы два очень дорогих и несколько заурядных автомобилей. На тротуаре у самой паперти два седовласых черноглазых и чернобровых господина в дорогих светлых костюмах и белых рубашках при галстуках беседовали на смеси арабского и французского с худеньким стариком в парадном обмундировании капрала Иностранного легиона: в черных армейских ботинках, светло-серых брюках, плотной белой рубашке с короткими рукавами и синими погонами со свисающей на плечи красной бахромой эполет и в высоком белом кепи, который предписывалось носить в легионе только по случаю событий особой значимости.

– Хороша, чертовка! – при виде Анны сказал по-французски один из солидных господ, похожих на братьев, другому. – Куда ты смотришь, Муса? Вон она!

– Молодые люди, – окинув господ холодным царственным взглядом, сказала Анна, – молодые люди, вы могли бы быть поскромнее в виду храма!

– Она права, Сулейман, – сказал по-арабски один из пожилых господ другому.

Немолодые, богато одетые господа смутились, а старик в форме капрала был явно доволен, он даже отвернулся, чтобы не показать этого.

– Аня, что ты им сказала?

– Да ничего особенного, ба, сказала, чтобы не отпускали сальности в виду храма.

– Господи, до чего ты похожа на мою маму! В последние годы она так же могла посмотреть и так же сказать. Берет свое графская кровь.

– Бабушка, ну что ты! – смутилась внучка.

– Ой, у вас косынки, а у меня нет, – воскликнула Ксения, – так нельзя. Ладно, я на улице подожду.

Небольшой храм был полон прихожан. Из раскрытых настежь арочных дверей наносило запахом ладана, расплавленного воска и свечного нагара, слышалось пение женского хора. В эту минуту, троекратно воскликнув «Господи, помилуй», хор смолк и вступил священник, невидимый с порога из-за голов паствы, тоже неясно различимых в намоленой полутьме храма, в отблесках возженных свечей с их непременными запахами расплавленного воска и свечного нагара, с золотисто-серыми полосами света, бьющими в узкие окна под куполом.

Вступил священник:

– Боже духов и всякия плоти, смерть поправый, живот мiру твоему даровый: Сам, Господи, упокой душу рабы твоея…

Голос священника был глуховат, негромок и за плотно стоящими прихожанами ни бабушка, ни внучка не расслышали произнесенное священником имя. А он продолжал:

– …вместе светле, вместе злачне, вместе покойне…

– Кого отпевают? – шепотом спросила Александра стоявшую вплотную к ней женщину.

– Графиню Марию Мерзловскую, – так же шепотом был ответ.

Все остальное совершалось как во сне. Крепко ухватив за руку внучку, Александра нашла возможность протиснуться к открытому гробу и священнику в белых парчовых одеждах – епитрахили и фелони, расшитых золотыми и серебряными крестами и восьмиконечными звездами.

В полированном гробу из красного дерева лежала маленькая фигурка в бумажном венчике на лбу. Точно так же лежала когда-то на отпевании, но не в таком массивном гробу ее мать Анна Карповна. Если бы даже Александре и не сказали, что это ее сестра, она все равно узнала бы Марию безошибочно, до того похожа была она сейчас на мать. Как и когда-то у Анны Карповны, лицо ее старшей дочери Марии было ясное, разглаженное, помолодевшее на много лет, только очень маленькое… и когда отсветы горящих свечей, отражаясь от иконостаса и от расшитых серебром и золотом одежд архиерея падали на ее лицо, то казалось, что его освещала доверчивая детская улыбка.

Отпевание было полным с многими песнопениями, молитвословиями, с чтением Священного писания и пением стихир.

Никто не скажет, слышала ли все это Мария?.. Чувствовала ли каким-то пока непостижимым образом, что над ней склонилась младшая сестра Александра и мать в облике ее правнучки Анны?..

Никто этого не скажет. Известно лишь то, что душа Марии пока находилась здесь, в храме, в пределе земном. Находилась и, возможно, внимала всему происходящему с благодарной радостью: и за достойное отпевание, и за нечаянную встречу с родными.

Архиерей наконец прочел разрешительную молитву. Раба Божия Мария освобождалась от грехов вольных или невольных и примиренная с богом и людьми отпускалась в загробную жизнь.

Чтобы для всех скорбящих у гроба прощание было весомее и нагляднее, полагалось кому-нибудь из родных вложить листок с текстом молитвы в правую руку усопшей.

Владыка знал, что у Марии нет, и не может быть здесь никого из родных, но все-таки он почему-то спросил:

– Родные есть?

– Есть, – раздалось в полной тишине. – Я младшая сестра Александра.

С удивлением взглянув на Александру, седобородый архиерей на секунду замешкался, но затем все-таки передал ей листок. Когда-то она вкладывала подобный листок в правую руку матери своей Анны Карповны, такой опыт не забывается. Взяв кисть правой руки сестры своей Марии, она вложила в нее молитву, отпускающую в мир иной.

Под пение стихир: «Приидите, последнее целование дадим…» люди стали обходить гроб с телом, прикладываться к иконке Казанской Божьей Матери на груди усопшей и бумажному венчику на ее лбу, с поклоном просить прощения за вольные и невольные обиды.

Простились с Марией и сестра ее Александра, и внучка ее сестры Анна, так похожая на их незабвенную маму Анну Карповну.

Наконец, лицо Марии закрыли покрывалом, и архиерей посыпал широким крестом на тело землю, переданную ему старостой бизертинского храма Александра Невского Анастасией Манштейн-Ширинской – русскую землю, которую привезли ей недавно из Севастополя моряки Российского Черноморского военного флота.

Посыпая здесь, в Тунизии, русскую землю на тело усопшей русской женщины, Владыка произнес, как и было положено: «Господня земля и исполнение ея вселенная и вси, живущие на ней».

Оказывается, не зря сказала однажды Марии геронтесса Гавриилия: «Мир слишком мал для тех, кому есть воля Божия встретиться».

А между тем, солнце поднималось все выше и припекало все горячей. Асфальт на дороге начинал кое-где плавиться, наполняя округу запахами смолы и мазута. Белесое зыбкое марево дрожало в створе широкой улицы, на которой стояла в Тунисе церковь Воскресения Христова, так похожая на русскую церковь Покрова-на-Нерли.

Подъехал сверкающий черным лаком автомобиль – катафалк. Церковный сторож Али в форме капрала Иностранного легиона стал показывать водителю, как лучше припарковать машину. Из арочных дверей храма уже выходили люди, освобождая дорогу выносящим гроб с телом Марии в последний путь.

Мальчик у гостиницы продал последние два кулечка желтоватых цветов жасмина двум стареньким американкам в лиловых букольках и побежал за новой партией товара. Пробегая вприпрыжку по боковой улочке мимо сидящего на тротуаре нищего, закутанного с головы до ног в иссиня-черный плащ с капюшоном, мальчик ловко бросил в его розоватую, похожую на морскую раковину ладонь монету достоинством в целый динар – сегодня был у него хороший «русский» день. Радость обладания жизни переполняла его неокрепшую душу.

Нищий глубоко поклонился. Он знал, что мальчик делится с ним не из львиной хозяйской доли, а из своих маленьких кровных денежек.

Юный потомок лучших торговцев Древнего мира – карфагенян не жадничал – он верил в свою звезду.

Конец

11.04.2011

Лев Аннинский. В своем плену

Мы тоже русские, но другие.

Вацлав Михальский.

Храм Согласия.

Они – другие! А я хочу своего.

Вацлав Михальский.

Одинокому везде пустыня.

Сразу объясню словосочетание, поставленное в заголовок: оно – не плод моих индивидуальных художественных потуг, а неофициальный полутермин, имевший хождение в первое послевоенное десятилетие, когда не умерла еще надежда, что солдаты, канувшие «без вести», вернутся из немецкого плена (эта надежда умерла в 1955 году, когда Аденауэр и Хрущев «разменяли» последних военнопленных).

Все это десятилетие рядом с «немецким пленом» шелестело шепотом произносимое, незаконное:

– Их еще в своем плену много…

Это был тоже плен, неотвратимый и смертельный, и все-таки загадочным образом – «свой».

Литературе долго не позволяли приоткрыть завесу секретности и над тем, и над этим пленом. Но к 60-м годам – разрешилось. Немецкий плен вернул в наше сознание Шолохов «Судьбой человека». Свой плен – Солженицын, который это шелестящее словосочетание упразднил, заменил литым: ГУЛАГ.

И то, и другое к середине 60-х годов можно было осмыслять. Но порознь. А загадка таилась в том, чтобы осмыслить их в единстве, в общем истоке, в паре или, как сказали бы летчики, в спарке.

