Анна Кэтрин Грин

Дело Ливенворта

© М. Брыных, А. Красюк, составление, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

Убийца всегда рядом

Имя американской писательницы Анны Кэтрин Грин (1846–1935) в советские времена было вычеркнуто из списков идейно правильной литературы: в «империи зла» ее книги не переводились и не издавались. Удивительно, но к сегодняшнему дню ситуация практически не изменилась: о творчестве Анны Грин знают лишь заядлые фанаты детективного жанра. Объяснить эту вопиющую литературную несправедливость трудно. Возможно, свою роль сыграло предубеждение отечественных издателей: мол, у детектива – не женское лицо. А может, все намного проще и мы имеем дело с банальным недосмотром.

Но пришло время исправить ошибку, а кому-то из классиков – уступить даме место. Не зря ведь Анна Кэтрин Грин считается матерью детективного романа. Причем этот титул достался ей не от критиков или восторженных поклонников: именно Анна Грин впервые использовала слово «детектив» для определения жанра своих романов. Ее роль в развитии и формировании жанра сопоставима с достижениями всех «отцов-основателей». Создав более сорока книг, Грин выработала и отшлифовала формат «детективного сериала»: последовательности романов, объединенных общими героями. Ее же принято считать родоначальницей «герметичного» и «судебного» романов (эти первоначально детективные жанры в ХХ веке обрели второе дыхание и развивались в разных направлениях).

Некоторые идеи Анны Грин оказались настолько удачными, что со временем превратились в готовые матрицы писательского успеха, причем ими охотно пользовались как обычные ремесленники, так и литературные гении. Например, чудесный образ мисс Марпл, прославивший Агату Кристи, позаимствован у Анны Грин. Одна из ее героинь, старая дева Амелия Баттерворт, – это первое пришествие женщины-сыщика в детективную литературу.

Анна Кэтрин Грин родилась в Бруклине, в обеспеченной семье. В юности писала стихи, но без особого успеха. «Дело Ливенворта» (1878) – ее дебютный и наиболее известный роман – был написан втайне от отца и старшей сестры (заменившей Анне мать, умершую при родах). Произведение вызвало в обществе небывалый ажиотаж. По сути, это был первый бестселлер в истории США. «Дело Ливенворта» очень высоко оценил автор «протодетективного» романа «Лунный камень», английский классик Уилки Коллинз.

На родине Анны Грин мало кто мог поверить, что автор этой книги – женщина. В сенате Пенсильвании даже состоялись дебаты, где обсуждался вопрос авторства произведения. Дело в том, что процедура дознания и прочие юридические нюансы ведения следствия выписаны в романе подробно и точно, что будто бы предполагает наличие значительного профессионального опыта в этой сфере. Но никакой загадки в слишком «подозрительной» осведомленности Анны Грин касательно деталей полицейского расследования не было. Ведь круг общения будущей «матери детектива» в большинстве своем составляли друзья и коллеги ее отца, известного юриста. А наблюдательность, внимание к деталям и талант рассказчика позволили преобразовать все эти «скучные деловые разговоры» в поток ярких, напряженных, запутанных историй.

Анна Кэтрин Грин на десять лет опередила сэра Дойла. И кто знает, не был ли ее резонансный роман решающей подсказкой, когда писатель создавал свой знаменитый тандем Холмса и Ватсона. В «Деле Ливенворта» расследование ведут полицейский Грайс и адвокат Рэймонд. В отличие от созданной Эдгаром По схемы, в которой Дюпен главенствовал, предоставляя своему партнеру лишь функцию восхищенного свидетеля, Анна Грин отводит Рэймонду не менее значительную роль в поиске разгадки, чем знаменитому Грайсу. При этом Грайс хоть и остается все время в тени, но умело использует и направляет энергичного дилетанта Рэймонда. На первый взгляд, фигура сыщика Грайса вполне сравнима с ролью сыщика Каффа в поисках «Лунного камня» (да и сюжетный каркас произведения Грин слегка напоминает роман Коллинза, что отчасти проясняет причины его восторженной оценки «Дела Ливенворта»). Однако внимательный читатель наверняка заметит, что склонность к театральным эффектам, проявленная Грайсом в финальном разоблачении злодея, как и его нежелание делиться с партнером своими выводами во время следствия, а также некоторые мелкие «фишки» всецело унаследованы лучшим детективом всех времен, мистером Холмсом.

Роман любопытен еще и тем, что интрига в этом герметичном детективе, где круг подозреваемых четко обозначен уже на первых страницах, построена с новаторской изобретательностью. Кроме обычных для этого жанра уловок автора, подбрасывающего читателю все новые и новые обстоятельства преступления, Анна Грин умело препарирует женскую психологию. Причем «женская логика» в романе столь же проясняет все происходящее, как и еще больше запутывает.

Обе племянницы покойного Ливенворта ведут себя крайне подозрительно. Их отношения – это какое-то соревнование преступных мотивов, и даже тертому калачу Грайсу приходится постоянно сбиваться на тот или иной ложный след. Если женщина пытается кого-то выручить – жди беды. Если же она собирается помочь сама себе – жди катастрофы. Литературный итог этих психологических игр – чрезвычайно фактурные, яркие женские персонажи в романе, во многом затмевающие даже героев-следователей.

Любопытно, что в наше время творчество Анны Кэтрин Грин зачастую рассматривается в феминистических исследованиях, хотя писательница категорически выступала против феминизма и даже порицала введение избирательного права для женщин.

Взгляды Грин на роль, права и положение женщины в обществе – удивительная смесь открытого ретроградства и личной смелости, позволяющей не считаться с мнением окружающих. В тридцать восемь лет она сумела спровоцировать скандал, выйдя замуж за актера-неудачника, который был младше ее на десять лет, причем брак оказался вполне счастливым. Не удивительно, что творчество Анны Кэтрин Грин и по сей день поражает читателя эксцентричными характерами и поступками, в которых добродетель удачно соседствует с холодным расчетом, а готовность к самопожертвованию не мешает подчинять себе чью-то волю. В этих мнимых противоречиях – ключ к ее творчеству. И если законопослушной матери троих детей подобные вещи были порой не к лицу, то «матери детективного жанра» пришлись в самый раз.

Дело Ливенворта

Книга первая

Задача

Глава 1

Великое дело

Свершится то, что всех повергнет в ужас[1].

Уильям Шекспир. Макбет

В фирме «Вили, Карр и Рэймонд, адвокаты и юридические консультанты» я проработал примерно год, когда однажды утром (мистер Вили и мистер Карр тогда на время отлучились) в нашу контору вошел молодой человек, весь вид которого так явно говорил о сильнейшем волнении и спешке, что я невольно пошел ему навстречу с вопросом:

– Что случилось? Надеюсь, ничего плохого?

– Мне нужно поговорить с мистером Вили. Он на месте?

– Нет, – ответил я. – Сегодня утром его неожиданно вызвали в Вашингтон, и до завтра он не вернется. Но если вы расскажете мне…

– Вам, сэр? – Он обратил на меня очень холодный, но твердый взгляд и, как будто удовлетворившись увиденным, продолжил: – Почему бы и нет? Это не тайна. Я пришел сообщить ему, что мистер Ливенворт умер.

– Мистер Ливенворт?! – воскликнул я, отступая на шаг. Мистер Ливенворт был старым клиентом нашей фирмы и близким другом мистера Вили.

– Да. Он убит. Кто-то выстрелил ему в голову, когда он сидел в своей библиотеке.

– Убит?! – Я не мог поверить своим ушам. – Как, когда это произошло?

– Вчера вечером. Во всяком случае, мы так предполагаем. Нашли его только сегодня утром. Я – личный секретарь мистера Ливенворта, – пояснил он, – и живу с его семьей. Для всех это ужасное потрясение, главным образом для женщин.

– Ужасное потрясение! – повторил я. – Для мистера Вили это станет ударом.

– Теперь они остались одни, – произнес секретарь низким, деловитым, как я позже узнал, обычным для него голосом. – Обе мисс Ливенворт, то есть… Племянницы мистера Ливенворта, они двоюродные сестры. Сегодня будет проводиться дознание, с ними должен находиться человек, который может что-то посоветовать. Поскольку мистер Вили был лучшим другом их дяди, они, естественно, послали за ним. Но вы говорите, что его нет, и теперь я не знаю, что делать и куда идти.

– Я незнаком с леди, – неуверенно ответил я, – но если могу чем-то помочь, то мое уважение к их дяде настолько…

Глаза секретаря заставили меня замолчать. Их зрачки вдруг расширились до такой степени, что, казалось, охватили всю мою фигуру целиком.

– Не знаю, – медленно произнес он, сдвинув брови: явное указание на то, что на самом деле ему не по душе подобное развитие событий. – Возможно, так будет лучше. Леди не должны чувствовать себя одиноко…

– Ни слова больше, я иду.

Сев за стол, я торопливо написал мистеру Вили записку и после других необходимых приготовлений вышел вместе с секретарем на улицу.

– Итак, – сказал я, – расскажите все, что вам известно об этом ужасном происшествии.

– Все, что мне известно? Это можно сделать в нескольких словах. Вчера я как обычно оставил его в библиотеке, а сегодня утром нашел сидящим на том же месте, почти в той же позе, но с дыркой от пули величиной с кончик мизинца в голове.

– Мертвым?

– Совершенно.

– Это ужасно! – воскликнул я и, немного подумав, добавил: – А не могло это быть самоубийством?

– Нет. Пистолет, из которого стреляли, не найден.

– Но если это убийство, должен быть мотив. Мистер Ливенворт был слишком добродушным человеком, чтобы иметь врагов. А если это ограбление…

– Это не ограбление. Ничего не пропало, – прервал он меня. – Все это сплошная загадка.

– Загадка?

– Полнейшая.

Повернувшись, я с любопытством посмотрел на своего спутника. Обитатель дома, в котором произошло загадочное убийство, был весьма интересным субъектом. Однако довольно красивые, но невыразительные черты лица идущего рядом со мной человека давали слишком мало пищи даже для самого развитого воображения. Поэтому я отвернулся и спросил:

– Леди очень расстроены?

Он сделал еще по меньшей мере полдесятка шагов, прежде чем ответил:

– Было бы странно, если бы они не были расстроены.

И то ли выражение его лица было тому причиной, то ли сам характер ответа, но я почувствовал, что, говоря об этих дамах с неинтересным, сдержанным секретарем покойного мистера Ливенворта, я каким-то образом ступаю на опасную стезю. Поскольку я слышал, что они были очень достойными женщинами, это открытие меня не обрадовало. Поэтому я испытал некоторое чувство облегчения, когда увидел экипаж, следующий до Пятой авеню.

– После продолжим разговор, – сказал я. – Экипаж едет.

Но, сев в экипаж, мы поняли, что продолжать обсуждение подобной темы попросту невозможно. Воспользовавшись свободным временем, я решил освежить в памяти то, что мне было известно о мистере Ливенворте. Я обнаружил, что все мои познания о нем сводятся к следующему: мистер Ливенворт, отошедший от дел торговец, был очень богат и занимал достаточно видное место в обществе, своих детей не имел, поэтому взял к себе в дом двух племянниц, одна из которых еще до этого была названа его наследницей. Несомненно, я слышал рассказы мистера Вили о его эксцентричных замашках (взять хотя бы тот факт, что он составил завещание в пользу одной племянницы, а о второй и вовсе забыл), но о жизни мистера Ливенворта и его связях с миром я знал, по большому счету, очень мало, если не сказать ничего.

Когда мы прибыли на место, у дома стояло много народу, и я едва успел отметить про себя, что это угловое здание необычайной глубины, как был подхвачен толпой и оттеснен к подножию широкой каменной лестницы. Освободившись, хоть и не без труда, от назойливого внимания чистильщиков сапог и мясников, которые, похоже, решили, что, повиснув на мне, смогут проникнуть в дом, я поднялся по лестнице и, увидев секретаря, который каким-то чудом оказался рядом со мной, торопливо позвонил в дверь. Дверь тут же приоткрылась, и в образовавшейся щели я рассмотрел лицо, в котором узнал одного из наших городских сыщиков.

– Мистер Грайс! – воскликнул я.

– Он самый, – ответил сыщик. – Входите, мистер Рэймонд. – И, втянув нас в дом, он захлопнул дверь, мрачно улыбнувшись разочарованной толпе, оставшейся на улице. – Надеюсь, вы не удивились, увидев меня здесь, – сказал он, протянув мне руку и мельком взглянув на моего спутника.

– Нет, – ответил я и, вспомнив, что не мешало бы представить вошедшего со мной молодого человека, продолжил: – Это мистер… мистер… Простите, я не знаю вашего имени, – сказал я вопросительным тоном своему спутнику. – Личный секретарь покойного мистера Ливенворта, – поспешил добавить я.

– А-а, секретарь… – отозвался мистер Грайс. – Коронер вас спрашивал, сэр.

– Значит, коронер уже здесь?

– Да. Присяжные только что поднялись наверх осматривать тело. Хотите их догнать?

– Нет, в этом нет необходимости. Я пришел только для того, чтобы помочь леди, если это понадобится. Мистер Вили сейчас в отъезде.

– И вы решили, что такую возможность нельзя упускать, – продолжил он. – Правильно. Раз уж вы здесь, а дело обещает быть необычным, я полагаю, вы как многообещающий молодой адвокат, вероятно, захотите узнать все его подробности. Впрочем, решать, разумеется, вам.

С трудом преодолев отвращение, охватившее меня при мысли о том, что придется осматривать труп, я согласился:

– Я пойду.

– Хорошо. Следуйте за мной.

Но как только я ступил на лестницу, сверху послышались шаги спускающихся присяжных. Мы с мистером Грайсом отступили в свободное пространство между комнатой для приемов и гостиной, и у меня появилось время сказать:

– Молодой человек говорит, что это не может быть делом рук грабителя.

– Правильно, – ответил он, неотрывно глядя на ручку двери, у которой мы стояли.

– Что ничего не пропало…

– И что все замки и запоры утром были надежно закрыты. Так и есть.

– Этого он не говорил. Но в таком случае… – Я содрогнулся. – Это означает, что убийца пробыл в доме всю ночь.

Мистер Грайс мрачно улыбнулся ручке.

– Это ужасно! – воскликнул я.

Мистер Грайс тут же нахмурился.

И тут позвольте мне заметить, что мистер Грайс не был поджарым, энергичным человеком с цепким взглядом, какого вы, несомненно, ожидаете увидеть. Напротив, мистер Грайс был полноват и спокоен и обладал взглядом, который не то что не «цеплял», но даже никогда не останавливался на вас. Если он и останавливался, то исключительно на каких-то совершенно неважных объектах в пределах видимости, например на какой-нибудь вазе, чернильнице или пуговице. Казалось, он вел беседу с этими вещами, им адресовал свои умозаключения, а что до вас… К вам его мысли и разговоры относились не больше, чем к шпилю церкви Троицы на Уолл-стрит. Сейчас же, как я уже упомянул, мистер Грайс был на короткой ноге с дверной ручкой.

– Ужасно, – повторил я.

Его взгляд переместился на пуговицу у меня на рукаве.

– Идемте, – сказал он. – Горизонт чист.

Сыщик первым поднялся по лестнице, но остановился наверху.

– Мистер Рэймонд, – сказал он, – я не имею привычки распространяться о тайнах моей профессии, но в данном случае все зависит от верно выбранной отправной точки расследования. Мы имеем дело не с обычным преступлением, это дело рук гения. Порой непосвященный разум интуитивно обращает внимание на что-то такое, что самый тренированный ум пропустит. Если подобное случится, помните: я – ваш человек. Ни с кем не говорите, идите сразу ко мне. Это будет большое дело, поверьте. Великое. Теперь идемте.

– Но дамы…

– Они в комнатах наверху. Горюют, разумеется, но, я слышал, более-менее спокойны.

Подойдя к одной из двери, он толкнул ее и поманил меня за собой.

Оказавшись в темноте, я сперва ничего не мог рассмотреть, но постепенно глаза привыкли и я увидел, что мы находимся в библиотеке.

– Здесь его нашли, – сказал сыщик. – В этой комнате и на этом самом месте. – Сделав несколько шагов, он положил руку на край большого обитого сукном стола в окружении стульев, который занимал середину комнаты. – Как видите, оно находится прямехонько напротив этой двери. – Пройдя дальше, он остановился у порога узкого коридорчика, ведущего в соседнюю комнату. – Поскольку убитый был найден сидящим на этом стуле, то есть спиной к этому ходу, убийца, вероятно, пришел отсюда, чтобы сделать выстрел, остановившись, скажем, где-то здесь.

И мистер Грайс встал в определенном месте на ковре, примерно в футе от упомянутого порога.

– Но… – поспешил вставить я.

– Никаких «но»! – воскликнул он. – Мы изучили место происшествия.

И не соизволив вдаться в подробности, мистер Грайс развернулся и быстро вышел в упомянутый коридор.

– Винный шкаф, гардеробная, кладовая, – пояснял он, указывая рукой то в одну, то в другую сторону, и закончил словами: – Личная комната мистера Ливенворта, – когда нам открылась эта благоустроенная комната.

Личная комната мистера Ливенворта! Значит, здесь находилось оно, жуткое, холодящее кровь оно, то, что еще вчера было живым, дышащим человеком. Подойдя к кровати с длинными плотными занавесями, я поднял руку, чтобы задернуть их, но мистер Грайс вырвал их из моих пальцев, открыв покоящееся на подушке холодное, спокойное лицо, которое выглядело так естественно, что я невольно вздрогнул.

– Смерть была слишком неожиданной и быстрой, его черты не успели исказиться, – сказал он, поворачивая мертвую голову так, чтобы стало видно страшную рану на затылке. – Подобная дырка отправляет человека на тот свет так, что он и не замечает этого. Я думаю, врач убедит вас, что такую рану невозможно нанести себе. Мы имеем дело с умышленным убийством.

Охваченный ужасом, я отступил, и мой взгляд упал на дверь, расположенную прямо напротив меня, в той стороне стены, которая была ближе к залу. Это был единственный выход из комнаты кроме коридора, по которому мы сюда пришли, и я невольно задумался, не через эту ли дверь проходил убийца, направляясь в библиотеку. Однако мистер Грайс, очевидно, заметив направление моего взгляда, хотя сам смотрел на канделябр, словно в ответ на вопросительное выражение, появившееся у меня на лице, поспешил заметить:

– Она была заперта изнутри. Мы не знаем, проходил он через нее или нет.

Заметив, что кровать аккуратно застелена, я поинтересовался:

– Выходит, он не ложился?

– Нет. Трагедия произошла, очевидно, часов десять назад. Убийце этого вполне хватило, чтобы изучить обстановку и приготовиться к любым непредвиденным обстоятельствам.

– Убийца… Вы кого-то подозреваете? – прошептал я.

Мистер Грайс бесстрастно посмотрел на кольцо у меня на пальце.

– Всех и никого. Мое дело не подозревать, а расследовать.

Задернув занавеси, он вышел из комнаты.

Коронерское дознание уже шло полным ходом, и я ощутил сильное желание на нем присутствовать. Поэтому, попросив мистера Грайса сообщить дамам, что мистера Вили нет в городе и что я прибыл, чтобы оказать любую помощь, которая может понадобиться им в столь печальный час, я спустился в большую гостиную внизу и занял место среди собравшихся.

Глава 2

Коронерское дознание

О, в этих смутных контурах провижу Я очертанья грозные событий[2].

Уильям Шекспир. Троил и Крессида

Несколько минут я сидел, ослепленный неожиданным потоком света из многочисленных открытых окон, а потом, когда самые контрастные предметы обстановки начали проявляться и проникать в мое сознание, меня охватило чувство, сходное с раздвоением личности, которое несколько лет назад мне уже приходилось испытывать под воздействием эфира. Как и в тот раз, я как будто начал жить двумя жизнями одновременно, в двух различных местах, среди двух наборов событий, я как будто разделился между двумя непересекающимися мысленными цепочками. Великолепный дом, изысканная мебель, маленькие намеки на вчерашнюю жизнь, как, к примеру, открытый рояль и ноты на нем, прижатые женским веером, занимали мое внимание не меньше, чем разнородная, нетерпеливая толпа, в гуще которой я оказался.

Возможно, причиной тому была необычная роскошь самой комнаты: куда ни посмотри, повсюду взгляд натыкался на блеск атласа, сверкание бронзы или мерцание мрамора. Однако я склонен думать, что произошло это главным образом благодаря силе и выразительности одной картины, которая висела передо мною на противоположной стене. Милая картина, достаточно милая и романтическая, чтобы являться произведением самого идеалистического из художников, и простая: образ юной голубоглазой кокетки с льняными волосами в костюме времен Первой империи, стоящей на лесной тропинке и глядящей через плечо на кого-то, идущего следом, однако с капелькой чего-то совсем не святого в уголках кротких глаз и невинных губ, что придавало всему образу поразительное правдоподобие. Если бы не открытое платье с талией почти под мышками, если бы не коротко подрезанные на лбу волосы и не совершенство линий шеи и плеч, я бы принял произведение за точный портрет одной из живущих здесь дам. И все же я не мог отделаться от ощущения, что глазами чарующей блондинки с манящим взглядом и неприступным ликом на меня взирала одна, если не обе племянницы мистера Ливенворта. Эта фантазия оказалась столь явственной, что я содрогнулся, глядя на картину и думая о том, знает ли это прелестное существо, что случилось в этом доме после вчерашнего беззаботного дня, и если знает, то как может она стоять и улыбаться так призывно; но вдруг я осознал, что рассматриваю окружающую меня небольшую толпу так сосредоточенно, будто ничто иное во всей комнате не привлекло моего внимания: лицо коронера, внимательно-строгое и умное, так же отчетливо отпечатавшееся в моем разуме, как это чудесное полотно или еще более отчетливые и благородные черты скульптуры Психеи, сиявшей мягкой красотой на занавешенном алым окне справа от него; разнообразные лица присяжных, собиравшихся группками передо мною, банальные и ничего не выражающие, какими чаще всего и бывают лица присяжных; и зыбкие формы сгрудившихся в дальнем углу слуг; и даже еще более неприятный лик болезненно-бледного журналиста, который сидел за маленьким столиком и писал что-то с такой вурдалачьей жадностью, что я невольно поежился, – все они, и каждый из них были такой же неотъемлемой частью открывшейся мне удивительной сцены, как и напыщенное богатство обстановки, делавшее их присутствие здесь вопиюще неуместным и ненастоящим.

Я упомянул коронера. По иронии судьбы он был мне знаком. Я не только видел его раньше, но и не раз беседовал с ним, можно даже сказать, знал его. Звали его Хаммонд, и был он известен как человек, наделенный необычной проницательностью и обладающий всеми необходимыми навыками для проведения любого, даже самого важного дознания. Поскольку это конкретное дело меня заинтересовало, а точнее, наверняка заинтересовало бы, я мог лишь поздравить себя с тем, что нам повезло получить такого умного коронера.

Что касается присяжных, они, как я уже отмечал, ничем не отличались от других групп подобного рода. Подобранные случайным образом на улицах, но на таких улицах, как Пятая и Шестая авеню, они производили примерно одинаковое впечатление: в меру умные, в меру изысканные – подобное можно наблюдать в обличье случайных посетителей городских театров. Правда, я все же выделил одного из них, единственного, кто, похоже, питал интерес к следствию как таковому, остальные же, казалось, выполняли свой долг, движимые исключительно обычным человеческим состраданием и возмущением.

Доктор Мейнард, известный хирург с Тридцать шестой улицы, был первым вызванным свидетелем. Его показания главным образом касались характера раны, обнаруженной на голове убитого. Поскольку некоторые представленные им факты, скорее всего, окажутся важными для дальнейшего повествования, я вкратце передам его рассказ.

Предварив свои замечания коротким отчетом о себе и о том, как он был вызван в дом одним из слуг, доктор Мейнард сообщил, что, прибыв на место, нашел покойного лежащим на кровати в передней комнате второго этажа и увидел запекшуюся кровь вокруг пистолетной раны у него на затылке. Труп явно перенесли туда из соседней комнаты через несколько часов после наступления смерти. То была единственная обнаруженная на теле рана, и, обследовав ее, доктор извлек пулю, которую теперь передал присяжным. Она застряла в мозге, войдя в основание черепа, пройдя наискось вверх и повредив medulla oblongata[3], чем вызвала мгновенную смерть. Тот факт, что пуля попала в мозг под таким углом, доктор Мейнард счел достойным внимания, поскольку это произвело смерть не только мгновенную, но и совершенно неподвижную. Более того, расположение пулевого отверстия и направление движения пули полностью исключали возможность самоубийства, даже если бы состояние волос не указывало на то, что выстрел был произведен с расстояния в три-четыре фута. И это еще не все. Принимая во внимание угол, под которым пуля вошла в череп, было очевидно, что покойный не только сидел во время убийства, но и должен был заниматься чем-то таким, для чего нужно было наклонить голову. Ибо для того, чтобы пуля вошла в голову сидящего прямо человека под углом в сорок пять градусов, как в данном случае, пистолет должен был находиться не только очень низко, но и в определенном положении, а если голова была наклонена вперед, как у человека, занятого письмом, убийца, держа пистолет обычным способом, согнув руку в локте, без труда мог пустить пулю в мозг под указанным градусом.

Когда доктора спросили о физическом здоровье мистера Ливенворта, он ответил, что покойный перед смертью пребывал в хорошей форме, но, не будучи его лечащим врачом, он не может выносить окончательных суждений на этот счет без дополнительного исследования, а на вопрос одного их присяжных заметил, что не видел пистолета или другого оружия на полу либо в любом другом месте в упомянутых выше комнатах.

Также могу добавить и то, что мы выяснили позже: учитывая расположение стола, стула и двери за ними, убийца, чтобы были выполнены все перечисленные выше условия, должен был стоять возле ведущей в соседнюю комнату двери или даже в ней. Кроме того, небольшая, выпущенная из нарезного ствола пуля особенно подвержена деформации при прохождении через кости и кожные покровы, поэтому доктору представлялось очевидным, что жертва не пыталась встать или повернуть голову к убийце, что наталкивало на страшный вывод: шаги преступника были знакомы покойному, и он знал о его присутствии в комнате либо ожидал его появления.

Когда допрос врача был закончен, коронер взял пулю, которая лежала перед ним на столе, и какое-то время вертел ее в пальцах, рассматривая, потом достал из кармана карандаш, торопливо написал на бумажке пару строчек и, подозвав полицейского, шепотом отдал распоряжение. Полицейский принял записку, с пониманием посмотрел на нее, взял фуражку и вышел из комнаты. Еще через секунду за ним закрылась парадная дверь дома, и дикие крики толпы зевак возвестили о его появлении на улице. С моего места было прекрасно видно угол дома. Выглянув в окно, я увидел, как полицейский остановился, подозвал кеб, нырнул в него и исчез в направлении Бродвея.

Глава 3

Факты и выводы

Деянья гибельного образец! Убийца богохульный божий храм Разрушил и из здания святого Похитил жизнь![4]

Уильям Шекспир. Макбет

Снова обратив внимание на комнату, я увидел, что коронер просматривает списки через внушительного вида позолоченные очки.

– Дворецкий здесь? – осведомился он.

Тут же толпа слуг в углу зашевелилась, и вперед вышел ирландец с умным, но высокомерным лицом. «Ага, – подумал я, рассматривая его холеные бакенбарды, спокойные глаза и уважительно-внимательное, хоть и ни в коем случае не смиренное выражение, – вот образцовый слуга, который, вероятно, окажется образцовым свидетелем». И я не ошибся. Томас, дворецкий, был во всех отношениях человеком исключительным, и мы это знали.

Коронер, на которого он, как и на всех остальных в комнате, произвел благоприятное впечатление, сразу приступил к допросу.

– Ваше имя, мне сказали, Томас Догерти, верно?

– Да, сэр.

– Что ж, Томас, как давно вы служите на этом месте?

– Около двух лет, сэр.

– Это вы обнаружили тело мистера Ливенворта?

– Да, сэр, я и мистер Харвелл.

– Кто такой мистер Харвелл?

– Мистер Харвелл – личный секретарь мистера Ливенворта. Он выполнял для него бумажную работу.

– Прекрасно. В какое время дня или ночи вы его нашли?

– Рано. Рано утром, сэр, около восьми.

– И где?

– В библиотеке, сэр, рядом со спальней мистера Ливенворта. Мы взломали дверь, когда он не вышел к завтраку.

– Вы взломали дверь. Значит, она была заперта?

– Да, сэр.

– Изнутри?

– Не могу сказать. В замке ключа не было.

– Где лежал мистер Ливенворт, когда вы его нашли?

– Он не лежал, сэр. Он сидел за большим столом посредине комнаты, спиной к двери в спальню, наклонившись вперед, головой на руках.

– Как он был одет?

– В костюм для ужина. В нем он встал вчера вечером из-за стола.

– Что-нибудь в комнате указывало на то, что там происходила борьба?

– Нет, сэр.

– Пистолет на полу или на столе лежал?

– Нет, сэр.

– Есть ли причины предполагать, что было совершено ограбление?

– Нет, сэр. И часы, и бумажник сэра Ливенворта остались у него в карманах.

Когда Томаса Догерти попросили перечислить, кто находился в доме в это время, он ответил:

– Юные леди, мисс Мэри Ливенворт и мисс Элеонора, мистер Харвелл, кухарка Кейт, горничная Молли и я.

– Это домочадцы?

– Да, сэр.

– Скажите, а кто обычно запирает дом на ночь?

– Я, сэр.

– Прошлой ночью вы все сделали как всегда?

– Да, сэр, я запер двери и окна.

– Кто открыл их сегодня утром?

– Я, сэр.

– В каком состоянии они были?

– В таком же, в каком были вчера.

– Что, ни окна приоткрытого, ни отпертой двери?

– Да, сэр.

К этому времени в комнате уже установилась такая тишина, что было слышно, как муха пролетит. Похоже, всех ошеломила мысль о том, что убийца, кем бы он ни был, какое-то время оставался в доме, во всяком случае, пока утром не были открыты двери. Хотя для меня это не стало новостью, я не мог не поддаться чувствам, когда об этом было сказано вот так, напрямую, и, передвинувшись так, чтобы видеть лицо дворецкого, впился в него взглядом, ища какой-нибудь тайный признак того, что он говорил столь уверенно из желания скрыть собственную небрежность в исполнении долга. Но оно оставалось непоколебимым и, не дрогнув, выдержало устремившиеся на него взгляды всех, кто был в комнате.

На вопрос, когда он последний раз видел мистера Ливенворта живым, дворецкий ответил:

– Вчера вечером за ужином.

– Но кто-то из вас видел его после этого?

– Да, сэр, мистер Харвелл утверждает, что видел его в половине одиннадцатого.

– Какую комнату вы занимаете в доме?

– Маленькую в подвальном этаже.

– Где спят остальные слуги?

– В основном на третьем этаже, сэр. Женщины в больших комнатах в глубине, а мистер Харвелл в маленькой. Девицы спят наверху.

– На одном этаже с мистером Ливенвортом никто не спит?

– Нет, сэр.

– В котором часу вы легли спать?

– Думаю, около одиннадцати.

– До этого или после вы слышали какой-нибудь необычный звук или шум в доме?

– Нет, сэр.

– Значит, увиденное сегодня утром стало для вас неожиданностью?

– Да, сэр.

Когда его попросили рассказать подробнее, как это произошло, он поведал, что лишь после того, как мистер Ливенворт не вышел к завтраку, появилось подозрение, что с ним что-то случилось. Но и после этого они еще какое-то время выжидали, прежде чем предпринять некоторые действия. Шли минуты, хозяин не появлялся. Мисс Элеонора начала волноваться и наконец вышла из комнаты, сказав, что пойдет узнает, что случилось, но вскоре вернулась, охваченная страхом, и рассказала, что стучала в дверь дяди и даже звала его, но он не ответил. После чего мистер Харвелл и дворецкий поднялись наверх, проверили обе двери и, найдя их запертыми, взломали дверь библиотеки. Мистера Ливенворта, как он уже говорил, они нашли сидящим за столом, бездыханным.

– А леди?

– О, они последовали за нами и вошли в комнату. Мисс Элеонора упала в обморок.

– А вторая… Мисс Мэри, кажется, вы говорили?

– Насчет нее ничего не помню. Я поспешил за водой для мисс Элеоноры, и чем она занималась, не заметил.

– Хорошо, через какое время мистера Ливенворта перенесли в другую комнату?

– Почти сразу, как только пришла в себя мисс Элеонора, а это случилось, как только вода попала ей на губы.

– Кто предложил унести тело с того места, где оно было найдено?

– Мисс Элеонора, сэр. Поднявшись, она сразу подошла к телу, посмотрела на него и содрогнулась. Потом позвала нас с мистером Харвеллом и попросила унести его и положить на кровать, что мы и сделали.

– Постойте! Она была с вами, когда вы ходили в другую комнату?

– Нет, сэр.

– А что она делала?

– Осталась стоять у стола в библиотеке.

– И чем занималась?

– Я не видел. Она стояла ко мне спиной.

– Как долго она простояла там?

– Когда мы вернулись, ее уже не было.

– Она отошла от стола?

– Она вышла из комнаты.

– Гм… И когда вы ее снова увидели?

– Через минуту. Мы столкнулись с ней в двери библиотеки, когда выходили.

– У нее было что-нибудь в руках?

– Я ничего не заметил.

– Со стола ничего не пропало?

– Мне не пришло в голову проверять, сэр. О столе я не думал, сэр. Я думал о том, что нужно сходить за доктором, хотя и знал, что он уже не поможет.

– Кого вы оставили в комнате, когда вышли?

– Кухарку, сэр, и Молли, сэр, и мисс Элеонору.

– Мисс Мэри с ними не было?

– Нет, сэр.

– Хорошо. У присяжных есть вопросы к этому человеку?

Почтенное собрание тут же пришло в движение.

– Я бы хотел задать несколько вопросов, – воскликнул взбудораженный мужчина с морщинистом лицом, на которого я обратил внимание еще раньше, потому что он беспрестанно ерзал на стуле, как человек, охваченный сильным, но до поры до времени сдерживаемым желанием вмешаться в происходящее.

– Прошу вас, сэр, – ответил ему Томас.

Но когда присяжный замолчал, чтобы набрать побольше воздуха, крупный и определенно чванного склада характера мужчина, сидевший справа от него, воспользовался возможностью, чтобы зычным, властным голосом осведомиться:

– Вы сказали, что провели в этой семье два года. Скажите, вы назвали бы эту семью сплоченной?

– Сплоченной?

– Или, скажем, дружной… Они любили друг друга?

И присяжный поднял очень длинную и тяжелую цепочку от часов, которая висела у него на поясе, словно она не меньше его самого имела права на уместный и обдуманный ответ.

Дворецкий, возможно, впечатленный его манерами, беспокойно посмотрел по сторонам.

– Да, сэр, насколько мне известно.

– Леди были близки с дядей?

– О да, сэр.

– И друг с другом?

– Полагаю, да. Не мне судить.

– Полагаете, да. У вас есть причины думать иначе?

И он крепко намотал цепочку на пальцы, как будто усиливая ее внимание, одновременно со своим.

Томас на миг заколебался. Но как только его собеседник собрался повторить вопрос, принял официальный вид и ответил:

– Нет, сэр.

Присяжный, несмотря на всю самоуверенность, похоже, проникся уважением к сдержанности слуги, который отказался оглашать свое мнение на подобные материи, и, с самодовольным видом откинувшись на спинку стула, взмахом руки дал понять, что больше ему сказать нечего.

В тот же миг упомянутый выше маленький нервный человечек соскользнул на краешек стула и спросил, на этот раз без колебаний:

– В какое время вы открыли дверь в дом сегодня утром?

– Примерно в шесть, сэр.

– Мог ли кто-либо после этого покинуть дом незаметно для вас?

Томас в некоторой тревоге покосился на остальных слуг, но ответил уверенно и, похоже, откровенно:

– Не думаю, что кто-то мог выйти из дома после шести так, чтобы об этом не узнал я или кухарка. Люди не выпрыгивают из окон второго этажа средь бела дня, и поскольку входная дверь захлопывается с такой силой, что это слышно по всему дому, а выйдя через черный ход, нельзя покинуть двор, не пройдя мимо окна кухни, и никто не сможет пройти мимо окна кухни так, чтобы его не увидела кухарка, то я могу даже утверждать это.

И он бросил на упомянутую краснощекую особу вопросительно-злобный взгляд, откровенно намекающий на недавнюю и не забытую ссору из-за кухонного кофейника и перечницы.

Ответ этот, который по природе своей должен был усилить недобрые предчувствия, уже поселившиеся в головах присутствующих, сделал свое дело. Дом был закрыт, и никто его не покидал! Как видно, убийцу далеко искать не придется.

Охваченный, если можно так выразиться, рвением, присяжный внимательно осмотрелся. Но, увидев оживший интерес на лицах окружающих, решил не ослаблять впечатления от последнего признания новыми вопросами. Поэтому, удобно откинувшись на спинку стула, он освободил место для других присяжных, которые захотели бы продолжить допрос. Видя, что никто, похоже, не собирается этого делать, Томас, в свою очередь, начал выказывать признаки нетерпения и наконец, почтительно обведя взглядом присутствующих, поинтересовался:

– Кто-нибудь из господ еще желает меня о чем-то спросить?

Никто не ответил, и он торопливо бросил взгляд облегчения на стоявших в стороне слуг, после чего, пока все дивились неожиданной перемене в его лице, вышел из комнаты с готовностью и удовлетворением, которым я тогда не мог дать объяснение.

Однако следующим свидетелем выступил не кто иной, как мой утренний знакомый, мистер Харвелл, и интерес, который мог вызвать допрос столь важного свидетеля и правой руки мистера Ливенворта, заставил меня позабыть и о Томасе, и о сомнениях, которые вызвало его последнее действие.

Спокойно и решительно, как человек, который знает, что от его слов может зависеть жизнь и смерть, мистер Харвелл занял место перед присяжными с достоинством не только располагающим самим по себе, но и завидным и даже удивительным для меня, оставшегося не слишком довольным им после нашего первого разговора. Как я уже говорил, его лицу и фигуре не хватало отличительных черт, приятных для глаз или наоборот, и, если судить по внешности, его скорее можно было бы назвать отрицательным персонажем – бледный лик, правильные, ничем не примечательные черты, темные, прилизанные волосы и простые бакенбарды, – однако держался он, во всяком случае в этой ситуации, с определенной долей уверенности, компенсировавшей отсутствие выразительности в его облике. Хотя нельзя сказать, что уверенность эта была заметной. В нем вообще заметного или яркого было не больше, чем в любом из тысячи людей, которых встречаешь каждый день на Бродвее, если исключить сосредоточенность и серьезность, пронизывавшие весь его внешний вид, – серьезность, которая в этот раз, возможно, и не бросилась бы в глаза, если бы не была похожа на ставшее привычным выражение лица для человека, который в своей короткой жизни видел больше горя, чем радости, меньше удовольствий, чем забот и волнений.

Коронер, для которого внешность секретаря, похоже, не имела ни малейшего значения, обратился к нему сразу же и напрямую:

– Ваше имя?

– Джеймс Трумен Харвелл.

– Род занятий?

– Последние восемь месяцев я занимал должность личного секретаря и переписчика мистера Ливенворта.

– Вы последний, кто видел мистера Ливенворта живым, не так ли?

Молодой человек поднял голову очень высокомерным, почти неестественным движением.

– Нет, разумеется, ведь это не я убил его.

Ответ этот, который привнес нечто сродни легкомысленности или шутливости в допрос, серьезность которого мы все начинали осознавать, произвел немедленную перемену отношения к человеку, который перед лицом фактов – как уже установленных, так и тех, что будут установлены впоследствии, – мог вести себя столь беззаботно. По комнате прокатился неодобрительный гомон, и одним этим высказыванием Джеймс Харвелл потерял все, что раньше заслужил самообладанием и твердостью взгляда. Кажется, он и сам это понял, потому что поднял голову еще выше, хотя общее выражение его лица осталось неизменным.

– Я имел в виду, – воскликнул коронер, явно уязвленный тем, что молодой человек сделал такой вывод из его слов, – что вы последний, кто видел мистера Ливенворта живым до того, как он был убит неизвестным лицом!

Секретарь сложил руки на груди – то ли для того, чтобы скрыть охватившую его дрожь, то ли чтобы выиграть пару лишних секунд на раздумья, этого я определить не смог.

– Сэр, – наконец ответил он, – я не могу ответить на этот вопрос «да» или «нет». Вполне может быть, что я последним видел его в добром здравии и хорошем настроении, но в таком большом доме я не могу быть уверенным даже в столь простом факте. – Заметив недовольные взгляды окружающих, он неторопливо добавил: – Я по долгу службы должен был с ним встречаться в позднее время.

– По долгу службы? А-а, как секретарь?

Он с серьезным видом кивнул.

– Мистер Харвелл, – продолжил коронер, – в нашей стране не принято иметь личных секретарей. Не могли бы вы объяснить, чем конкретно занимались в этом качестве? Короче говоря, зачем мистеру Ливенворту нужен был такой помощник и как он вас нашел?

– Конечно. Мистер Ливенворт был, как вам, вероятно, известно, богат. Будучи связанным с различными обществами, клубами, заведениями и так далее, являясь известным меценатом, он ежедневно получал множество писем, в том числе с просьбами, и в мои обязанности входило их вскрывать и отвечать на них. На письмах личного характера всегда стояла специальная отметка, отличавшая их от остальных. Но это не все. В молодости он занимался торговлей чаем, не раз бывал в Китае, и его очень интересовал вопрос международного сообщения между этой страной и нашей. Полагая, что за время, проведенное в Китае, он узнал много такого, что могло бы способствовать лучшему пониманию американцами китайского народа и его особенностей, мистер Ливенворт одно время писал книгу на эту тему, и последние восемь месяцев я помогал ему в этом занятии, записывая под его диктовку три часа в сутки. Последний час обычно выпадал на вечер, скажем, с половины десятого до половины одиннадцатого. Мистер Ливенворт был очень методичным человеком и организовывал свою жизнь и жизнь окружающих его людей с почти математической точностью.

– Вы говорите, что часто по вечерам писали под его диктовку. Вчера вечером вы этим занимались как обычно?

– Да, сэр.

– Что вы можете сказать о его поведении в это время? Было в нем что-нибудь необычное?

Секретарь нахмурился, на лбу пролегла вертикальная черта.

– Если мистер Ливенворт не знал, какая судьба его ждет, почему он должен был вести себя не так, как обычно?

Получив возможность отомстить за испытанное не так давно смущение, коронер строгим тоном произнес:

– Свидетель должен отвечать на вопросы, а не задавать их.

Секретарь вспыхнул, и счет сравнялся.

– Что ж, хорошо, сэр. Если мистер Ливенворт и предчувствовал близкий конец, он ничем этого не проявил. Напротив, мне показалось, что он погрузился в работу даже больше, чем обычно. Одними из последних слов, которые я от него услышал, были: «Трумен, еще месяц, и мы выпустим эту книгу». Я их точно запомнил, потому что он наполнял стакан, когда говорил их. Он всегда выпивал стакан вина на ночь, и в мои обязанности входило приносить графин хереса перед тем, как оставить его. Я уже держался за ручку двери в коридор, когда он произнес это. Я ответил: «Надеюсь, мистер Ливенворт». – «Тогда выпейте со мной стаканчик», – сказал он и жестом предложил мне взять стакан из шкафа. Я так и сделал, и мистер Ливенворт сам наполнил его. Я не большой любитель хереса, но повод был приятный, и я выпил все до дна. Помню, мне еще стало немного стыдно, потому что мистер Ливенворт выпил только половину своего. Сегодня утром, когда мы его нашли, стакан был по-прежнему наполовину полон.

Будучи человеком сдержанным, секретарь, похоже, делал все, чтобы ничем не проявить своих чувств, но ужас испытанного тогда потрясения снова охватил его. Достав из кармана платок, он вытер лоб.

– Господа, это последнее действие мистера Ливенворта, которое я видел. Когда он поставил стакан на стол, я попрощался с ним и ушел.

Коронер с непроницаемым лицом чуть подался вперед и устремил на молодого человека пристальный взгляд.

– И куда вы после этого пошли?

– В свою комнату.

– Вы кого-нибудь встретили по дороге?

– Нет, сэр.

– Вы слышали или видели что-нибудь необычное?

Голос секретаря сделался чуточку тише.

– Нет, сэр.

– Мистер Харвелл, подумайте еще раз. Вы готовы присягнуть, что никого не встретили, не видели и не слышали ничего такого, что можно было бы назвать необычным?

Лицо секретаря страдальчески исказилось. Дважды он открывал рот, чтобы заговорить, и дважды закрывал его, так этого и не сделав. Наконец с видимым усилием он ответил:

– Я видел кое-что… Мелочь, о которой и упоминать не стоило бы… Но это было необычно, и, когда вы спросили, мне невольно это вспомнилось.

– Что это было?

– Всего лишь приоткрытая дверь.

– В чью комнату?

– Мисс Элеоноры Ливенворт.

Он говорил уже почти шепотом.

– Где находились вы, когда заметили это?

– Точно не скажу. Возможно, у своей двери, потому что по дороге я не останавливался. Если бы не это ужасное происшествие, я бы о двери и не вспомнил.

– Войдя в свою комнату, вы закрыли дверь?

– Да, сэр.

– Когда вы легли спать?

– Немедленно.

– Перед тем как заснуть, вы ничего не слышали?

Снова непонятное колебание.

– Почти ничего.

– Это были шаги в зале?

– Да, возможно, я слышал шаги.

– Возможно?

– Не могу сказать наверняка.

– Но вы думаете, что это были шаги?

– Да, я думаю, что это были шаги. Если уж об этом говорить, я помню, что, засыпая, услышал какой-то шелест и шаги в зале, но меня это не удивило, и я заснул.

– И?

– Через какое-то время я внезапно проснулся, как будто что-то меня разбудило, но что это было, какой-то звук или движение, сказать не могу. Помню, я привстал на локте и осмотрелся, но, ничего не услышав, снова задремал, а после крепко заснул. Больше до утра я не просыпался.

Когда мистера Харвелла попросили рассказать, как и при каких обстоятельствах он узнал об убийстве, секретарь очень подробно описал события, о которых уже рассказывал дворецкий, и, когда с этим вопросом было покончено, коронер спросил, не заметил ли он, в каком состоянии находился стол в библиотеке после того, как с него убрали тело.

– Да, я обратил на стол внимание.

– Что на нем было?

– Обычные вещи, сэр. Книги, бумаги, перо с засохшими чернилами, графин и стакан, из которого мистер Ливенворт пил вечером.

– Больше ничего?

– Насколько я помню, больше ничего.

– Насчет графина и стакана… – вмешался в допрос присяжный с цепочкой и часами. – Вы говорили, что нашли последний в том же состоянии, в каком видели его, когда оставляли мистера Ливенворта в библиотеке?

– Да, сэр, практически в таком же.

– Однако он имел привычку выпивать целый стакан?

– Да, сэр.

– Выходит, ему помешали сделать это сразу после того, как вы ушли, мистер Харвелл.

На лице молодого человека вдруг проступила холодная, голубоватая бледность. Он вздрогнул и какое-то мгновение выглядел так, словно его поразила ужасная мысль.

– Не обязательно, сэр, – с трудом вымолвил он. – Мистер Ливенворт мог…

Тут он замолчал, как будто был слишком потрясен, чтобы закончить фразу.

– Продолжайте, мистер Харвелл. Что вы хотите сказать?

– Ничего, – ответил секретарь слабым голосом, как будто борясь с каким-то сильным чувством.

Поскольку он не отвечал на вопрос, а просто хотел что-то пояснить, коронер не стал настаивать, но я заметил, как несколько пар глаз подозрительно забегали из стороны в сторону, словно многие из присутствовавших почувствовали, что в подобном поведении этого человека мог скрываться какой-то ключ к разгадке. Коронер, не обратив внимания ни на странности в поведении, ни на всеобщее возбуждение, которые они вызвали, продолжил допрос.

– Когда вчера вечером вы выходили из библиотеки, ключ был на месте?

– Я не обратил внимания, сэр.

– Но предполагаете, что он был на месте?

– Думаю, да.

– Во всяком случае, утром дверь оказалась заперта, а ключ исчез?

– Да, сэр.

– Значит, человек, совершивший убийство, уходя, запер дверь и забрал ключ?

– Похоже на то.

Коронер с серьезным видом повернулся к присяжным.

– Господа, – сказал он, – похоже, с этим ключом связана какая-то тайна, с которой необходимо разобраться.

По комнате прокатилась волна шепота, свидетельствующая о всеобщем согласии. Маленький присяжный порывисто поднялся и предложил немедленно заняться поисками ключа. Но коронер повернулся к нему и тоном, который я бы назвал уничижительным, возразил, что дознание должно продолжаться, пока не будут получены все устные показания.

– В таком случае позвольте задать вопрос, – снова вызвался неугомонный. – Мистер Харвелл, нам сказали, что когда сегодня утром была взломана дверь, то обе племянницы мистера Ливенворта зашли в комнату за вами.

– Одна, сэр. Мисс Элеонора.

– Мисс Элеонора? Единственная наследница мистера Ливенворта? – вставил коронер.

– Нет, сэр. Наследница – мисс Мэри.

– Это мисс Элеонора дала указание перенести тело в другую комнату? – продолжил присяжный.

– Да, сэр.

– Скажите, проходя по комнатам, вы не заметили ничего, что могло бы натолкнуть вас на какие-то подозрения относительно убийцы?

Секретарь покачал головой и с чувством ответил:

– У меня нет никаких подозрений.

Не знаю почему, но я ему не поверил. То ли дело было в тоне его голоса, то ли в том, как он сжал пальцами рукав – а руки часто говорят куда больше, чем лицо, – но я почувствовал, что на это утверждение полагаться нельзя.

– Я бы хотел задать мистеру Харвеллу вопрос, – вызвался один из присяжных, который до сих пор не подавал голоса. – Теперь мы имеем подробный отчет о том, как был найден убитый. Но убийства не совершаются без мотива. Известно ли господину секретарю о каких-либо тайных врагах мистера Ливенворта?

– Нет.

– Все в доме были с ним в хороших отношениях?

– Да, сэр, – с чуть заметной дрожью несогласия в голосе.

– И не было даже намека на размолвку между мистером Ливенвортом и кем-либо из домочадцев?

– Я не готов утверждать это, – ответил мистер Харвелл с несчастным выражением. – Намек – очень тонкая материя. Возможно, пролегла какая-то тень…

– Между мистером Ливенвортом и кем?

Долгое неуверенное молчание.

– Одной из его племянниц, сэр.

– Которой?

Голова секретаря снова вызывающе вздернулась.

– Мисс Элеонорой.

– Как давно вы заметили эту тень?

– Не могу сказать.

– Причина вам известна?

– Нет.

– И насколько сильным было это чувство?

– Не могу сказать.

– Вы вскрываете адресованные мистеру Ливенворту письма?

– Да.

– В последнее время в его корреспонденции вам не попадалась ничего, что могло бы пролить свет на это происшествие?

Казалось, секретарь никогда не ответит. Он просто задумался над ответом, или этот человек окаменел?

– Мистер Харвелл, вы услышали вопрос присяжного? – осведомился коронер.

– Да, сэр. Я думал.

– Хорошо. Теперь отвечайте.

– Сэр, – сказал секретарь, повернувшись к присяжному и глядя ему прямо в глаза. Этим движением он открыл мне свою левую, неприкрытую руку. – Последние две недели я вскрывал письма мистера Ливенворта, как обычно, и не помню ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к этой трагедии.

Этот человек лгал, я мгновенно это понял. Сначала его кисть остановилась в нерешительности, потом, когда он принял решение солгать, крепко сжалась. Мне этого было достаточно.

– Мистер Харвелл, раз вы так говорите, разумеется, так оно и есть, – сказал коронер, – и все же корреспонденцию мистера Ливенворта придется проверить на этот предмет.

– Конечно, – беззаботно ответил тот. – Так будет лучше.

Этим замечанием допрос мистера Харвелла на время закончился. Когда он садился, я отметил про себя четыре вещи.

То, что по какой-то неизвестной причине он имел подозрение, в чем не хотел признаваться даже самому себе.

То, что в этом деле каким-то образом замешана женщина, на что указывали услышанные им на лестнице шелест и шаги.

То, что в дом пришло письмо, отыскав которое, можно пролить свет на это дело.

И то, что имя Элеоноры Ливенворт слетало с его уст с трудом, – этот явно невозмутимый человек проявлял нечто сходное с чувством всякий раз, когда ему приходилось его произносить.

Глава 4

Допрос свидетелей

Подгнило что-то в Датском государстве[5].

Уильям Шекспир. Гамлет

Когда была вызвана кухарка, эта полная, краснолицая особа вышла вперед с готовностью и с таким выражением рвения и одновременно волнения, что многим из присутствовавших было трудно сдержать улыбку. Заметив это и восприняв как комплимент, ибо была она не только кухаркой, но и женщиной, она тут же сделала книксен, и ее рот уже открылся, чтобы заговорить, но коронер, нетерпеливо привстав со стула, строгим тоном произнес:

– Ваше имя?

– Кэтрин Мэлоун, сэр.

– Как давно вы служите у мистера Ливенворта, Кэтрин?

– Да уж добрых двенадцать месяцев, сэр, минуло с того денечка, когда я по рекомендации миссис Уилсон переступила порог этого дома и…

– Нас не интересует порог. Расскажите, почему вы ушли от миссис Уилсон.

– Так это не я, это она, можно сказать, от меня ушла, когда поплыла в Старый свет в тот самый день, когда я переступила порог…

– Хорошо, хорошо, это неважно. Значит, вы провели в семье мистера Ливенворта год?

– Да, сэр.

– И он вам нравился? Хорошим хозяином был?

– Ах, сэр, лучшего хозяина у меня никогда не было, чтоб ему пропасть, тому злодею, что убил ему. Он был такой добрый, такой щедрый, сэр, что я много раз говорила Ханне…

Она резко замолчала и, комично выпучив глаза, в страхе посмотрела на остальных слуг, как человек, который случайно проговорился. Коронер, заметив это, тут же спросил:

– Ханне? Кто такая Ханна?

Кухарка, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, ткнула руки в полные бока и воскликнула:

– Ханна? О, всего лишь горничная леди, сэр.

– Но я не вижу здесь никакой горничной. – Коронер повернулся к Томасу. – Вы не говорили, что в доме есть кто-то по имени Ханна.

– Не говорил, сэр, – ответил дворецкий с поклоном, покосившись на стоявшую рядом с ним краснощекую девицу. – Вы спрашивали, кто находился в доме во время убийства, и я ответил на ваш вопрос.

– А-а, – насмешливо произнес коронер, – я вижу, вы знаете, как отвечать на допросах. – Потом, повернувшись к кухарке, которая все это время в страхе вращала глазами, он спросил: – И где сейчас эта Ханна?

– Ушла, сэр.

– Когда?

Кухарка судорожно глотнула воздух.

– Вчера вечером.

– В какое время вчера вечером?

– Правда, сэр, не знаю. Не знаю я о ней ничего.

– Ее уволили?

– Нет, наверное. Ее одежда еще здесь.

– Ах, ее одежда еще здесь. В какое время вы заметили, что она исчезла?

– Ничего я не замечала, сэр. Вчера вечером она была здесь, а сегодня утром ее нет, потому я и говорю, что она ушла.

– Гм… – протянул коронер и медленно обвел взглядом комнату.

У всех остальных на лицах было такое выражение, будто в сплошной стене неожиданно открылась дверь.

– Где она спала?

Кухарка, беспокойно теребившая передник, подняла глаза на потолок.

– Мы все спим наверху, сэр.

– В одной комнате?

Медленно:

– Да, сэр.

– Вчера вечером она поднималась в эту комнату?

– Да, сэр.

– В котором часу?

– Когда мы все поднялись, было десять. Я слышала, как бьют часы.

– Вы не заметили ничего необычного в ее внешнем виде?

– Она зубами маялась, сэр.

– Зубами? Что потом? Расскажите подробно, чем она занималась.

Но тут кухарка неожиданно расплакалась и заголосила:

– Она ничего не делала, сэр. Это не она, сэр, поверьте! Ханна хорошая девочка и честная, сэр, каких мало. Я на Библии поклянусь, она не прикасалась к этой двери. Зачем ей это? Она всего лишь спустилась к мисс Элеоноре за зубными каплями, потому что у нее зуб страсть как разболелся, и, сэр…

– Будет, будет… – прервал ее коронер. – Я ни в чем Ханну не обвиняю. Я всего лишь спросил, чем она занималась, когда вернулась в комнату. Вы говорите, она спустилась вниз. Как долго она пробыла в комнате?

– Правда, не знаю, сэр, но Молли говорит…

– Неважно, что говорит Молли. Вы не видели, как она спускалась?

– Нет, сэр.

– И не видели, как она вернулась?

– Нет, сэр.

– И сегодня утром ее не видели?

– Нет, сэр. Как же я могла ее видеть, если она ушла?

– Но вчера вечером вы видели, что у нее болит зуб?

– Да, сэр.

– Очень хорошо. Теперь расскажите, как и когда вы узнали о смерти мистера Ливенворта.

Ответы Кэтрин Мэлоун, хотя и были многословными, содержали очень мало фактических сведений, и, видя это, коронер уже хотел отпустить ее, но тут маленький присяжный, вспомнив слова кухарки, что она видела мисс Элеонору Ливенворт выходящей из библиотеки через несколько минут после того, как тело мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату, спросил, не было ли чего-нибудь в руках ее хозяйки.

– Не знаю, сэр! Честное слово! – неожиданно громко вскричала она. – Кажется, у нее был листок бумажный. Да, сейчас я вспоминаю, как она сунула его в карман.

Следующим свидетелем вызвали горничную Молли.

Молли О’Фланаген, как она представилась, розовощекая, черноволосая бойкая девица лет восемнадцати, в иных обстоятельствах на любой вопрос могла бы ответить достаточно внятно. Но страх порой сжимает даже самое отважное сердце, и Молли, оказавшись перед коронером в столь ответственную минуту, являла собою вид какой угодно, только не беспечный: румяные щеки побледнели после первого же адресованного ей слова, голова склонилась на грудь в смущении слишком искреннем, чтобы его можно было скрыть, и слишком явном, чтобы его можно было принять за какое-либо другое чувство.

Поскольку показания ее главным образом касались Ханны, того, что она знала о ней и ее исчезновении, я кратко перескажу их своими словами.

Насколько ей, Молли, было известно, Ханна являлась тем, кем ее все считали, – необразованной девицей ирландского происхождения, приехавшей из деревни служить горничной и швеей при обеих леди Ливенворт. В дом Ханна попала раньше самой Молли и, несмотря на врожденную скрытность и упрямое нежелание рассказывать что-либо о себе или о своей прошлой жизни, стала всеобщей любимицей. Однако человеком она была невеселым, часто впадала в уныние, бывало, просыпалась по ночам и садилась думать в темноте. «Как леди», – пояснила Молли.

Поскольку для девицы ее положения это довольно странная привычка, была сделана попытка узнать от свидетеля подробности. Но Молли, вскинув голову, повторила предыдущее заявление. Ханна по ночам садилась к окну, и это все, что ей известно.

После того как было покончено с темой, во время обсуждения которой проявилась некоторая резкость характера Молли, она в связи с событиями прошлого вечера заявила, что Ханна мучилась зубной болью два дня или даже больше. Вечером они поднялись в свою комнату, но ночью боль стала настолько невыносимой, что она встала, оделась (здесь последовал уточняющий вопрос, но Молли настаивала на том, что Ханна оделась полностью, включая воротничок и ленту), зажгла свечу и сказала, что собирается идти к мисс Элеоноре за помощью.

– Почему к мисс Элеоноре? – спросил присяжный.

– О, она всегда выдает слугам лекарства и тому подобное.

Когда ее попросили продолжать, Молли ответила, что уже рассказала все, что знала. Ханна не вернулась, и перед завтраком ее нигде не могли найти.

– Вы говорите, она взяла с собой свечу, – сказал коронер. – Свеча была в подсвечнике?

– Нет, сэр, только свечку.

– Зачем ей понадобилась свеча? Разве у мистера Ливенворта в комнатах нет газовых ламп?

– Есть, сэр, но мы их тушим, когда идем наверх, а Ханна боится темноты.

– Если она брала свечку, та должна была остаться где-то в доме. Кто-нибудь видел свечу не на своем месте?

– Насколько я знаю, нет, сэр.

– Это не она? – произнес голос у меня за спиной.

Это был мистер Грайс, и он держал в поднятой руке наполовину сгоревшую парафиновую свечу.

– Да, сэр. Боже, где вы нашли ее?

– В траве на дворе. На полдороге между дверью кухни и улицей, – пояснил он.

Сенсация! Наконец-то улика! Обнаружилось что-то, соединяющее это загадочное убийство с внешним миром. Мгновенно всеобщий интерес переключился на черный ход. Обнаруженная во дворе свеча доказывала не только то, что Ханна покинула дом вскоре после того, как спустилась из своей комнаты вниз, но и что она вышла через черный ход, который, как мы теперь вспомнили, находился всего в нескольких футах от железной калитки на улицу. Однако Томас, которого снова вызвали на допрос, повторил свое прежнее утверждение, что не только черный ход, но и все окна первого этажа утром в шесть часов были закрыты и надежно заперты. Неизбежный вывод: кто-то закрыл и запер их за девицей. Кто? Увы, это стало очень серьезным и важным вопросом.

Глава 5

Показания экспертизы

Но духи лжи, готовя нашу гибель, Сперва подобьем правды манят нас, Чтоб уничтожить тяжестью последствий[6].

Уильям Шекспир. Макбет

Наступившее подавленное молчание нарушил резкий звонок дверного колокольчика. В ту же секунду все взгляды устремились на дверь. Она медленно отворилась, и полицейский, которого час назад столь таинственно куда-то отослал коронер, вошел в гостиную в сопровождении молодого мужчины, которого холеная внешность, смышленые глаза и общий вид человека, заслуживающего доверия, делали похожим на ответственного служащего какого-нибудь солидного торгового дома, кем он, собственно, и являлся.

Пройдя в комнату без всякого смущения (а на него были нацелены полные живейшего любопытства взгляды всех присутствующих), он коротко поклонился коронеру.

– Вы посылали за человеком из «Бонн энд Ко.», – сказал он.

Мгновенное и сильное возбуждение. «Бонн энд Ко.» был хорошо известным оружейным магазином на Бродвее.

– Да, сэр, – ответил коронер. – У нас есть пуля, которую придется попросить вас осмотреть. Вы разбираетесь во всех тонкостях этого дела?

Молодой человек в ответ лишь приподнял бровь и не особенно осторожно взял пулю.

– Вы можете определить, из пистолета какой марки она была выпущена?

Молодой человек медленно покатал пулю между указательным и большим пальцем, после чего положил ее.

– Это тридцать второй калибр. Обычно продается с маленьким пистолетом марки «Смит-Вессон».

– Маленький пистолет! – воскликнул дворецкий, вскакивая со стула. – Хозяин хранил маленький пистолет в ящике своего комода. Я часто видел его. Мы все о нем знали.

Безудержное волнение, особенно среди слуг.

– Верно! – услышал я низкий голос. – Я и сама его как-то видела. Хозяин его чистил. – Это заговорила кухарка.

– В ящике комода в спальне? – уточнил коронер.

– Да, у изголовья кровати.

Полицейский был отправлен осмотреть комод. Через пару минут он вернулся с небольшим пистолетом, который положил на стол перед коронером со словами:

– Вот он.

Тут все вскочили на ноги, но коронер передал пистолет специалисту по оружию, спросив, та ли это модель, о которой он говорил.

– Да, «Смит-Вессон», можете сами убедиться.

И молодой человек принялся осматривать пистолет.

– Где вы его нашли? – спросил коронер у полицейского.

– В верхнем ящике комода, который стоит рядом с кроватью мистера Ливенворта. Он лежал в бархатной коробке вместе с коробкой патронов. Один я принес для образца.

И он положил патрон рядом с пулей.

– Ящик был заперт?

– Да, сэр, но ключ торчал в замке.

Волнение к этому времени достигло вершины. По комнате пронеслось:

– Он заряжен?

Коронер, нахмурившись, взглянул на собрание и с подчеркнутым достоинством произнес:

– Я и сам собирался задать этот вопрос, но сперва должен призвать соблюдать порядок.

Тут же воцарилась напряженная тишина. Всем было слишком интересно, чтобы каким-то образом помешать удовлетворению любопытства.

– Итак, сэр… – сказал коронер.

Человек из «Бонна» вынул барабан и показал коронеру.

– Он рассчитан на семь патронов, и они все на месте.

Вздох разочарования последовал за этим утверждением.

– Однако, – негромко добавил он, быстро осмотрев торец барабана, – из одного гнезда недавно была выпущена пуля, и его зарядили позже остальных.

– Как вы узнали? – вскричал один из присяжных.

– Как я узнал, сэр? – повторил молодой человек, поворачиваясь к коронеру. – Не могли бы вы проверить состояние пистолета? – И он передал ему оружие. – Сначала взгляните на ствол. Он чистый и яркий, нет никаких свидетельств того, что недавно через него проходила пуля, – это потому, что его почистили. А теперь посмотрите на торец барабана. Что вы видите?

– У одного из гнезд тоненькая линия копоти.

– Именно. Покажите это джентльмену.

Пистолет тут же был передан.

– Эта тонкая линия копоти на краю одного из гнезд многое может рассказать, господа. Пуля, вылетая, всегда оставляет такой след. Тот, кто стрелял, знал это, и после выстрела почистил ствол, а вот о барабане забыл.

И, отступив в сторону, молодой человек сложил руки на груди.

– Святые небеса! – произнес грубый голос. – Ну и чудеса!

Восклицание издал человек, который вошел с улицы и теперь стоял, разинув рот, в дверях.

Это было довольно бесцеремонное, но не совсем нежеланное вторжение. Улыбка прошла по комнате, присутствующие вздохнули спокойнее. Когда порядок был наконец восстановлен, полицейского попросили описать расположение комода и его удаленность от стола.

– Письменный стол стоит в одной комнате, а комод в другой. Чтобы добраться от последнего до первого, нужно пересечь спальню мистера Ливенворта по диагонали, пройти через дверь, разделяющую два помещения, и…

– Погодите. Какой стороной стоит этот стол к двери из спальни в зал?

– Нужно пройти через эту дверь, обойти изножье кровати к комоду, достать пистолет и дойти до прохода, чтобы никто в библиотеке тебя не заметил.

– Пресвятая Богородица! – в ужасе воскликнула кухарка, закрывая лицо передником как будто для того, чтобы спрятаться от какого-то жуткого зрелища. – Ханна никогда бы не решилась на такое, никогда!

Мистер Грайс положил руку ей на плечо и с удивительной сноровкой усадил на место, укоряя и одновременно успокаивая.

– Извините меня, – с виноватым видом обратилась кухарка к окружающим, – но это не Ханна! Не Ханна!

Специалиста по оружию отпустили, и присутствующие воспользовались возможностью немного передохнуть. Потом снова вызвали мистера Харвелла. Названный господин с явной неохотой поднялся. Очевидно, последние показания либо расстроили какую-то его версию, либо слишком усилили какие-то подозрения.

– Мистер Харвелл, – начал коронер, – нам сообщили о существовании пистолета, принадлежащего мистеру Ливенворту, и он был найден в его комнате. Вы знали, что у него имелось оружие?

– Да.

– Об этом знали все в доме?

– Похоже, да.

– Но почему? Он что, имел привычку оставлять пистолет там, где его мог видеть кто угодно?

– Не знаю. Я могу только рассказать, как сам о нем узнал.

– Хорошо, расскажите.

– Как-то раз мы заговорили об оружии. Я увлекаюсь этой темой, и мне всегда хотелось иметь карманный пистолет. Когда я об этом сказал, мистер Ливенворт показал мне его.

– Как давно это было?

– Несколько месяцев назад.

– Значит, пистолет у него был уже какое-то время?

– Да, сэр.

– Это был единственный раз, когда вы его видели?

– Нет, сэр… – Секретарь неожиданно покраснел. – После этого я видел его еще раз.

– Когда?

– Около трех недель назад.

– При каких обстоятельствах?

Секретарь опустил голову. Неожиданно на его лице проступило выражение усталости.