Близок был к такому осмыслению Гроссман, но ему быстро объяснили, что подобные раздумья наш народ выдержит не ранее чем через пару сотен лет, – и роман «Жизнь и судьба» запретили.

А в эту самую пору в далеком от столичных страхов Дагестане уперся в вышеозначенную загадку молодой русский прозаик с польским именем: Вацлав Михальский и буквально спрессовал оба плана (оба плена): плен германский и плен советский, заставив своего героя бежать и оттуда, и отсюда, потерять при этом имя (то ли он Адам, то ли Алексей), потерять ногу (вместо нее – деревянная культяшка), – чем подсказано было и название романа (вышедшего в 1967 году в Махачкале и только двадцать лет спустя в Москве – им Михальский открыл первое свое «Избранное») – «17 левых сапог».

Интересно, предчувствовал ли двадцатипятилетний махачкалинец, что отыграется этот сапог сорок лет спустя в романе «Одинокому везде пустыня», когда сгинет от прямого попадания немецкого снаряда молодой хирург по имени Адам и останется его вдове Сашеньке от суженого один сапог…

А фотокарточки, рассеянные взрывом и влипшие в края воронки, срифмуются с тем, как старшая сестра Сашеньки Мария в далеком и «мирном» Марселе, сходя с ума от одиночества, «с истерическим хохотом упав на огромную кровать», заметит на одеяле разбросанные листки…

И чужое имя – лейтмотив: страшно человеку открыться, и носит он – среди своих! – псевдоимя, спасительное проклятое клеймо…

На лейтмотивах строит Вацлав Михальский не только каждое произведение – лейтмотивами пронизана вся многолетняя толща его работы: в первых книгах предсказана и обозначена та загадка, над которой ему суждено биться всю жизнь.

Загадка, в плену которой находится человек, – это угроза, но не нависающая извне, а исходящая «изнутри», может, от собственной души, и уж точно – от «своих».

Вроде бы мирное послевоенное детство, теплый южный город между горой и морем, заросшие развалины старого аула на улицах Клары Цеткин, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, сезонные ветры «Иван» и «Магомет», овеивающие лица Гаджи и Зухры, Ахмета и Ахата, Ганночки и Адильки… «Адилька, ты кто? – Белорусская татарка»…

И вдруг из этого райского танцевания – удар в переносье, сокрушительный, подло усиленный свинчаткой… Ты оседаешь на пол, а ударивший уже убежал, и кто он – никогда не станет известно.

А не сокрушат переносье – так поскользнешься на родном предательском мелководье, насмерть разобьешься – затылком о торчащий из песчаного дна якорь.

Не смеются герои раннего Михальского, вернее, глаза у них не смеются; глаза – «цвета запекшейся крови». У праздничной гирлянды – «цвет ужаса». В чеховско-ялтинской благодати отпускникам-экскурсантам внезапно вспоминается Камю:

«Жизнь – ложь, и она вечна».

Экзистенциальный тупик?

Начинается литературный путь Михальского с «Баллады о старом оружии», где старуха-горянка отправляется на фронт, чтобы вручить солдату-сыну дедово ружье – это написано за два года до того, как триумфально прошел по экранам «Отец солдата» Резо Чхеидзе[35], – с тем еще отличием, что старая Патимат у Михальского изначально и фатально обречена, хотя героику Отечественной войны ее фигура, конечно, своим простодушием подкрепляет.

А упирается этот литературный путь в тот самый вопрос, который изначально укутан в туман: откуда зло? Или в людях непременно должен быть довесок неосознанной мерзости ко всем их осознанным добродетелям?

Молния войны может обозначить выход. Или безвыходность. Теплый южный городок будет испепелен огнем пустыни. Или выдержит. Веселый ералаш интернационала будет расколот войной. Или выдержит. Россия сгорит. Или выдержит.

Закончим, однако, с национальным вопросом. Тем более что Михальский все время «незаметно» поддразнивает нас на этот счет. Появляется, например, на первой же странице романа «Одинокому везде пустыня» завхоз больницы, переобмундированный по военному времени в замначгоспиталя по тылу. Зовут его Ираклий Соломонович. Но если вы настроились очередной раз позубоскалить на тему «дружбы народов», то напрасно. Фамилия Ираклия Соломоновича – Горшков, и играет этот лихой снабженец по ходу романа весьма серьезную и сюжетно необходимую роль. Если вы попутно поймали в этом персонаже отблеск еврейского анекдота, то это вы поймали, а автор чужд желанию вас развлечь и прячет свой юмор «в уголках рта» – мысли его по национальному вопросу весьма серьезны.

Среди народов, втянутых в историческую карусель, его особое внимание вызывают поляки, украинцы, французы, немцы и, понятно, русские.

Особый разговор – об арабах, описанных с большим тактом и замечательным знанием дела, – но это и впрямь особый разговор, требующий другой статьи.

Вернемся к полякам.

Поляков Михальский высматривает и опознает в любой ситуации. По имени. По отказу от имени. По горькому ощущению, что чужое дано, а свое запрятано. Кости прадедов разбросаны по миру и в Западной Европе, и в России – «дважды на чужбине лежит одинокий юноша, никогда не видевший свою милую Польшу». Это – в век царских войн с горцами. А в век Катыни? «Когда я не буду нужен, меня ликвидируют, но пока что я нужен». Польский тип реакции – гордость, с какой приемлется нечеловеческий жребий. Достоинство в беде. Упрямая память. Дальний потомок шляхтича, сосланного на Кавказ после очередного варшавского восстания, русейший писатель, в жилах которого давно уже больше казачьей крови, донской или кубанской, чем польской, – имя свое бережет ревностно: Вацлав Вацлавович. И эта черта Михальского вызывает у меня уважение.

Сюжет украинский. Может показаться пародией на современную незалежность: уборщица живет в Москве, но русского языка не знает и знать не хочет – объясняется исключительно на мове. Дочка ее – Саша Галушко – ученица медицинской школы – находит, что это даже выгодно: в школе много парней и девушек с украинскими фамилиями, гораздо более веселыми, чем ее. «Например, Перебийнос, Макитра, Нетудыручка… Как правило, это дети наехавших в Москву с Украины по временному найму… разнорабочих».

Опять-таки: не поддавайтесь анекдотическому отблеску этой «макитры». Дело серьезно! Украина прикрывает Россию. Сашенька – никакая не дочь разнорабочей, она дочь адмирала, уничтоженного советской властью, и мать ее – никакая не уборщица Ганна Галушко, а графиня Анна Мерзловская, знающая, что, если она произнесет хоть фразу по-русски, стукачи и слухачи по выговору вычислят в ней классового недобитка, и Сашенька сменит медицинскую школу на Карлаг.

Сестре ее Машеньке такая участь не грозит: заброшенная судьбой в Тунис, она с честью носит свою родовую фамилию: Мерзловская – в глазах французов это еще и повышает ее престиж.

Общей оценки французского национального характера в период между двумя мировыми войнами Михальский, похоже, избегает. Что-то отважное и стеклянно-хрупкое… Словно махнув рукой, Михальский замечает: вы, мол, и сами все знаете. Иногда кажется, что за всех французов отдувается опереточная красотка, ставшая губернаторшей, у нее на все один ответ: «О-ля-ля!». А передана трагедия французов – и потрясающе – через Анри Филиппа Петена, фигура которого была у нас после войны окружена презрением: предатель, сдавший страну Гитлеру, самими французами приговоренный к смерти. Михальский все это знает. Но знает и другое: что герой Вердена, спасший Францию от немцев в 1916 году, попытался спасти Францию и в 1940-м – через сепаратный сговор с Гитлером. Просчитался старый солдат.

Мы наталкиваемся здесь на противоречие, в понимании Михальского почти фатальное: взятый отдельно, любой человек понятен, честен и, как правило, добр, но ничто не спасает его, когда он попадает в смертельную тесноту общности: в армию, в партию и – самое страшное – в толпу.

Выделите из немецкой общности Эрвина Роммеля – вы будете покорены его талантом, находчивостью военачальника, человечностью. Гитлеризм сжимает его в своих рядах – и он обречен.

Немцы как целостность укладываются у Михальского в одно измерение: строй, порядок, орднунг. Чтобы избавиться от этого ощущения, надо выдернуть немца из строя. Его, палача, сделать жертвой. Его, сверхчеловека, подобрать израненным, обессиленным и – вопреки всякому «орднунгу» – вылечить, спасти. И простить?! Да, во всяком случае, пожалеть.

Пленного немца лечат в нашем госпитале. Он не понимает, почему: ведь я же враг! Понимают – наши: даже если враг – все равно вылечим. Польская самоотверженная героищизна и русская запредельная всеотзывчивость сокрушают душу немца.