– Позвольте мне не отвечать, господа.

– Это невозможно, – заявил коронер.

Лицо мистера Харвелла побледнело, выражение его сделалось виноватым.

– Мне придется назвать имя леди, – неуверенно произнес он.

– Нам очень жаль… – заметил коронер.

Молодой человек решительно развернулся к нему, и я невольно удивился, что он мог показаться мне заурядным.

– Мисс Элеонора Ливенворт! – выкрикнул он.

При звуках имени, произнесенного таким образом, вздрогнули все, кроме мистера Грайса: он в это время вел доверительную беседу с кончиками своих пальцев и как будто ничего не заметил.

– Упоминание ее имени нарушает все правила приличия и уважение, которое мы все питаем к самой леди, – продолжил мистер Харвелл.

Но коронер продолжал настаивать на ответе, поэтому секретарь снова сложил руки на груди – жест, указывавший на то, что он настроился решительно, – и глухим, напористым голосом сказал:

– Тут нет ничего такого, джентльмены. Однажды, недели три назад, я случайно зашел в библиотеку в необычное время. Подойдя к каминной полке, чтобы взять перочинный нож, который по неосторожности оставил там утром, я услышал шум в соседней комнате. Зная, что мистера Ливенворта нет дома, и предположив, что обе леди тоже вышли, я позволил себе вольность и пошел проверить, кто там. К своему величайшему изумлению я увидел мисс Элеонору, стоявшую у кровати с пистолетом в руках. Смутившись от собственной бестактности, я хотел незаметно уйти, но не преуспел в этом. Едва я шагнул к двери, она обернулась и, окликнув меня по имени, попросила показать, как работает пистолет. Джентльмены, для этого мне пришлось взять его в руки, и это последний раз, когда я видел или держал пистолет мистера Ливенворта.

Уронив голову, он в неописуемом волнении ждал следующего вопроса.

– Что именно она попросила объяснить в работе пистолета?

– Она попросила показать, – слабым голосом продолжил секретарь, сглатывая в тщетной попытке казаться спокойным, – как заряжать, целиться и стрелять.

Лица присутствующих вновь оживились. Даже коронер неожиданно выказал признаки волнения. Он посмотрел на сгорбленную фигуру и бледное лицо стоявшего перед ним человека с особенным, исполненным удивления состраданием, которое не могло остаться незамеченным как самим молодым человеком, так и всеми, кто видел его в эту минуту.

– Мистер Харвелл, – наконец сказал он, – вы можете что-то добавить к последнему заявлению?

Секретарь грустно покачал головой.

– Мистер Грайс, – прошептал я, беря сыщика за руку и притягивая к себе, – прошу вас, скажите, что…

Но он не дал мне договорить, сказав:

– Коронер сейчас вызовет племянниц. Если хотите исполнить свой долг перед ними, будьте готовы, вот и все.

Исполнить долг! Эти простые слова отрезвили меня. О чем я думаю? Я сошел с ума? Не в состоянии вообразить ничего более ужасного, чем душещипательная картина милых сестер, склонившихся в горести над останками того, кто был им дорог как отец, я медленно поднялся и, назвавшись другом семьи (надеюсь, мне простится эта маленькая ложь), попросил разрешения сходить за леди.

Мгновенно на меня устремился десяток глаз, и я ощутил смятение человека, неожиданным словом или делом привлекшего к себе всеобщее напряженное внимание.

Но разрешение было получено почти сразу, я смог выйти из этого довольно неловкого положения и не помня себя выскочил из комнаты. Лицо мое пылало, сердце колотилось от сильнейшего волнения, в ушах звучали слова мистера Грайса: «Третий этаж, дальняя комната, первая дверь у лестницы. Леди ждут вас».

Глава 6

Огни

О, своею красотой пленит Она любого властелина, и позабытый им венец Игрушкой станет для рабов.

Томас Отвей. История и падение Каюса Мариуса

Третий этаж, дальняя комната, первая дверь у лестницы. Что ждет меня там? Поднявшись на нижний пролет и содрогнувшись у стены библиотеки, которая моему взбудораженному воображению виделась испещренной самыми жуткими пророчествами, я медленно пошел наверх, обдумывая одновременно множество вещей, среди которых главное место занимало предостережение, произнесенное когда-то давно моей матерью: «Сын мой, помни: женщина, имеющая тайну, может быть захватывающим предметом для изучения, но никогда она не будет надежным и даже приятным спутником».

Мудрый совет, несомненно, но совершенно неприменимый к данному положению. Однако он преследовал меня, пока вид двери, к которой меня направили, не вытеснил все мысли, кроме одной: сейчас я встречусь с раздавленными горем племянницами жестоко убитого человека.

Задержавшись у порога, чтобы собраться с духом, я поднял руку, желая постучать, когда из комнаты донесся богатый, чистый голос, и я совершенно отчетливо расслышал удивительные слова: «Я не обвиняю тебя, хотя не знаю никого другого, кто хотел бы или мог бы совершить этот поступок; я обвиняю твое сердце и твою волю, во всяком случае, в душе; и ты должна это знать!»

В ужасе я отшатнулся, закрыв уши руками, но тут к моему плечу кто-то прикоснулся. Я повернулся и увидел мистера Грайса. С его спокойного, сочувствующего лица соскользнула последняя трепещущая тень мимолетного волнения. Он приложил указательный палец к губам.

– Тише, – шепнул он. – Похоже, вы не ведаете, в каком мире живете. Соберитесь. Помните, вас ждут внизу.

– Но кто… Кто это говорил?

– Это мы скоро узнаем.

Так и не взглянув на меня, хотя я взирал на него с недоумением, мистер Грайс ударом руки распахнул дверь.

В тот же миг нас озарил поток голубого света. Голубые занавеси, голубые ковры, голубые стены… Как будто открылся кусочек небесной синевы в месте, где мы не ожидали увидеть ничего, кроме темноты и мрака. Очарованный увиденным, я шагнул вперед, но тут же снова замер, захваченный и глубоко впечатленный открывшейся картиной.

Я увидел женщину удивительной красоты в обтянутом расшитым атласом кресле, которая как раз приподнялась из него, как человек, страстно произносящий обличительные слова. Светлая, хрупкая, гордая, утонченная, похожая на лилию, в плотном кремовом капоте, который местами облегал, а местами отставал от изящно вылепленной фигуры; высокое, озаренное сиянием внутренней силы чело, увенчанное локонами светлейшего из светлых оттенка; одна дрожащая рука сжимает подлокотник кресла, вторая вытянута и указывает на какой-то предмет в отдалении – весь вид ее был столь поразительным, столь исключительным, что от изумления я затаил дыхание, на миг усомнившись, живую ли женщину из плоти и крови узрел или же знаменитую пифию, вызванную к жизни из древнего предания, чтобы одним величественным жестом выразить высшую степень женского негодования.

– Мисс Мэри Ливенворт, – шепнул у меня за плечом вездесущий голос.

Ах! Мэри Ливенворт! Какое облегчение принесло это имя. Значит, это прекрасное создание не было Элеонорой, которая могла зарядить пистолет, прицелиться и выстрелить из него. Повернув голову, я посмотрел в направлении, куда показывала ее поднятая рука, застывшая оттого, что ее остановили прямо во время произнесения важного, грозного откровения, и увидел… Нет, здесь мой дар описания бессилен. Портрет Элеоноры Ливенворт должен быть начертан иной рукой, не моей. Я мог бы часами живописать утонченное изящество, великолепие бледных черт, идеальность фигуры и сложения Мэри Ливенворт, которые кажутся чудом каждому, кто имеет счастье ее лицезреть, но Элеонора… С таким же успехом я мог бы писать портрет биения собственного сердца.

Притягательное, грозное, величественное, трогательное лицо ослепило меня, и лунная прелесть ее двоюродной сестры тотчас стерлась из моей памяти, я видел только Элеонору… Только Элеонору – с этого мгновения и навсегда.

Когда мой взгляд впервые упал на нее, она стояла лицом к сестре, одна рука ее покоилась на груди, вторая воинственно упиралась в небольшой стол. Однако еще до того, как внезапная острая боль, пронзившая меня при виде такой красоты, успокоилась, она повернула голову, и ее взгляд встретился с моим; лик ее преобразился, весь ужас положения выплеснулся на него, и вместо величественной женщины, готовой выслушать и разбить любые ложные обвинения, я увидел – увы! – дрожащее, тяжело дышащее человеческое существо, осознающее, что над нею уже занесен карающий меч, и не знающее, что сказать в свое оправдание.

То было преображение, достойное жалости. Тягостное откровение! Я отвернулся от нее, словно она уже созналась во всем. Но тут ее сестра, которую вид происшедшей с нею перемены, похоже, привел в себя, шагнула к нам и протянула руку со словами:

– Мистер Рэймонд? Очень любезно с вашей стороны, сэр, что вы зашли к нам. А вы? – Она повернулась к мистеру Грайсу. – Вы пришли сказать, что нас ждут внизу, не так ли?

Это был тот самый голос, который я слышал через дверь, только теперь ему был придан милый, душевный, даже почти ласковый тон.

Я бросил быстрый взгляд на мистера Грайса, чтобы проверить, какое впечатление это на него произвело. Явно сильное, ибо поклон, которым он приветствовал ее слова, был ниже обычного, а улыбка, которой он ответил на ее искренний вид, – одновременно уничижительной и обнадеживающей. Взгляд этот не коснулся ее сестры, хотя она всматривалась в его лицо с немым вопросом в глазах, более мучительным, чем любой крик. Зная мистера Грайса, я почувствовал, что не могло быть знамения более страшного и значительного, чем откровенное пренебрежение той, которая, казалось, наполнила комнату своим страхом. И, проникнувшись жалостью, я забыл, что Мэри Ливенворт что-то сказала, даже забыл о самом ее присутствии. Я отвернулся и сделал шаг в сторону ее сестры, когда меня остановила рука мистера Грайса, опустившаяся мне на плечо.

– Мисс Ливенворт говорит, – сказал он.

Одернутый таким образом, я повернулся спиной к тому, что так сильно меня интересовало, выдавив из себя некое подобие ответа, протянул стоявшему передо мною прекрасному созданию руку и повел ее к двери.

Мгновенно бледное, горделивое лицо Мэри Ливенворт смягчилось почти до улыбки – и здесь позвольте мне заметить, что в мире не было и нет другой такой женщины, которая могла бы улыбаться и не улыбаться так, как Мэри Ливенворт. Заглядывая мне в лицо с открытой, милой приязнью в глазах, она негромко промолвила:

– Вы очень добры. Я чувствую, что мне нужна поддержка, но повод такой ужасный, и моя сестра… – Тут в ее глазах промелькнула тревога. – Какая-то странная сегодня.

«Гм… – подумал я. – И где же величественная, негодующая пифия с грозным и неописуемо яростным взглядом, которую я увидел, когда вошел в комнату? Возможно ли, что она так быстро переменила настроение, чтобы отвлечь нас от наших предположений? Возможно ли, что она обманывается настолько, чтобы полагать, будто мы не придали значения тяжким обвинениям, услышанным в минуту столь важную?»

Но Элеонора Ливенворт, державшая под руку сыщика, вскоре привлекла все мое внимание. К этому времени к ней уже вернулось самообладание, однако в меньшей степени, чем к сестре. Шла она неровной походкой, и пальцы, лежавшие на руке мистера Грайса, дрожали как осиновый лист. «Господи Боже, лучше бы я никогда не переступал порог этого дома», – шепнул я себе под нос. И все же за миг до того, как это замечание было произнесено, я почувствовал некий тайный бунт против этой мысли; чувство, скажем так, радости оттого, что мне, а не кому-то другому выпало вторгнуться в их уединение, услышать то важное замечание и, признáюсь, проследовать за мистером Грайсом и дрожащей, покачивающейся фигурой Элеоноры Ливенворт вниз. Не то чтобы в душе я как-то мягче стал относиться к вине. Мир не знал еще преступления более злодейского: месть, себялюбие, ненависть, алчность еще никогда не выглядели более омерзительно, и все же… Но к чему принимать во внимание чувства, которые я испытывал тогда? Они не представляют интереса, к тому же кому под силу познать глубины собственной души или же распутать для других узел, в который переплетены тайные нити отвращения и влечения, которые всегда были и являются загадкой для себя самого? Довольно. Поддерживая женщину, близкую к обмороку, но думая только о другой, я спустился по лестнице дома Ливенворта и вновь явился пред страшным судилищем инквизиторов, дожидавшихся нас столь нетерпеливо.

Я переступил порог и увидел напряженные лица тех, кого покинул совсем недавно. И мне показалось, что за это время сменились эпохи, – так много может прочувствовать человеческая душа за несколько роковых мгновений.

Глава 7

Мэри Ливенворт

Спасибо, что сменили[7].

Уильям Шекспир. Гамлет

Вы когда-нибудь замечали, как солнечный свет неожиданно падает на землю из-за тяжелых, темных туч? Если замечали, то вам будет понятно, какое впечатление на собравшихся в комнате произвело появление этих двух леди. Тот, кто обладает подобной красотой, заметной в любом месте и при любых обстоятельствах, – во всяком случае, это можно сказать о Мэри, если не о ее менее яркой, но ни в коем случае не менее интересной сестре, – при любом появлении в обществе неизменно приковывает к себе всеобщее внимание. Однако если появлению этому предшествовала страшнейшая из трагедий, то чего можно было ожидать от собрания описанных мною людей, кроме всепоглощающего изумления и недоверчивого восхищения? Вероятно, ничего, и все же, когда первый удивленный и удовлетворенный шепот прокатился по комнате, меня охватило чувство отвращения.

Поспешив усадить свою задрожавшую спутницу в укромное место, я оглянулся на ее сестру. Однако Элеонора Ливенворт, казавшаяся такой слабой и подавленной во время разговора наверху, теперь не выказывала ни смущения, ни неуверенности. Зайдя в комнату под руку с сыщиком, чей вид, перед лицом присяжных неожиданно сделавшийся очень уверенным, отнюдь нельзя было назвать обнадеживающим, она на миг замерла, рассматривая спокойным взглядом открывшуюся ей картину. Затем, поклонившись коронеру с грацией и снисходительностью, которые мгновенно низвели его до положения незваного гостя в этой обители красоты и изящества, мисс Элеонора заняла свое место, поспешно освобожденное ее собственными слугами, непринужденно и с достоинством, скорее напоминавшим победы в гостиной, нежели приличествующим той сцене, в которой мы оказались. Это была умелая игра, разумеется, но она сделала свое дело. Шепот тут же прекратился, бесцеремонные взгляды опустились, и на лицах всех присутствующих появилось подобие некоего вынужденного уважения. Даже я, все еще пребывая под впечатлением ее совсем иного поведения в комнате наверху, ощутил облегчение и буквально вздрогнул от неожиданности, когда, повернувшись к сидевшей рядом со мною леди, увидел, что взор ее устремлен на сестру и в глубине ее глаз горит немой вопрос, что отнюдь не успокаивало. Испугавшись воздействия, которое этот взор мог иметь на окружавших нас людей, я быстро сжал ее руку, которая безвольно свисала с края стула, и уже был готов просить ее быть осторожнее, когда ее имя, медленно и требовательно произнесенное коронером, вырвало Мэри Ливенворт из задумчивости. Поспешно оторвав взгляд от сестры, она повернулась к присяжным, и я заметил в ее глазах мерцание, которое снова заставило меня подумать о пифии. Но оно погасло, и она с очень скромным выражением по требованию коронера начала отвечать на его вопросы.

Но как передать волнение, охватившее меня в ту минуту? Какой бы тихой Мэри Ливенворт ни была, я знал, что она способна на сильнейшую ярость. Собиралась ли она повторить здесь свои подозрения? Она не только не доверяла сестре, но и ненавидела ее? Осмелится ли она здесь, перед лицом собравшихся и всего мира, заявить то же самое, что утверждала в уединении своей комнаты, с глазу на глаз с той, к кому это утверждение имело отношение? Хотела ли она этого? Ее внешность ничем не выдавала ее намерений, и я, не зная, что и думать, снова посмотрел на мисс Элеонору. Но она в страхе и недобрых предчувствиях, которые я вполне мог понять, сжалась, как только ее сестра собралась говорить, и теперь сидела, закрывая лицо почти мертвенно бледными руками.

Допрос Мэри Ливенворт продлился недолго. После нескольких вопросов, касающихся в основном ее местонахождения в доме и связи с покойным хозяином, ее попросили рассказать, что она знает о самом убийстве и о том, как тело было обнаружено ее сестрой и слугами.

Подняв бровь, которая, казалось, до сих пор не знала ни тревог, ни забот, голосом, хотя и остававшимся тихим и женственным, но разнесшимся по комнате колокольным звоном, она ответила:

– Джентльмены, вы задаете мне вопрос, на который я не могу ответить. Я не знаю ничего ни об этом убийстве, ни о том, как было найдено тело, кроме того, что услышала из чужих уст.

Мое сердце забилось облегченно. Я увидел, что руки Элеоноры Ливенворт, которыми она прикрывала лицо, упали, точно камни, и искра надежды промелькнула на ее лице, а потом погасла, как солнечный блик, соскользнувший с мраморной поверхности.

– Вам, должно быть, это покажется странным, – убежденно продолжила Мэри, и лик ее омрачила тень былого страха, – но я не входила в комнату, где лежал дядя. У меня даже мысли такой не возникло. Единственным моим побуждением было бежать от этого ужаса. Но Элеонора входила туда, и она может рассказать…

– С мисс Элеонорой Ливенворт мы поговорим позже, – прервал ее коронер, однако очень мягко. Очевидно, красота и элегантность этой прекрасной женщины произвели впечатление. – Нам нужно знать, что видели вы. Вы говорите, что не знаете, что происходило в комнате, когда было обнаружено тело?

– Да, сэр.

– Но вы можете рассказать, что происходило в зале.

– Ничего в зале не происходило, – с невинным видом ответила она.

– Из зала в комнату не входили слуги? Ваша сестра не выходила в коридор, когда пришла в себя после обморока?

Фиалковые глаза Мэри Ливенворт удивленно распахнулись.

– Да, сэр, но это такие мелочи.

– Так вы помните, как она выходила в зал?

– Помню, сэр.

– Она держала в руке какую-нибудь бумагу?

– Бумагу? – Она вдруг развернулась и посмотрела на сестру. – У тебя была какая-то бумага, Элеонора?

На миг воцарилась напряженная тишина. Элеонора Ливенворт, заметно вздрогнув при первых звуках слова «бумага», встала и приоткрыла рот, чтобы ответить на этот наивный вопрос, но тут коронер, четко придерживавшийся порядка, решительно вскинул руку и сказал:

– Не нужно задавать вопросы сестре, мисс. Скажите то, что знаете сами.

Элеонора Ливенворт снова села, на щеках ее проступили розовые пятна, а в комнате раздался разочарованный ропот тех, кому хотелось удовлетворить любопытство больше, чем позволяла буква закона.

С чувством удовлетворения от исполненного долга коронер, настроенный на легкий разговор со столь очаровательной свидетельницей, повторил вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-либо подобное в ее руке?

– Я? О нет, нет. Я ничего не видела.

После череды вопросов о событиях вчерашнего вечера она не пролила новый свет на этот предмет. Да, она заметила, что за ужином дядя был несколько сдержан, но не более, чем бывало ранее, когда его раздражали какие-то деловые неприятности.

На вопрос, видела ли она в тот вечер дядю после ужина, мисс Мэри ответила, что не видела, потому что задержалась в своей комнате. Последнее, что она запомнила, – это как он сидел во главе обеденного стола.

В ее простых воспоминаниях было что-то столь трогательное, несчастное и в то же время ненавязчивое, что на лицах присутствовавших постепенно появилось сочувствующее выражение.

Я даже заметил, что мистер Грайс стал смотреть на чернильницу потеплевшим взглядом. Но Элеонора Ливенворт внешне осталась равнодушна.

– У вашего дяди были враги? – спросили у мисс Мэри. – Имел ли он в своем распоряжении какие-либо ценные бумаги или тайные денежные суммы?

На все эти вопросы ответ был отрицательным.

– В последнее время ваш дядя встречался с какими-нибудь незнакомыми людьми? Возможно, получал важные письма в течение последних нескольких недель, которые могли бы пролить свет на эту загадку?

В голосе мисс Мэри Ливенворт послышалась едва заметная нотка сомнения, когда она ответила:

– Нет. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. – Но тут, бросив украдкой взгляд на Элеонору, она, видимо, заметила нечто такое, что придало ей уверенности, поскольку поспешила добавить: – Думаю, я могу пойти дальше и ответить на ваш вопрос однозначно: нет. Дядя всегда доверял мне, и я бы узнала, если бы у него случилось что-то важное.

Когда ее спросили о Ханне, она отозвалась о ней в самых лестных выражениях и заявила, что ей ничего не известно ни о ее странном исчезновении, ни о какой бы то ни было связи этой особы с преступлением. Она не могла сказать, водились ли у Ханны друзья и встречалась ли она с кем-либо у себя, и знала только, что никто с таким намерением в дом не приходил. Наконец, на вопрос, когда она в последний раз видела пистолет, который мистер Ливенворт хранил в ящике комода, мисс Мэри ответила: в день, когда этот пистолет был куплен, – за комнату дяди отвечала не она, а Элеонора.

Это было единственное ее утверждение, которое и у такого настороженного разума, как мой, могло вызвать сомнение или тайное подозрение; но даже оно, произнесенное столь беззаботно, осталось бы незамеченным, если бы мисс Элеонора в это мгновение не обратила на сестру возбужденный и удивленный взгляд.

Но тут пытливый присяжный снова решил подать голос.

Он подвинулся на край стула, задержал дыхание, преисполнившись благоговения перед красотой Мэри, что выглядело почти комично, и спросил, хорошо ли она подумала, прежде чем это сказать.

– Сэр, я надеюсь, что всегда думаю, прежде чем говорить, особенно в такое время, – искренне ответила она.

Маленький присяжный подался назад, и я уже было подумал, что на этом ее допрос закончится, как вдруг его грузный коллега с часовой цепочкой, перехватив взгляд юной леди, осведомился:

– Мисс Ливенворт, ваш дядя оставил завещание?

Мгновенно все, кто был в комнате, встрепенулись, и даже она не смогла сдержать легкий румянец уязвленной гордости. Однако ответ был произнесен твердо, без какой-либо обиды.

– Да, сэр, – просто сказала она.

– Одно или больше?

– Я слышала только об одном.

– Вы знакомы с содержанием этого завещания?

– Да. Дядя не делал тайны из своих намерений.

Присяжный поднял пенсне и посмотрел на мисс Мэри. Ее изящество его совершенно не трогало, как, впрочем, ее красота или грация.

– В таком случае, возможно, вы скажете, кому его смерть выгоднее всего?

Грубость подобного вопроса была слишком явной, чтобы остаться незамеченной. Каждый присутствующий, включая меня, неодобрительно нахмурился. Но Мэри Ливенворт расправила плечи, подняла голову, посмотрела собеседнику прямо в глаза и сдержанно произнесла:

– Я знаю, кто больше всего потеряет от этой смерти. Беззащитные дети, которых он пригрел на груди в самую трудную минуту; юные девы, которых он окружил любовью и заботой, когда любовь и забота были именно тем, чего требовала незрелость; женщины, которые обращались к нему за советом, когда детство и юность остались в прошлом, – для них, сэр, его смерть стала потерей, в сравнении с которой любые другие потери, которые могут в будущем выпасть на их долю, покажутся мелкими и неважными.

То был возвышенный ответ на этот оскорбительный намек, и присяжный пристыженно промолчал, но тут один из его коллег, который до сих пор не проронил ни слова и выглядел не только серьезнее, но и внушительнее остальных, подался вперед и произнес строгим голосом:

– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не делать тех или иных выводов. Вы когда-нибудь, осознанно или беспричинно, подозревали кого-нибудь в убийстве своего дяди?

То был жуткий миг. Для меня и еще для одного человека, не сомневаюсь, это был не только жуткий, но и мучительный миг. Изменит ли ей мужество? Останется ли ее желание оградить сестру таким же твердым перед лицом долга и необходимостью излагать правду? Я не смел надеяться на это.

Но Мэри Ливенворт встала, спокойно посмотрела в лицо судье и присяжным и негромким, но поразительно чистым и четким голосом ответила:

– Нет. Я никого не подозреваю, и у меня нет причин подозревать кого бы то ни было. Убийца дяди неизвестен мне, и мне даже не на кого подумать.

У меня как будто камень упал с груди, и я снова смог дышать. Под звук всеобщего облегченного выдоха Мэри Ливенворт отступила в сторону, и на ее место была вызвана мисс Элеонора.

Глава 8

Косвенные улики

О мрак среди сиянья, мрак бескрайний![8]

Джон Мильтон. Самсон-борец

И вот когда интерес достиг пика, когда полог тайны, окутывавший эту страшную трагедию, казалось, вот-вот будет приподнят, если не сорван, меня охватило желание убежать, покинуть это место и не знать больше ничего. Не то чтобы я ощущал какой-то особенный страх того, что эта женщина выдаст себя. Холодное спокойствие ее сделавшегося теперь неподвижным и бесстрастным лица являлось порукой тому, что подобной катастрофы не произойдет. Однако если подозрения ее сестры были плодом не только неприязни, но и осведомленности; если этот прекрасный лик в действительности был лишь маской, и Элеонора Ливенворт была той, кем выставляла ее сестра, – а ее собственное поведение, похоже, указывало именно на это, – мог ли я сидеть там и наблюдать, как страшный змей лжи и греха выползает из лона этой белой розы?! И все же очарование неизвестности таково, что хотя я и увидел на многих окружавших меня лицах чувства, сходные с моими, ни один человек из этого собрания, и я в наименьшей степени, не выказывал желания уйти.

Коронер, на которого белокурая красота мисс Мэри явно произвела большее впечатление, чем внешность мисс Элеоноры, был единственным в комнате, кто в этот миг остался равнодушен. Обратив на свидетельницу почтительный, но не без суровости взгляд, он начал:

– Мне говорили, что вы были вхожи в семью мистера Ливенворта с детства. Это так?

– С десяти лет, – последовал тихий ответ.

Впервые я услышал голос мисс Элеоноры, и он удивил меня. Голос ее был таким похожим и одновременно таким не похожим на голос сестры. Тон его был таким же, но ему не хватало выразительности, если так можно сказать: он звучал, не тревожа слуха, и затихал без эха.

– Мне говорили, что с этого возраста к вам относились как к дочери.

– Да, сэр, как к дочери. Мистер Ливенворт для обеих нас был больше чем отец.

– Насколько я понимаю, вы с мисс Мэри – двоюродные сестры. Когда она попала в семью?

– Примерно в то же время. Одно бедствие забрало наших родителей. Если бы не дядя, нам бы пришлось выживать самим. Но он… – Тут мисс Элеонора замолчала, ее губы задрожали. – Но этот добрейший человек принял нас в семью и дал нам то, что мы обе потеряли: отца и дом.

– Вы говорите, он стал отцом для вас и вашей сестры… Что он удочерил вас. Вы хотите этим сказать, что он не только окружил вас роскошью, но и дал вам понять, что после его смерти положение не изменится? Короче говоря, что он собирался оставить вам какую-то часть своей собственности.

– Нет, сэр, мне с самого начала дали понять, что его собственность будет завещана моей сестре.

– С вашей двоюродной сестрой у него родственные связи были не ближе, чем с вами, мисс Ливенворт. Он когда-нибудь называл причину подобной несправедливости?

– Кроме удовольствия поступить так, никакой, сэр.

Ответы мисс Элеоноры до этого были настолько прямолинейны и полны, что доверие к ней мало-помалу начало занимать место довольно тревожных сомнений, которые с самого начала окружали имя и личность этой женщины. Но после этого признания, произнесенного спокойным, бесстрастным голосом, не только присяжные, но и я сам, имевший куда более веские основания не доверять мисс Ливенворт, почувствовал, что в ее случае подозрение должно быть снято из-за полного отсутствия мотива, на что столь ясно указал этот ответ.

Тем временем коронер продолжал:

– Если дядя был так добр с вами, как вы утверждаете, вы, должно быть, очень привязались к нему?

– Да, сэр.

Ее губы неожиданно сжались в решительную линию.

– Значит, его смерть стала для вас большим потрясением?

– Очень, очень большим потрясением.

– Настолько большим, что при первом взгляде на тело вы потеряли сознание?

– Да.

– Но вы, похоже, были готовы к этому.

– Готова?

– Слуги говорят, что вы очень разволновались, когда обнаружили, что дядя не вышел к завтраку.

– Слуги?!

Казалось, ее язык расколол свод рта, она говорила с большим трудом.

– Что, вернувшись из его комнаты, вы были очень бледны.

Начала ли мисс Элеонора понимать, что человек, который задавал подобные вопросы, питал определенные сомнения, если не подозрения, на ее счет? Я не видел ее такой возбужденной с того памятного мгновения в комнате наверху. Но эта тревога, если она действительно ее ощущала, продлилась недолго. Успокоив себя усилием воли, она, плавно поведя рукой, ответила:

– В этом нет ничего странного. Дядя был очень пунктуальным человеком, и любое изменение в его привычках разбудило бы наши опасения.

– Значит, вы встревожились?

– До некоторой степени.

– Мисс Ливенворт, кто отвечает за порядок в комнате вашего дяди?

– Я, сэр.

– Тогда вам, несомненно, знаком комод с выдвижными ящиками, который там стоит?

– Да, сэр.

– Как давно вы в последний раз приближались к этому комоду?

– Вчера, – ответила она, начиная заметно дрожать.

– В котором часу?

– Пожалуй, около полудня.

– Пистолет, который мистер Ливенворт обычно хранил там, был на месте?

– Наверное. Я не обратила внимания.

– Задвинув ящик, вы закрыли его на ключ?

– Да.

– И вынули его?

– Нет, сэр.

– Мисс Ливенворт, этот пистолет, как вы, вероятно, заметили, лежит сейчас на столе. Взгляните.

И, подняв пистолет, он протянул его мисс Элеоноре.

Если коронер хотел удивить ее этим неожиданным действием, это ему удалось. Как только взгляд ее упал на орудие убийства, она отшатнулась. Полный ужаса, но быстро подавленный вопль сорвался с ее уст.

– Нет, нет! – простонала она, вскинув перед собой руки.

– Я вынужден настаивать, чтобы вы осмотрели его, мисс Ливенворт, – стоял на своем коронер. – Когда его обнаружили, он был полностью заряжен.

Тут же выражение мýки исчезло с ее лица.

– О, тогда…

Не договорив, мисс Элеонора протянула руку к оружию.

Но коронер, глядя прямо на нее, продолжил:

– Несмотря на это, из него недавно стреляли. Человек, после выстрела почистивший ствол, забыл о барабане, мисс Ливенворт.

Она не отшатнулась, но лицо ее медленно приобрело какой-то безнадежный, беспомощный вид. Казалось, она вот-вот лишится чувств, но в один миг взяла себя в руки и, подняв голову, спокойным, величественным движением, подобного которому я не видел никогда прежде, промолвила:

– Хорошо. Что дальше?

Коронер положил пистолет. Присутствующие переглянулись, казалось, никто не решался продолжать. Я услышал судорожный вздох рядом с собой и, повернувшись, увидел Мэри Ливенворт, смотревшую на сестру. На щеках ее проступил изумленный румянец, словно она начала понимать, что публика, как и она сама, уловила в этой женщине нечто, требующее объяснения.

Наконец коронер собрался с духом, чтобы продолжить:

– Мисс Ливенворт, на основании данных показаний вы спрашиваете, что дальше. Ваш вопрос заставляет меня указать на то, что грабитель или подкупленный убийца не стал бы использовать этот пистолет для своих целей, а потом тратить время не только на то, чтобы его почистить, но еще и перезарядить и запереть в комоде, из которого он был взят.

Мисс Элеонора ничего не ответила, и я увидел, что мистер Грайс отметил это особенным, выразительным кивком.

– Также невозможно, – продолжил коронер еще более серьезным тоном, – чтобы кто-нибудь, не привычный входить в комнату вашего дяди и выходить из нее в любое время, смог войти в дверь в столь поздний час, взять пистолет из тайника, пересечь комнату и приблизиться к мистеру Ливенворту настолько, насколько необходимо, чтобы произвести выстрел, не вынудив его хотя бы повернуть голову, чего, если верить свидетельству доктора, убитый не сделал.

Это было страшное предположение. Все посмотрели на Элеонору Ливенворт, ожидая увидеть, как она меняется в лице. Но возмущенное выражение появилось на лице ее сестры. Негодующе вскочив с места, мисс Мэри бросила быстрый взгляд вокруг и уже открыла рот, чтобы что-то произнести, как мисс Элеонора, чуть повернувшись, подала ей знак иметь терпение и ответила холодным, выверенным голосом:

– Сэр, вы не знаете наверняка, что это произошло именно так. Если дядя по какой-то причине выстрелил из пистолета, скажем, вчера – что, конечно же, вполне возможно, если не сказать вероятно, – то состояние пистолета было бы похожим, и вы бы сделали точно такие же выводы.

– Мисс Ливенворт, – сказал коронер, – из головы вашего дяди была извлечена пуля.

– О!

– Она совпадает с патронами, найденными в его комоде, и подходит по калибру к этому пистолету.

Голова мисс Элеоноры поникла, взгляд вперился в пол, весь вид ее выражал упадок духа. Видя это, коронер сделался еще серьезнее.

– Мисс Ливенворт, – сказал он, – теперь я хочу задать вам несколько вопросов относительно вчерашней ночи. Где вы провели вечер?

– У себя в комнате, одна.

– Вы видели вечером сестру или дядю?

– Нет, сэр, после ужина я никого не видела… Кроме Томаса, – прибавила она.

– Как это произошло?

– Он принес мне карточку джентльмена, который зашел к нам.

– Могу я узнать имя этого джентльмена?

– На карточке значилось «Мистер Ле Рой Роббинс».

Казалось бы, в этом не было ничего необычного, но сидевшая рядом со мной леди при упоминании этого имени вздрогнула, и я невольно запомнил его.

– Мисс Ливенворт, у вас нет привычки, находясь в своей комнате, оставлять открытой дверь?

Удивление появилось в ее глазах, но тут же было подавлено.

– Нет, сэр, у меня нет такой привычки.