Да не немца, немчика семнадцати лет. Не палача – охранника. Раненного, потому что на мину наступил. На немецкую мину, из тех, что его родители на своих заводах в фатерланде произвели.

Важнейший мотив: если ты во что-то вляпываешься, то не в чужое – в свое.

Еще один взгляд «в сторону» – прежде чем окунуться в русскую Смуту. Римский стратег Сципион, названный Африканским за то, что сокрушил и уничтожил Карфаген… Впрочем, если учесть, что Мария Мерзловская, нашедшая убежище и приют в Тунисе, живет недалеко от развалин Карфагена и любит бродить по этим развалинам, то такой эпизод в сюжете Михальского вполне оправдан… но не это приводит его к давнопрошедшему эпизоду из Древней Римской истории, а то, что Сципион, сначала сокрушивший военную мощь Карфагена, а потом истребивший (обманом и вероломством) всех его жителей, – умирая в своей римской постели, узнает, что по происхождению он сам – карфагенянин, спасенный во младенчестве от смерти и воспитанный римлянами.

Вот болевая точка, повергающая в неизбывный ужас нормальное человеческое сердце. Ты думаешь, что уничтожаешь чужое. Не обольщайся: ты уничтожаешь – свое.

А теперь – в волны российской беды.

Из двух дочерей убитого красными адмирала Мерзловского младшая, Саша, остается в СССР, старшая, Маша, оказывается в эмиграции.

Саша временами готова наложить на себя руки; она знает, что живет чужой жизнью, что красные отняли у нее все, что прежней России нет, а есть – «пристройка к кочегарке», где ютятся они с мамой, есть деревянный ларь, куда они сложили книги, выброшенные на помойку победоносными пролетариями, когда те вселились в буржуазные квартиры и приготовились писать свою историю на месте истории России.

Маша временами готова наложить на себя руки; она знает, что России больше нет, что на месте России – захватчики, не имеющие имен: вместо имен у них партклички: «К власти пришли псевдонимы!». А люди с именами – Россию упустили, и упустили именно потому, что имели честь: воспитанные в духе благородства, – «не могли противостоять тем потокам лжи, вероломства, бесчестья и изуверской низости, что обрушили на них новые захватчики».

То есть: России нет. Ни в СССР, ни в эмигрантском рассеянии.

А что есть?

Это видно еще из одного диалога – двух братьев-адмиралов, один из которых эмигрировал, а другой остался. Диалог братьев – продолжение диалога сестер. Эмигранту предложили гражданство и солидную должность на французском флоте.

«Он отказал:

– Весьма польщен… Но присягал на верность России и только ей одной могу служить как человек военный.

– Но ведь вашей России больше нет, а ваш родной брат… служит в военно-морском министерстве СССР (правильнее – в наркомате. – Л. А.).

– Дело моего брата – это его личное дело… А моя Россия все равно будет, даже если я ее не дождусь».

А для Михальского она есть? Где?

На первый вопрос ответ ясен: да. На второй вопрос нет ясного ответа. Советская власть – это не Россия. А власть антисоветская? То есть нынешняя, демократическая?[36] Нет, и это не Россия, это «что-то» на ее месте.

Россия – это то, что взорвалось, рассыпалось, разлетелось в 1917 году. Для сестер Мерзловских – это то, что разделило их в 1920 году на крымской пристани, когда озверевшая толпа штурмовала пароходы. Разметало сестер: пятнадцатилетней Маше посчастливилось уплыть – ее мать с двухлетней Сашей на руках была оттеснена от причала и попала под власть «новых захватчиков».

Вот и прослеживает Михальский в заочном диалоге судьбы двух сестер, потерявших связь и ничего не знающих друг о друге. Бытие исчезнувшей России в двух умопостигаемых проекциях. Исчезновение России в двух реальных проекциях. Стереофония псевдобытия, не знающего, бытие ли оно или уже нет.

Иногда судьбы сестер сопоставляются по элементарному контрасту. В Москве особист пытается завербовать Сашеньку в сексоты, а когда это не удается, запирается в своем кабинете и пьет горькую, чтобы заглушить муки совести. А в Париже Машенька помогает губернаторше выбрать наряд для очередного светского раута или катит в Бизерту вдоль средиземноморского побережья в роскошном кабриолете.

Тут бомбы, грязь, кровь, бред раненых, операции под обстрелом. А там – «русский бал», на котором обещали присутствовать столпы эмигрантского культурного Олимпа, и вопрос в том, продефилирует ли на этом балу Мари в общей блестящей толпе приглашенных или ее еще и объявят индивидуально.

Иногда Михальский старается уравновесить контраст фактур, показывая, что Мари, прошедшая школу на заводах «Рено», разбирается и в том, где какие «гайки, шайбы, тягачи, грязь и копоть». Хотя сквозь эти балансы контрасты все равно проступают.

Но не это определяет климат повествования, а ощущение общей фатальной судьбы, незримой связи, таинственной переклички в жизни сестер. Отсюда аура предчувствий, ритм провиденциальных встреч и невстреч, примет и опознаний. Отсюда – и магия повторов (любознательный читатель может подсчитать, сколько раз поминает и цитирует Михальский гениальное тютчевское: «Она сидела на полу и груду писем разбирала…»)…

Письма – как письмена, не дающие распасться бытию. Письмо Марии сестре, которое она не отправит, ибо не знает ни адреса, ни того, жива ли сестра. Пишет в неизвестность. Приказ № 4187 генерала Врангеля войску и флоту, надо немедленно подействовать на личный состав, надо объяснить, почему предпочтителен исход в неизвестность.

Брезжит таинственный «сюжетец» в общем безумии. Иногда кажется, что «все подогнано удивительным образом, – сама судьба и прожитая жизнь, собственно, и образуют сюжет». Две России остервенело расходятся в разные стороны. Две сестры сомнамбулически движутся к встрече. Иногда кажется, что в основе повествования – не хроники кровавого века, а агиографические легенды с заговоренными героями, идущими к чудесному финалу сквозь бесовщину хаоса.

Михальский, видимо, чувствует это. И не дает дальним траекториям «слипнуться» раньше времени. И выстраивает романы в цепочку: «Весна в Карфагене», «Одинокому везде пустыня», «Для радости нужны двое», «Храм Согласия»… А общего имени циклу не дает. Хотя имя напрашивается – «Две сестры» (по аналогии с боготворимыми чеховскими «Тремя сестрами»). Но и ненужная параллель пугает – с «Сестрами» Алексея Толстого (единственного из троих Толстых, кому Михальский не объяснился в любви).

Главное же, чем он снимает оттенок «сказочности» в общем «сюжетце», – он этот «сюжетец» набивает такой скрупулезно выверенной фактурой, что от текста не «чудесностью» веет, а крутым запахом подлинности.

Он, например, подробно перечисляет языки, на которых говорят берберы: они говорят на гхатском, ахагарском, адрагском, туарегском, зенага, рифов, шлех, кбала, занетском, кабильском, джербайском, шавийя, бенимзаб, джефа-нефусском гхадамесском, спуайском, гуанчском, но он, к сожалению, исчез в семнадцатом веке, на нем говорили на Канарских островах…

Для аромата хватило бы и этого канарского, прочая же дюжина диалектов свидетельствует о том, что добыта фактура не в клетке с канарейками, а в реальной Африке, и еще точнее – в реальной Сахаре.

И Сахара описана во всех ее эргах, гамадах, рэгах и прочих геологических срезах. И как одет колониальный часовой у дверей морского вокзала в Бизерте, и зуав во дворце губернатора в Тунисе, и судья племени туарегов, и что такое джаллалабия (рубаха до пят из легкой ткани с разрезами по бокам и вырезами для рук и головы, обшитыми тонким серым шнуром), и такия (белая матерчатая шапочка), и бабуши (очень похожие на наши закрытые шлепанцы).

Иногда эти подробности, не вобранные в узкий сюжет, движутся параллельными курсами. Возникает панорама жизни русской эмиграции, выверенная по двум сотням мемуарных томов. Возникают картины стратегического, оперативного, тактического масштаба – из истории мировых войн.

Вкус к военной истории у Михальского (который принадлежит к поколению, через опыт фронта не прошедшего), в свое время поразил Валентина Катаева, и он даже предсказал писателю путь баталиста. Теперь можно уточнить: в прицеле у Михальского – не только Великая Отечественная война и война Гражданская как продолжение Первой Мировой, но и период между войнами, в частности – судьба русской армии и флота после того, как они были вытеснены из Крыма войсками Фрунзе. Как-то выпала эта тема из работ советских историков: те все больше праздновали разгром Колчака, Деникина и Юденича; Врангель же и отплывшие с ним последние белогвардейцы только тем и помянуты были, что последние, а куда они делись после Крыма, то ли в Турцию, то ли в Болгарию, то ли еще куда подальше – нам не было дела.

Меж тем белый флот отбыл несдавшимся. Андреевские царские флаги трепетали на кормах судов, на грот-мачтах реяли французские – Франция согласилась принять опеку. Флот гордо проследовал в Бизерту, где был приветствован с воинской честью (маршалом Петеном), а также облит если не грязью, то дезинфекцией (в статьях левых журналистов), писавших, что русских беженцев надо бы проверить на предмет гигиены, а также на наличие фальшивых денег. Писали также, что эти русские зря бежали от своих красных преследователей – надо бы до конца сражаться…

Все это мы знаем теперь благодаря Михальскому.

Воистину счастливым моментом была для него встреча с девяностолетней старушкой, доживавшей свой век в подвале русской православной церкви в Тунисе. Старушка уже плохо видела и слышала, но она хорошо помнила и рассказывала: жизнь Марии Мерзловской встала из ее рассказов.

Знала же судьба, в чьи руки вернуть из архивного небытия и «Бизертинский морской сборник», который был изучен, откомментирован и обнародован Михальским-издателем прежде, чем Михальский-писатель начал «Весной в Карфагене» цикл романов.

Его работа – важное восполнение нашей памяти, и слава богу, что Вацлав Михальский вернул эту главу в отечественную историю, ибо бег истории стремителен – только и успевай в сносках припоминать, чей след мы провожаем в забвенье. (Замечательны сноски Михальского. В них он объясняет читателям, кто такие: Мата Хари, Надежда Дурова, Габриэль Шанель и Блаженный Августин, как звучит в подлиннике общеизвестная цитата из Канта, что именно сказал о ремесленниках от искусства Болеслав Прус и где служил генерал Брусилов в 1917–1920 годах. Я с удовлетворением прочел у Михальского, что такое ВЦИК и кто такие особисты. Но когда он объяснил в специальной сноске, что такое колхоз… вот тут-то я и почувствовал, как стремительно летит История.)

Есть, однако, вопросы, не поддающиеся забвенью.

Фатальна ли вражда народов?

«Раньше Мария думала, что самые лучшие люди на свете русские, а теперь, поживя на чужой стороне, поняла, что и французы лучшие, и арабы лучшие, и евреи лучшие, и чехи лучшие, и немцы лучшие, и прочие народы каждый для себя лучший; все хороши, только они другие…»

А на другом конце пылающего континента Сашенька вслушивается в рассказ казачки:

«Мы тоже русские, но другие: нас расказачили».

Машеньку не расказачивали, не раскулачивали, ее «разрусачили». Она мысленно отвечает: «Они – другие! А я хочу своего».

Какого своего? В каком варианте? В индивидуальном? В коллективном? Третьего вроде бы не дано.

«Русская доля: поговоришь с каждым в отдельности – вроде бы нормальный, умный человек, а все вместе – толпа, которую могут взять в оборот и унизить до полускотского состояния урки и недоучки…»

Ненавидя урок и недоучек образца 1917 года, Машенька решает «действовать во благо России только в одиночку». И даже анонимно. «Не вступая ни в какие объединения, партии, группы, союзы». Ибо «здесь все мираж, все неправда, сон, а явь там, где меня нет».

Но «там» – такая партия и такой Союз, что лучше уж страдать здесь.

Результат: пустота. Душевное опустошение, охватывающее тебя независимо от того, помогла ли ты стране, где тебя «нет». Мария Мерзловская помогла: вычислила, сколько у Роммеля танков в Африке, чем подтолкнула осторожных британцев к решительным действиям. Повлияла на ход войны! Мата Хари не сдюжила такое, хотя и сложила голову. А Мария Мерзловская сдюжила, да вот жить ей после этого досталось лет до ста. Жить – ощущая неизбывную пустоту в себе и вокруг себя.

Можно ли было избежать подобного жребия?

Да. Но для этого надо было оказаться душой «в нашей буче, боевой, кипучей» – той самой, которую заварили «урки и недоучки».

Кажется, сейчас мы упремся в главную неразрешимость.

А те благородно воспитанные и высоко образованные господа офицеры, которые, пятясь, сдали Россию уркам и недоучкам, помнят ли, от кого сами-то происходят?

«…И всегда, всякий раз История Государства Российского пишется заново, новыми холуями… а разве с Романовыми было не то же самое, что и с нынешними владетелями живых и мертвых душ? Они ведь тоже начали писать историю страны с 1613 года, повесили наследника престола, трехлетнего Ивана, и начали… Боже, неужели так будет и после советской власти?..»

В том, что советская власть – ненадолго, мать Машеньки и Сашеньки, графиня Мерзловская, в девичестве Ланге, в укрывище Галушко, не сомневается. Она сомневается в другом: «Что будет после? Будет ли лучше?»

Вацлав Михальский, которому судьба дала увидеть конец Советской и установление антисоветской власти, отвечает на вопрос своей героини так:

«Когда страной правит одна банда, государство считается тоталитарным, а когда по очереди две или больше – демократическим».

Утешившись таким образом, давайте возвратимся к тем «ополоумевшим» русским, которые в 1917 году захватили Россию, а в 1920-м обратили в бегство неополоумевших, в том числе благородных белых адмиралов, чьи дочери стали несчастными. Откуда такая «бездна народного безумия»? С чего это в народе вдруг объявилось столько выродков, «способных к палачеству»? Их что, прислали в Россию в запломбированных вагонах? Или эти, присланные, всех остальных – «одурачили»?

Одурачили. Только не они…

…А те, что научили их задавать себе и окружающим вечные вопросы, на которые нет ответов, настроили жить «где-то в светлом будущем».

«Ах, это светлое будущее – сколько вреда принесло оно русским, эти вечные наши разговоры о светлом будущем, что-то вроде подслащенной отравы…»

И в 1917-м?!

«…и в 1917 году народ не белены объелся, а именно пустопорожних разговоров о светлом будущем. Русские классики тоже здесь поработали, тоже невольно приложили руку… Если бы Чехов…»

Ну вот. И Чехов. Автор любимейших «Трех сестер», чуть не наизусть выученный, спасающий души и в знойной предвоенной Сахаре, и в знобкой предвоенной Москве.

«…Если бы Чехов дожил до революции, то наверняка остался бы в России, и его бы шлепнули в Крыму или сгноили в темнице в порядке благодарности за беседы о светлом будущем».

Всё! После такого удара не встают.

Интересно: а если бы Чехов и другие русские классики, выкинутые победителями на помойку и вытащенные побежденными в ларь, – если бы не заморочили народ эти умники своими химерами, какие дети природы бродили бы теперь в описываемом пространстве, какие урки гуляли бы «в заповедных и дремучих страшных муромских лесах» и какие другие урки наводили бы здесь свои порядки?

– Мы свои, свои! – кричат узники Освенцима освободителям. А те им: – Кто вы такие – не знаем!

Семнадцать левых сапог подсчитывает молодой писатель Михальский, мучительно думая, что с этим делать.

Думает и маститый писатель Михальский. «Одинокому везде пустыня… Для радости нужны двое». И терпеливо ведет двух сестер по медленно сближающимся маршрутам. От весны в Карфагене 1921 года к весне в Праге 1945-го.

А мы остаемся в плену проклятых вопросов, им перед нами поставленных.

В своем плену.

Что ни говори, а Михальский – белая ворона в современной прозе. Или – мамонт, если искать ему более монументальное измерение. Обязательно – белый. Если учесть истоки повествования, сразу же твердо нащупанные в бело-красном месиве Гражданской войны.

Дело и в самом жанре. Писать многотомную эпопею и публиковать ее на протяжении десяти лет – в ситуации, когда литература пляшет на ежегодных счетах купли-продажи, и тексты бывают рассчитаны на сезон (успеть распродать!), и стилистика выворачивается наизнанку (только бы заявить о себе на рыночном аукционе – перехватить внимание – успеть!).

Чтобы в этой ситуации писать том за томом историю двух сестёр (мысленно молясь на автора «Трёх сестёр» с его загадочной невозмутимостью) – тут надо иметь, кроме упрямого авторского героизма («героищизны» – польские предки в чести у Вацлава), еще и казачью боевую неуёмность (казачьи предки – тоже в чести). Не говоря уже о чисто русской всеотзывчивости, неотделимой от самоотверженности, когда чужое делается своим, потому что свое братски (или вынужденно) поделено с чужими…

Но, похоже, что на шестом томе Вацлав Михальский все-таки завершает эпопею.

«Ave, Maria!»