– Почему вы оставили ее открытой вчера вечером?

– Мне было жарко.

– Это единственная причина?

– Да.

– Когда вы ее закрыли?

– Перед тем, как лечь.

– Это было до или после того, как слуги ушли наверх?

– После.

– Вы слышали, как мистер Харвелл покинул библиотеку и поднялся к себе?

– Слышала, сэр.

– Как долго ваша дверь оставалась после этого открытой?

– Наверное… несколько минут… Не могу сказать точно, – поспешила добавить она.

– Не можете? Почему? Забыли?

– Я не помню, как скоро закрыла дверь после того, как мистер Харвелл поднялся к себе.

– Прошло больше десяти минут?

– Да.

– Больше двадцати?

– Возможно.

Как бледна она была, как дрожала!

– Мисс Ливенворт, из свидетельских показаний следует, что ваш дядя встретил смерть вскоре после того, как мистер Харвелл оставил его. Если ваша дверь была открыта, вы должны были услышать, если бы кто-то вошел в его комнату и выстрелил из пистолета. Вы слышали что-нибудь?

– Нет, сэр, ничего подозрительного я не слышала.

– А пистолетный выстрел вы слышали?

– И пистолетного выстрела я не слышала.

– Мисс Ливенворт, прошу прощения за настойчивость, но вы слышали хоть что-то?

– Я слышала, как закрылась дверь.

– Какая дверь?

– Дверь библиотеки.

– В котором часу это было?

– Не знаю. – Она истерично всплеснула руками. – Не могу сказать. Почему вы задаете столько вопросов?

Я вскочил со стула. Мисс Элеонора покачнулась, едва не упала, но прежде чем я успел кинуться к ней, снова взяла себя в руки. К ней вернулась бывшая уверенность.

– Прошу прощения, – промолвила она, – сегодня утром я сама не своя. Извините. – И она повернулась к коронеру. – Что вы спрашивали?

– Я спрашивал, – начал он раздраженным голосом, очевидно, ее поведение стало играть против нее, – когда вы услышали, как закрылась дверь?

– Я не могу точно указать время, но это было после того, как мистер Харвелл поднялся к себе, и до того, как я закрыла свою дверь.

– И выстрела вы не слышали?

– Нет, сэр.

Коронер посмотрел на присяжных, которые все как один начали отводить взгляд.

– Мисс Ливенворт, нам известно, что Ханна, одна из слуг, вчера поздно вечером пошла к вам за лекарством. Она заходила в вашу комнату?

– Нет, сэр.

– Когда вы узнали о ее странном исчезновении?

– Сегодня утром перед завтраком. Молли встретила меня в зале и спросила, как дела у Ханны. Мне этот вопрос показался странным, и я, естественно, стала расспрашивать ее. За разговором и выяснилось, что девушка исчезла.

– Что вы подумали, когда узнали об этом?

– Я не знала, что и думать.

– И у вас не возникло никаких недобрых подозрений?

– Нет, сэр.

– Вы не связали этот происшествие с убийством дяди?

– Тогда я еще не знала об убийстве.

– А потом?

– О, потом мне, возможно, и подумалось, что она могла что-то знать об этом, не могу сказать.

– Вы можете рассказать нам что-либо о прошлой жизни этой девицы?

– Об этом я могу рассказать не больше, чем уже рассказала моя сестра.

– Вам известно, что огорчило ее в тот вечер?

Щеки ее гневно вспыхнули. Из-за его тона или из-за самого вопроса?

– Нет, сэр! Она никогда не делилась со мной своими тайнами.

– Значит, вы не знаете, куда она могла пойти, покинув дом?

– Разумеется.

– Мисс Ливенворт, позвольте задать вам еще один вопрос. Нам сказали, что это вы распорядились перенести тело с того места, где его нашли, в соседнюю комнату.

Она наклонила голову.

– Разве вы не знали, что перемещать тело найденного мертвым человека можно только в присутствии представителя закона?

– В ту минуту, сэр, я руководствовалась не своими познаниями в законах, а чувствами.

– В таком случае, полагаю, это чувства заставили вас остаться у стола, за которым его убили, вместо того чтобы проследить, как переносят тело? Или, возможно, – продолжил он с безжалостным сарказмом, – вы тогда слишком заинтересовались листом бумаги, который забрали с собой, чтобы задумываться о том, как должно поступать в подобных случаях?

– Бумаги? – Она решительно подняла голову. – Кто сказал, что я забрала какую-то бумагу?

– Один из свидетелей показал, что видел, как вы наклонились над столом, на котором лежало в беспорядке несколько листов бумаги. Второй утверждает, что видел вас через несколько минут в зале, когда вы прятали в карман какую-то бумагу. Выводы очевидны, мисс Ливенворт.

Это было меткое попадание, и все мы ожидали увидеть на ее лице признаки волнения, но губы ее так и не задрожали.

– Выводы вы сделали, теперь вам нужно доказать факты.

Ответ был произнесен полным достоинства голосом, и мы не удивились, увидев, что коронер слегка опешил. Придя в себя, он сказал:

– Мисс Ливенворт, я должен спросить вас снова: вы брали что-нибудь со стола или нет?

Она сложила на груди руки и очень спокойным тоном произнесла:

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

– Прошу меня простить, но вам необходимо ответить.

Линия ее губ сделалась еще более решительной.

– Когда у меня найдут какие-либо подозрительные бумаги, вот тогда вы спросите, как они ко мне попали.

Это открытое неповиновение порядком ошеломило коронера.

– Вы понимаете, что этот отказ дает право вас арестовать?

Она опустила голову.

– Боюсь, что да, сэр, понимаю.

Мистер Грайс поднял руку и мягко покрутил кисть на оконной занавеске.

– И продолжаете упорствовать?

На это она не сочла нужным ответить.

Коронер не стал настаивать.

Теперь уже всем стало очевидно, что Элеонора Ливенворт не только решила защищаться, но прекрасно понимала свое положение и была готова его сохранять. Даже ее сестра, которая до сих пор демонстрировала некое подобие спокойствия, начала проявлять признаки сильного и несдерживаемого волнения, словно вдруг поняла, что произносить обвинение – одно дело, а видеть его на лицах окружающих – совсем другое.

– Мисс Ливенворт, – продолжил коронер, меняя линию атаки, – вы всегда имели свободный доступ к комнате вашего дяди, не так ли?

– Да, сэр.

– Могли даже войти в его комнату поздно ночью, пройти по ней и встать рядом с ним, а он и не повернул бы к вам головы?

– Да.

Ее ладони сжались так, что побелели пальцы.

– Мисс Ливенворт, ключ от двери библиотеки пропал.

Она не ответила.

– Было установлено, что до того, как стало известно об убийстве, вы подходили к двери библиотеки. Скажите, тогда ключ был в двери?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да.

– А было в этом ключе что-то особенное? Размер или форма?

Мисс Элеонора попыталась подавить внезапный страх, который вызвал этот вопрос, с беззаботным видом посмотрела вокруг и задрожала.

– Он немного отличается от остальных, – наконец призналась она.

– Чем?

– У него ручка сломана.

– А-а, джентльмены, сломанная ручка, – значительно повторил коронер, обращаясь к присяжным.

Мистер Грайс, похоже, взял этот факт на заметку, потому что снова быстро кивнул.

– Значит, вы узнáете этот ключ, если увидите?

Мисс Элеонора обратила на коронера недоуменный взгляд, как будто ожидая увидеть ключ у него в руке, но, не увидев, приободрилась и спокойным тоном ответила:

– Думаю, узнаю, сэр.

Ответ удовлетворил коронера, и он уже хотел отпустить свидетельницу, но тут мистер Грайс бесшумно шагнул вперед и тронул его за руку.

– Минутку, – сказал он и, наклонившись, прошептал коронеру на ухо несколько слов. После чего отступил на шаг и остановился, держа правую руку во внутреннем кармане пиджака и глядя на люстру.

Я боялся дышать.

Сыщик повторил коронеру слова, которые случайно услышал в коридоре наверху? Но взгляд на лицо последнего успокоил меня. Я понял, что он не узнал ничего серьезного. Коронер выглядел не только уставшим, но и несколько раздраженным.

– Мисс Ливенворт, – сказал он, – вы заявили, что вчера вечером не заходили в комнату дяди. Вы это подтверждаете?

– Да.

Он взглянул на мистера Грайса, который тут же достал из кармана необычно запачканный носовой платок.

– В таком случае довольно странно, что ваш платок сегодня утром нашли в этой комнате.

Элеонора вскрикнула. Потом, когда на лице Мэри появилось выражение безнадежности, сжала губы и холодно произнесла:

– Я не вижу в этом ничего странного. Я была в этой комнате сегодня утром.

– И уронили платок?

Щеки ее страдальчески заалели, она не ответила.

– Тогда вы его запачкали? – продолжал наступать коронер.

– Ничего не знаю о том, что платок запачкан. Что с ним? Позвольте взглянуть.

– Секундочку. Сначала мы хотим узнать, как он попал в комнату мистера Ливенворта.

– Мало ли как… Я могла оставить его там три дня назад. Говорю же вам, я часто бывала у дяди. Но сначала позвольте проверить, мой ли это платок.

И она протянула руку.

– Как мне сказали, у него на уголке вышиты ваши инициалы, – заметил коронер, когда мистер Грайс передал ей платок.

Но она полным ужаса голосом прервала его:

– Пятна! Что это? Это похоже на…

– На то, чем они являются, – сказал коронер. – Если вы когда-нибудь чистили пистолет, то должны знать, что это, мисс Ливенворт.

Она выпустила платок из рук и смотрела, как он упал на пол.

– Господа, я ничего не знаю об этом. Джентльмены, – сказала она, – это мой платок, но… – По какой-то причине она не закончила предложение, но потом решительно повторила: – Да, я ничего об этом не знаю!

На этом допрос завершился.

После этого вызвали Кейт, кухарку, и спросили, когда она последний раз стирала платок.

– Этот, сэр? Этот платок? О, на этой неделе, сэр, – ответила она, бросив извиняющийся взгляд на хозяйку.

– В какой день?

– Я бы хотела забыть, мисс Элеонора, но не могу. Во всем доме только один такой платок. Я стирала его позавчера.

– Когда вы его гладили?

– Вчера утром, – ответила она срывающимся голосом.

– А когда отнесли его в комнату?

Кухарка закрыла лицо фартуком.

– Вчера днем, с остальной одеждой, перед самым ужином. Простите меня, мисс Элеонора, – прошептала она, – но это правда.

Элеонора Ливенворт нахмурилась. Эти несколько противоречивые показания заметно обеспокоили ее, и когда через секунду коронер, отпустив свидетельницу, повернулся к ней и поинтересовался, хочет ли она что-то добавить или объяснить, вскинула руки, медленно покачала головой и, не издав ни звука, без чувств упала на стул.

Разумеется, последовало всеобщее волнение, и я обратил внимание на то, что Мэри не поспешила к сестре, а оставила ее заботам Молли и Кейт. Через несколько секунд, приведя мисс Элеонору в чувство, они смогли увести ее из комнаты. Когда они это сделали, какой-то долговязый мужчина встал и последовал за ними.

Воцарилась тишина, впрочем, быстро нарушившаяся звуками нетерпеливого движения, когда маленький присяжный поднялся и предложил на сегодня закончить разбирательство. Это совпадало с мнением коронера, и он объявил, что слушание продолжится завтра в три часа, когда, надеялся он, соберутся все присяжные.

Последовало всеобщее движение, и через несколько минут комната опустела, остались только мисс Ливенворт, мистер Грайс и я.

Глава 9

Открытие

Его беспокойные глаза ни на миг не останавливались, Но бегали из стороны в сторону из страха перед затаенным злом. Глядя сквозь закрывающее лицо забрало, Он шел вперед.

Эдмунд Спенсер. Королева духов

Мисс Ливенворт, которая, по-видимому, задержалась из-за неосознанного страха перед всем и вся в доме, чего не могла увидеть собственными глазами, отшатнулась от меня, как только оказалась в сравнительном одиночестве, и, забившись в дальний угол, предалась печали. Поэтому, обратив внимание на мистера Грайса, я увидел, что он усердно пересчитывает пальцы у себя на руках с беспокойным выражением лица, которое могло или не могло быть вызвано именно этим трудоемким занятием. Однако когда я подошел, он, вероятно, удовлетворенный тем, что пальцев у него не больше и не меньше, чем нужно, опустил руки и встретил меня слабой улыбкой, которая, принимая во внимание все обстоятельства, была слишком многозначительной, чтобы быть приятной.

– Что ж, – сказал я, остановившись перед ним, – я не вправе вас винить. Вы имели полное право поступать так, как считали правильным, но неужели у вас нет сердца? Неужели Элеонора Ливенворт недостаточно себя скомпрометировала и без этого чертова платка, который могла потерять в любой другой комнате и пятна на котором никоим образом не доказывают ее связи с убийством?

– Мистер Рэймонд, – ответил он, – я как работник полиции и сыщик был призван заниматься этим делом и намерен выполнить свой долг.

– Разумеется, – поспешил ответить я. – Меньше всего мне хочется мешать вам выполнять долг, но вы же не можете и вправду думать, что это юное, хрупкое существо может иметь хоть какое-то отношение к столь чудовищному и противоестественному преступлению. Да сама мысль о том, что подозрения другой женщины могут быть…

Но тут мистер Грайс прервал меня:

– Вы много говорите, тогда как стоило бы обратить внимание на более важные вещи. Эта «другая женщина», как вы назвали украшение нью-йоркского общества, сидит в слезах. Ступайте и утешьте ее.

Удивленно взглянув на него, я заколебался, но, увидев, что сыщик не шутит, подошел к Мэри Ливенворт и сел рядом с ней. Она плакала, но очень тихо, неосознанно, как будто страх поборол горе. Страх ее был слишком неприкрытым, а горе слишком естественным, чтобы усомниться в искренности этих чувств.

– Мисс Ливенворт, – начал я, – в такое время слова утешения от постороннего человека прозвучат как горькая насмешка, но попытайтесь понять, что косвенные улики отнюдь не всегда являются неоспоримым доказательством.

Вздрогнув от неожиданности, она обратила на меня взгляд – медленный, глубокий и неожиданный для столь трепетных, женственных очей.

– Да, – повторила она, – косвенные улики не являются неоспоримым доказательством, но Элеонора не знает этого. Она так напряжена! Не видит ничего дальше своего носа. Сама голову в петлю засовывает и… – Она страстно схватила меня за руку. – Как вы думаете, ей что-то угрожает? Они ее… – Она не смогла закончить.

– Мисс Ливенворт, – возразил я, бросив предупреждающий взгляд на сыщика, – что вы имеете в виду?

Ее взор проследил за моим, и в следующий миг она изменилась в лице.

– Возможно, ваша сестра напряжена, – продолжил я, словно ничего не произошло, – но я не понимаю, что значит «сама засовывает голову в петлю».

– Я имею в виду, – твердо ответила она, – что вольно или невольно Элеонора так отвечала на вопросы, которые ей задавали в этой комнате, что любой, кто ее слушал, решил бы, что она знает больше, чем ей на самом деле известно об этом жутком деле. И вообще она ведет себя так, – прошептала мисс Мэри, но недостаточно тихо, и каждое ее слово было отчетливо слышно в комнате, – будто старается что-то скрыть. Однако это не так, я уверена, это не так. Мы с Элеонорой не очень ладим, но ничто в мире не убедит меня, что она знает об убийстве больше, чем я. Почему никто не скажет ей – быть может, вы это сделаете? – что так вести себя неправильно, что так она только навлечет на себя подозрение, что она уже это сделала? Да, и не забудьте повторить ей, – тут голос мисс Мэри превратился в настоящий шепот, – то, что вы только что сказали мне: косвенные улики не являются неоспоримым доказательством.

Я воззрился на нее в глубоком изумлении. Какая актриса!

– Вы просите меня сказать это. Не лучше ли вам самой поговорить с сестрой?

– Мы с Элеонорой почти никогда не ведем доверительных бесед, – ответила она.

Поверить в это было нетрудно, и все же я был озадачен. Действительно, было в ней что-то непостижимое. Не зная, что сказать, я заметил:

– Вот беда! Ей нужно сказать, что лучше всего говорить только правду.

Мэри Ливенворт расплакалась.

– О, почему это стряслось именно со мной? Ведь раньше я была так счастлива!

– Быть может, именно потому, что вы были так счастливы раньше.

– Мало того, что дядя умер столь страшной смертью, так теперь ей, моей сестре, приходится…

Я коснулся ее руки, и это, кажется, привело мисс Мэри в себя. Замолчав на полуслове, она прикусила губу.

– Мисс Ливенворт, – шепнул я, – надейтесь на лучшее. К тому же, я убежден, вы тревожитесь совершенно напрасно. Если не всплывет ничего нового, простого увиливания от ответа недостаточно, чтобы кто-то смог навредить ей.

Я сказал это, чтобы проверить, есть ли у мисс Мэри сомнения в будущем, и был щедро вознагражден.

– Нового? Откуда взяться чему-то новому, если она не виновна?

Внезапно мисс Мэри замерла, как будто в голову ей пришла какая-то мысль. Развернувшись так, что надушенный капот скользнул по моему колену, она спросила:

– Почему они больше не спрашивали меня? Я могла сказать им, что вчера вечером Элеонора не выходила из своей комнаты.

– Могли?!

И что мне было думать об этой женщине!

– Да, моя комната ближе к лестнице, чем ее. Если бы она проходила мимо моей двери, я бы услышала, как вы не понимаете?

А-а, всего-то…

– Этого недостаточно, – вздохнул я. – Можете еще что-нибудь добавить?

– Я бы сказала все, что нужно, – прошептала она.

Я отпрянул. Да, эта женщина не остановилась бы перед ложью, чтобы спасти сестру, и лгала во время допроса. Но если тогда я был ей благодарен, то теперь пришел в ужас.

– Мисс Ливенворт, – сказал я, – ничто не оправдывает человека, который нарушает законы собственной совести, даже спасение того, кого мы не так уж и любим.

– Ничто? – повторила она. Губы ее поджались и задрожали, прелестная грудь начала вздыматься, и она отвернулась.

Если бы красота мисс Элеоноры поразила меня меньше, если бы ее ужасающее положение пробудило в моем сердце меньше волнения, с той минуты я был бы конченым человеком.

– Ничего такого уж плохого у меня на уме не было, – продолжила мисс Ливенворт. – Не думайте обо мне плохо.

– Нет-нет! – воскликнул я, и нет в мире такого мужчины, который не произнес бы того же на моем месте.

Что еще мы могли сказать друг другу, я не знаю, потому что в эту секунду дверь комнаты отворилась и вошел человек, в котором я узнал мужчину, незадолго до этого ушедшего следом за Элеонорой Ливенворт.

– Мистер Грайс, – сказал он, остановившись у двери, – можно вас на пару слов?

Сыщик кивнул, но не поспешил к нему, а наоборот – неторопливо отошел в противоположный конец комнаты, где снял крышку с чернильницы, которую видел там, пробормотал в нее что-то нечленораздельное и снова закрыл. В тот же миг меня охватила странная фантазия: мне подумалось, что если сейчас прыгнуть к чернильнице, открыть ее и заглянуть внутрь, то я услышу тайное послание, которое мистер Грайс ей вверил. Но я сдержал этот глупый порыв и удовлетворился наблюдением за смиренным выражением лица, с которым сухопарый подчиненный ждал приближения старшего.

– Что случилось? – осведомился последний, подойдя наконец к нему.

Человек пожал плечами и увлек начальника в открытую дверь. Оказавшись в зале, они заговорили шепотом, и поскольку были видны только их спины, то я повернулся к своей собеседнице. Она была бледна, но спокойна.

– Он от Элеоноры?

– Не знаю. Боюсь, что да. Мисс Ливенворт, – продолжил я, – возможно ли, что ваша сестра имеет что-то, что хочет скрыть?

– Значит, вы думаете, она что-то пытается скрывать?

– Я этого не говорю. Но было столько разговоров о какой-то бумаге…

– У Элеоноры они никогда не найдут никакой бумаги. И вообще ничего подозрительного, – прервала меня Мэри. – Начать с того, что там вообще не было никаких бумаг, важных настолько, – тут я заметил, что мистер Грайс вдруг замер, – чтобы кому-то пришло в голову выкрасть их и спрятать.

– Вы в этом уверены? А что, если вашей сестре известно что-то…

– Ей ничего не известно, мистер Рэймонд. Мы жили обычной, размеренной жизнью, и я не понимаю, почему все об этом говорят. Дядя несомненно погиб от руки злоумышленника. То, что из дома ничего не пропало, не доказывает того, что в него не проник грабитель. А что до запертых окон и дверей – вы что, готовы безоговорочно верить в таком важном деле каждому слову слуги ирландца? Я нет. Я думаю, что убийца – один из банды грабителей, которые живут тем, что вламываются в чужие дома, и если вы не можете согласиться со мной, то попытайтесь хотя бы признать, что такое объяснение вполне возможно. Если не ради семьи, то хотя бы… – И она обратила ко мне свое лицо во всей его волшебной красоте: глаза, щеки, губы – все столь изысканно, столь прелестно. – То хотя бы ради меня.

Мистер Грайс повернулся к нам.

– Мистер Рэймонд, не могли бы вы пройти со мной?

Радуясь представившейся возможности как-то выйти из создавшегося положения, я поспешно повиновался.

– Что случилось? – спросил я.

– Мы хотим довериться вам, – был простой ответ. – Мистер Рэймонд, мистер Фоббс.

Я кивнул человеку, который теперь стоял рядом со мной, и в тревоге ждал продолжения. Как мне ни хотелось поскорее узнать, чего нам на самом деле нужно бояться, я невольно испытывал некую неприязнь к человеку, которого считал шпионом.

– Важное дело, – продолжил сыщик. – Я полагаю, нет необходимости напоминать, что это должно остаться между нами?

– Нет.

– Хорошо. Мистер Фоббс, прошу вас.

Внезапно весь вид мистера Фоббса изменился. Преисполнившись надменной важности, он приложил большую ладонь с растопыренными пальцами к сердцу и приступил к рассказу:

– Получив задание от мистера Грайса проследить за передвижениями мисс Элеоноры Ливенворт, когда она вышла из этой комнаты, я последовал за ней и двумя слугами, которые сопроводили ее наверх, до ее комнаты. Там…

Мистер Грайс прервал его:

– Там? Где там?

– В ее комнате, сэр.

– Где она расположена?

– Наверху лестницы.

– Это не ее комната. Продолжайте.

– Не ее комната? Значит, она все-таки зашла туда за огнем! – воскликнул мистер Фоббс, хлопнув себя по ляжке.

– За огнем?

– Прошу прощения, я забегаю вперед. Она, похоже, не особенно меня замечала, хотя я шел сразу за ней. И только когда мисс Элеонора Ливенворт дошла до двери этой комнаты, которая была не ее комнатой! – драматично вставил он, – и повернулась, чтобы отпустить слуг, она поняла, что за ней следят. Посмотрев на меня с большим достоинством, которое, впрочем, быстро омрачилось выражением терпеливой стойкости, она вошла в комнату, оставив дверь открытой, что было весьма и весьма любезно с ее стороны.

Я невольно нахмурился. Этот человек, похоже, рассказывал все как есть, но сей предмет явно не казался ему чем-то важным. Заметив, что мои брови сошлись над переносицей, он смягчил тон.

– Продолжать наблюдение я мог, только войдя в комнату. Я последовал за ней и занял место в отдаленном углу. Мисс Ливенворт сверкнула в мою сторону глазами и начала ходить по комнате. Я, признаться, сам порой расхаживаю туда-сюда, когда меня что-то беспокоит. Наконец она резко остановилась. «Принесите воды! – велела она мне. – Мне снова делается дурно. Скорее! Стакан на тумбочке в углу». Чтобы взять стакан, мне нужно было пройти за высоким, чуть не до самого потолка, трюмо, и я, понятное дело, заколебался, но она повернулась, посмотрела на меня и… Я думаю, джентльмены, любой из вас бросился бы выполнять ее просьбу. Или, по меньшей мере, – с сомнением покосившись на мистера Грайса, добавил он, – отдал бы оба уха за эту честь, если бы даже не поддался искушению.

– Дальше, дальше! – нетерпеливо воскликнул сыщик.

– Продолжаю, – сказал мистер Фоббс. – Тогда я потерял мисс Элеонору из виду, всего на какое-то мгновение, но этого оказалось достаточно, потому что, когда я вышел из-за трюмо, она сидела на корточках у камина, футах в пяти от того места, где была до этого, и теребила пояс платья, так что мне стало понятно: есть что-то, от чего ей очень хочется избавиться. Я внимательно смотрел на нее, когда передавал стакан воды, но мисс Ливенворт не отводила взгляда от камина и, похоже, не заметила этого. Сделав один глоток, она вернула мне стакан и протянула руки к огню со словами: «Ах, как холодно! Как холодно!» И я верю, что ей и правда было холодно. Во всяком случае, дрожала она очень натурально. В камине тлело несколько угольков, и я, увидев, как она снова сунула руку в складки платья, заподозрил неладное. Ступив на шаг ближе и взглянув через ее плечо, я увидел, что она что-то бросила в камин. Оно звякнуло, когда упало. Догадываясь, что это, я хотел было вмешаться, но тут она вскочила, схватила ведерко с углем, стоявшее рядом с камином, и одним движением высыпала его в камин. «Пусть будет больше огня! – воскликнула она. – Хочу больше огня!» – «Так вы огонь не разведете», – ответил я и принялся осторожно вытаскивать руками угли, кусок за куском, и складываять их обратно в ведерко, пока…

– Пока что? – спросил я, когда они с мистером Грайсом переглянулись.

– Пока не нашел вот это!

Мистер Фоббс раскрыл широкую ладонь и показал мне ключ со сломанной ручкой.

Глава 10

Мистер Грайс получает новый стимул

Не может быть в подобном храме зла[9].

Уильям Шекспир. Буря

Его ошеломительная находка произвела на меня самое тягостное впечатление. Значит, это правда. Элеонора, прекрасная, божественная Элеонора была… Я не мог закончить предложение даже в безмолвии мыслей.

– Вы, похоже, удивлены, – промолвил мистер Грайс, глядя на ключ. – А я нет. Женщина не станет без причины дрожать, краснеть и падать в обморок – особенно такая, как мисс Элеонора Ливенворт.

– Женщина, которая способна на такое, не стала бы дрожать, изворачиваться и падать в обморок, – возразил я. – Дайте-ка ключ, я взгляну.

Мистер Фоббс любезно положил ключ на мою ладонь.

– Это то, что нам нужно. Его мы и искали.

Я вернул ему ключ.

– Если мисс Ливенворт скажет, что не виновата, я поверю ей.

Мистер Фоббс в изумлении посмотрел на меня.

– Вы очень верите в женщин, – рассмеялся он. – Надеюсь, они вас никогда не разочаруют.

На это ответить было нечего, и ненадолго повисла тишина, которую нарушил мистер Грайс.

– Осталось сделать одно, – сказал он. – Фоббс, вам придется попросить мисс Ливенворт спуститься. Не пугайте ее, просто уговорите прийти. В комнату для приемов, – добавил он, когда тот уже уходил.

Как только мы остались одни, я сделал движение, чтобы вернуться к мисс Мэри, но он остановил меня.

– Пойдемте, посмотрите, что будет, – прошептал он. – Она сейчас спустится, и вам лучше быть там.

Посмотрев назад, я заколебался, но возможность снова узреть мисс Элеонору захватила меня. Попросив его подождать, я подошел к мисс Мэри.

– Что там… Что случилось? – затаив дыхание, спросила она.

– Пока что ничего страшного. Не волнуйтесь.

Но мое лицо выдало меня.

– Что-то случилось! – промолвила она.

– Ваша сестра сейчас спустится.

– Сюда?

И она заметно содрогнулась.

– Нет, в комнату для приемов.

– Ничего не понимаю. Все это так страшно, а никто мне ничего не рассказывает!

– Я молюсь, чтобы рассказывать было нечего, а судя по тому, как вы верите в сестру, ничего и не будет. Так что успокойтесь. Если случится что-нибудь такое, о чем нужно будет рассказать, я вам обязательно сообщу.

Ободряюще посмотрев на мисс Мэри, я оставил ее поникшей на алых подушках дивана и присоединился к мистеру Грайсу. Мисс Элеонора Ливенворт вошла в приемную почти одновременно с нами.

Она была уже не такой нервной, как час назад, но держалась по-прежнему очень высокомерно. Медленно приблизившись, она встретила мой взгляд и мягко кивнула.

– Меня позвала сюда особа, – сказала мисс Элеонора, обращаясь к одному мистеру Грайсу, – которая, я полагаю, состоит у вас на службе. Если это так, прошу вас немедленно рассказать, что вам от меня нужно, потому что я очень устала, мне необходимо отдохнуть.

– Мисс Ливенворт, – ответил мистер Грайс, потирая руки и по-отцовски ласково глядя на дверную ручку, – простите, что прервал ваш отдых, но дело в том, что я хочу спросить вас…

И тут она остановила его:

– Насчет ключа, который я бросила в камин, о чем, несомненно, ваш человек уже доложил?

– Да, мисс.

– Я отказываюсь отвечать на любые вопросы на сей счет. Мне нечего сказать, кроме того, – обратив на сыщика взор, полный муки, но одновременно и некоего мужества, сказала она, – что он был прав, если сказал, что я держала у себя ключ и попыталась спрятать его в камине.

– И все же, мисс…

Но Элеонора Ливенворт уже направилась к двери.

– Прошу меня простить, – обронила она. – Никакие доводы не заставят меня изменить решение, поэтому для вас попытки переубедить меня станут пустой тратой сил.

И с мимолетным взглядом в мою сторону, не лишенным не то мольбы, не то призыва, она покинула комнату.

Какую-то секунду мистер Грайс с интересом смотрел ей вслед, после чего преувеличенно вежливо поклонившись, поспешил за мисс Ливенворт.

Едва я оправился от удивления, которое вызвал этот неожиданный поворот, как из коридора послышались быстрые шаги, и в следующий миг рядом со мной оказалась мисс Мэри с пылающим от волнения взором.

– Что? – спросила она. – Что говорит Элеонора?

– Увы, – вздохнул я, – она ничего не говорит. В том-то и беда, мисс Ливенворт. Ваша сестра проявляет удивительное упрямство в некоторых вопросах, очень важных для следствия. Ей следовало бы понимать, что, продолжая так себя вести, она…

– Она что?

Нельзя было не заметить сильнейшей тревоги, которая заставила мисс Мэри задать этот вопрос.

– Она навлечет на себя неприятности.

Какое-то мгновение она пораженно смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами. Потом безвольно опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

– О, и зачем только мы на свет родились?! Зачем нам позволили жить? Почему мы не умерли с теми, кто произвел нас на свет?

Подобные страдания не могли оставить меня равнодушным.

– Дорогая мисс Ливенворт, – попробовал я утешить ее, – не стоит так убиваться. Будущее выглядит мрачным, но не безнадежным. Ваша сестра прислушается к голосу разума и объяснит…

Но она, не обращая внимания на мои слова, снова вскочила и встала прямо передо мною, лицом к лицу.

– Некоторые женщины в моем положении становятся сумасшедшими! Сумасшедшими! Сумасшедшими!

Я смотрел на мисс Мэри с растущим удивлением. Мне казалось, я понимал, о чем она говорила. Она осознавала, что дала мне подсказку, из-за которой попала под подозрение ее сестра, и в некотором смысле темная туча, сгустившаяся над ними, была делом ее рук. Я пытался ее успокоить, но тщетно. Поглощенная своим горем, мисс Мэри почти не обращала на меня внимания. Наконец, убедившись, что я ничего не могу для нее сделать, я развернулся, собираясь уходить, но это движение как будто пробудило ее.

– Мне очень жаль, – сказал я, – что приходится оставлять вас в отчаянии. Поверьте, я очень хочу помочь вам. Есть кто-нибудь, кого я мог бы пригласить к вам? Подруга или, быть может, родственник? Печально оставлять вас одну в этом доме в такое время.

– И вы думаете, я здесь останусь? Да лучше умереть! Здесь! Ночью!

Она содрогнулась всем телом.

– Нет никакой необходимости вам здесь оставаться, мисс Ливенворт, – вмешался в разговор вежливый голос у меня за спиной.

Я резко повернулся. Мистер Грайс не только находился рядом с нами, но и, очевидно, провел здесь уже некоторое время. Сидя у двери, держа одну руку в кармане, а второй поглаживая подлокотник кресла, он встретил наши взгляды с полуулыбкой, которой как бы одновременно просил прощения за то, что вмешивается, и уверял, что сделано это было не без веских оснований.

– За всем присмотрят, мисс Ливенворт. Можете уезжать совершенно спокойно.

Я ожидал, что мисс Мэри рассердит это непрошеное вмешательство, но она восприняла присутствие сыщика даже с некоторым удовлетворением.

Отведя меня в сторону, она шепнула:

– Вы ведь считаете мистера Грайса очень умным человеком, да?

– Как сказать, – осторожно начал я. – Он занимает свою должность по праву. Власти явно очень ему доверяют.

Отойдя от меня столь же внезапно, как оказалась рядом, мисс Мэри пересекла комнату и остановилась перед мистером Грайсом.

– Сэр, – промолвила она, с мольбой глядя на него. – Я слышала, вы мудрый человек. Вы можете найти преступника среди дюжины сомнительных личностей, и ничто не укроется от вашего проницательного взгляда. Если это так, сжальтесь над двумя сиротами, вдруг лишившимися наставника и защитника, используйте свои знаменитые умения, чтобы найти истинного убийцу. Глупо пытаться скрыть от вас, что сестра в своих показаниях подала повод для подозрений, но уверяю вас, она так же неповинна ни в чем дурном, как я. И я лишь пытаюсь отвернуть взгляд правосудия от невинного к виновному, когда прошу вас направить поиски преступника, совершившего это злодейство, в иное русло. – Она протянула к нему руки. – Это наверняка был какой-нибудь обычный грабитель или головорез, найдите его и отдайте в руки правосудия!

Вид мисс Мэри был таким трогательным, взгляд таким искренним и умоляющим, что я увидел, как на лице мистера Грайса проступило сдерживаемое душевное волнение, хотя глаза его не отрывались от кофейника, к которому приклеились, как только она подошла.