От победных майских дней 1945 года действие перетекает в осень 1948-го, к Ашхабадскому землетрясению, потом к полету Первого Спутника в 1957 году, потом к «смуте» 1990-х (по ходу которой предполагается и время, предуготованное «смуте» в истории, и срок ее окончания – начало XXI века). Действие, охватившее таким образом век XX, завершается в самом начале века XXI, когда у гроба старшей сестрички почти случайно оказывается старенькая младшенькая, и вековое странствие душ (и тел) друг к другу вроде бы завершается…

Странствие – через «весь мир».

В ходе этого странствия к Бизерте времен Первой мировой войны и Севастополю времен Великой Отечественной добавляются, помимо глубинок Советской России, «глубинки» Северной Африки, а также Франция, Португалия и – отдельными штрихами – Америка.

Поневоле (впрочем, почему поневоле? – по воле автора и встречной согласной воле читателя) размах-разброс действия навевает мысль о художественной модели «вселенского» прицела, об осмыслении путей истории, о человеческой жизни как таковой, то есть о смысле ее мучений.

Смысл этот взвешивается с помощью великих душезнатцев (от Ювенала, считавшего утрату смысла жизни ради самой жизни – вечным позором, до Толстого, видевшего смысл жизни в самой жизни, и до Достоевского, учившего любить жизнь больше, чем ее смысл) – тогда становится понятно, что две сестры, мысленно ищущие друг друга на протяжении всей жизни, ищут у Михальского не просто друг друга, но… смысл. Смысл того, что с ними случилось. Смысл того, что произошло с жизнью вокруг них. Смысл того, что было и будет на этой земле.

Так есть смысл или нет смысла?

Вроде бы есть. Встречаются сестры на последней странице шеститомной эпопеи. Всю жизнь чаяли, мечтали, боялись и жаждали встречи, ничего друг о друге не знали: старшая запомнила младшую на руках у матери (еще миг – и белый флот, отчалив от Крыма, увезет старшую в изгнание; младшая старшую вообще не запомнит: останется в СССР, вырастет, станет мастером спорта, пройдет фронт и, зная о старшей сестре, не решится ее разыскивать. Как и старшая – младшую – чтобы ей не навредить).

Так преодолели ли сестры эту сценографию абсурда, эту фантасмагорию расколов и столкновений, эту пустыню страшного века?

Преодолели.

Как?

Уже глубокой старушкой, в оттепельно-контактные времена, младшая почти случайно, в ходе отпуска внучки, взявшей ее в поездку, попадает с ними в Бизерту и – почти случайно же – оказывается в тамошней православной церкви на чьем-то отпевании. Плохо расслышав, переспрашивает имя усопшей.

И слышит имя своей старшей сестры.

Схватившись за руку внучки, младшая, потрясенная, протискивается к гробу и видит маленькую фигурку с бумажным венчиком на лбу.

Вот я и спрашиваю: эта встреча – за гранью всякой мыслимости, за старческой чертой, за пределами сил – это увенчание жизненного пути? Или это бесовская усмешка «нечистого», сунувшего венцу человечества бумажный венчик на чело?

Что должен думать Вацлав Михальский, доведя пути своих героев (и прежде всего героинь) до такого апофеоза? Где тут смысл и где пародия на смысл? И что такое реальность с ее всамделишными миражами и туманными призраками, убивающими насмерть?

И в конце концов: есть ли хоть какой-то общий смысл в этих переворачивающихся обстоятельствах?

Да, есть, отвечает Михальский. Нет, нету, – тотчас добавляет. И варьирует это двойное мироощущение словами младшей героини:

«У меня нет сил на вранье, а еще меньше сил на правду».

Ни Ювенал, ни Толстой с Достоевским в этом состоянии не прибавляют сил. Разве что Чехов? Который сказал, что между понятиями «Бога нет» и «Бог есть» лежит поле, которое каждый должен перейти сам?

Переходя поле вслед за сестрами, Михальский повторяет:

«Сказать правду невозможно и солгать невозможно».

А может, это мы так приближаемся к ответу? Может, правда – это правда ее невозможности?

Прослеживаю дальше мироощущение, зафиксированное в шести томах эпопеи.

Жизнь непредсказуема. Но в этой непредсказуемости все без конца повторяется в формах, изумительно, издевательски симметричных. И притом контрастных до неправдоподобия. То ли это «да», то ли «нет».

Каждое мгновение человеку приходится выбирать между «да» и «нет». За переделами мгновения жизнь течет так, что эти «да» и «нет» преследуют человека бесконечно. Каждая ситуация настигает человека по-своему, но от магии зеркальной похожести спасения нет. Михальский старается разгадать эту магию, работая на контрастных подобиях.

Он, например, точно фиксирует (с учетом поясного времени) час трапезы обеих сестер, чтобы в этой одновременности получше действовал контраст: что едят там и что тут. И что пьют, конечно.

С питием проще: на Руси пропуском к задушевности служит добрый стакан самогона, по опустошении которого звучит третий проклятый вопрос бытия: «Ты меня ув-важаешь?» Обитатели Запада в это время смакуют винтажное порто с его изумительным послевкусием и решают вопрос о том, в каких случаях дессертное порто уступает сухому марки Мердок.

А с запахами? Тут все измеряется привычной на Западе «Шанелью», которую по-боевому осваивают наши послевоенные генеральши, и тут – внимание! – в музыке сфер опять обнаруживается бесовская хитрость: Мерзловская-старшая советует душиться «чуть-чуть за ушами», не более, к коему совету вынуждены прислушиваться новопроизведенные советские модницы… Общероссийский же запах? Он остается в диапазоне «угольной гари и пропитанных мазутом шпал».

У Михальского столь тонкая и хитрая нюансировка этих подробностей быта, что лучше не попадаться ему на крючок.

Например, 10 октября 1948 года. Очередная зеркальная трапеза. В Париже подана на завтрак чашка кофе со сливками (при непременной реплике: «Отличный кофе!») и свежие круассаны «с душистым нормандским сливочным маслом и абрикосовым джемом». А в Ашхабаде в этот час… ты уже ждешь по контрасту какой-нибудь затирухи из жмыха… Врешь: в Ашхабаде на обед: «украинский борщ со злым красным перцем по желанию, жареная на углях баранина и холодная московская водка в запотевшей бутылке».

Откуда такая роскошь? А трапеза происходит среди развалин города, уничтоженного землетрясением, среди десятков тысяч неубранных тел погибших, среди десятков тысяч покалеченных, которых надо срочно спасать… Хирурги для этого должны иметь силы, поэтому кормят их по особому рациону… а вокруг – пустошь… рухнувшие стены тюрьмы, зэки, похватавшие в разбитых милицейских отделениях оружие…

Так и хочется завершить художественное взаимовглядывание кушающих горькими словами: «Что, съели?»

Михальский не хочет знать тупых и предсказуемых пропагандистских контрастов, он чуток к мельчайшим деталям, которые контрастируют непредсказуемо. В толпе детей, спасенных из-под развалин, он замечает восьмилетнего мальчика, потерявшего мать и двух братьев, ему предсказано блестящее будущее и золоченые памятники при жизни.

Следует сноска, мелким шрифтом: «речь идет о Туркменбаши».

Что вы должны почувствовать, прочитав эту лаконичную справку? Желание остановить страшную поступь реальности? Вернуть этого мальчика в «счастливое детство»? Это немыслимо, невообразимо. Это кощунственно, наконец.

Надо вытерпеть, вынести чугунную поступь реальности. А кому что суждено в ней: кому золотое царствие, а кому мародерская пуля в затылок, – не угадаешь.

Самое страшное – даже не горы трупов, а горы ампутированных конечностей, которые на носилках вытаскивают из палат санитары.

И именно мародер – безликий, неуловимый, статистический убийца – кажется в картине Михальского настоящим вершителем личных судеб.

Бытие идет вперед тяжелыми, смертельно-неотвратимыми шагами. Свои и чужие разделены фронтами. Гибель влетает воющим снарядом, так что в воронке остается только «левый сапог».

Но на микроскопическом, «молекулярном» уровне этого убийственного бытия действуют… ну, я же сказал: безликие мародеры. По обе стороны фронта. Без имени, без памяти, без смысла. Возникают непредсказуемо и исчезают бесследно, оставляя жуткое ощущение воли (или свободы?), гнездящейся в потаенных складках бытия – именно потому, что в открытую там негде гнездиться.

Эти вестники дикой воли возникают (и исчезают) у Михальского, как призраки. Гибель висит над людьми так безымянно, что в лучшем случае будет сноска (кому гибель от мародерской пули, кому золоченые памятники). А если все-таки спасли человека, от которого вроде бы один левый сапог оставался у воронки, то… на горной тропе выворачивается безымянный камешек, и от жизни, которой было посвящено шесть томов романа, – остаются в памяти близких только «трагические глаза»… и никакого описания похорон.

Жизнь и смерть обмениваются жертвами в молчании. Словно компенсируя эту немоту, Михальский живописует повседневный быт своих героев (по обе стороны «железного занавеса») с такой скрупулезно выверенной щедростью, что она кажется иногда чрезмерной, – но эта неукоснительная действительность бытия ежедневно лезет в глаза, чтобы обернуться гибелью, не имеющей ни имени, ни причины… Глаза все равно «трагические».

Это мироощущение проходит лейтмотивом через все шесть томов эпопеи Михальского вплоть до самого финала.

«Век шествует путем своим железным». Он, как катком, подавляет всех. Десятки и сотни обстоятельств ложатся так, что человеку только и остается примириться с происходящим.

«Так карта легла».

Или – более возвышенно:

«Бог располагает».

Или менее возвышенно:

«Судьба ведет. Взяла за шкирку и повела».

Угадывать, куда повела, бессмысленно.

«Жизнь летит и сметает всех в одну кучу».

А смысл, смысл?!

В смысл можно верить.

«Все не зря в этой жизни, все переплетается и скручивается самым причудливым образом».

Можно не верить.

«Такая жизнь у нас крученая…»

И никто не виноват. Лучше не загадывать, снаряд ли дальнобойный прилетит по твою душу или пуля мародера.

Фатален ход исторических событий. Так было, так есть и так будет.

«Человечество необучаемо».

Но в порах, в капиллярах этого необучаемого человечества зло и добро прячутся непредсказуемо. И наоборот, спасение придет, когда не ждешь. Добрый человек может явиться тебе на помощь среди развалин Севастополя или Ашхабада так же неожиданно, как может и пройти мимо… а то и доканать мародерски… впрочем, чаще – помочь и спасти. По непредсказуемой, чисто русской «логике души».

«В жизни Александры Александровны не раз случалось так, что в трудных обстоятельствах ее выручали случайные люди, лишь соприкоснувшиеся с ней, казалось, только для того, чтобы поддержать; эти люди вдруг возникали из небытия и, сослужив ей верную службу, навсегда исчезали из ее судьбы. Она всю жизнь помнила каждого из них, они были для Александры Александровны как знаки свыше, как посланцы от ее ангела-хранителя».

Но если отдельный человек в этой «куче» вынужден полагаться на ангела-хранителя, то куда трагичнее этим же людям, когда они втиснуты в социальные цепи, в воюющие армии или, что еще страшнее, если они оказываются во главе армий.

Михальский прикован к судьбам таких невольников истории, хотя часто опускает эти судьбы в сноски, видимо, чтобы не мешать двум главным героиням мечтать в этом хаосе о встрече. Сноски, обширные и фундированные исторически, интересны настолько, что хочется их извлечь из мелкого шрифта… но воля автора – повторяю – закон. Да и действуют такие «герои сносок» именно по закону возмездия, а не потому, что судьба непредсказуемо тащит их за шкирку. Закон тут действует безапелляционно. И равен смертному приговору.

Самая горькая доля – у маршала Петена.

Спаситель Франции от немецкого вторжения в 1915–1918 (Верден – Компьен).

Предатель Франции, капитулировавший перед немцами в 1940 (Компьен – Виши).

После освобождения страны от гитлеровцев приговорен вернувшейся в Париж французской властью к смертной казни.

Так спаситель или предатель?

Или опять: и то, и другое?

Получается так… у Михальского это описано в излюбленном «зеркальном» ключе:

«После побега де Голля в Лондон Петен приговорил его к смертной казни за измену Родине.

Затем де Голль приговорил Петена к смертной казни за измену Родине.

Понятно, что ни тот, ни другой никогда не изменяли Франции. Просто так карта легла, как сказала бы Мария Александровна и как говаривал сам де Голль».

Де Голль не успел помиловать Петена, потому что сам потерял власть в январе 1946-го. Но в августе 1945-го он успел через два дня после приговора заменить маршалу смертную казнь пожизненным заключением, в коем старик и дожил до 95 лет, слыша шум родного моря за стеной тюрьмы, а самого моря из-за стены не видя.

Тем же мелким шрифтом, в примечании, Михальский дорисовывает характеры:

«А если ко всему этому еще добавить, что Петен и де Голль служили в одном полку, что оба прошли мясорубку Вердена, в которой погибло 2 миллиона человек, что де Голль был адъютантом маршала Петена, а Петен крестным отцом первенца де Голля Филиппа, то картина получится вполне шекспировская».

Так быть или не быть в этой истории справедливому приговору? Предатель? Или спаситель, предупредивший кровавое нашествие гитлеровцев, которые потопили бы Францию в крови, попробуй она сопротивляться? И не обошлось бы дело теми потерями, которыми рассчитались французы с костоломной свалкой Второй мировой войны.

Дело все-таки не в том, как «легла карта». Дело в том, на что может или не может решиться нация, оказавшаяся перед роковым выбором. Таков и выбор вождей (фюреров, каудильо, генсеков, маршалов, генералов). Генерал Франко, при всей его ненависти к марксистам, коммунистам и прочим активистам левого фронта, – не дал же Гитлеру ни одного испанца на Восточный фронт! И Салазар, это империалистическое пугало нашей пропаганды, сумел отвести свой народ от линии фронта, – да еще именно через Португалию пролегла линия спасения евреев, бежавших от Гитлера.

Один народ ищет путь выхода, запасаясь терпением в покорстве, другой избирает гибель в схватке. И никто не смеет судить со стороны: та или эта «карта» должна лечь тому или иному народу в кровавом безысходе. Сами испытайте, каковы эти «карты» наощупь! И чего стоит выбор. Сербы и хорваты дерутся, оказавшись по разные стороны фронта расколотыми на половинки. А чехи продолжают при гитлеровцах жить и работать в неволе: клепают танки, которые с немецкими крестами на боках идут под Севастополь и Сталинград.

А кто бьется насмерть в безысходной ситуации?

Поляки, раздавленные с двух сторон и не примирившиеся.

Русские, ответившие на германское вторжение Великой Отечественной войной.

Поляки – безысходная душевная боль Вацлава Михальского. Все должен потерять его герой Адам Домбровский. Не только жизнь – имя. А спасется как новоиспеченный какой-нибудь Половинкин – все равно живой камень шатнется под ногой, и полетит Адам в пропасть. Останутся в памяти родных как неизбывный, детьми и внуками унаследованный признак поляка – трагические глаза.

А русские?

А русские, распинаясь между крайностями, в которых реализуется то «свое», то «чужое», отпускают у Михальского шуточки:

«Хорошо быть русским. Чужие не убьют, так свои достанут».

И, разрушая очередной раз все «до основанья», а затем строя «новый мир» и обнаруживая, что нового не получается, – продолжают думать не столько о стране, сколько о «вечности».

«Ты думаешь, Россия погибла навечно?»

Такая завороженность «собой» в плане вечности – и притом: «собой не дорожит наш великий народ»! Что это?

Я бы сказал: сомнамбулическое шествие с периодическими поворотами на 180 градусов.

И непременно при таких поворотах правители искренне объясняют подданным (и самим себе), что иначе нельзя, что настало время перемен и что вот-вот будет лучше.

«Лучше не будет», – понимает умудренная опытом мать обеих Мерзловских, Марии и Александры. Михальский подкрепляет ее раздумья (не мелким, а крупным шрифтом):

«Советская власть не вечна, но дело не в одной лишь власти. Придет другая, и что, народ перестанет быть для правителей расходным материалом? Вряд ли».

Дело, стало быть, не в том, как называется власть. Не в том, кто оказывается у руля на то историческое мгновенье, пока его не отбросит от руля… другая новоизбранная команда… а скорее всего, порыв исторического ветра, от которого стадо шарахнется вспять.

Михальский находит другой, более убедительный образ:

«Когда стадо поворачивается назад – хромые бараны идут впереди. Двадцатый век особенно убедительно проиллюстрировал эту восточную мудрость. Вся история человечества неоднократно свидетельствует о том, как стремительно, почти мгновенно собрание граждан может стать толпой, а толпа стадом».

Как полукровка, двумя «нерусскими» корнями бесповоротно вросший в «русскость» (казачьими «половинками» мы с Михальским родственны по «плоти», духом же родственны половинками изгойскими: мои евреи такие же дети безысхода, как его поляки) – я солидарен с его пониманием русскости. Но при одной существенной оговорке. Нет у нас никаких пришлых правителей, для которых народ – расходный материал, наши правители – сами исходный материал. И вербуются они из нас же. Из того же народа, над которым оказываются временщиками. И народ их терпит. Или даже ищет на свою голову. Потому что без головы еще хуже: схватит вслепую судьба за шкирку и потащит неведомо куда.

Вчера этот начальник вешал плакат «Слава КПСС!». Сегодня он вешает плакат «Христос воскрес». На том же месте.