– Вы должны выяснить… Вы сможете! – продолжила она. – Ханна, горничная, которая пропала, она наверняка что-то знает. Ищите ее, переверните весь город, делайте что-нибудь. Мой дом и вся собственность в вашем распоряжении, я назначу большую награду за поимку грабителя, который это сделал!

Мистер Грайс медленно встал.

– Мисс Ливенворт… – начал он и замолчал, явно взволнованный. – Мисс Ливенворт, мне не нужен был ваш трогательный призыв, чтобы исполнить свой долг в этом деле. Личной и профессиональной гордости для этого вполне достаточно. Но поскольку вы почтили меня высказыванием своих желаний, не стану скрывать, что с этой минуты мой интерес к этому делу возрастает. Я сделаю все, что в силах простого смертного, и если через месяц, начиная с этого дня, не приду к вам за наградой, то Эбенезер Грайс – не тот человек, каким я его всегда считал.

– А Элеонора?

– Мы не станем называть имен, – сказал он, махнув рукой.

Спустя несколько минут я покинул дом вместе с мисс Ливенворт – она попросила меня проводить ее к дому подруги, миссис Гилберт, у которой решила искать убежища. Когда мы ехали в карете, любезно предоставленной мистером Грайсом, я заметил, как моя спутница с сожалением посмотрела назад, словно ее терзали угрызения совести оттого, что она бросает сестру.

Но вскоре на лице мисс Мэри появилось иное выражение – тревога человека, который со страхом ждет, что вот-вот откуда-то появится некое лицо. Глядя вверх и вниз по улице, украдкой заглядывая в двери и окна, мимо которых мы проезжали, вздрагивая при каждом неожиданном появлении фигуры на тротуаре, она вздохнула свободно только после того, как мы оставили авеню позади и выехали на Тридцать седьмую улицу. Тут к мисс Мэри вернулся природный цвет лица и, обратившись ко мне, она спросила, нет ли у меня бумаги и карандаша. К счастью, у меня нашлось и то и другое. Я передал их и с любопытством наблюдал, как мисс Мэри написала несколько строк, дивясь тому, что она выбрала такое время для этого занятия.

– Хочу послать небольшую записку, – пояснила она, с сомнением глядя на неразборчиво написанные слова. – Не могли бы вы на минуту остановить карету, пока я допишу?

Эта просьба была выполнена, и через миг лист, вырванный из моей записной книжки, был сложен, подписан и запечатан печаткой, которую мисс Мэри достала из сумочки.

– Смотреть страшно на такое письмо, – пробормотала она, положив его себе на колени адресом вниз.

– Почему вы не подождали, пока мы приедем? Тогда вы могли бы спокойно написать свое письмо и отправить, куда нужно.

– Потому что я спешу. Хочу отправить его сейчас. Смотрите, вон на углу почтовый ящик. Пожалуйста, попросите кучера еще раз остановиться.

– Бросить письмо? – спросил я, протягивая руку.

Но мисс Мэри только покачала головой, открыла дверцу, не дожидаясь помощи, и спрыгнула на землю. Настороженно посмотрев по сторонам, она подошла к ящику и опустила в него торопливо написанное послание. Как только письмо оказалось там, лицо ее озарилось, а во взгляде появилась надежда, которой я доселе не замечал. И когда через несколько минут перед домом подруги мисс Мэри повернулась, чтобы попрощаться со мной, протянула руку и попросила наведаться к ней завтра, чтобы рассказать, как продвигается расследование, то проделала все это почти что с радостным видом.

Не стану скрывать, весь тот долгий вечер я вспоминал свидетельские показания, пытаясь вплести услышанное во время допроса в версию невиновности Элеоноры. Взяв лист бумаги, я набросал основные причины, по которым она попала под подозрение:

1. Ее вечерняя размолвка с дядей и явный холодок в их отношениях, о чем свидетельствуют показания мистера Харвелла.

2. Загадочное исчезновение одной из служанок.

3. Обвинения, брошенные в ее адрес сестрой, услышанные, впрочем, только мною и мистером Грайсом.

4. Ее увиливание от ответов на вопросы, касающиеся платка, запачканного пистолетной копотью, который был найден на месте трагедии.

5. Ее отказ говорить о бумаге, которую она якобы взяла со стола мистера Ливенворта сразу после того, как унесли тело.

6. Ключ, который обнаружился у нее.

«Темная история», – невольно подумал я, перечитывая записи, однако уже в следующий миг перевернул лист и стал писать на обороте следующие пояснения:

1. Размолвки и даже ссоры между родственниками случаются часто. Случаи, когда подобные размолвки и ссоры приводят к преступлению, – редко.

2. Исчезновение Ханны может означать что угодно.

3. Если обвинения, слетевшие с уст мисс Мэри в адрес сестры, прозвучали веско и убедительно, не менее веско и убедительно прозвучало ее публичное заявление, что она не знает и не подозревает, кто мог совершить преступление. Несомненно, обвинение было брошено спонтанно, но верно и то, что произнесено оно было в порыве сиюминутного возбуждения, без мысли о последствиях и, возможно, без должного обдумывания фактов.

4, 5. Невинный человек, мужчина или женщина, под влиянием страха легко может сказать такое, что скомпрометирует его.

Но ключ! Что сказать на это? Ничего. Ключ находился у Элеоноры Ливенворт, объяснений этому она не дала, и это вызывало подозрения, которые даже я не мог не признать. Дойдя до этого места, я сунул бумагу в карман и взял вечерний «Экспресс». Мой взгляд сразу же приковали к себе следующие строки:

ШОКИРУЮЩЕЕ УБИЙСТВО

МИСТЕР ЛИВЕНВОРТ, ЗНАМЕНИТЫЙ МИЛЛИОНЕР, НАЙДЕН МЕРТВЫМ

В СВОЕЙ КОМНАТЕ

ПРЕСТУПНИК НЕИЗВЕСТЕН

ОРУДИЕМ СТРАШНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ СТАЛ ПИСТОЛЕТ –

НЕВЕРОЯТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Ах, во всем этом было хотя бы одно хорошо: мисс Элеонору пока еще не записали в подозреваемые. Но чего ждать от завтрашнего дня? Я вспомнил выразительный взгляд, с которым мистер Грайс передал мне ключ, и содрогнулся.

«Она не виновна, иначе и быть не может», – твердил я мысленно, но потом остановился и спросил себя: а какие есть тому гарантии? Только лишь ее прекрасное лицо. Только, только ее прекрасное лицо… Смешавшись, я положил газету и пошел вниз. Как раз появился посыльный с телеграфа с посланием от мистера Вили. Подписано оно было хозяином гостиницы, в которой остановился мистер Вили, и говорилось в нем следующее:

Вашингтон, округ Колумбия

Мистеру Эверетту Рэймонду

Мистер Вили сейчас лежит у меня дома, больной. Телеграмму ему не показывал, боюсь последствий. Покажу, как только будет уместно.

Томас Лоуорти

Я задумался. Откуда это неожиданное чувство облегчения? Быть может, я бессознательно боялся возвращения начальника? Но почему? Кто лучше его знал тайные пружины, управлявшие этой семьей? Кто еще мог указать мне верный путь? Возможно ли, что я, Эверетт Рэймонд, не хотел узнать правду? Нет-нет, этого нельзя допускать даже в мыслях. Я снова сел за стол, достал свой список, перечитал его и напротив пункта 6 красивыми, крупными буквами написал слово «подозрительно». Так-то! И пусть теперь кто-то попробует упрекнуть меня в том, что я позволил колдовскому лику ослепить себя настолько, чтобы не увидеть то, что в женщине без претензий на красоту было бы сразу воспринято как почти бесспорное доказательство вины.

И все же, закончив писать и перечитывая написанное, я вдруг произнес: «Если она скажет, что не виновата, я поверю ей». Мы, люди, – порождение собственных пристрастий.

Глава 11

Вызов в суд

Цвет вежливости[10].

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта

Утренние газеты вышли с более подробным отчетом об убийстве, но, к моему огромному облегчению, ни в одной из них имя Элеоноры Ливенворт не упоминалось в той связи, которой я больше всего боялся.

В «Таймс» в последней заметке говорилось:

Щедрое вознаграждение будет выплачено родственниками покойного Хорейшо Ливенворта, эсквайра, за любое сообщение о местонахождении некой Ханны Честер, исчезнувшей из дома номер… по Пятой авеню вечером 4 марта. Это девица ирландского происхождения, примерно двадцати пяти лет, и узнать ее можно по следующим приметам: высокий рост, стройная фигура; волосы темно-каштановые с рыжиной; лицо свежее; черты тонкие и изящные; кисти рук маленькие, но на пальцах многочисленные следы от уколов иглой; ступни крупные, выглядят грубее кистей. Когда Ханну Честер видели в последний раз, она была в платье в коричнево-белую клетку, после чего, предположительно, закуталась в очень старую красно-зеленую шаль. Кроме обозначенных выше примет имеет на запястье правой руки крупный след от сильного ожога и пару оспинок на левом виске.

Эта заметка придала моим мыслям новое направление. Как ни странно, я очень мало думал об этой девушке, но в то же время было совершенно очевидно, что именно она – тот человек, от показаний которого, если они будут даны, зависит следствие. Я не мог согласиться с теми, кто считал ее непосредственно причастной к совершению этого убийства. Соучастник преступления, понимая, с чем имеет дело, прихватил бы с собой все свои деньги, но пачка купюр, найденная среди вещей в сундуке Ханны, указывала на то, что она бежала в спешке. С другой стороны, если она неожиданно столкнулась с убийцей, занятым своим черным делом, вряд ли ее могли увести из дома совершенно бесшумно, так, что этого не услышали леди, хотя у одной из них дверь комнаты была открыта? Естественным побуждением невинной девицы при таких обстоятельствах является крик, однако крика никто не слышал, она просто исчезла. Какие выводы можно было сделать из этого? Что она знала человека, которого увидела, и доверяла ему? Подобное не казалось мне вероятным, поэтому, закрыв газету, я решил отложить дальнейшие рассуждения над этим делом до времени, когда появятся новые факты, на основании которых можно будет выстроить свою версию. Но властен ли человек над своими мыслями, когда он возбужден до предела? Все утро я покручивал в уме известные мне обстоятельства этой трагедии и неизменно приходил к одному и тому же выводу: Ханну Честер нужно найти, или же Элеонора Ливенворт должна объяснить, когда и каким образом ключ от двери библиотеки попал к ней.

В два часа я вышел из конторы, чтобы присутствовать при продолжении допроса, но меня по дороге задержали, поэтому в дом Ливенворта я попал уже после того, как присяжные приняли решение. Меня это расстроило, особенно потому, что я упустил возможность увидеть Элеонору Ливенворт – она удалилась в свою комнату сразу после того, как присяжные разошлись. Но я нашел мистера Харвелла, и от него узнал, каким был вердикт: «Смерть от пистолетного выстрела, произведенного неустановленной личностью».

Для меня такой исход дела стал большим облегчением. Я боялся худшего. Так же я не мог не заметить, что, несмотря на всю собранность и бледность, секретарь разделял мое удовлетворение.

Что обрадовало меня меньше, так это тот факт, вскоре доведенный до моего сведения, что сыщик вместе со своими помощниками покинул дом сразу после оглашения вердикта. Мистер Грайс был не тем человеком, который может бросить дело, пока хоть что-то важное, связанное с ним, остается без объяснения. Возможно ли, что он намерился предпринять какие-то решительные шаги? В некоторой тревоге я уже хотел поспешить за ним, чтобы выяснить, что он задумал, когда мое внимание привлекло неожиданное движение в окне на нижнем этаже дома на противоположной стороне улицы, и, присмотревшись, я различил лицо мистера Фоббса, выглядывавшего из-за занавески. Это наблюдение убедило меня в том, что я не ошибся в оценке мистера Грайса, и я, охваченный жалостью к оставленной всеми девице, брошенной сносить превратности судьбы, предвестником коих был этот приставленный к ней соглядатай, вошел обратно в дом и послал ей записку, в которой как представитель мистера Вили предложил свои услуги в случае непредвиденной необходимости, сообщив, что меня всегда можно найти в моей квартире между шестым и восьмым часами. После этого я направился к дому на Тридцать седьмой улице, где вчера оставил мисс Мэри Ливенворт.

Меня провели в узкую, вытянутую гостиную – в последние годы стало модно заводить такие комнаты в городских домах на окраине города, – и почти сразу ко мне вышла мисс Ливенворт.

– Ах, – воскликнула она с выразительным приветственным жестом, – а я уже начала думать, что меня бросили!

И она порывисто подошла ко мне, протягивая руку.

– Вердикт об убийстве, мисс Ливенворт.

Из глаз ее не исчез вопрос.

– Совершено неизвестным лицом или группой лиц.

На лице ее мягко проступило облегченное выражение.

– И все разошлись? – спросила она.

– В доме я не нашел никого постороннего.

– Ах, значит, мы снова можем вздохнуть свободно.

Я быстрым взглядом обвел комнату.

– Здесь никого нет, – сказала она.

Но я все же колебался, наконец довольно неуклюже приблизился к ней и сказал:

– Не хочу вас ни обидеть, ни встревожить, но должен заметить, что, мне кажется, вы должны сегодня вернуться домой.

– Почему? – выпалила она. – Есть какая-то особенная причина? Разве вы не поняли, что я не могу оставаться в одном доме с Элеонорой?

– Мисс Ливенворт, я не вижу в этом ничего невозможного. Мисс Элеонора – ваша сестра, хотя и двоюродная, и ее воспитали так, что она относится к вам, как к родной. Было бы недостойно бросать ее в час нужды. Вы сами это поймете, если хотя бы на миг позволите себе подумать бесстрастно.

– Беспристрастные раздумья вряд ли возможны в подобных обстоятельствах, – с горькой улыбкой промолвила она.

Но прежде чем я успел ответить, мисс Мэри смягчилась и спросила, действительно ли я так уж хочу, чтобы она вернулась, и, когда я ответил: «Так, что и сказать невозможно», задрожала и, похоже, уже готова была сдаться, но вдруг разрыдалась, воскликнула, что это невозможно и что с моей стороны жестоко просить об этом.

Я отпрянул, озадаченный и уязвленный.

– Прошу меня простить, я и впрямь перешел границы дозволенного. Больше этого не повторится. У вас, несомненно, много друзей, пусть кто-нибудь из них дает вам советы.

Мисс Мэри, пылая, повернулась ко мне.

– Друзья, о которых вы говорите, все льстецы и подхалимы! Только вы один имеете смелость указывать мне, что правильно.

– Простите, я не указываю, я всего лишь советую.

Она не ответила и принялась ходить по комнате – взгляд напряжен, руки конвульсивно сжимаются.

– Вы не знаете, о чем просите, – сказала она. – Мне кажется, что сам воздух в этом доме погубит меня, но… Почему Элеонора не может сюда приехать? – порывисто спросила она. – Я знаю, миссис Гилберт не будет против. Я могла бы оставаться в своей комнате, нам вовсе не обязательно встречаться.

– Вы забыли, что дома есть еще одно дело кроме того, что я уже упомянул. Завтра днем состоятся похороны вашего дяди.

– О да, бедный, бедный дядя…

– Вы глава хозяйства, – продолжил я, – и вам дóлжно посетить последнюю службу по тому, кто так много для вас сделал.

Было что-то странное во взгляде, которым мисс Мэри посмотрела на меня.

– Да, это так, – согласилась она и, величественно развернувшись, с решительным видом добавила: – Я хотела бы быть достойной вашего хорошего мнения обо мне. Я вернусь к сестре, мистер Рэймонд.

Настроение у меня немного поднялось. Я взял ее за руку.

– И пусть вашу сестру не понадобится утешать, что, я уверен, вы готовы сделать.

Ее рука выскользнула из моей.

– Я просто исполню свой долг, – холодно произнесла Мэри Ливенворт.

Спускаясь с крыльца, я встретил худощавого, одетого по последней моде молодого человека, который, когда проходил мимо, посмотрел на меня очень пристально. Поскольку одет он был чересчур элегантно для настоящего джентльмена и мне показалось, что я его уже видел во время дознания, я решил, что это кто-то из людей мистера Грайса, и поспешил дальше. Каково же было мое удивление, когда на углу я встретил еще одного человека, который, хоть и притворялся, что ждет конку, когда я подошел, украдкой бросил на меня внимательный взгляд. Поскольку этот второй был, несомненно, джентльменом, я, почувствовав некоторое раздражение, подошел к нему и осведомился, находит ли он мою внешность знакомой, раз так внимательно меня рассматривает.

– Я нахожу ее вполне приятной, – неожиданно ответил он, после чего развернулся и пошел по улице.

Рассерженный и в немалой степени оскорбленный положением, в которое этот человек поставил меня своей любезностью, я стоял и смотрел ему вслед, спрашивая себя, кто это и что ему было нужно. Ибо он был не только джентльменом, но еще и обладал примечательной внешностью: черты необычайно симметричные, тело очень стройное; не так уж молод – ему вполне могло быть и сорок, – однако в лице еще заметен отпечаток юношеской пылкости; ни линия подбородка, ни взгляд не выдают ни малейшей склонности к тоске, хотя и лик, и фигура того типа, который можно назвать наиболее расположенным к этому душевному состоянию.

«Он не может быть связанным с полицией, – решил я. – И совершенно не обязательно, что он знает меня или интересуется моими делами. И тем не менее забуду я его не скоро».

Примерно в восемь часов мне пришла записка от Элеоноры Ливенворт. Принес ее Томас, и в ней говорилось: «Приходите! Прошу, приходите, я…»

На этом предложение обрывалось дрожащей линией, как будто перо выпало из бессильных пальцев.

Через несколько минут я уже был на пути к ее дому.

Глава 12

Элеонора

Духом ты тверда… …молчать умеешь, Как ни одна из вас[11].

Уильям Шекспир. Генрих IV

Нет, жало клеветы острей меча, Укус – опасней яда нильских змей[12].

Уильям Шекспир. Цимбелин

Дверь открыла Молли.

– Мисс Элеонора в гостиной, сэр, – сказала она, приглашая меня войти.

Боясь сам не ведая чего, я поспешил в указанную комнату. Никогда еще я не чувствовал так роскошь этого великолепного зала с его античным полом, резными деревянными панелями и бронзовыми украшениями – насмешка вещей впервые бросилась мне в глаза. Положив руку на ручку двери гостиной, я прислушался. Все было тихо. Медленно отворив дверь, я отодвинул тяжелую атласную гардину и заглянул в комнату. Что за картина открылась мне!

В свете единственного газового рожка, слабого мерцания которого хватало лишь на то, чтобы сделать различимыми для глаза блестящий атлас и чистейший мрамор этого восхитительного помещения, я увидел Элеонору Ливенворт. Бледная, как скульптурное изваяние Психеи, проступавшее над нею из мягкой полутьмы сумерек в эркере, рядом с которым она сидела, такая же прекрасная и почти такая же неподвижная, она молитвенно сложила перед собой руки, явно нечувствительная ни к звуку, ни к движению, ни к прикосновению, – безмолвное олицетворение отчаяния перед лицом неумолимого рока.

Впечатленный этой картиной, я стоял, положив руку на гардину, не зная, то ли войти, то ли удалиться, как вдруг безмятежная фигура содрогнулась, застывшие руки разъединились, неподвижные глаза ожили, она вскочила и, издав удовлетворенный возглас, двинулась в мою сторону.

– Мисс Ливенворт! – воскликнул я, вздрогнув от звука собственного голоса.

Она остановилась и прижала ладони к лицу, как будто мир и все, что она забыла, ринулось на нее после того, как было произнесено это имя.

– Что случилось? – спросил я.

Ее руки тяжело упали.

– Вы не знаете? Они… Они начинают говорить, что я… – Мисс Элеонора не договорила, сжала горло. – Читайте! – Она указала на газету, лежавшую на полу у того места, где она сидела.

Я поднял газету, кажется, это была «Ивнинг телеграм», и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, о чем говорила мисс Элеонора. Я увидел заголовок, набранный крупными кричащими буквами:

УБИЙСТВО ЛИВЕНВОРТА

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ЗАГАДОЧНОГО ДЕЛА

ОДИН ИЗ ГЛАВНЫХ ПОДОЗРЕВАЕМЫХ – ЧЛЕН СЕМЬИ УБИТОГО

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ НАД ПЕРВОЙ КРАСАВИЦЕЙ НЬЮ-ЙОРКА

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ МИСС ЭЛЕОНОРЫ ЛИВЕНВОРТ

Я был готов к этому, скажете вы, предвидел, что до этого дойдет; и все же невольно содрогнулся. Выронив газету, я стоял перед мисс Элеонорой, страстно желая и в то же время боясь посмотреть ей в лицо.

– Что это означает? – часто дыша, произнесла она. – Что это означает? Мир сошел с ума?

Остановившиеся глаза впились в меня, словно она была не в силах охватить разумом всего ужаса подобной несправедливости.

Я покачал головой. Мне было нечего ответить.

– Обвинять меня, – прошептала мисс Элеонора. – Меня. Меня! – Она ударила себя в грудь сжатой рукой. – Ту, которая боготворила саму землю, на которую ступала его нога. Ту, которая сама встала бы между ним и пулей, если бы только знала, какая опасность ему грозит. О! – воскликнула она. – Это не клевета! Это кинжал в мое сердце!

Я был подавлен ее горем, но решил не проявлять сострадания, пока не получу окончательных доказательств ее невиновности, поэтому, немного помолчав, произнес:

– Похоже, для вас это стало большой неожиданностью, мисс Ливенворт. Вы не понимали, к чему приведет ваша упорная скрытность в отношении некоторых вопросов? Вы настолько плохо знаете человеческую природу, что могли вообразить, будто, находясь в подобном положении, можете хранить молчание насчет преступления, не вызвав неприятия толпы, не говоря уже о подозрениях полиции?

– Но… но…

Я помахал рукой.

– Когда вы не позволили коронеру искать у вас подозрительные бумаги, когда… – Я заставил себя договорить: – Когда вы отказались рассказывать мистеру Грайсу, как к вам попал ключ…

Она отшатнулась. От моих слов на ее лик словно опустилась тяжелая завеса.

– Не нужно, – прошептала она, в страхе глядя по сторонам. – Не нужно! Иногда мне кажется, что у стен есть уши и что меня слушают сами тени.

– Так значит, – сказал я, – вы надеетесь скрыть от общества то, что известно сыщикам?

Она не ответила.

– Мисс Ливенворт, – продолжил я, – боюсь, вы не совсем понимаете, в каком положении находитесь. Попытайтесь взглянуть на это дело со стороны, попытайтесь сами понять, как важно объяснить…

– Но я не могу объяснить… – хриплым голосом пробормотала она.

– Не можете!

Не знаю, что было тому причиной – тон, которым я это произнес, или сами слова, – но это простое выражение подействовало на нее, как удар.

– О, – промолвила она, пятясь от меня, – неужели и вы меня подозреваете? Я думала, вы… – Она замолчала. – Я и не мечтала, что… – Она снова замолчала и вдруг содрогнулась всем телом. – О, я поняла! Вы не верили мне с самого начала, улики против меня были слишком велики. – И она безвольно осела в кресло, потерянная в глубинах стыда и унижения. – Ах, теперь я брошена всеми!

Это утверждение тронуло меня. Я бросился к ней и воскликнул:

– Мисс Ливенворт, я живой человек и не могу видеть, как вы страдаете. Скажите, что вы невиновны, и я поверю вам, невзирая ни на что.

Она встала, возвысившись надо мной.

– Может ли кто-нибудь, глядя мне в лицо, назвать меня виновной? – Когда я печально покачал головой, она выдохнула: – И вам нужны еще доказательства?

И, дрожа от невыразимой силы чувств, она кинулась к двери.

– Идемте же, – крикнула она. – Идемте!

Глаза ее полыхнули решительным огнем.

Возбужденный, потрясенный, тронутый, я направился к мисс Элеоноре, но она была уже в коридоре. Поспешив за ней, полный страха, который не осмеливался показать, я подошел к лестнице, когда она уже поднялась до середины. Последовав за ней в коридор наверху, я увидел ее прямую, гордую фигуру у двери спальни дяди.

– Идемте! – снова произнесла она, только на этот раз холодным, внушающим почтение голосом, и, распахнув дверь, ступила в комнату.

В изумлении я медленно последовал за нею. В комнате смерти царил мрак, лишь газовый рожок в конце коридора струил в нее колдовское свечение, и в его мерцании я увидел, что мисс Элеонора стоит на коленях у накрытой саваном кровати. Голова ее покоилась на лбу усопшего, руки – на его груди.

– Вы говорили, если я заявлю о своей невиновности, вы поверите мне! – воскликнула она, подняв голову, когда я вошел. – Смотрите.

И, приложив щеку к восковому челу покойного благодетеля, она мягко, яростно, мучительно поцеловала холодные губы. Потом быстро поднялась и промолвила сдерживаемым, но возбужденным голосом:

– Смогла бы я сделать это, если бы была виновна? Разве дыхание не застыло бы на моих устах, кровь не свернулась бы у меня в венах, а сердце не остановилось бы от этого прикосновения? Сын отца, любимый и почитаемый, ответьте, вы считаете меня женщиной, запятнанной преступлением, если я способна на такое?

И, снова упав на колени, мисс Элеонора обхватила руками неподвижное тело, одновременно заглядывая мне в глаза с выражением, коего смертный не изобразит красками и не опишет словами.

– Раньше говорили, – продолжила она, – что у мертвеца начинает идти кровь из раны, если к нему прикасается убийца. Что случилось бы здесь, если бы я, его дочь, его любимое дитя, осыпанная его щедротами, одаренная его богатствами, согретая его поцелуями, была тем, кем меня считают? Неужели его тело не сорвало бы с себя саван и не отторгло бы меня?

Я не мог отвечать. Бывают сцены, перед которыми язык забывает, для чего нужен.

– О, – горячо продолжила мисс Элеонора, – если Бог существует, Бог, который любит справедливость и ненавидит преступление, пусть Он услышит меня! Если я, мыслью или делом, намеренно или неумышленно привела это любимое чело на сию стезю, если хоть тень вины лежит на моем сердце и на этих слабых женских руках, пусть Его гнев накажет меня, и пусть эта повинная голова упадет сейчас же, чтобы никогда больше не подняться!

Благоговейная тишина наступила после этого заклинания, а потом долгий-долгий выдох облегчения исторгся с дрожью из моей груди, и все чувства, доселе сдерживаемые в сердце, разорвали путы, и я, подавшись к мисс Элеоноре, взял ее руку.

– Вы не можете считать меня преступницей, – прошептала она с улыбкой, которая не тревожит губ, а скорее исходит из облика, подобно тому, как внутренний покой мягко окрашивает щеки и чело.

– Преступницей… – невольно вырвалось у меня. – Преступницей!

– Нет, – спокойно промолвила она, – нет такого человека, кто мог бы обвинить меня в преступлении, здесь.

Вместо ответа я поднял ее руку, которая лежала в моей ладони, и положил на грудь мертвеца.

Мягко, медленно, с благодарностью мисс Элеонора склонила голову.

– Теперь пусть начнется борьба, – прошептала она. – Есть человек, который мне верит несмотря ни на что.

Глава 13

Задача

Но тот, кто хочет сломить душу, нападает с соломинкой на заключенного в броню воина.

Уильям Вордсворт. Гонение на шотландских ковенантеров

Когда мы спустились в общую комнату, первым, на что обратились наши взоры, была мисс Мэри, стоявшая в длинном плаще посредине комнаты. Она прибыла, пока мы находились наверху, и теперь ждала нас с высоко поднятой головой и лицом, застывшим в горделивейшем из выражений. Глядя на нее, я понял, насколько неудобна эта встреча для обеих женщин, и покинул бы их, но что-то в облике Мэри Ливенворт не давало мне этого сделать. В то же время, решив, что такой случай не должен пройти без некоего примирения между ними, я вышел вперед и, поклонившись, сказал:

– Ваша сестра только что сумела убедить меня в своей полной невиновности, мисс Ливенворт. Теперь я готов сердцем и душой присоединиться к мистеру Грайсу в поисках настоящего преступника.

– Я считала, одного взгляда в лицо Элеоноры Ливенворт будет достаточно, чтобы вы поняли, что она не способна на преступление, – неожиданно ответила Мэри Ливенворт и, гордо вскинув голову, посмотрела мне прямо в глаза.

Я почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, но прежде чем успел ответить, снова раздался ее голос, и был он еще холоднее, чем до этого:

– Утонченной девушке, не привыкшей ни к чему, кроме самых лестных выражений в свой адрес, трудно убеждать мир, что она не совершала страшного преступления. Я сочувствую Элеоноре.

И быстрым движением сорвав с плеч плащ, она в первый раз обратила взор на сестру.

В тот же миг Элеонора шагнула вперед, словно чтобы встретить его, и я не мог не почувствовать, что по какой-то причине этот миг имел для них большую важность, оценить которую вряд ли мне было под силу. Но если я не смог осознать его значительность, то хотя бы живо откликнулся на его напряженность. И то воистину был миг, который стоило запомнить. Две женщины, каждую из которых можно было назвать образчиком красоты своего времени, стояли передо мною лицом к лицу, натянутые, как струна, и зрелище это тронуло бы и самого бесчувственного человека. Но в этой сцене было нечто большее. То было потрясение для всех самых горячих чувств человеческой души, встреча вод, о глубинах и силе которых я мог только догадываться. Первой очнулась мисс Элеонора. Отпрянув с холодной надменностью, о которой я за проявлением ее последних, более мягких чувств, увы, почти позабыл, она воскликнула:

– Есть кое-что получше сочувствия. Справедливость. – И, повернувшись, как будто для того, чтобы уйти, добавила: – Я поговорю с вами в приемной, мистер Рэймонд.

Но мисс Мэри, рванувшись вперед, удержала ее.

– Нет! – воскликнула она. – Ты поговоришь со мной! Я должна тебе что-то сказать, Элеонора Ливенворт.

И, выведя сестру на середину комнаты, она остановилась в ожидании.

Взглянув на мисс Элеонору, я понял, что мне здесь не место, и поспешил отойти. Десять долгих минут я расхаживал по приемной, терзаемый тысячей сомнений и догадок. В чем тайна этого дома? Что вызвало смертельное недоверие между этими сестрами, которые самой природой были предназначены для полнейшего доверия и самой сердечной дружбы? И случилось это не сегодня, не вчера. Никакой резкий порыв пламени не мог разбудить такой напряженный накал страстей, невольным свидетелем которого я только что стал. Нужно копнуть глубже этого убийства, чтобы найти корень недоверия столь великого, что противостояние, которое оно вызвало, чувствовалось даже в том месте, где я стоял, хотя сквозь закрытые двери до моих ушей доносился лишь смазанный, приглушенный звук разговора.

Через какое-то время гардина на двери гостиной поднялась, послышался голос мисс Мэри:

– После этого мы не сможем жить под одной крышей! Завтра кто-то из нас найдет новый дом.

С пылающим лицом, задыхаясь, она вышла и направилась в мою сторону. Однако при виде меня ее лик переменился: вся гордость словно растворилась, и, выставив руки, точно защищаясь от назойливого взгляда, она расплакалась и бросилась вверх по лестнице.

Я все еще боролся с тягостным ощущением, вызванным таким болезненным окончанием этой странной сцены, когда гардина снова поднялась и в комнату, где находился я, вошла мисс Элеонора. Бледная, но спокойная, без каких бы то ни было признаков борьбы, через которую она только что прошла, если не считать легкой усталости в глазах, она села рядом со мной и, встретив мой взгляд взором, полным неизмеримого мужества, чуть помолчав, произнесла:

– Расскажите, в каком я положении. Начинайте с самого плохого. Боюсь, я не совсем понимаю, что происходит.

Обрадовавшись, что она оказала мне доверие, я поспешил исполнить просьбу и начал расписывать дело так, как оно представлялось беспристрастному наблюдателю. Я уделил особое внимание причинам подозрений и указал на то, каким образом некоторые вещи говорят против нее, хотя в ее представлении это, возможно, было легко объяснимо и казалось чем-то незначительным, а также попытался заставить ее понять важность принятого решения и закончил призывом довериться мне.

– Но мне казалось, что вы удовлетворены, – дрожащим голосом заметила мисс Элеонора.

– Так и есть, но я хочу, чтобы и все это понимали.

– Ах, вы просите слишком многого! Перст подозрения никогда не забывает, в каком направлении однажды указал, – грустно промолвила она. – Мое имя запятнано навсегда.

– И вы готовы смириться с этим, когда единственного слова…

– Думаю, теперь любое мое слово не будет иметь никакого значения, – обронила она.

Я посмотрел в окно, и мне вспомнилась неприятная картина: мистер Фоббс, прячущийся за занавеской в доме напротив.

– Если все так плохо, как вы говорите, – продолжила она, – вряд ли мистеру Грайсу будут интересны мои объяснения.

– Мистер Грайс будет рад, если вы расскажете, где взяли тот ключ, хотя бы просто для того, чтобы обратить его поиски в нужном направлении.

Мисс Элеонора не ответила, и у меня снова упало сердце.

– Вам стоит поговорить с ним, – не сдавался я. – И хотя это может скомпрометировать того, кого вы желаете защитить…

Она порывисто встала.

– Я никогда никому не расскажу, как ко мне попал этот ключ.

И снова сев, решительно сомкнула руки на груди.

Я встал и прошелся по комнате, ядовитый зуб ревности впился глубоко в мое сердце.

– Мистер Рэймонд, если случится худшее, и все, кто любит меня, станут на коленях умолять меня рассказать, я все равно этого не сделаю.

– Это означает, – сказал я, стараясь не выдавать своей тайной мысли и одновременно решив выведать, если получится, причину ее молчания, – что вы пытаетесь помешать отправлению правосудия.

Она не ответила и не пошевелилась.

– Мисс Ливенворт, – сказал тогда я, – столь упорная защита другого за счет собственного доброго имени, несомненно, дело весьма благородное, но ваши друзья и поборники правды и справедливости не примут такой жертвы.

Она посмотрела на меня высокомерно и промолвила:

– Сэр!

– Если вы не поможете, – продолжил я спокойно, но решительно, – нам придется обойтись без вашей помощи. После сцены наверху, свидетелем которой я только что стал, после того, как вы так убедительно доказали не только, что не виновны, но и что вас страшит преступление и его последствия, я перестану себя уважать, если не огражу вас от клеветы, пусть даже это будет стоить мне вашего расположения.

Снова эта тяжелая тишина.

– Что вы предлагаете? – наконец спросила мисс Элеонора.

Перейдя через комнату, я встал перед нею.

– Я предлагаю полностью и навсегда освободить вас от подозрений, найдя и представив общественности истинного преступника.

Я ждал, что мисс Элеонора отшатнется, – такова была моя уверенность в том, что я знаю, кто истинный преступник. Вместо этого она только еще крепче сцепила руки и воскликнула:

– Сомневаюсь, что у вас это получится, мистер Рэймонд!

– Сомневаетесь, что я могу найти виновного, или сомневаетесь, что смогу отдать его в руки правосудия?

– Сомневаюсь, – с вызовом ответила она, – что когда-нибудь станет известно, кто совершил это преступление.

– Есть один человек, который это знает, – возразил я, желая проверить ее.

– Один?

– Ханна. Эта девица знакома с тайной совершенного в ту ночь злодеяния, мисс Ливенворт. Найдя Ханну, мы найдем того, кто укажет на убийцу вашего дяди.

– Это всего лишь предположение, – сказала она, но я видел, что удар попал в цель.

– Ваша сестра назначила солидное вознаграждение, и сейчас ее ищет вся страна. Не пройдет и недели, как Ханна найдется.

Выражение лица мисс Элеоноры и поза изменились.

– Она мне не поможет.

Я удивился.

– Что-нибудь или кто-нибудь может вам помочь?

Она медленно отвернулась.

– Мисс Ливенворт, – продолжил я еще настойчивее, – у вас нет брата, который помогал бы вам, у вас нет матери, которая направила бы вас, так позвольте мне за неимением друзей ближе и дороже просить вас всецело довериться мне и сказать одну вещь.

– Какую? – спросила она.

– Брали ли вы бумагу со стола в библиотеке, что вам приписывают?

Мисс Элеонора ответила не сразу, а какое-то время сидела, глядя перед собой так сосредоточенно, что можно было подумать, будто и ответ, и сам вопрос в эту минуту занимают ее меньше всего. Наконец она повернулась ко мне и сказала:

– Отвечая вам, я рассчитываю на то, что об этом никто не узнает. Да, мистер Рэймонд, я брала эту бумагу.

Сдержав возглас отчаяния, который чуть не сорвался с моих уст, я продолжил:

– Я не стану спрашивать, что это за бумага… – Она осуждающим жестом отвергла намек. – Но скажите, эта бумага еще существует?

Она внимательно посмотрела мне в глаза.

– Нет.

С трудом мне удалось не выказать разочарования.

– Мисс Ливенворт, – сказал я, – может показаться жестоким то, что я давлю на вас в такое время, но только лишь понимание опасности, которая вам грозит, заставляет меня, возможно вызвав у вас неудовольствие, задавать вопросы, которые в иных обстоятельствах показались бы несерьезными и даже оскорбительными. Вы уже рассказали мне одну вещь, которую я очень хотел узнать. Не могли бы вы сообщить, что услышали в тот вечер, сидя в своей комнате, после того, как мистер Харвелл поднялся по лестнице, и до того, как закрылась дверь библиотеки, о чем вы упоминали во время допроса?

В своих расспросах я зашел слишком далеко и сразу же почувствовал это.

– Мистер Рэймонд, – ответила мисс Элеонора, – поддавшись желанию не показаться вам неблагодарной, я позволила уговорить себя ответить на один из ваших срочных вопросов, но дальше пойти не могу. Не просите.

Пораженный в самое сердце ее укоризненным видом, я с некоторой грустью ответил, что ее желания должны уважаться.

– Но я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы найти истинного автора этого преступления. Это священный долг, и я чувствую, что именно я призван его исполнить. Но я не стану больше задавать вопросы и мучить вас дальнейшими просьбами. То, что должно быть сделано, будет сделано без вашего участия и с одной лишь надеждой: в случае успеха вы поймете, что двигало мною, поймете, что я действовал бескорыстно.

– Я и сейчас готова это признать, – начала мисс Элеонора, но замолчала и посмотрела на меня почти с мольбой. – Мистер Рэймонд, вы ведь можете все оставить как есть? Можете? Я не прошу вас о помощи и не хочу ее. Я бы предпочла…

Но я не стал ее слушать.

– Виновный не имеет права наживаться на щедрости невиновного. Рука, нанесшая этот удар, не лишит благородную женщину чести и счастья. Я сделаю все, что смогу, мисс Ливенворт.

В тот вечер, когда я возвращался домой, чувствуя себя безрассудно смелым путешественником, который в миг отчаяния ступает на узкую доску, перекинутую через бездну неизмеримой глубины, передо мною всплыл вопрос: как, не имея иных доказательств, кроме собственного убеждения в том, что Элеонора Ливенворт вознамерилась защитить какого-то человека ценой собственного доброго имени, я должен побороть предубеждения мистера Грайса, найти настоящего убийцу мистера Ливенворта и снять с невинной женщины подозрения, которые, нужно сказать, пали на нее небезосновательно?

Книга вторая

Генри Клеверинг

Глава 14

Дома у мистера Грайса

Разное мы говорим[13].

Уильям Шекспир. Мера за меру

В том, что преступник, ради которого Элеонора Ливенворт готова пожертвовать собой, некогда был объектом ее страсти, я уже не сомневался – лишь любовь или сильное чувство долга, произрастающее из любви, оправдывает поступки столь решительные. Как ни горько и неприятно было это осознавать, лишь одно имя, имя секретаря, с его внезапными вспышками и переменами настроения, с его странными манерами и напускным самообладанием, приходило на ум, когда я спрашивал себя, кто это может быть.

Нельзя сказать, что я нашел бы его подозрительным, если бы не свет, пролитый на это дело странным поведением мисс Элеоноры. Особенности его поведения во время дознания были недостаточно яркими, чтобы поставить под сомнение невероятность того, что человек, находящийся в таких, как у него, отношениях с покойным, мог найти мотив для преступления, совершенно очевидно не дающего ему никаких выгод. Но если в дело вмешалась любовь, ожидать можно было чего угодно. Джеймс Харвелл, простой секретарь отошедшего на покой торговца чаем, – одно дело, но Джеймс Харвелл, охваченный страстью к такой прекрасной женщине, как Элеонора Ливенворт, – совсем другое; и, включая его в список возможных подозреваемых, я чувствовал, что делаю всего лишь то, к чему обязывает должное рассмотрение всех вероятностей.

Но какая же пропасть лежит между случайным подозрением и истинным доказательством! Считать Джеймса Харвелла способным на преступление и найти доказательства, достаточные, чтобы обвинить его в этом, – это две очень разные вещи. Эта задача вызвала у меня неприятные чувства еще до того, как я окончательно решил взяться за нее; успокаивающая мысль о том, в каком незавидном положении он находится, если невиновен, возникла у меня и сделала само недоверие к нему каким-то некрасивым и совершенно несправедливым. Если бы этот человек нравился мне больше, я бы не спешил его подозревать.

Но Элеонора Ливенворт должна быть спасена во что бы то ни стало. Когда подозрения уже возникли, кто знает, чем они обернутся? Возможно, ее арестуют, и, случись это, на ее молодую жизнь ляжет тень, которую развеивать придется очень долго. Обвинение бедного секретаря выглядело бы не так страшно. Я решил навестить мистера Грайса пораньше.

Тем временем два очень разных образа – мисс Элеонора, возложившая руки на грудь мертвеца, лицо ее поднято и осияно неземной красотой, которую я не мог вспоминать без замирания сердца, и мисс Мэри, через каких-то полчаса покидающая ее в негодовании, – преследовали меня и не давали заснуть почти до утра. Это было подобно одновременному видению света и тьмы, которые хотя и являлись противоположностями, не стремились к уподоблению и не сочетались. Я не мог от них отделаться. Что бы я ни делал, два образа не покидали меня, наполняли мое сердце то надеждой, то недоверием, и в конце концов я уже не знал, положить ли вместе с мисс Элеонорой руку на грудь мертвеца и поклясться в безоговорочной вере в ее искренность и чистоту или повернуться к мисс Мэри и бежать от того, что я не мог ни понять, ни объяснить.

Ожидая столкнуться с трудностями, я на следующее утро отправился на поиски мистера Грайса с твердым намерением не поддаваться волнению в случае разочарования и не унывать в случае неудачи. У меня была цель – спасение Элеоноры Ливенворт, и для этого необходимо было сохранять не только присутствие духа, но и хладнокровие. Больше всего я боялся, что перелом в событиях произойдет до того, как я получу право или воспользуюсь возможностью вмешаться. Впрочем, меня несколько успокаивало то, что похороны мистера Ливенворта были назначены на сегодня. Мне казалось, я достаточно хорошо знаю мистера Грайса, чтобы не сомневаться: он не станет предпринимать никаких серьезных шагов до окончания похорон.

Не скажу, что у меня были какие-то определенные представления о том, как должен выглядеть дом сыщика, но, когда я остановился у аккуратного трехэтажного здания, к которому меня направили, мне невольно подумалось, что наполовину открытые ставни и чересчур плотно задернутые безукоризненной чистоты занавески очень красноречиво указывают на характер занятий его обитателя.

На мой довольно нервный звонок ответил бледный молодой человек с буйными рыжими волосами, прикрывающими уши. Когда я осведомился, дома ли мистер Грайс, он издал какой-то невразумительный звук, похожий на фырканье, который я воспринял как «да», хотя он мог означать и «нет».

– Моя фамилия Рэймонд, и я хочу его видеть.

Окинув меня взглядом, от которого не укрылась ни одна подробность моей внешности и одежды, он указал на дверь наверху лестницы. Не дожидаясь дальнейших указаний, я поспешил туда, постучал в указанную дверь и вошел. Меня встретила широкая спина мистера Грайса, склонившегося над столом, который, вполне возможно, приехал на «Мейфлауэре»[14].

– Какая честь! – воскликнул он и, встав, со скрипом открыл и громко захлопнул дверцу огромных размеров печи, занимавшей всю середину комнаты. – Холодный денек сегодня, да?

– Да, – ответил я, внимательно рассматривая его, чтобы понять, в общительном он настроении или нет. – Но у меня слишком мало времени, чтобы замечать погоду. Моя тревога по поводу этого убийства…

– О да, – прервал он меня, поглядывая на кочергу, впрочем, я уверен, без враждебных намерений. – Довольно запутанный случай. Но, возможно, для вас все это – открытая книга. Я вижу, вы хотите что-то сказать.

– Да, только сомневаюсь, что это то, чего вы ждете. Мистер Грайс, с тех пор как я видел вас последний раз, в определенном вопросе моя вера переросла в настоящую убежденность. Вы подозреваете невинную женщину.

Если я ожидал, что после моего заявления сыщик проявит удивление, меня ждало разочарование.

– Весьма похвальное убеждение, – заметил он. – Отдаю вам должное, мистер Рэймонд.

Я подавил в себе вспыхнувшую было злость.

– Я настолько в этом убежден, – продолжил я, намереваясь как-то вывести его из себя, – что пришел сегодня сюда просить вас именем правосудия и обычной гуманности не возобновлять действия в этом направлении до тех пор, пока мы не поймем, что нет более истинного следа.

На лице его не отразилось интереса.

– Право же, – произнес он, – это довольно необычная просьба для такого человека, как вы.

Я не дал себя смутить.

– Мистер Грайс, – настойчиво сказал я, – если на имя женщины падает пятно, оно остается запятнанным навсегда. Элеонора Ливенворт слишком благородна, чтобы можно было обращаться с нею так бездумно в столь ответственное время. Уделите мне внимание, и, обещаю, вы не пожалеете об этом.

Он улыбнулся и, позволив своему взгляду переместиться с кочерги на ручку моего кресла, обронил:

– Хорошо. Я слушаю. Говорите.

Я достал из бумажника свои записи и положил их на стол.

– Что это? Заметки? – воскликнул он. – Очень, очень небезопасно. Никогда не доверяйте своих планов бумаге.

Не обращая внимания на его слова, я продолжил:

– Мистер Грайс, у меня было больше, чем у вас, возможности хорошо изучить эту женщину. Я видел ее в положении, которого не может занимать виновный человек, и у меня нет ни малейших сомнений в том, что не только ее руки, но и сердце чисты. Возможно, она знает какие-то тайны, связанные с этим преступлением, этого я не отрицаю. А если бы отрицал, ключ, обнаружившийся у нее, доказал бы, что я не прав. Но что с того? Неужели вы хотите опозорить столь прекрасное существо за то, что она утаивает какие-то сведения, которые явно считает своим долгом не разглашать, тогда как небольшой хитростью мы можем добиться своего и без них?

– Но если это так, – возразил сыщик, – как нам добыть интересующие нас сведения, не воспользовавшись пока что единственной имеющейся у нас зацепкой?

– Зацепки, данные вам Элеонорой Ливенворт, никогда не приведут к ним.

Его брови выразительно приподнялись, но он ничего не сказал.

– Кто-то, знакомый с твердостью, щедростью и, возможно, любовью мисс Элеоноры Ливенворт, использует ее. Давайте поймем, кто обладает силой, достаточной, чтобы управлять ею, и мы найдем того, кого ищем.

– Гм… – только и произнес мистер Грайс через сжатые губы.

Но я ждал ответа, поэтому молчал.

– Выходит, у вас есть кто-то на примете, – наконец промолвил он, но каким-то скучным тоном.

– Имен я не называю, – ответил я. – Мне просто нужно время.

– Значит, вы намерены лично заняться этим делом?

– Да.

Сыщик издал долгий, глухой свист.

– Позвольте спросить, – наконец сказал он, – вы собираетесь работать в одиночку? Если вам дадут подходящего помощника, вы откажетесь от его помощи и не станете прислушиваться к его советам?

– Я бы хотел видеть в коллегах вас, большего мне не нужно.

Улыбка на его лице сделалась ироничной.

– Вы очень уверены в себе, – заметил он.

– Я очень уверен в мисс Ливенворт.

Ответ, похоже, ему понравился.

– Что ж, давайте послушаем, что вы предлагаете.

Я ответил не сразу. По правде говоря, никаких планов у меня еще не было.

– Мне кажется, – продолжил он, – вы взялись за довольно сложное для любителя дело. Лучше оставьте это мне, мистер Рэймонд.

– Мне больше всего хотелось бы… – начал я.

– Нет, – прервал он меня, – но по случаю я с удовольствием выслушаю ваше мнение. Я не эгоист, я открыт для предложений. Как, например, сейчас, если вы готовы рассказать все, что видели и слышали относительно этого дела, я готов слушать.

Обрадовавшись его сговорчивости, я спросил себя, что в действительности могу сказать. Не так уж много такого, что он счел бы важным. Однако в эту минуту проявлять неуверенность было нельзя.

– Мистер Грайс, – сказал я, – к уже известным фактам я могу добавить немногое. Мною движут скорее убеждения, чем факты. В том, что Элеонора Ливенворт не совершала этого преступления, я не сомневаюсь. В том, что, с другой стороны, истинный убийца ей известен, я уверен не меньше; и то, что она по какой-то причине считает своим священным долгом покрывать убийцу, даже ценой собственной безопасности, естественно следует из известных фактов. Имея такие сведения, вряд ли будет очень сложно вам или мне установить, хотя бы для себя, кто этот человек. Если немного получше узнать эту семью…

– Значит, вам ничего не известно о тайной истории этой семьи?

– Ничего.

– Вы даже не знаете, помолвлена ли или замужем кто-то из этих сестер?

– Не знаю, – ответил я, поморщившись от столь прямого выражения моих собственных мыслей.

Какое-то мгновение он молчал.

– Мистер Рэймонд, – наконец заговорил он. – Вы хоть представляете, в каких условиях протекает работа сыщика? Вот, к примеру, сейчас вы предполагаете, что я могу проникнуть в любое общество, и ошибаетесь. Как это ни покажется странным, с одним классом людей у меня никогда не получалось. Я не могу выдать себя за джентльмена. Портные и парикмахеры – то же самое. Меня всегда разоблачают.

Он выглядел таким удрученным, что я, несмотря на душевные терзания и тревоги, с трудом сдержал улыбку.

– Однажды я даже взял себе камердинера, который разбирался в этикете и танцах. Не помогло. Первый же джентльмен, к которому я подошел, – настоящий джентльмен, а не эти ваши американские денди! – посмотрел на меня, а я не знал, как смотреть в ответ. Об этом во время уроков с моим Пьером Катнилем Мари не говорилось.

Позабавленный, но и несколько встревоженный неожиданным поворотом разговора, я вопросительно взирал на мистера Грайса.

– А у вас, надо полагать, с этим трудностей никогда не возникало? Вы, должно быть, родились джентльменом. Вы можете пригласить даму на танец, не краснея?

– Ну… – начал я.

– Вот именно, – кивнул он. – А я вот не могу. Я могу войти в дом, поклониться хозяйке, и пусть она будет сколь угодно любезной, меня это не будет волновать, если в кармане лежит ордер на арест или я думаю о каком-то другом деле. Но когда речь заходит о визите в лайковых перчатках, когда нужно поднимать бокал с шампанским в ответ на тост… и так далее, тут я совершенно никуда не гожусь. – Он запустил обе руки в волосы и скорбно посмотрел на набалдашник моей трости. – Но примерно то же самое происходит со всеми нами. Когда нам нужно привлечь к работе джентльмена, приходится искать человека со стороны.

Я начал понимать, к чему он клонит, но не спешил об этом говорить, смутно догадываясь, что в конце концов я смогу быть ему полезен.

– Мистер Рэймонд, – отрывисто произнес он, – вам знаком джентльмен по фамилии Клеверинг, проживающий в «Хоффман-хаус»?

– Не слыхал о таком.

– Это человек утонченных манер. Не хотели бы вы с ним познакомиться?

Я последовал примеру мистера Грайса, вперил взгляд в полку над камином и, подумав, произнес:

– Я не смогу ответить, пока не пойму суть дела.

– Понимать тут особо нечего. Мистер Генри Клеверинг, джентльмен и светский лев, живет в «Хоффман-хаус». В городе его не знают. Он катается, гуляет, курит, но на приемы не ходит, смотрит на дам, но ни одной не кланяется. Короче говоря, это человек, с которым желательно бы познакомиться, но который, будучи особой гордой и отчасти наделенной обычным для выходцев из Старого света предубеждением перед свободным нравом и развязностью янки, для нас так же недосягаем, как император Австрии.

– И вы хотите…

– Он мог бы стать славным компаньоном молодому восходящему адвокату из приличной семьи с хорошей репутацией. Не сомневаюсь, если вы возьметесь обрабатывать его – не пожалеете.

– Но…

– Возможно, даже захотите посвятить его в семейные дела, довериться ему и…

– Мистер Грайс, – отрубил я, – я никогда не стану искать дружбы человека, чтобы после сдать его полиции.

– Для вашего плана необходимо познакомиться с мистером Клеверингом, – сухо ответил он.

– А-а! – воскликнул я. – Так он имеет отношение к этому делу?

Мистер Грайс задумчиво разгладил рукав пиджака.

– Не знаю, поэтому и может понадобиться его сдать. Так вы согласны?

– Да.

– Даже если найдете его приятным в общении?

– Да.

– Даже если в разговоре узнаете нечто, что может помочь вашим попыткам спасти Элеонору Ливенворт?

Произнесенное на этот раз «да» звучало уже не так уверенно. Играть в предстоящей драме роль шпиона мне хотелось меньше всего.

– В таком случае, – продолжил мистер Грайс, не обращая внимания на полный сомнений тон, которым я соглашался, – советую вам незамедлительно поселиться в «Хоффман-хаус».

– Сомневаюсь, что это поможет, – сказал я. – Если не ошибаюсь, я уже встречался с этим джентльменом и даже разговаривал с ним.

– Где?

– Сначала опишите его.

– Высок, хорошо сложен, держится очень прямо, красивое загорелое лицо, волосы каштановые, но с проседью, проницательный взгляд и плавная речь. Очень представительная личность, уверяю вас.

– У меня есть причины полагать, что я уже видел его, – сказал я и в двух словах рассказал, когда и где.

– Хм… – протянул сыщик, выслушав меня. – Вы явно интересуете его не меньше, чем он нас. Жаль, что вы уже разговаривали с ним, это могло создать неблагоприятное впечатление, а сейчас очень важно, чтобы между вами не было недоверия.

Он встал и прошелся по комнате.

– Что ж, придется продвигаться медленнее, вот и все. Дайте ему возможность увидеть вас в ином, лучшем свете. Зайдите в читальный зал «Хоффман-хаус». Заговорите с людьми, которых встретите там, только не слишком настойчиво и выберите собеседников посолиднее. Мистер Клеверинг весьма привередлив и не почтет за честь внимание рубахи-парня, который запанибрата со всеми вокруг. Покажите, кто вы есть на самом деле, и он сам подойдет к вам.

– А что, если мы ошибаемся, и человек, которого я встретил на углу Тридцать седьмой улицы, был не мистером Клеверингом?

– Я буду очень удивлен, вот и все.

Не зная, что еще возразить, я замолчал.

– А мне пока придется хорошо подумать, – весело прибавил он.

– Мистер Грайс, – сказал я, чтобы показать, что все эти разговоры о посторонних людях не смогли заставить меня забыть собственные планы, – есть один человек, о котором мы еще не поговорили.

– Да? – негромко произнес он, развернувшись так, что у меня перед глазами снова оказалась его широкая спина. – И кто же это?

– Как кто? Мистер…

Но я не смог продолжить. Какое право имел я упоминать имя человека, не имея достаточных доказательств его вины?

– Прошу прощения, – сказал я, – но я, пожалуй, не стану поддаваться порыву и не буду называть имен.

– Харвелл? – буднично обронил сыщик.

Кровь, прихлынувшая к моему лицу, невольно подтвердила его догадку.

– Не вижу причин, почему бы нам не поговорить о нем, – продолжил мистер Грайс. – Конечно, в том случае, если от этого разговора будет какая-то польза.

– Думаете, во время допроса его показания были правдивыми?

– Их не опровергли.

– Он своеобразный человек.

– Я тоже.

Я несколько смутился и, понимая, что оказался в невыгодном положении, взял со стола шляпу, приготовившись попрощаться, но вдруг, вспомнив о Ханне, спросил, нет ли о ней новостей.

Мистер Грайс замялся и не отвечал так долго, что я уже начал сомневаться, собирается ли этот человек доверять мне, но неожиданно он поднял обе руки и с жаром воскликнул:

– Это не дело, а чертовщина какая-то! Если бы сама земля разверзлась и поглотила эту девицу, она бы и то не исчезла так бесследно.

У меня упало сердце. Элеонора говорила: «Ханна мне не поможет». Неужели она действительно исчезла? Навсегда?

– У меня задействована целая толпа агентов, не говоря уже о простых людях, но никто даже шепота не слышал о том, где она или что с ней случилось. Я только боюсь, что одним прекрасным утром она всплывет в реке без признания в кармане.

– Все зависит от ее показаний, – заметил я.

Он коротко фыркнул.

– Что об этом говорит мисс Ливенворт?

– Что Ханна делу не поможет.

Мне показалось, услышанное несколько удивило мистера Грайса, но он попытался скрыть это, для чего кивнул и произнес:

– Ее нужно найти, и я найду ее, если пошлю В.

– В?

– Это мой агент, живой вопросительный знак, поэтому мы зовем его В – первая буква слова «вопрос». – И когда я повернулся, чтобы уходить, добавил: – Когда станет известно содержание завещания, приходите ко мне.

Завещание! Я совсем забыл о завещании.

Глава 15

Открываются дороги

Нет и не может в этом быть добра[15].

Уильям Шекспир. Гамлет

Я пришел на похороны мистера Ливенворта, но не видел сестер ни до, ни после церемонии. Однако мне удалось поговорить с мистером Харвеллом, и этот недолгий разговор, хотя и не принес ничего нового, дал обильную пищу для новых предположений. Ибо он, едва заметив меня, первым делом спросил, видел ли я вчерашнюю вечернюю «Телеграм», и когда я ответил утвердительно, посмотрел на меня с такой тоской и мольбой во взгляде, что я не удержался и спросил, как такие чудовищные намеки, порочащие доброе имя благородной юной леди, могли попасть в газеты. Его ответ поразил меня:

– Чтобы виновная сторона раскаялась и назвалась истинным убийцей.

Интересное замечание для того, кто не знает ни настоящего убийцы, ни его характера, и я бы продолжил разговор, но секретарь, человек немногословный, после этого замкнулся в себе, и больше из него вытащить ничего не удалось. Очевидно, мне все же предстояло втереться в доверие к мистеру Клеверингу или к кому-нибудь другому, кто мог бы пролить свет на тайны этих девиц.

В тот вечер мне сообщили, что мистер Вили вернулся домой, но пока еще был не в том состоянии, чтобы разговаривать о таком болезненном деле, как убийство мистера Ливенворта. Также я получил записку от мисс Элеоноры, в которой она указывала свой адрес и одновременно просила не навещать ее без серьезного повода, поскольку она слишком плохо себя чувствует, чтобы принимать гостей. Это короткое письмо тронуло меня. Больная, одинокая, в чужом доме – не позавидуешь!

На следующий день, выполняя пожелания мистера Грайса, я отправился в «Хоффман-хаус» и занял место в читальном зале. Не прошло и минуты, как вошел джентльмен, в котором я мгновенно узнал человека, с которым разговаривал на углу Тридцать седьмой улицы и Шестой авеню. Он, должно быть, тоже меня вспомнил, ибо, увидев, несколько смутился, но, придя в себя, взял газету и вскоре, по всей видимости, углубился в чтение, вот только я чувствовал на себе внимательный взгляд его красивых черных глаз, изучающий мое лицо, фигуру, одежду и движения с интересом, который меня в равной степени поразил и привел в замешательство. Я чувствовал, что с моей стороны было бы неблагоразумно рассматривать его в ответ, хотя меня так и подмывало встретить его взгляд, чтобы понять, какие чувства вызвали у него интерес к совершенно незнакомому человеку, поэтому я встал, подошел в своему старому другу, который сидел за столом напротив, и завязал с ним разговор, во время которого, поинтересовался, не знает ли он, кто этот красивый незнакомец. Дик Фербиш был человеком светским и знал всех.

– Его фамилия Клеверинг, он из Лондона. Больше я ничего не знаю, хотя он постоянно попадается мне на глаза, где угодно, но только не в частных домах. Он до сих пор не представлен в обществе. Возможно, ждет рекомендательные письма.

– Джентльмен?

– Несомненно.

– Вы с ним разговаривали?

– Да, только разговор получается каким-то односторонним.

Я улыбнулся, когда увидел гримасу, которой Дик сопроводил это замечание.

– Что также доказывает, что он не так-то прост.

Рассмеявшись на этот раз во весь голос, я покинул его и через несколько минут неторопливо вышел из зала.

Снова смешавшись с толпой на Бродвее, я глубоко задумался об этом небольшом происшествии. Чтобы этот неизвестный джентльмен из Лондона, который бывал везде, кроме частных домов, мог быть каким-то образом связан с делом, которое я принимал так близко к сердцу, казалось не просто маловероятным, но абсурдным, и впервые мне захотелось усомниться в проницательности мистера Грайса, посоветовавшего мне обратить на него внимание.

На следующий день я повторил эксперимент, однако не с бóльшим успехом, чем в прошлый раз. Мистер Клеверинг вошел в зал, но, увидев меня, не стал задерживаться. Я начал понимать, что сблизиться с ним будет не так-то просто. Чтобы сгладить разочарование, вечером я зашел к Мэри Ливенворт. Она приняла меня почти по-сестрински радушно.

– Ах, – промолвила она после того, как представила меня стоявшей рядом с ней пожилой даме, какой-то родственнице, – вы пришли сообщить, что Ханну нашли, да?

Я покачал головой.

– Нет, пока еще.

– Но сегодня здесь был мистер Грайс, и он говорил, что надеется что-то узнать о ней в ближайшие сутки.

– Мистер Грайс приходил сюда?

– Да, рассказывал, как продвигаются дела… Хотя продвинулись они не так уж далеко.

– Но никто этого и не ждал. Не нужно так легко падать духом.

– Но я ничего не могу с собой поделать. Каждый день, каждый час, который проходит в этой неопределенности, горой давит сюда. – Она приложила дрожащую руку к груди. – Я всех заставлю работать, я не остановлюсь ни перед чем, я…

– Что вы сделаете?

– Ах, не знаю, – ответила мисс Мэри и вдруг изменилась в лице. – Возможно, ничего. – И прежде чем я успел ответить на это, добавила: – Вы сегодня видели Элеонору?

Я ответил отрицательно.

Мисс Мэри этот ответ, похоже, не удовлетворил. Она дождалась, пока родственница выйдет из комнаты, и лишь после этого с озабоченным видом поинтересовалась, здорова ли сестра.

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Разлука с Элеонорой – настоящее испытание для меня. Только не подумайте, – прибавила она, возможно заметив мой удивленный взгляд, – что я отказываюсь от своей доли вины в том, что все ужасно сложилось. Я готова признать, что первая предложила разъединиться. Только от этого не легче.

– Все же ей сейчас хуже, чем вам, – заметил я.

– Хуже? Почему? Потому что она осталась бедной, а я стала богатой, вы это хотите сказать? Ах, – продолжила она, не дожидаясь ответа, – если бы я только могла уговорить Элеонору разделить со мной это богатство! Я бы охотно отдала ей половину того, что получила, но, боюсь, ее невозможно убедить взять у меня хотя бы доллар.

– В данных обстоятельствах ей лучше этого не делать.

– Я так и подумала, но мне было бы куда проще, если бы она приняла деньги. Это богатство, свалившееся как снег на голову, теперь гнетет меня, мистер Рэймонд. Когда сегодня зачитали завещание, которое делает меня владелицей такой огромной суммы, мне показалось, что меня накрыло тяжелой, густой пеленой, запятнанной кровью и сплетенной из страхов. Ах, как же это не похоже на те чувства, с которыми я когда-то ждала этого дня! Мистер Рэймонд, – с коротким вздохом продолжила она, – сейчас это может показаться чудовищным, но меня воспитали так, чтобы я думала об этой минуте с гордостью, если не с нетерпением. Деньги играли такую большую роль в моем маленьком мире… Нет, я не хочу в этот суровый час расплаты кого-то обвинять, и меньше всего дядю, но с того дня, двенадцать лет назад, когда он в первый раз обнял нас и, посмотрев на наши детские лица, сказал: «Светленькая мне нравится больше, я сделаю ее наследницей», мне потакали, меня баловали и портили, называли маленькой принцессой и дядиной красавицей, и просто удивительно, что я вообще сохранила в душе хоть какие-то побуждения истинной женственности. Да, я с самого начала знала, что единственно по дядиной прихоти возникло это различие между мною и сестрой; отличие, которое превосходство в красоте, достоинстве или добродетели не могло породить, ибо Элеонора обладает всеми этими качествами в большей степени, чем я.

Замолчав на миг, она сглотнула, прогоняя родившийся в горле всхлип. Эта попытка сдержать чувства выглядела трогательной и милой одновременно. Потом, когда мой взгляд переместился на ее лицо, мисс Мэри произнесла тихим, почти умоляющим голосом:

– Если за мной есть вина, вы видите, что для этого существует какое-то объяснение; заносчивость, тщеславие и себялюбие беззаботной юной наследницы считались не более чем подтверждением достойной похвалы гордости. Ах! – горько вскликнула она. – Это деньги, деньги нас погубили! – Потом проговорила замирающим голосом: – А теперь оно пришло ко мне этим наследием зла, и я… Я бы отдала его все за… Но это слабость! Я не имею права беспокоить вас своими горестями. Прошу, забудьте все, что я говорила, мистер Рэймонд, или считайте мои жалобы причитаниями несчастной девицы, согбенной скорбью и раздавленной тяжестью навалившихся на нее трудностей и страхов.

– Но я не хочу забывать, – ответил я. – Вы говорили хорошие слова, проявили благородные порывы. Богатство окажется благом для вас, если вы встречаете его с такими чувствами.

Мэри Ливенворт махнула рукой.

– Невозможно! Оно не может быть благом… – И потом, как будто испугавшись собственных слов, она прикусила губу и быстро добавила: – Очень большие деньги не бывают благом. А теперь, – продолжила она совершенно изменившимся тоном, – я хочу поговорить с вами на тему, которая может показаться несвоевременной, но которая, тем не менее, должна быть затронута, если намерению, которое я храню в сердце, суждено когда-либо воплотиться в жизнь. Дядя, как вы знаете, перед смертью писал книгу о китайских обычаях и верованиях. Он мечтал опубликовать ее, и я, естественно, хочу осуществить его желание, но для этого мне необходимо не только углубиться в этот вопрос – для этого понадобятся услуги мистер Харвелла, а я хочу как можно быстрее избавиться от этого джентльмена, – но и найти достаточно сведущего человека, который довел бы это дело до конца. Трудно просить об этом человека, который всего лишь неделю назад был мне совершенно не знаком, и, возможно, не стоит этого делать, но я была бы очень довольна, если бы вы согласились взглянуть на рукопись и рассказать мне, что осталось доделать.

Робость, с которой были произнесены эти слова, доказывала их искренность, и я не мог не подивиться совпадению ее просьбы с моими потаенными желаниями: я давно искал способ получить свободный доступ к этому дому, не компрометируя ни его обитателей, ни себя. Тогда я еще не знал, что это мистер Грайс порекомендовал мисс Мэри обратиться ко мне с этой просьбой. Однако несмотря на охватившую меня радость, я почувствовал, что обязан сообщить ей о своей полной неосведомленности в вопросе, не имеющем ничего общего с моей профессией, и предложить найти кого-то более подходящего для этой задачи. Но она не слушала.

– У мистера Харвелла хранится множество записей и заметок, – объяснила она, – и он может рассказать вам все, что нужно. Это будет нетрудно. Совсем.

– Но почему мистер Харвелл не может сам этим заняться? Он производит впечатление умного и старательного молодого человека.

Но она покачала головой.

– Он думает, что может это сделать, но дядя не доверял ему даже предложение составить.

– А если он будет недоволен, я имею в виду мистера Харвелла, что кто-то посторонний вмешается в его работу?