Пусть вешает. Ему не позавидуешь.

А нам-то что делать?

А нам – сидеть у окошка в роскошной вилле изгнания или во временном бараке героического отечества и чувствовать себя в самом несчастном мире самым счастливым народом.

О счастье мы всегда лишь вспоминаем,

А счастье всюду, может быть, оно

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

Да это ж Бунин! Великий русский поэт, ставший во Франции Нобелевским лауреатом. Во Франции он и помер, вспоминая о родине и не решаясь в нее вернуться.

Нельзя ли кого-нибудь поближе в свидетели нашего нынешнего состояния?

Можно. Игорь Шкляревский, знаменитый русский поэт и переводчик «Слова о полку Игореве», лауреат Государственной премии СССР:

«Определения “читательское счастье” я не встречал, но знаю, что оно не изменилось – уютный свет из лампы, ветер за окном и книга, классический роман Вацлава Михальского…»

Читаешь классический роман и чувствуешь, как оживают, сплетаясь в памяти, разбитые судьбы своих и чужих, и выпрямляется душа в своей стихии – в неубитой ауре русской культуры, в художественном плену характеров, надежд, судеб.

В своем плену.

Лев Аннинский.

Примечания

1

Сексот – секретный сотрудник НКВД. Удивительно, но даже и в те суровые времена это слово употреблялось в народе исключительно в негативном смысле. Сексот – наушник, стукач, доносчик, осведомитель.

2

У любви, как у пташки крылья (фр.). Самую «испанскую» оперу «Кармен», как известно, написал французский композитор Жорж Бизе по мотивам одноименной новеллы французского писателя Проспера Мериме. И либретто оперы изначально написано по-французски. И премьера ее состоялась 3 марта 1875 года в Париже. Опера провалилась, музыкальные критики были единодушны в своем мнении: «Музыка бесцветна, невыразительна, и в ней нет романтики». Через три месяца тридцатишестилетний композитор умер с горя.

3

Людовик XIII (1601–1643) правил Францией с 1610 по 1643 год. Хотя правильнее будет сказать, правили его фавориты: сперва дядя Альберт, а после его смерти в 1621 году – знаменитый кардинал Ришелье, прадед того самого Ришелье, которому поставлен памятник в Одессе.

4

В 1947 году престижнейшая премия Аполлинера была присуждена за книгу стихов «День» Эрве Базену, в последующем Президенту Гонкуровской академии. Любопытно, что в 1979 году писатель был удостоен в Москве Ленинской премии мира. Так что у маленького Поля из маленького Труа был в финале достойный соперник.

5

Вагон-кровать (фр.).

6

Заместителем военного министра.

7

Популярное в СССР издание, публиковавшее произведения русских и переводных авторов многомиллионными тиражами.

8

Мнимая беременность (лат.).

9

Увы, это было всеобщее заблуждение, и мировая пресса его горячо поддерживала. На самом деле спутник был всего лишь шаром диаметром 58 сантиметров, и его отражающая поверхность была слишком мала для визуального наблюдения. На самом деле красной летящей звездочкой был не сам спутник, а центральный блок ракеты весом 7,5 тонн, который вышел на ту же орбиту, что и спутник. Ошибка тиражировалась всеми видами мировых СМИ, и поправлять ее не имело смысла, потому что спутник летал и подавал радиосигналы, которые мог принять любой радиолюбитель в любой точке планеты Земля. «Бип! Бип! Бип!» – так звучали позывные нашего спутника. Спутник летал 92 дня, до 4 января 1958 года, и сделал 1440 оборотов вокруг Земли, преодолев около 60 миллионов километров. Запуск первого спутника Земли в СССР явился полной неожиданностью для США, где буквально накануне было объявлено, что в стране создана совершенная система ПВО, исключающая любые угрозы. «Исключающая» и «совершенная», а тут каждые полтора часа над Америкой пролетает неуязвимый советский спутник. Как писала в те дни «Нью-Йорк таймс»: «90 процентов разговоров об искусственных спутниках Земли приходилось на долю США. Как оказалось, 100 процентов дела пришлось на Россию…»

10

28 июля 1957 года в Москве открылся 6-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов, на который приехало 34 тысячи человек из 131 страны мира. Эмблемой фестиваля стал Голубь мира, специально придуманный для фестиваля Пабло Пикассо. Фестиваль в Москве стал возможен благодаря «хрущевской оттепели» и поразил воображение граждан СССР радостью свободного общения нашей и зарубежной молодежи. К фестивалю открылся стадион «Лужники» и многое другое. Здесь впервые прозвучали «Подмосковные вечера» в исполнении Владимира Трошина и Эдиты Пьехи.

11

В данном случае речь идет о весьма распространенном в странах Средиземноморья алеппском сорго (Sorghum halepense L.), которое также называют Джоксовой травой или Чумай.

12

Выражение из жаргона русских картежников. Согласно легенде, жил в России где-то на рубеже XVIII и XIX веков помещик, у которого в собственности находился чернокожий мальчик – «арап». Когда помещик проигрывал все, он делал последнюю ставку «на арапа».

13

Речь идет о приеме И. В. Сталиным китайской делегации во главе с членом Политбюро КПК товарищем Лю Шаоци. Прием состоялся в Кремле 27 июня 1949 года с 23 до 24 часов московского времени. С советской стороны на приеме присутствовали товарищи Молотов, Маленков, Микоян, а с китайской стороны, помимо товарища Лю Шаоци, Гао Ган – председатель правительства Маньчжурии, Ван Цзясян – член ЦК КПК. Встреча была рабочей, помимо переводчиков, в ней принимали участие также эксперты как с той, так и с другой стороны.

Согласно протокольной записи, речь на встрече шла о кредите в 300 (триста) миллионов долларов, который СССР предоставлял Китаю под один процент годовых. Встреча прошла гладко. Товарищ Сталин даже пошутил, что если китайским товарищам один процент годовых кажется маленьким, то они могут его увеличить. «Мы не против», – засмеялся товарищ Сталин.

14

Центральный дом Красной Армии. Впоследствии ЦСКА – Центральный спортивный клуб армии.

15

Речь идет о роддоме № 7, расположившемся в особняке на улице Большая Молчановка, дом № 5 (ныне Новый Арбат). Роддом носил имя Григория Грауэрмана (1861–1921), известного в Москве врача и деятеля медицины.

16

Период в жизни СССР с середины 50-х до начала 60-х годов XX века, отмеченный ослаблением идеологического пресса партийной пропаганды, курсом на «мирное сосуществование» с капиталистическими странами, освобождением многих политзаключенных и их реабилитацией, возвращением к прежним местам проживания ранее депортированных народов, освобождением и отправкой на родину десятков тысяч военнопленных немцев и японцев. Эти годы были также отмечены многими стихийными бунтами, прокатившимися по стране и жестоко подавленными. Важную роль в те времена играла литература, имевшая тогда большое влияние на умонастроение в обществе. Даже слово «оттепель» пошло от одноименной повести Ильи Эренбурга, по поводу чего Н. С. Хрущев заметил: «А само слово “оттепель” подбросил нам этот жулик Эренбург».

17

Моя семья. Эта девочка моя мама пятьдесят лет назад, мой дедушка генерал, моя бабушка – профессор-хирург, моя прабабушка, в девичестве графиня Ланге (нем.).

18

Порт-Петровск (ныне Махачкала) был основан Петром Великим во время второго персидского похода в 1722 году. Пятидесятилетний самодержец России был в то время в полном ореоле величия властелина громадной территории, так что принимавший его на северо-западном берегу Каспия местный шамхал (князь) был очень доволен, что в его дворце «Петр Великий с супругою своею имел обеденный стол».

Через три дня после прибытия на эту полоску земли, зажатую между горами и морем и известную миру еще со времен Александра Македонского, войска которого проходили этим коридором на Индию, в походной церкви Преображенского полка Петр Великий отстоял литургию. А выйдя из церкви, возложил тут же на морском берегу краеугольный камень. Возложил и сказал: «Вот вам еще один морской порт – ворота в Персию».

19

Олива (араб.).

20

Первоначально духи «Красная Москва» назывались «Букет императрицы», и создал их российский парфюмер Генрих Брокар к трехсотлетию Дома Романовых в 1913 году, за что и был пожалован званием поставщика Высочайшего двора Его Императорского Величества. Как известно, попользоваться этим почетным и выгодным званием парфюмер как следует не успел.

21

Имеется в виду секретарь областного комитета ВКП(б), по нынешним временам – губернатор.

22

Речь идет о знаменитой повести Валентина Катаева «Сын полка».

23

Эрвин Густав Йенеке – генерал-полковник инженерных войск, бывший командующий 17-й немецкой армией, оборонявшей в 1944 году Севастополь, скончался в Кельне в 1960 году.