Мисс Мэри изумленно распахнула глаза.

– Это не имеет никакого значения. Я плачу мистеру Харвеллу за работу, и он сам ничего не решает. Но он не станет возражать. Я уже поговорила с ним, и он сказал, что не имеет ничего против.

– Хорошо, – согласился я. – Обещаю взяться за этот вопрос. По крайней мере, я могу просмотреть рукопись и высказать свое мнение о ее состоянии.

– О, спасибо! – воскликнула она с милейшим радостным жестом. – Вы так добры! Как я могу отблагодарить вас? Но, может быть, вы хотите встретиться с самим мистером Харвеллом? – Мисс Мэри направилась к двери, но вдруг остановилась, как будто вспомнив что-то, и содрогнулась. – Он в библиотеке. Пойдете к нему?

Испытав приступ тревоги, рожденный упоминанием этого места, я ответил отрицательно.

– Все бумаги находятся там, и он говорит, что ему лучше всего работается на старом месте. Хотя, если хотите, я могу позвать его сюда.

Но об этом не могло быть и речи, и я направился к лестнице.

– У меня иногда возникает желание запереть эту комнату, – торопливо заметила мисс Мэри, – но что-то удерживает меня. Я не могу этого сделать, как не могу покинуть этот дом. Какая-то сила заставляет меня терпеть все эти страхи, хотя я постоянно страдаю. Иногда в ночной тьме… Но не стану обременять вас своими заботами. Я и так уже слишком много наговорила. Идемте.

И решительно вскинув голову, она стала подниматься по лестнице.

Когда мы вошли в роковую комнату, мистер Харвелл сидел на том единственном месте, которое я не ожидал увидеть занятым. И когда я рассмотрел его тощую фигуру там, где совсем недавно его взгляд наткнулся на распростертое тело работодателя, мне оставалось только подивиться черствости человека, который перед лицом таких воспоминаний не только мог занять это место, но и заниматься на нем своими делами спокойно и самозабвенно. Однако в следующий миг я заметил, что распределение света по комнате делало это место единственным пригодным для его занятия, и мое удивление мгновенно превратилось в восхищение подчинением своих чувств требованиям обстоятельств.

Когда мы вошли, он машинально поднял голову, но не встал. На лице его застыло отстраненное выражение человека, углубившегося в работу.

– Он не видит ничего вокруг, – шепнула Мэри. – Он всегда так. Сомневаюсь, что он понимает, кто или что его побеспокоило. – Войдя в комнату, она прошлась перед секретарем, как будто специально обращая на себя внимание, и сказала: – Я привела мистера Рэймонда к вам, мистер Харвелл. Он любезно согласился на мою просьбу закончить рукопись, с которой вы сейчас работаете.

Мистер Харвелл медленно встал, вытер перо и отложил его, но сделал это с таким видом, что стало понятно: на самом деле подобное вмешательство ему совсем не в радость. Заметив это, я не стал дожидаться, пока он что-нибудь скажет, и пролистал рукопись, которая аккуратной стопкой лежала на столе.

– Написано очень аккуратно. Если позволите, я просмотрю, чтобы составить общее впечатление.

Он кивнул, обронил что-то насчет знакомства, а когда Мэри вышла из комнаты, неуклюже сел на свое место и взял перо.

Мгновенно и рукопись, и все, связанное с ней, исчезло из моих мыслей, и их место заняли Элеонора, ее положение и тайна, окружающая эту семью. Внимательно глядя на секретаря, я заметил:

– Я рад возможности поговорить с вами наедине, мистер Харвелл, хотя бы об…

– Об убийстве?

– Именно.

– В таком случае, прошу меня извинить, – вежливо, но твердо ответил он, – это больная тема, о которой мне неприятно даже думать, не то чтобы ее обсуждать.

Придя в замешательство, более того, решив, что узнать ничего нового от этого человека не получится, я оставил попытки и взял со стола рукопись, надеясь хоть немного разобраться в ее природе. Потом я снова попытался поговорить с секретарем о завещании и, наконец придя к выводу, что смогу выполнить то, чего от меня ждет мисс Ливенворт, вышел из библиотеки и спустился в комнату для приемов.

Когда примерно через час я выходил из дома, меня не покидало ощущение, что с моей дороги исчезло одно препятствие. Если мое начинание закончится неудачей, то это произойдет не из-за того, что у меня не было возможности изучить обитателей этого дома.

Глава 16

Завещание миллионера

Как часто человек свершает сам, Что приписывать готов небесам![16]

Уильям Шекспир. Все хорошо, что хорошо кончается

На следующее утро «Трибьюн» опубликовала краткое содержание завещания мистера Ливенворта. Его условия стали для меня неожиданностью, ибо тогда как основная часть его гигантского состояния, как это понималось всеми, переходила его племяннице Мэри, согласному приложению, которое было добавлено лет пять назад, Элеонора тоже не оставалась обделенной, она получала наследство если не большое, то во всяком случае достаточное для того, чтобы не знать нужды. Выслушав мнение некоторых своих коллег по этому вопросу, я направился домой к мистеру Грайсу, памятуя его просьбу зайти после публикации завещания как можно скорее.

– Доброе утро! – произнес он, когда я вошел, и трудно было сказать, к кому он обращается – ко мне или к столу, за которым сидит. – Присаживайтесь.

Странным направленным назад движением головы он указал на стоящее за спиной кресло.

Передвинув кресло к нему, я сказал:

– Мне интересно узнать, что вы думаете об этом завещании и о том, как оно повлияет на наше дело.

– А какие ваши соображения?

– Мне кажется, что, по большому счету, оно мало что изменит в общественном мнении. Те, кто до этого считал Элеонору виновной, найдут еще больший повод сомневаться в ней, а те, кто до сих пор не спешил подозревать ее, решат, что такая незначительная сумма не могла стать мотивом для столь страшного преступления.

– Вы наверняка разговаривали об этом с людьми. Что думают ваши коллеги?

– Что мотив убийства нужно искать в несправедливости этого необычного завещания, хотя как это сделать – они не знают.

Мистер Грайс неожиданно заинтересовался одним из небольших ящичков, стоявших перед ним.

– И это не заставило вас задуматься? – сказал он.

– Задуматься? – повторил я. – Не знаю, о чем вы говорите. Последние три дня я только то и делаю, что думаю. Я…

– Конечно, конечно, – сказал он. – Я не хотел сказать ничего обидного. Итак, вы видели мистера Клеверинга?

– Только видел, ничего больше.

– И вы собираетесь помогать мистеру Харвеллу заканчивать книгу мистера Ливенворта?

– Как вы узнали?

Он только улыбнулся.

– Да, – сказал я, – мисс Ливенворт попросила меня об этом небольшом одолжении.

– Царственное создание! – произнес он в порыве неожиданного воодушевления, но через миг опять заговорил деловитым тоном. – Перед вами открываются возможности, мистер Рэймонд. Я хочу, чтобы вы узнали две вещи: во-первых, какова связь между обеими леди и мистером Клеверингом…

– Значит, связь все же существует?

– Несомненно. И во-вторых, что является причиной напряжения в отношениях двух сестер.

Я задумался над предложенным мне положением. Шпион в доме прекрасной женщины! Как примирить это с моим природным характером джентльмена?

– А вы не можете найти человека более умелого в этих делах, чем я, чтобы разведать эти тайны? – наконец спросил я. – Роль шпиона мне совсем не подходит, уверяю вас.

Мистер Грайс нахмурил брови.

– Я помогу мистеру Харвеллу подготовить рукопись мистера Ливенворта для публикации, – продолжил я. – Я дам мистеру Клеверингу возможность познакомиться со мной и выслушаю мисс Ливенворт, если она захочет довериться мне, но прятаться за дверью, подслушивать, хитрить и юлить я не буду, о чем сразу заявляю. Моя задача – узнать все, что можно, открыто, а ваша – вдоль и поперек изучить все подробности этого дела.

– Иными словами, вы должны играть роль ищейки, а я – крота.

– Теперь скажите, есть новости о Ханне?

Он махнул рукой.

– Никаких.

Не могу сказать, что меня сильно удивило, когда в тот вечер после почти часа трудов с мистером Харвеллом я, выйдя на лестницу, увидел стоявшую внизу мисс Ливенворт. В ее вчерашнем поведении было нечто такое, что приготовило меня к продолжению разговора, хотя начала она его довольно неожиданно.

– Мистер Рэймонд, – сказала она, заметно смущаясь, – я хочу задать вам вопрос. Вы хороший человек, я знаю, и ответите честно. Как ответил бы брат сестре, – прибавила она, на миг устремив взгляд на мое лицо. – Я знаю, это прозвучит странно, но помните, что у меня нет другого советника кроме вас, а мне нужен совет. Мистер Рэймонд, как вы думаете, человек может сделать что-то очень-очень плохое, а потом стать по-настоящему хорошим?

– Конечно, – ответил я. – Если он действительно раскается.

– А если он не просто провинился, если он действительно причинил вред, воспоминания об этом злом часе накроют тенью всю его жизнь?

– Это зависит от того, какой вред он причинил и как это отразилось на других людях. Если он, скажем, покалечил себе подобное существо, человеку чувствительной организации будет трудно жить после этого счастливо. Впрочем, несчастливая жизнь не означает, что он не будет жить хорошей жизнью.

– Но для того, чтобы жить хорошей жизнью, разве ему не придется открыть совершенное им зло? Может ли человек продолжать жить и творить добро, не признавшись в содеянном зле?

– Да, если признанием этим он не мог бы возместить причиненный вред.

Мой ответ, кажется, взволновал ее. Отступив, она секунду стояла передо мною в задумчивости и в свете фарфоровой лампы сияла величественной красотой. Наконец она снова ожила и пошла в приемную, поманив меня за собой соблазнительным жестом, но к этой теме больше не возвращалась, напротив, всем последующим разговором даже старалась заставить меня забыть о том, что прошло между нами. В этом она не преуспела, что объяснялось моим живым и неугасающим интересом к ее сестре.

Выйдя на крыльцо, я увидел Томаса, дворецкого, который стоял, опершись о калитку. Я тут же испытал сильное желание поговорить с ним на тему, которая занимала меня все время после дознания. А именно: кто такой мистер Роббинс, заходивший к Элеоноре вечером в день убийства? Но Томас был решительно неразговорчив. Он вспомнил, что такой человек действительно заходил, но не мог описать его внешнего вида, кроме того, что это был человек не маленький.

Я не стал на него давить.

Глава 17

Начало больших неожиданностей

Мы смотрим на звезду по двум причинам: потому, что она излучает свет, и потому, что она непостижима. Но возле нас есть еще более нежное сияние и еще более великая тайна – женщина!

Виктор Мари Гюго. Отверженные

И потянулись дни, которые не приносили ничего или почти ничего нового. Мистер Клеверинг, возможно, обеспокоенный моим присутствием, перестал появляться в своих обычных местах, чем лишил меня возможности завести с ним знакомство естественным путем, а вечера, проведенные с мисс Ливенворт, лишь порождали ощущение постоянного душевного напряжения и беспокойства.

Рукопись потребовала меньшей переработки, чем я ожидал. Однако, занимаясь внесением тех немногочисленных правок, которые все же были необходимы, я получил прекрасную возможность изучить личность мистера Харвелла. Я нашел его прекрасным секретарем, не более и не менее. Жесткий, неподатливый и угрюмый, но верный долгу и ответственный. В конце концов я стал уважать его, и он мне даже понравился. Не знаю, насчет уважения, но я видел, что приязнь не была взаимной. Он никогда не говорил об Элеоноре Ливенворт, более того, он вообще не упоминал о семье и о постигшей их трагедии, и у меня сложилось впечатление, что такая замкнутость коренится не в характере этого человека, а где-то глубже, и что если он заговаривал, то делал это с какой-то целью. Подозрение это, разумеется, в его присутствии держало меня в постоянном напряженном внимании. Я невольно время от времени украдкой поглядывал на него, проверяя, как он себя ведет, когда думает, что на него никто не смотрит, но он всегда был одинаков: безразличный, старательный, невозмутимый работник.

Бесконечные удары в глухую стену – а именно так мне это представлялось – наконец стали почти невыносимыми. Если Клеверинг прячется, а секретарь не идет на общение, как мне продвигаться вперед? Короткие разговоры с мисс Мэри делу не помогали. Она была высокомерная, натянутая, возбужденная, раздражительная, благодарная, трогательная – все сразу и всегда разная. Постепенно я начал страшиться этих бесед, хоть и жаждал их. Похоже, в Мэри Ливенворт происходил какой-то внутренний перелом, доставлявший ей сильнейшие мучения. Я видел, как она, думая, что рядом никого, вскидывала руки, как мы делаем, стараясь удержать на расстоянии приближающееся зло или прогнать жуткое видение. Еще я видел, как она стояла, поникнув гордой головой, нервные руки безвольно висят, весь вид вялый и угнетенный, как будто тяжесть, которую она не могла ни выдержать, ни отбросить в сторону, отняла у нее саму волю к сопротивлению. Но это было лишь раз. Как правило, она держалась по меньшей мере с достоинством. Даже когда в глазах ее появлялась тончайшая тень мольбы, она стояла, расправив плечи, на лице – выражение осознанной силы. Даже в тот вечер, когда мисс Мэри встретила меня в коридоре с горящими щеками и губами, дрожащими от волнения, но развернулась и убежала, так и не сказав ни слова, она держалась с пламенным достоинством, которое произвело на меня большое впечатление.

В том, что все это было неспроста, я не сомневался, поэтому набрался терпения в надежде на то, что когда-нибудь все же дождусь от нее откровения. Эти дрожащие уста не всегда будут оставаться сомкнутыми, тайна, затрагивавшая честь и счастье мисс Элеоноры, будет раскрыта этим трепетным существом, если не кем другим. И даже воспоминания о том необычном, если не сказать жестоком, обвинении, которое я случайно услышал, было недостаточно, чтобы погубить эту надежду – а именно в надежду это переросло, – поэтому я исподволь начал все меньше проводить времени в библиотеке с мистером Харвеллом и продлевать мои встречи тет-а-тет с мисс Мэри в комнате для приемов, пока невозмутимый секретарь не начал жаловаться, что часами просиживает без работы.

Но, как я говорил, дни шли, наступил следующий понедельник, а я ни на шаг не продвинулся в решении задачи, за которую взялся две недели назад. Об убийстве в доме вообще не говорили, так же как не упоминали о Ханне, хотя я заметил, что газеты не залеживались на крыльце ни секунды – и хозяйка, и слуги проявляли равный интерес к их содержанию. Мне все это казалось странным. Как будто наблюдаешь за людьми, которые едят, пьют и спят на краю вулкана, еще не остывшего после извержения и дрожащего в преддверии нового. Мне хотелось разбить это молчание, как раскалывают стекло: прокричать имя Элеоноры, чтобы оно понеслось по этим золоченым комнатам и убранным атласом вестибюлям. Но в этот понедельник я был в более-менее спокойном настроении. От посещения дома Мэри Ливенворт я ничего не ждал. Вечером того дня я входил в него с внутренним спокойствием, которого не испытывал с первого дня, когда переступил его несчастливый порог.

Однако подходя к приемной комнате, я увидел мисс Мэри, расхаживавшую туда-сюда с видом человека, который нетерпеливо дожидается чего-то или кого-то, и, преисполнившись неожиданной решительности, подошел к ней и сказал:

– Мы могли бы поговорить наедине, мисс Ливенворт?

Она резко остановилась, вспыхнула и кивнула, но вопреки обычной привычке не пригласила меня войти.

– Это не будет слишком бесцеремонным вторжением, если я войду? – спросил я.

Ее взгляд беспокойно метнулся на часы. Она, как мне показалось, хотела уйти, но вдруг сдалась и, придвинув кресло к камину, жестом пригласила меня присоединиться. Хотя мисс Мэри и старалась казаться спокойной, я чувствовал, что застал ее взволнованной как никогда прежде, что стоит только затронуть предмет, который был у меня на уме, и вся ее невозмутимость исчезнет, как тающий снег. Еще я чувствовал, что у меня есть всего несколько мгновений, чтобы сделать это, поэтому сразу заговорил о главном.

– Мисс Ливенворт, – сказал я, – навязываюсь я вам сегодня не ради удовольствия. Я пришел с просьбой.

И тут же увидел, что начал не с того.

– С просьбой ко мне? – спросила она, всем своим видом источая холод.

– Да, – продолжил я с безрассудной страстью. – Не имея возможности узнать правду иными способами, я вынужден обратиться к вам, человеку в душе благородному, за помощью, которую мы не получим во всех остальных направлениях, за словом, которое если не спасет вашу сестру, то хотя бы выведет нас на дорогу к ее спасению.

– Не понимаю, о чем вы, – возразила она, поежившись.

– Мисс Ливенворт, – промолвил я, – мне не нужно рассказывать, в каком положении находится ваша сестра. Вы, помня форму и направление вопросов, поставленных ей во время дознания, понимаете все сами без моих пояснений. Но вы можете не знать того, что, если как можно скорее не освободить ее от подозрений, которые, справедливо или нет, оказались связаны с ее именем, не заставят себя ждать последствия, и…

– Боже правый! – воскликнула она. – Вы хотите сказать, что ее…

– Могут арестовать? Да.

Это был удар. Стыд, страх и мука отобразились в каждой черте ее бледного лица.

– И все из-за этого ключа! – пробормотала мисс Мэри.

– Ключа? Откуда вы знаете о ключе?

– Откуда? – повторила она, краснея. – Не помню. Разве не вы мне рассказали?

– Нет, – ответил я.

– Тогда из газет.

– В газетах об этом не писали.

Мисс Мэри волновалась все больше и больше.

– Я думала, об этом все знают. Нет, не думала, – неожиданно призналась она в порыве стыда и раскаяния. – Я знала, что это тайна, но… О мистер Рэймонд, это сама Элеонора рассказала мне!

– Мисс Элеонора?

– Да, в тот последний вечер она была здесь. Мы встретились в гостиной.

– Что она рассказала?

– Что у нее видели ключ от библиотеки.

Мне с трудом удалось не выказать недоверие. Чтобы мисс Элеонора, зная о подозрениях сестры на свой счет, сообщила ей о факте, который эти подозрения только усилил бы? Я не мог в это поверить.

– Но вы знали об этом? – продолжила мисс Мэри. – Я не сказала ничего лишнего?

– Нет, – сказал я, – и, мисс Ливенворт, именно это делает положение вашей сестры особенно опасным. Этот факт, если его не объяснить, навсегда запятнает ее имя; это косвенная улика, которую не изгладит никакая софистика и не сотрет никакое опровержение. Только до сих пор не запятнанная репутация и усилия того, кто вопреки обстоятельствам верит в ее невиновность, до сих пор спасают мисс Элеонору от когтей правосудия. Этот ключ и молчание, которое она хранит на его счет, постепенно затягивают ее в яму, и вскоре даже величайших усилий ее друзей будет недостаточно, чтобы ее вытащить оттуда.

– И вы говорите мне…

– Что вы можете пожалеть несчастную, которая не жалеет сама себя, и что, дав объяснение кое-каким обстоятельствам, которые наверняка не являются тайной для вас, вы можете помочь прогнать нависшую над сестрой ужасную тень, которая угрожает сокрушить ее.

– И вы полагаете, сэр, – вскричала она, с гневным видом поворачиваясь ко мне, – что я знаю об этом деле больше, чем вы? Что я рассказала еще не все, что мне известно об этой ужасной трагедии, которая превратила наш дом в пустыню, а нашу жизнь в кромешный ад? На меня тоже пало подозрение, если вы обвиняете меня в моем собственном доме…

– Мисс Ливенворт, – прервал ее я, – успокойтесь. Я ни в чем вас не обвиняю. Я лишь хочу, чтобы вы объяснили мне причины преступного молчания вашей сестры. Вы наверняка знаете их. Вы ее сестра, хоть и двоюродная, вы все эти годы каждый день были рядом и должны знать, ради кого или чего она запечатала уста и скрывает факты, которые, будь они обнародованы, могли бы привести к истинному преступнику… Если, конечно, вы считаете свою сестру невиновной, как утверждали до сих пор.

Она не ответила, тогда я поднялся и встал перед ней.

– Мисс Ливенворт, вы считаете двоюродную сестру невиновной в этом преступлении или нет?

– Невиновной? Элеонору? О Боже! Если бы весь мир был таким невиновным, как она!

– В таком случае, – сказал я, – вы также должны понимать, что, удерживаясь от рассказа на тему, которая должна быть объяснена обычным наблюдателям, мисс Элеонора делает это только из доброты к кому-то не такому невинному, как она.

– Что? Нет, нет, я этого не говорю. Почему вы так решили?

– Об этом говорит сам ее поступок. При таком характере, как у мисс Элеоноры, подобное поведение не имеет другого объяснения. Она либо сошла с ума, либо защищает кого-то.

Дрожащие губы мисс Мэри медленно успокоились.

– И ради кого, вы думаете, Элеонора приносит в жертву себя?

– А тут-то, – сказал я, – мне и нужна ваша помощь. С вашим знанием ее прошлого…

Но Мэри Ливенворт, откинувшись на спинку кресла, легким движением руки остановила меня.

– Прошу прощения, – сказала она, – но вы ошибаетесь. Я почти ничего не знаю о чувствах Элеоноры. Эту тайну должен открыть кто-то другой.

Я переменил тактику.

– Элеонора, сообщая вам, что пропавший ключ видели у нее, не говорила, как он к ней попал или почему она его прятала?

– Нет.

– Просто рассказала об этом, ничего не объясняя?

– Да.

– Не странно ли, что она добровольно сообщает о таких вещах тому, кто всего несколько часов назад обвинял ее в совершении страшного преступления?

– О чем вы? – спросила она упавшим голосом.

– Вы же не станете отрицать, что не только были готовы посчитать ее виновной, но и напрямую обвиняли в совершении этого преступления?

– Объясните! – воскликнула она.

– Мисс Ливенворт, разве вы не помните, что говорили в комнате наверху, когда находились там одни утром в день дознания, перед тем как мы с мистером Грайсом зашли к вам?

Взгляд мисс Мэри не опустила, но глаза ее вдруг наполнились ужасом.

– Вы это слышали? – прошептала она.

– Невольно. Я был за дверью, и…

– Что вы слышали?

Я рассказал.

– А мистер Грайс?

– Он был рядом.

Казалось, ее глаза были готовы испепелить мое лицо.

– Но когда вы вошли, ничего не было сказано?

– Нет.

– Однако вы не забыли об этом?

– Мог ли я, мисс Ливенворт?

Голова ее упала на руки, и на какой-то безумный миг казалось, что мисс Мэри предалась отчаянию. Потом она встала и воскликнула:

– И поэтому вы пришли сегодня! С этим предложением в сердце вы вторглись в мой дом, пытаете меня вопросами…

– Прошу меня простить, – возразил я, – но разве я задаю вопросы, на которые вы, заботясь о чести той, с которой прожили всю жизнь, не должны отвечать? Разве я каким-то образом роняю свое достоинство, умоляя рассказать, что заставило вас произнести такое страшное обвинение в тот час, когда все обстоятельства дела были еще свежи, а после этого с такой же уверенностью заявлять о невиновности сестры, когда появилось еще больше поводов для подозрений, чем вы предполагали?

Она как будто не услышала меня.

– За что мне это? – тихо вымолвила она. – За что?

– Мисс Ливенворт, – сказал я, подойдя к ней, – несмотря на то, что сейчас между вами пробежала черная кошка, не может быть, чтобы вы желали сестре зла. Так говорите же, назовите хотя бы имя того, ради кого она приносит себя в жертву. Одно слово и…

Но она встала с непонятным выражением лица и прервала меня твердым замечанием:

– Если вы этого не знаете, я не могу вам сказать. Не просите, мистер Рэймонд.

И она второй раз посмотрела на часы.

Я попробовал еще раз.

– Мисс Ливенворт, вы как-то спросили меня, должен ли человек, совершивший зло, обязательно сознаться в этом, и я ответил, что нет, если только признание не может что-то исправить. Помните?

Губы ее дрогнули, но она не издала ни звука.

– Я начинаю думать, – серьезно продолжил я, поддаваясь ее настроению, – что признание – единственный выход из этого затруднения, что только произнесенные вами слова могут спасти Элеонору от страшной судьбы, которая ее ожидает. Так вы покажете себя настоящей женщиной, ответив на мои искренние просьбы?

Это, похоже, затронуло нужные струны, потому что мисс Мэри задрожала и взгляд ее наполнился тоской.

– О, если бы я могла… – промолвила она.

– А что вам мешает? Вы не будете знать счастья, пока не сделаете этого. Мисс Элеонора упорствует в молчании, но это не повод следовать ее примеру. Этим вы делаете ее положение только еще более сомнительным.

– Знаю, но ничего не могу поделать с собой. Судьба слишком крепко держит меня, я не могу разорвать эти цепи.

– Неправда! Любой может разорвать воображаемые цепи.

– Нет, нет, – возразила она, – вы не понимаете!

– Я понимаю одно: дорога правды пряма, и тот, кто выходит на окольные тропы, сбивается с пути.

На лице ее промелькнуло выражение непередаваемо жалостное, горло сжалось, словно от всхлипа, губы приоткрылись… Похоже, она начала сдаваться, но тут… Раздался трезвон дверного колокольчика.

– О! – Она резко развернулась. – Скажите ему, что я не могу его принять, скажите ему…

– Мисс Ливенворт, – попросил я, беря ее за руки, – забудьте о двери, забудьте обо всем. Я задал вам вопрос, от которого зависит это таинственное дело. Ответьте мне ради спасения своей души, скажите, что за несчастливые обстоятельства могли заставить вас…

Но мисс Мэри вырвала руки.

– Дверь! – воскликнула она. – Она откроется, и…

Выйдя в переднюю, я встретил Томаса, поднимавшегося по лестнице из подвала.

– Возвращайтесь, – сказал я. – Я позову, когда вы будете нужны.

Он с поклоном удалился.

– Вы ждете от меня ответа? – спросила мисс Мэри, когда я вернулся. – Прямо сейчас? Я не могу.

– Но…

– Это невозможно.

Ее взгляд метнулся к входной двери.

– Мисс Ливенворт!

Она содрогнулась.

– Боюсь, если вы не ответите сейчас, потом будет поздно.

– Это невозможно, – повторила она.

Снова звякнул колокольчик.

– Слышите? – промолвила она.

Я вышел в коридор и позвал Томаса.

– Теперь можете открыть дверь, – сказал я и вернулся к мисс Мэри.

Повелительным жестом она указала мне на лестницу.

– Оставьте меня!

И взгляд ее переместился на Томаса, который стоял как вкопанный.

– Я с вами еще встречусь, прежде чем уйти, – сказал я и поспешил наверх.

Томас открыл дверь.

– Мисс Ливенворт дома? – осведомился чувственный голос.

– Да, сэр, – последовал уважительный, выдержанный ответ дворецкого, и, наклонившись над перилами, я, к своему удивлению, увидел мистера Клеверинга, который вошел в переднюю и направился к приемной.

Глава 18

На лестнице

Меня не можешь в смерти ты винить[17].

Уильям Шекспир. Макбет

Возбужденный, дрожащий, дивящийся этому непредвиденному событию, я на секунду замер, собираясь с чувствами, когда со стороны библиотеки донесся низкий монотонный голос. Я пошел на звук и увидел мистера Харвелла, читавшего вслух из рукописи своего покойного работодателя. Мне трудно описать впечатление, которое произвело на меня тогда это небольшое открытие. Там, в комнате смерти, вдали от мирской суеты, отшельник в своей келье, этот человек читал и перечитывал со страстным интересом слова мертвого, пока наверху и внизу человеческие существа метались и страдали в сомнении и стыде. Прислушавшись, я различил такие слова: «Благодаря этим мерам их местные правители не только избавятся от ревнивого страха перед нашей формой общественного устройства, но и преисполнятся живым интересом к ней».

Открыв дверь, я вошел.

– А вы опоздали, сэр!

С таким приветствием он встал и придвинул мне кресло.

Мой ответ, по-видимому, услышан не был, ибо, проходя к своему месту, он добавил:

– Боюсь, вы нездоровы.

Я подобрался.

– Я не болен.

И придвинув к себе бумаги, я начал их просматривать. Но слова плясали у меня перед глазами, и я был вынужден в тот вечер оставить попытки поработать.

– Я боюсь, что сегодня не смогу вам помочь, мистер Харвелл. Дело в том, что я не могу уделить должного внимания работе, пока человек, совершивший подлое убийство, из-за которого мы вынуждены ею заниматься, безнаказанно разгуливает на свободе.

Секретарь, в свою очередь, отодвинул бумаги в сторону, как будто неожиданно испытав отвращение к ним, но не ответил.

– Принеся мне известие об этой ужасной трагедии, вы назвали ее загадкой, но эта загадка должна быть разгадана, мистер Харвелл. Она затрагивает жизнь слишком многих людей, которых мы любим и уважаем.

Секретарь посмотрел на меня.

– Мисс Элеонора?

– И мисс Мэри, – подхватил я. – Вы, я, многие другие.

– Вы с самого начала очень заинтересовались этим делом, – сказал он, неспешно макая перо в чернильницу.

Я воззрился на него в изумлении.

– А вы? Разве вас не интересует дело, от которого зависит не только безопасность, а счастье и честь семьи, с которой вы так долго жили?

Он бросил на меня холодный взгляд.

– Не имею желания обсуждать эту тему. Кажется, я уже просил вас не начинать подобного разговора.

И он встал.

– Но я не могу учитывать в этом деле только ваши желания, – упорствовал я. – Если вам известны какие-то факты, которые еще не стали достоянием гласности, ваш долг – заявить об этом. Положение, в котором сейчас находится мисс Элеонора, просто не может не вызывать в каждом сердце желания торжества справедливости, и если вы…

– Если бы я знал что-нибудь, что могло помочь ей выбраться из этого печального положения, мистер Рэймонд, я бы давно сказал об этом.

Устав от постоянных препирательств, я прикусил губу и тоже встал.

– Если вам больше нечего сказать, – продолжил он, – и вы не намерены работать, я с удовольствием уйду, у меня дела.

– Нисколько вас не задерживаю, – сухо ответил я. – Я и сам могу о себе позаботиться.

Он повернулся ко мне, как будто это проявление чувств было выше его понимания, а потом с медленным, почти сочувственным поклоном вышел из комнаты. Я услышал, как он поднялся наверх, дождался, пока скрипнула дверь его комнаты, и сел наслаждаться одиночеством. Но одиночество в этой комнате было невыносимо. К тому времени, когда мистер Харвелл снова спустился, я уже не мог там находиться, и, выйдя в коридор, сказал ему, что, если он не возражает, я бы хотел прогуляться с ним.

Он натянуто кивнул и первым пошел вниз по лестнице. Когда я закрыл дверь библиотеки, он уже был на ее середине, и я как раз подумал о том, какая у него негибкая фигура и каким нескладным он кажется с моего места, как вдруг мистер Харвелл остановился, повернул голову, схватился за перила и прижался к ним с изумленным, проникнутым смертельным ужасом лицом, от вида которого я сперва в немом потрясении застыл на месте, а потом бросился к нему, схватил его за руку и крикнул:

– Что? Что случилось?

Но, вырвав руку, он оттолкнул меня.

– Возвращайтесь, – прохрипел он дрожащим голосом. – Возвращайтесь!

И, схватив меня за руку, буквально потащил вверх по лестнице. Когда мы оказались наверху, он ослабил хватку и, дрожа всем телом, наклонился над перилами, чтобы посмотреть вниз.

– Кто это? – выпалил он. – Кто этот человек? Как его зовут?

Вздрогнув, я склонился над перилами рядом с ним и увидел Генри Клеверинга, который вышел из приемной и шел по коридору.

– Это мистер Клеверинг, – прошептал я со всем самообладанием, на которое был способен. – Вы знаете его?

Мистер Харвелл отошел от перил и прижался спиной к стене.

– Клеверинг, Клеверинг… – пробормотал он дрожащими губами и вдруг, рванувшись вперед, вцепился в перила, впился в меня глазами, в которых стоическая невозмутимость исчезла навсегда в пламени безумия, и прохрипел мне на ухо: – Хотите знать, кто убил мистера Ливенворта? Так посмотрите туда. Это он, Клеверинг!

И, оттолкнувшись от меня, мистер Харвелл, покачиваясь как пьяный, исчез в коридоре наверху.

Первым моим побуждением было последовать за ним. Бросившись наверх, я постучал в его дверь, но ответа не последовало. Тогда я позвал его по имени, но с тем же успехом – он вознамерился больше не показываться. Но решив не дать ему вот так от меня уйти, я вернулся в библиотеку и написал короткую записку, в которой попросил дать объяснения своему ошеломительному заявлению, сообщив, что буду в своей квартире завтра с шести вечера, когда и ожидаю его увидеть. После я пошел вниз к мисс Мэри.

Но меня ждало очередное разочарование. Пока я был в библиотеке, она удалилась в свою комнату, и разговор, от которого я столького ждал, так и не состоялся. «Эта женщина увертливая, как угорь, – подумал я, огорченно расхаживая по коридору. – Окружая себя тайнами, она хочет, чтобы я уважал ее, как искреннего и открытого человека».

Я уже собрался покинуть дом, когда увидел Томаса. Он спускался по лестнице с письмом в руке.

– Мисс Ливенворт свидетельствует вам свое почтение, сэр, и просит передать, что слишком устала, чтобы остаться на вечер внизу.

Я отошел в сторону и открыл переданное письмо. Немного устыдившись, я стал читать написанные нервным почерком строки:

Вы просите у меня больше, чем я могу дать. События нужно принимать такими, какие они есть, без моих объяснений. Для меня настоящая мука отказывать вам, но у меня нет выбора. Боже, храни нас всех и убереги от отчаяния.

М.

И ниже:

Поскольку теперь мы не сможем свободно встречаться, лучше будет каждому нести свою ношу молча и в уединении. Прощайте!