24

Уменьшительное от имени Луиза или Луи. Следует отметить, что в 90 случаях из 100 – Лулу женское имя. Обычно так называют во Франции девочек, носящих полное имя Луиза.

25

Крепленое вино Portwein (Портвейн) производится в Португалии в долине реки Дору. Большие объемы этого вина стали экспортировать из Португалии в Англию после того, как англичане отказались от закупок французских вин из Бордо и стали закупать в массовом порядке португальские вина из долины Дору. Постепенно португальский портвейн получил и более широкое распространение в мире. Созревание обычного (не винтажного) портвейна проходит от 3 до 40 лет. Вторую, значительно меньшую группу портвейнов составляет Vintage Port, винтажные портвейны, которые объявляются виноделами только в особо удачный год для созревания винограда. Это весьма дорогостоящие вина.

26

Известно, что во Франции более 500000 коренных французов исповедуют ислам. Как пишет ежемесячный католический журнал «Actualite Religieuse», если раньше принимали ислам военные и ученые-востоковеды, то сейчас его принимают выходцы из всех социальных слоев общества. Притом некоторые из этих людей имеют не только европейскую, но и мировую известность.

27

Стихи Георгия Иванова.

28

Речь идет об Анастасии Александровне Ширинской, в девичестве Манштейн. Она прибыла в Бизерту на кораблях эскадры в пятилетнем возрасте и прожила в Тунизии до самой смерти в 2009 году.

29

В те времена в советских школах учили из иностранных языков только немецкий и французский. Английский едва-едва пробивал себе дорогу, вернее, ему, английскому языку, пробивали дорогу всей своей государственной мощью США и Англия, на правах младшего партнера. Подобно тому, как насаждался доллар, насаждался и английский язык – этим делом занимались не мелочные псевдопрагматики – «купи-продай, что отцы и деды нажили», а весьма умные люди, масштабные, смотрящие в корень, понимающие, что без английского языка и доллар не пойдет тотально, и товары останутся на складах; люди, отдающие себе отчет в том, что язык – великий проводник, распорядитель и созидатель, незаменимый ничем. Так что можно без преувеличения сказать, что самой большой победой США в результате Второй мировой войны явилось то, что немецкий и французский хотя и остались формально языками международного общения, но их почти повсеместно заменил английский язык.

Только иностранных студентов в США принимали каждый год более 400 тысяч, в СССР их принимали почти в три раза меньше, и все-таки СССР был третьей в мире страной, после США и Франции, по количеству принимаемых иностранных студентов. Руководители СССР всегда придавали большое значение русскому языку как важнейшему политическому, экономическому, идеологическому инструменту, способному проникать в глубины сознания и удерживаться в них долгие годы. Сотни тысяч студентов и курсантов военных училищ выучились в СССР на русском языке, и жизнь показала, что во многих странах они заняли лидирующие позиции и только в XXI веке стали сходить с политической сцены мира.

30

Симптом Щёткина – Блюмберга (синонимы: симптом Щёткина, симптом Blumberg) – резкое усиление боли в животе при быстром снятии пальпирующей руки с передней брюшной стенки после надавливания. Положительный симптом Щёткина – Блюмберга наиболее ярко выражен при перитоните.

Д. С. Щёткин – пензенский врач конца XIX – начала XX века.

31

Когда в 1926 году профессор политэкономии Антонио Салазар получил мандат депутата, то он просидел в парламенте всего один час, а затем, демонстративно сдав мандат и сказав, что не желает участвовать в пустой болтовне, удалился опять в свой Коимбрский университет к студентам и коллегам. Вскоре его снова призвали в правительство и наделили должностью министра финансов. В 1926 году на должности министра финансов Антонио Салазар пробыл всего три дня и ушел из кабинета министров, громко хлопнув дверью. Ему не понравился косой десяток советчиков, которые тут же кинулись его поучать и «ставить в колею». Он желал пробивать свою колею сам и остался верен этой позиции до конца дней. Когда в 1928 году военные призвали его во власть во второй раз, он потребовал «неограниченных финансовых полномочий» и получил их, так началась в Португалии эпоха Салазара.

Любопытно, что сорок лет, из года в год, Салазар писал прошение ректору Коимбрского университета с просьбой «продлить мой академический отпуск еще на год, в связи с государственной необходимостью».

Интересен и тот факт, что все долгие годы исполнения им высшей власти в государстве он жил в двухкомнатной квартире, за которую каждый месяц исправно платил аренду.

Раньше других европейских стран в Португалии была отменена смертная казнь.

После смерти Салазара в 1970 году нигде в мире не было обнаружено его банковских счетов, а в квартире и одежде не найдено ни одного эскудо, доллара, франка и т. д., и т. п.

Антонио Салазар был красив, хорошо сложен, отличался тонким чувством юмора и даже едкой самоиронией. Это был человек исключительно закрытый в личной жизни, можно сказать, таинственный. Он никогда не был женат, а о его романах бытуют весьма смутные и противоречивые сведения.

Его власть называли кафедрократией, имея в виду то, что главные роли в управлении страной играли выходцы из профессорско-преподавательской среды, особыми симпатиями Салазара пользовались гуманитарии. Во все сорок лет руководства Салазара страной его правительство всегда было самым образованным в мире и… что особенно удивительно, самым молодым правительством по исчислению среднего возраста членов кабинета министров.

Благодаря точной экономической политике Салазара Португалия, в те времена третья мировая колониальная держава после Англии и Испании, практически без потерь прошла кризис тридцатых годов.

До того как пришел к власти университетский профессор, губернаторы в колониях чувствовали себя царями и почти не заботились об обязательствах перед метрополией. Вполне штатский человек Салазар сумел навести в губернаторском корпусе такой жесткий порядок, который до него не удавалось сделать военным правителям страны. К началу тридцатых годов он взял всю полноту власти в свои руки. Он в равной степени преследовал коммунистов и фашистов. Он заключил с Франко испано-португальский пакт об иберийском нейтралитете во Второй мировой войне. Он не разрешил Гитлеру пройти через Португалию к Гибралтару и далее в Северную Африку. Вместе с маршалом Петеном он подвигнул к такой же линии поведения в отношении Германии и генералиссимуса Франко, которому помогал в его войне с республиканцами, – только португальских солдат и офицеров сражалось на стороне Франко 30 тысяч.

В 1943 году Салазар предоставил США и Великобритании Азорские острова как военную базу, что значительно сократило подлетное время ВВС США и сыграло свою несомненную роль в деле скорейшей победы над гитлеровской Германией.

В годы Второй мировой войны во всех европейских странах Португалия давала свои въездные визы евреям, которых спаслось через эту маленькую страну сотни тысяч. Более подробно и убедительно об этом можно прочитать в романе Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне» (1961).

В 1949 году Португалия была принята в ООН.

Салазар был свергнут местными демократами через четыре года после его смерти в результате так называемой «революции гвоздик» 25 апреля 1974 года. Наверное, это была первая цветочная или цветная революция, а прочие революции такого рода расцвели в конце XX – начале XXI века.

32

Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский родился в 1898 году в Одессе.

В 1914 году сбежал на фронт Первой мировой войны, награжден Георгиевским крестом 4-й степени.

С 1917 по 1920 год служил во французском Иностранном легионе в Северной Африке, награжден орденом Почетного легиона.

С 1921 года служил в Красной Армии. Окончил Академию имени Фрунзе.

В 30-х годах воевал в Испании на стороне республиканцев.

В годы Второй мировой войны занимал разные высокие командные должности. Дослужился до звания Маршала Советского Союза.

В 1945 году руководил разгромом Квантунской армии Японии.

Дважды Герой Советского Союза, Герой Югославии.

Писал, читал и говорил на русском, французском, испанском, немецком языках.

Любил читать в подлиннике французских философов, а также испанских авторов.

33

ППЖ – походно-полевая жена.

34

Франция принадлежит к тем странам, где всеобщая воинская повинность обязательна и священна, но… но французских граждан не посылали и не посылают воевать в так называемые «горячие точки». Для этого у Франции есть Иностранный легион – военные профессионалы из иностранцев, служащие по найму. Вот почему матери французских новобранцев могут спать спокойно.

35

Интересно, как сложилась бы судьба Вацлава Михальского, если бы в ту пору какой-нибудь умелый режиссер снял по его первой повести фильм «Мать солдата»?

Впрочем, ничто не потеряно: романы Михальского «кинематографичны» – и по динамике действия, и по разработке характеров (особенно женских).

36

Михальский, кажется, единственный, кто называет так и нынешний российский режим; в адрес этого режима нет у него таких прямых проклятий, как в адрес большевиков, но интонация выдает…

Content

Вацлав Михальский
Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Лев Аннинский. В своем плену

Примечания