Переходя Тридцать вторую улицу, я услышал сзади торопливые шаги, обернулся и увидел Томаса.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но я должен сообщить вам что-то особенное. Когда вы недавно спросили меня, что за человек приходил к мисс Элеоноре вечером в день убийства, я ответил не так, как должен был ответить. Дело в том, что об этом со мной уже разговаривали сыщики, и я смутился. Но, сэр, я знаю, вы друг семьи, и теперь хочу сказать, что тот джентльмен, кем бы он ни был – тогда он назвал себя мистером Роббинсом, – сегодня снова побывал в доме, сэр, и на этот раз передал мисс Ливенворт карточку, на которой было написано «Клеверинг». Да, сэр, – продолжил он, увидев, как я вздрогнул, – и еще, как я уже говорил Молли, он ведет себя странно для постороннего человека. В прошлый раз он долго колебался, прежде чем спросить мисс Элеонору, а когда я хотел узнать его имя, достал карточку и написал на ней фамилию, которую я уже назвал, сэр, со странным выражением лица. К тому же…

– Да?

– Мистер Рэймонд, – продолжил дворецкий тихим, возбужденным шепотом, приблизившись ко мне в темноте почти вплотную. – Есть еще кое-что. Об этом я не рассказывал ни одной живой душе, кроме Молли, сэр, но это может пригодиться тем, кто хочет найти убийцу.

– Факт или подозрение? – уточнил я.

– Факт, сэр, и я прошу прощения, что отнимаю у вас время, но Молли не даст мне покоя, пока я не поговорю об этом с вами или с мистером Грайсом. Она сердцем изболелась за Ханну. Мы все знаем, что она ни в чем не виновата, хотя кое-кто смеет говорить, что она виновна только потому, что ее не оказалось рядом в ту минуту, когда она понадобилась.

– Факт? – настойчиво напомнил я.

– Факт такой. Видите ли… Я бы рассказал мистеру Грайсу, – снова сбился дворецкий, словно не видя моего сильнейшего волнения, – но я побаиваюсь сыщиков, сэр. Они иногда хватают тебя и начинают расспрашивать, как будто ты должен знать обо всем на свете.

– Нельзя ли ближе к делу? – прервал его я.

– Ах да, сэр. Факт такой: в тот вечер, ну, когда произошло убийство, я видел, как мистер Клеверинг, Роббинс или как там его зовут, входил в дом, но ни я, ни кто другой не видел, чтобы он выходил, и я не знаю, чем он там занимался.

– Что вы имеете в виду?

– А имею в виду, сэр, я вот что. Когда я спустился от мисс Элеоноры и сказал мистеру Роббинсу, как он назвался в тот раз, что хозяйка нездорова и не сможет его принять (так она велела мне сказать, сэр), мистер Роббинс, вместо того чтобы кивнуть и уйти, как джентльмен, прошел в приемную и уселся там. Не знаю, может быть, ему стало плохо, он очень бледный был – во всяком случае, он попросил принести воды. Не имея причин для подозрения, я отправился в кухню, оставив его там, в приемной, одного, но, не успев дойти, услышал, как хлопнула входная дверь. «Что это?» – спросила Молли, которая помогала мне, сэр. «Не знаю, – говорю. – Разве что этот джентльмен устал ждать и ушел». – «Если он ушел, так и вода не понадобится», – сказала тогда Молли. Поэтому я поставил кувшин на место и пошел обратно наверх. Так и есть, он ушел – вернее, так я тогда подумал. Но кто знает, сэр, он мог прятаться в той комнате или в гостиной, где в тот вечер темно было, пока я запирал окна и двери.

Я был так потрясен, что ничего не ответил на это.

– Видите ли, сэр, я не о каждом человеке, который приходит к молодым леди, стану такое рассказывать, но мы-то все знаем, что кто-то, побывавший в тот вечер в доме, убил хозяина, и раз это была не Ханна…

– Вы говорите, мисс Элеонора отказалась принять его, – прервал я Томаса, надеясь, что этот простой вопрос даст мне новые подробности его разговора с Элеонорой.

– Да, сэр. Первый раз посмотрев на карточку, она как будто засомневалась, но потом вдруг вспыхнула и велела передать ему то, что я уже сказал. Да я бы и не вспомнил об этом, если бы сегодня вечером он снова не заявился в дом, да еще и под новым именем. Я не хочу думать о нем плохо, но Молли заставила меня поговорить с вами, сэр, и облегчить душу… Это все, сэр.

Придя в тот вечер домой, я внес в записную книжку новый список подозрительных обстоятельств, но на этот раз они были под букой «К», а не «Э».

Глава 19

В моем кабинете

То ли подмогой был, то ли помехой[18].

Уильям Вордсворт. Майкл. Пастушеская поэма

На следующий день с расшатанными нервами и истощенным разумом я вошел в свой кабинет и был встречен сообщением:

– Там джентльмен, сэр, в вашей личной комнате… Уже давно дожидается, очень нетерпеливый.

Чувствуя усталость и не имея желания проводить консультации с клиентами – как старыми, так и новыми, – я неохотно направился в свою комнату и, отворив дверь, увидел… мистера Клеверинга.

Слишком ошеломленный, чтобы говорить, я молча кивнул, после чего он с достоинством истинного джентльмена подошел ко мне и протянул карточку, на которой я увидел написанное красивым, размашистым почерком его полное имя: «Генри Ричи Клеверинг». Представившись таким образом, он извинился за столь бесцеремонное вторжение, добавив, что его оправдывает только то, что он недавно в городе, а его дело не терпит отлагательств. Он не раз слышал лестные отзывы обо мне как об адвокате и джентльмене, поэтому решил поговорить со мной от имени своего друга, который, к сожалению, попал в такое положение, что ему приходится обращаться к адвокату за советом о деле, которое носит характер не только необычный, но и довольно унизительный для него, что объясняется его незнанием американских законов и юридической подоплеки фактов.

Таким образом приковав к себе мое внимание и разбудив любопытство, он спросил, позволю ли я рассказать его историю. Оправившись в определенной степени от изумления и подавив в себе сильнейшее отвращение, граничащее с паническим страхом перед этим человеком, я обозначил согласие, после чего он достал из кармана записную книжку, из которой прочитал примерно следующее:

– Путешествующий по этой стране джентльмен на модном водном курорте знакомится с юной американкой. В сердце его вспыхивает горячая любовь, и через несколько дней он принимает решение жениться на ней. Зная, что занимает хорошее положение в обществе, богат и намерения его благородны, он делает предложение, и предложение принимается. Однако в семье его избранницы рождается решительное несогласие с подобным браком, и он вынужден скрывать свои чувства, хотя помолвка остается в силе. Пока это неопределенное положение сохраняется, он получает уведомление из Англии, требующее его немедленного возвращения, и встревоженный предстоящей длительной разлукой с предметом страсти, он пишет леди письмо, в котором описывает обстоятельства и предлагает тайный брак. Та соглашается, но с двумя условиями. Первое: он должен покинуть ее сразу после окончания свадебной церемонии; второе: он не должен объявлять во всеуслышание о браке с нею. Это не совсем совпадало с его желаниями, но в ту решающую минуту для него было приемлемо все, что может помочь заполучить ее. Он с готовностью соглашается на предложенный план. Встретившись с леди примерно в двадцати милях от курорта, на котором она остановилась, он предстает с нею перед священником-методистом, и проводится церемония бракосочетания. Присутствуют два свидетеля, нанятый человек от священника, и подруга, прибывшая с невестой; однако разрешения на брак не получено, а невесте еще не исполнился двадцать один год. Был ли этот брак законным? Если леди, добровольно вышедшая замуж за моего друга в тот день, решит заявить, что не является его законной супругой, сможет ли он удержать ее в союзе, заключенном столь неформально? Короче говоря, мистер Рэймонд, является мой друг законным мужем этой девицы или нет?

Слушая этот рассказ, я заметил, что мною постепенно овладевают чувства, противоположные тем, с которыми я встретил рассказчика какую-то минуту назад. Я до того заинтересовался делом его «друга», что напрочь позабыл все, что до сих пор видел или слышал о Генри Клеверинге, а узнав, что церемония проходила в штате Нью-Йорк, я ответил ему, насколько помню, следующее:

– В этом штате, согласно американским законам, брак считается гражданским контрактом, заключение которого не требует разрешения, священника, церемонии или сертификата… В некоторых случаях можно даже обойтись без свидетелей. Раньше женой обзаводились таким же способом, как любым другим предметом собственности, и к настоящему времени он, по сути, не изменился. Достаточно мужчине и женщине сказать друг другу: «Отныне мы женаты» или «Теперь ты моя жена» и «Теперь ты мой муж», чтобы дело было сделано. Требуется только обоюдное согласие. С юридической точки зрения брак заключать не сложнее, чем дать взаймы деньги или купить какую-нибудь безделушку.

– Значит, вы считаете, что…

– Что, согласно вашему описанию, ваш друг является законным мужем леди, при условии, разумеется, что не было никаких юридических обстоятельств, мешающих той или иной стороне вступить в брак. Что касается возраста невесты, я просто скажу, что любая четырнадцатилетняя девушка имеет право быть частью брачного контракта.

Мистер Клеверинг с видом полнейшего удовлетворения поклонился.

– Очень рад слышать это, – сказал он. – Счастье моего друга целиком зависит от этого брака.

Кажется, для него это стало таким облегчением, что мое любопытство разгорелось еще сильнее. Поэтому я сказал:

– Я высказал свое мнение относительно законности этого брака, но, если возникнет спор, доказать его – совсем другое дело.

Он насторожился, бросил на меня пытливый взгляд и произнес:

– Верно.

– Позвольте задать вам несколько вопросов. Леди выходила замуж под своим именем?

– Да.

– А джентльмен?

– Тоже.

– Леди получила свидетельство?

– Да, сэр.

– Подписанное, как положено, священником и свидетелями?

Он согласно кивнул.

– Она сохранила его?

– Не могу сказать, но предполагаю, что да.

– А свидетелями были…

– Человек, нанятый священником…

– Которого можно найти?

– Которого нельзя найти.

– Умер или исчез?

– Священник умер, а свидетель исчез.

– Священник умер?

– Три месяца назад.

– А когда был заключен брак?

– В июле.

– А второй свидетель, подруга леди, где она?

– Ее можно разыскать, но на ее действия полагаться нельзя.

– У самого джентльмена нет доказательств этого брака?

Мистер Клеверинг покачал головой.

– Он даже не может доказать, что в тот день был в городе.

– Однако свидетельство о браке было подписано городским нотариусом? – спросил я.

– Нет, сэр.

– Почему?

– Не могу сказать. Знаю только, что мой друг делал запрос, но бумаги так и не нашли.

Я медленно откинулся назад и посмотрел на него.

– Неудивительно, что ваш друг обеспокоен своим положением, если то, на что вы намекаете, правда, а леди намерена отрицать, что такая церемония имела место. Тем не менее, если он хочет решить этот вопрос законным путем, суд может решить в его пользу, хотя я сомневаюсь в этом. Единственное его доказательство – честное слово, а если она оспорит его показания под присягой – как правило, присяжные принимают сторону женщины.

Мистер Клеверинг встал, задумчиво посмотрел на меня и наконец спросил изменившимся тоном, в котором не осталось и следа от былой учтивости, не мог бы я предоставить ему в письменной форме ту часть моего заключения, которая непосредственно касается законности брака, добавив, что такая бумага убедит его друга, что это дело было представлено должным образом, так как он знал, что ни один уважаемый адвокат не поставит свое имя под правовым заключением, не изучив предварительно дело, основанное на предоставленных фактах.

Эта просьба выглядела такой здравой, что я, не задумываясь, выполнил ее и вручил ему заключение. Он взял его, внимательно прочитал и аккуратно переписал себе в записную книжку. После этого повернулся ко мне, на лице – сдерживавшееся до сих пор чувство.

– А теперь, сэр, – сказал он, подымаясь надо мною во весь рост своей величественной фигуры, – еще одно, последнее предложение. Вы получите обратно это заключение, и в тот день, когда вы решите повести красивую женщину к алтарю, остановитесь и спросите себя: «Уверен ли я, что рука, которую я сжимаю с таким нетерпеливым пылом, свободна? Знаю ли я наверняка, что она уже однажды не была отдана другому, как в случае с леди, которую я в своем заключении объявил законной женой в соответствии с законами моей страны?»

– Мистер Клеверинг!

Но он с изысканным поклоном положил руку на дверную ручку.

– Благодарю за любезность, мистер Рэймонд, до свидания. Надеюсь, вам не придется заглядывать в эту бумагу до того, как мы встретимся в следующий раз.

И с очередным поклоном он удалился.

Никогда еще я не испытывал подобного потрясения, и несколько мгновений стоял как парализованный. Я! Я! Почему именно меня он привлек к своему делу? Если только… Но я отказывался даже думать о таком. Элеонора замужем за этим человеком? Нет, нет, что угодно, только не это! И все же эта мысль не шла у меня из головы, пока я, чтобы избавиться от муки, не взял шляпу и не выбежал на улицу в надежде найти мистера Клеверинга и добиться от него объяснения столь загадочного поведения. Но к тому времени, когда я оказался на тротуаре, его уже не было видно. Тысяча занятых людей, со своими заботами и устремлениями, толкались вокруг меня, и в конце концов мне пришлось вернуться в кабинет, так и не разрешив свои сомнения.

Думаю, никогда еще день не казался мне таким долгим. Но все же он закончился, и в пять вечера я смог спросить мистера Клеверинга в «Хоффман-хаус». Вообразите мое удивление, когда я узнал, что сразу после встречи со мной он сел на пароход до Ливерпуля, к этому времени уже находится где-то в море и на еще один разговор с ним можно не рассчитывать. Поначалу я даже не поверил в это, но, расспросив извозчика, который возил его сначала ко мне, а потом в порт, убедился, что это не ошибка. Сначала меня охватило чувство стыда. Я оказался лицом к лицу с обвиняемым, услышал от него намек на то, что встретимся мы не скоро, после чего занялся своими делами и, как простой новичок (кем я и был), позволил ему спокойно уйти. Потом я решил, что нужно непременно сообщить мистеру Грайсу об отъезде этого человека. Но было уже шесть часов, время, намеченное для разговора с мистером Харвеллом. Я не мог пропустить эту встречу, поэтому, задержавшись только для того, чтобы отправить мистеру Грайсу телеграмму с обещанием зайти позже вечером, я направил свои стопы к дому, где и увидел дожидавшегося меня мистера Харвелла.

Глава 20

«Трумен! Трумен! Трумен!»

Предшествуют так и событьям важным Их призраки, и в настоящем дне День будущий для нас уже грядет[19].

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Смерть Валленштейна

В тот же миг мною овладел великий страх. Какие откровения готовит этот человек? Но я подавил это чувство и, насколько мог, сердечно поприветствовав его, приготовился слушать объяснения.

Но Трумен Харвелл не собирался ничего объяснять, во всяком случае так казалось. Напротив, он пришел извиниться за несдержанные слова, которые произнес вчера вечером, ибо чувствовал себя обязанным заявить, что слова эти, какое бы впечатление они на меня ни произвели, были использованы безосновательно, что делало их не заслуживающими ни малейшего внимания.

– Но вы наверняка думали, что у вас есть причины для такого серьезнейшего обвинения, иначе ваши действия кроме как безумными не назовешь.

Лоб его наморщился, взгляд сделался мрачен.

– Не обязательно, – возразил он. – Я знал людей, которые под влиянием сильного удивления произносили обвинения пострашнее моих, и никто не называл их сумасшедшими.

– Удивления? Значит, лицо или внешний вид мистера Клеверинга были вам знакомы. Вряд ли бы вы так уж поразились, просто увидев незнакомого человека в коридоре, мистер Харвелл.

Он нервно побарабанил пальцами по спинке кресла, перед которым стоял, но не ответил.

– Присаживайтесь, – снова предложил я, но на этот раз с повелительными нотками в голосе. – Дело серьезное, и я намерен заняться им, как оно того заслуживает. Однажды вы сказали, что если бы вам было известно что-нибудь, что могло бы снять с Элеоноры Ливенворт подозрение, то с готовностью рассказали бы об этом.

– Прошу прощения, но я говорил, что рассказал бы, если бы знал что-нибудь, что могло бы ей помочь выбраться из этого печального положения.

– Не придирайтесь к словам. Вы знаете, и я знаю, что вы о чем-то умалчиваете, и я прошу вас ради нее и именем правосудия рассказать мне все.

– Вы ошибаетесь, – был упрямый ответ. – Возможно, у меня есть причины для определенных заключений, которые я сделал, но совесть не позволит мне спокойно произнести вслух подозрения, которые могут не только навредить репутации честного человека, но и поставить меня в неприятное положение обвинителя, не имеющего достаточных оснований для обвинений.

– Вы уже находитесь в этом положении, – так же холодно возразил я. – Ничто не сможет заставить меня забыть о том, что в моем присутствии вы назвали Генри Клеверинга убийцей мистера Ливенворта. Лучше объяснитесь, мистер Харвелл.

Коротко взглянув на меня, секретарь обошел кресло и сел.

– Вы загоняете меня в угол, – сказал он уже спокойнее. – Если вы решите воспользоваться положением и заставить меня раскрыть то немногое, что мне известно, мне останется только скрепя сердце солгать.

– Значит, вас удерживают только угрызения совести?

– Да, и еще недостаточность фактов в моем распоряжении.

– Я решу, что это за факты, когда услышу их.

Он поднял на меня глаза, и я был поражен, увидев странный огонь в их глубине. Очевидно, его убеждения были сильнее угрызений совести.

– Мистер Рэймонд, – начал он, – вы адвокат и, несомненно, практичный человек, но вы можете не знать, каково это – ощущать опасность, чувствовать флюиды, витающие в воздухе вокруг тебя, но не понимать, что оказывает на тебя такое могучее воздействие, пока случайно не узнаешь, что рядом находился враг, или друг проходил за окном, или смерть тенью промелькнула на странице книги, которую ты читаешь, или слилась с твоим дыханием, пока ты спишь?

Я в ответ покачал головой, зачарованный напряженностью его взгляда.

– Значит, вы не поймете меня или что я пережил за эти три недели.

И он откинулся на спинку кресла с ледяной сдержанностью, которая не оставляла надежды моему разгоревшемуся любопытству.

– Прошу прощения, – поспешил вставить я, – но то, что я никогда не испытывал подобных ощущений, не означает, что я не в состоянии понять чувства других, более подверженных душевным влияниям, чем я.

Он медленно подался вперед.

– Значит, вы не станете смеяться надо мной, если я скажу, что накануне убийства мистера Ливенворта я во сне видел все, что случилось впоследствии, я видел его убитым, я видел… – он сложил перед собой руки, и это каким-то образом сделало его слова очень убедительными, – я видел лицо убийцы.

Вздрогнув, я в удивлении посмотрел на него. Внутри у меня похолодело от ощущения потустороннего присутствия.

– И поэтому… – начал я.

– Я обвинил человека, которого вчера вечером увидел в коридоре дома мистера Ливенворта? Да.

Он достал платок и вытер лоб, на котором выступили крупные капли пота.

– Вы подразумеваете, что вчера вечером в коридоре и до этого во сне видели одно и то же лицо?

Он серьезно кивнул.

Я придвинул кресло ближе к нему.

– Расскажите свой сон.

– Это было ночью накануне убийства мистера Ливенворта. Я лег спать, особенно довольный собой и всем миром. Жизнь мою нельзя назвать счастливой, – он коротко вздохнул, – но в тот день мне были сказаны приятные слова, и я наслаждался счастьем, которое они мне даровали, как вдруг ледяной холод пронзил мое сердце. Темноту, которая какое-то мгновение назад казалась царством покоя, сотряс сверхъестественный вопль, голос, которого я не узнал, трижды повторил мое имя: «Трумен, Трумен, Тру-мен», и я, резко поднявшись с подушки, увидел у своей кровати женщину. Лицо ее было незнакомо мне, – продолжил он мрачным тоном, – но я могу описать каждую его черточку, потому что она склонилась надо мною и заглянула мне в глаза с нарастающим ужасом, как будто моля о помощи, хотя уста ее не дрожали, и лишь воспоминание о том крике еще звучало в моих ушах.

– Опишите лицо, – вмешался я.

– Круглое, красивое женское лицо. Очень плавный контур, но при этом в нем ни кровинки. Не сказать, чтобы прекрасное, но сразу располагающее к себе выражением какой-то детской доверчивости. Волосы каштановые, перевязанные на низком, широком лбу; глаза, очень широко отстоящие друг о друга, серые; уста, самая прелестная часть лица, тонкие и очень выразительные. На подбородке ямочка, но на щеках ямочек не было. Такое лицо не забудешь.

– Продолжайте, – сказал я.

– Встретив взгляд ее умоляющих глаз, я вздрогнул. Тут же лицо и все остальное исчезло, и я не услышал, а почувствовал, как мы иногда чувствуем во сне, какое-то движение внизу в коридоре. В следующий миг в библиотеку проскользнула фигура человека огромных размеров. Помню, я тогда испытал необычное чувство – наполовину страх, наполовину любопытство, – хотя каким-то образом знал, что он собирается делать. Это прозвучит странно, но потом я как будто поменял личность, перестал быть сторонним наблюдателем, а стал самим мистером Ливенвортом, сидящим за столом в библиотеке, чувствующим приближение рока и лишенным возможности говорить и сил, чтобы отвратить его. Моя спина была обращена к нему, но я чувствовал, как крадущаяся фигура прошла по коридору, проникла в комнату, приблизилась к комоду, где хранился пистолет, попробовала выдвинуть ящик, нашла его запертым, повернула ключ, достала пистолет, взвесила его привычным жестом в руке, после чего продолжила путь. Я чувствовал каждый его шаг так, словно ноги его ступали по моему сердцу, и, помню, смотрел на стол перед собой, будто ждал, что в любую секунду на него может пролиться моя кровь. И сейчас я вижу, как написанные мною буквы начали плясать на бумаге, принимая у меня на глазах призрачные очертания давно забытых людей и вещей, наполняя мои последние мгновения сожалениями и стыдом, дикими желаниями и невыразимой болью, а через все это сквозило то лицо, лицо из моего предыдущего сна, бледное, милое и ищущее, а беззвучные шаги были все ближе и ближе, и наконец я почувствовал взгляд убийцы, устремившийся через узкий порог, отделяющий меня от смерти, и услышал стук его зубов, когда он сжал губы перед последним действием. Ах! – На мертвенно-бледном лице секретаря проступил ужас. – Какими словами описать подобное? В одно мгновение все муки адовы в сердце и голове, в следующее – пустота, сквозь которую я видел дальние дали, а потом меня словно выдернули из всего этого, и я увидел пригнувшуюся фигуру, взирающую на свою работу, широко раскрыв глаза и втянув бледные губы; и лицо, мне незнакомое, но настолько красивое, настолько приметное и неповторимое по форме и характеру, что мне проще было бы не признать своего отца, чем облик и фигуру человека, явившегося мне во сне.

– И чье лицо? – спросил я голосом, которого сам не узнал.

– Это было лицо человека, которого мы видели вчера вечером выходящим от Мэри Ливенворт и направляющимся по коридору к двери.

Глава 21

Предубеждение

Речь о сновиденьях, Они плоды бездельницы-мечты И спящего досужего сознанья[20].

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта

Одно мгновение я сидел, объятый суеверным страхом. Потом проснулась моя врожденная недоверчивость, я посмотрел на него и спросил:

– Вы говорите, все это произошло ночью перед убийством?

Он склонил голову и сказал:

– Это было предупреждение.

– Но вы не восприняли это таковым?

– Нет. Мне часто снятся страшные сны. Я не придавал ему значения, пока не увидел бездыханное тело мистера Ливенворта.

– Неудивительно, что вы вели себя странно во время дознания.

– Ах, сэр, – промолвил он с грустной улыбкой, – никто не знает, через какие муки я прошел, стараясь не говорить о том, что из своего сна узнал об этом убийстве, и о том, как оно было совершено.

– Значит, вы верите, что ваш сон был предвестником не только самого убийства, но и способа его совершения?

– Да.

– В таком случае жаль, что ваш сон не был немного подробнее и не подсказал вам, как убийца сначала проник, а потом ушел из надежно закрытого дома.

Лицо его вспыхнуло.

– Это было бы удобно, – согласился он. – А еще, если бы мне было сообщено, где находится Ханна и почему посторонний человек, да к тому же джентльмен, пошел на преступление.

Видя, что он раздражен, я оставил шутливый тон.

– Почему посторонний? – спросил я. – Вы настолько хорошо знакомы со всеми, кто бывает в этом доме, чтобы различать, кто посторонний для семьи, а кто нет?

– Я хорошо знаю лица их друзей, и Генри Клеверинг не входит в это число, но…

– Вы когда-нибудь сопровождали мистера Ливенворта, – прервал его я, – вне дома? В деревне, например, или во время путешествий?

– Нет.

Но ответ прозвучал несколько неестественно.

– Но, я полагаю, он часто бывал в разъездах?

– Разумеется.

– Можете сказать, где он был в прошлом июле? Он и леди?

– Да, сэр. Они ездили в Р**. Знаменитый курорт. Ах! – воскликнул он, видя, как я переменился в лице. – Вы думаете, он мог познакомиться с ними там?

Я посмотрел на него, потом тоже встал и оказался на одном уровне с ним.

– Вы о чем-то умалчиваете, мистер Харвелл. Вы знаете об этом человеке больше, чем хотите показать. Что вам известно?

Моя проницательность его явно потрясла, но он ответил:

– Я знаю о нем не больше, чем уже рассказал, но… – Секретарь загорелся. – Если вы намерены взяться за это дело… – И он вопросительно замолчал.

– Я намерен узнать все, что можно, о Генри Клеверинге, – был мой решительный ответ.

– Тогда, – сказал он, – я могу рассказать вам вот что. Генри Клеверинг написал письмо мистеру Ливенворту за несколько дней до убийства, которое, как мне кажется, произвело сильное впечатление на всю семью.

И, сложив руки, секретарь замолчал, ожидая следующего вопроса.

– Откуда вам это известно? – спросил я.

– Я вскрыл его по ошибке. Я всегда читал деловые письма мистера Ливенворта, а на этом письме от неизвестного мне отправителя не было пометки, которой обычно обозначались письма личного характера.

– И вы увидели имя Клеверинга?

– Да. Генри Ричи Клеверинг.

– Вы прочитали письмо?

Я уже дрожал от нетерпения.

Секретарь не ответил.

– Мистер Харвелл, – настойчиво произнес я, – сейчас не время деликатничать. Вы прочитали письмо?

– Прочитал. Но очень быстро и с тяжелым сердцем.

– Вы можете вспомнить его содержание? Хотя бы в общих чертах?

– Это была какая-то жалоба на то, как с ним обошлась одна из племянниц мистера Ливенворта. Больше ничего не помню.

– Которая из племянниц?

– Имена там не упоминались.

– Но вы наверняка сделали какие-то выводы…

– Нет, сэр, именно этого я не стал делать. Я заставил себя обо всем забыть.

– Однако вы говорите, что оно произвело сильное впечатление на семью.

– Сейчас я это понимаю. Никто из них не остался таким, как прежде.

– Мистер Харвелл, – строгим тоном продолжил я, – когда вас спрашивали, получали ли вы какие-либо адресованные мистеру Ливенворту письма, которые могли быть так или иначе связанными с этой трагедией, вы ответили, что не получали. Почему?

– Мистер Рэймонд, вы джентльмен и к дамам относитесь по-рыцарски. Думаете, вы смогли бы заставить себя (даже если бы где-то глубоко в душе считали, что это хоть чем-то поможет, чего я не могу сказать о себе) упомянуть, особенно в такое время, что получили письмо с жалобой на поведение одной из племянниц мистера Ливенворта, и назвать это подозрительным обстоятельством, которое присяжные должны принять во внимание?

Я покачал головой. Не признать, что это невозможно, было нельзя.

– Разве у меня были причины считать это письмо важным? Я тогда не знал никакого Генри Ричи Клеверинга.

– И все же, мне кажется, были. Я помню, как вы замешкались с ответом.

– Верно, но сейчас я бы не стал мешкать, если бы мне снова задали этот вопрос.

После этих слов наступила тишина, и я за это время успел пару раз пройти туда-сюда по комнате.

– Однако все это не более чем игра воображения, – заметил я и рассмеялся в тщетной попытке сбросить с себя суеверный страх, пробужденный его рассказом.

– Я знаю, – согласно кивнул он. – Я и сам при свете дня становлюсь практичен и не хуже вас понимаю всю смехотворность обвинения, выстроенного на основании сна бедного заработавшегося секретаря. Именно поэтому я и не хотел говорить об этом. Но, мистер Рэймонд, – его длинная тонкая рука легла мне на предплечье с таким нервным напряжением, что меня словно ударило электричеством, – если убийцу мистера Ливенворта когда-нибудь удастся заставить сознаться в содеянном, запомните мои слова: это окажется человек из моего сна.

Я глубоко вздохнул. На миг его вера передалась мне, и смешанное чувство облегчения и острой боли захлестнуло меня при мысли о том, что с мисс Элеоноры будет снято обвинение в преступлении только для того, чтобы она погрузилась в новую пропасть мук и унижения.

– Сейчас он свободно расхаживает по улицам, – продолжил секретарь, как будто обращаясь к самому себе, – даже осмеливается заходить в дом, им же оскверненный, но справедливость есть, и рано или поздно откроется какое-нибудь обстоятельство, и вы убедитесь, что такие чудесные предзнаменования, как то, что получил я, даются не просто так, что голос, который произнес: «Трумен, Трумен, Трумен», был чем-то большим, чем пустое порождение возбужденного разума. То была сама Справедливость, привлекавшая мое внимание к преступнику.

Я посмотрел на него в удивлении. Знал ли он, что полиция уже идет по следу этого Клеверинга? По виду мистера Харвелла определить это было невозможно, но я ощутил желание попробовать это выяснить.

– Вы говорите со странной убежденностью, – заметил я, – но, судя по всему, вас ждет разочарование. Насколько нам известно, мистер Клеверинг – уважаемый человек.

Он взял со стола шляпу.

– Я не собираюсь обвинять его. Я даже не собираюсь снова произносить его имя. Я не глупец, мистер Рэймонд. Так открыто я с вами разговаривал только для того, чтобы объяснить свою досадную несдержанность вчера вечером. Я полагаю, вы серьезно отнесетесь к моим словам, но еще я надеюсь, вы позволите мне вести себя так, как можно ожидать в данных обстоятельствах.

И он протянул мне руку.

– Конечно, – ответил я и пожал ее. А потом, поддавшись внезапно вспыхнувшему желанию проверить точность его рассказа, поинтересовался, имеет ли он возможность как-нибудь подтвердить свое заявление о том, что видел этот сон в указанное время, то есть до убийства, а не после.

– Нет, сэр. Я знаю, что мне это приснилось в ночь накануне смерти мистера Ливенворта, но доказать этого не могу.

– Утром вы об этом никому не рассказывали?

– О нет, сэр, мне было не до этого.

– И все же этот сон произвел на вас сильнейшее впечатление, отвлек от работы.

– Ничто не отвлекает меня от работы, – с горечью в голосе возразил секретарь.

– Я вам верю, – ответил я, вспомнив рвение, свидетелем которого стал за последние несколько дней. – Но на вас хотя бы должны были остаться какие-то следы беспокойной ночи. Вам не запомнилось, чтобы кто-нибудь утром говорил о вашей внешности?

– Возможно, мистер Ливенворт что-то заметил, остальные вряд ли обратили бы на это внимание.

В голосе его послышалась грусть, и я смягчился.

– Сегодня вечером я не приду, мистер Харвелл, и не знаю, когда вернусь туда. По личным соображениям я некоторое время не должен встречаться с мисс Ливенворт и надеюсь, что вы продолжите начатую нами работу без моей помощи. Разве только вы можете принести бумаги сюда…

– Могу.

– Тогда жду вас завтра вечером.

– Хорошо, сэр. – И секретарь собрался уходить, как вдруг его остановила какая-то мысль. – Сэр, – сказал он, – раз уж мы не хотим возвращаться к этой теме и поскольку я не могу сдержать естественное любопытство по отношению к этому человеку, не могли бы вы рассказать, что вам о нем известно? Вы считаете его уважаемым человеком, вы знакомы с ним, мистер Рэймонд?

– Я знаю его имя и где он живет.

– И где же?

– В Лондоне. Он англичанин.

– А-а… – промолвил он со странной интонацией.

– К чему вы это?

Он закусил губу, опустил взгляд, потом поднял голову и наконец, посмотрев мне в глаза, значительно произнес:

– Я использовал это восклицание, сэр, потому что удивился.

– Удивились?

– Да. Вы говорите, он англичанин. Мистер Ливенворт питал крайнюю нелюбовь к англичанам. Это было одной из главных его особенностей. Он ни за что не стал бы знакомиться с англичанином, разве что в самом крайнем случае.

Настала моя очередь задуматься.

– Вам известно, – продолжил секретарь, – что мистер Ливенворт был человеком, который доводил свои предрассудки до крайности. Его ненависть ко всему английскому можно назвать маниакальной. Если бы он знал, что письмо, о котором я говорил, от англичанина, сомневаюсь, что он стал бы его читать. Он однажды сказал, что предпочел бы, чтобы его дочь умерла, нежели вышла за англичанина.

Я быстро отвернулся, чтобы скрыть ошеломительное впечатление, которое произвело на меня это заявление.

– Думаете, я преувеличиваю? – сказал он. – Спросите мистера Вили.

– Нет, – ответил я. – У меня нет причин так думать.

– Несомненно, у него была причина ненавидеть англичан, с которыми мы даже не знакомы, – продолжил секретарь. – В молодости он какое-то время жил в Ливерпуле и, конечно же, имел достаточно возможностей изучить их манеры и характер.

И секретарь вновь собрался уходить.

Но теперь настала моя очередь задержать его.

– Мистер Харвелл, простите. Вы долгое время были знакомы с мистером Ливенвортом. Как вы думаете, если бы одна из его племянниц, скажем, захотела выйти за джентльмена этой национальности, его предубеждение было достаточно сильным, чтобы запретить этот брак?

– Да.

Я отступил. Я узнал то, что хотел, и не видел причин продолжать разговор.

Глава 22

Мозаика

Дайте нам образчик вашего искусства[21].

Уильям Шекспир. Гамлет

Начав с допущения, что мистер Клеверинг во время утреннего разговора дал мне более-менее подробный отчет о своих собственных отношениях с Элеонорой Ливенворт, я спросил себя, какие именно факты нужно будет установить, дабы доказать данное допущение, и нашел следующие:

1. Что мистер Клеверинг не только находился в этой стране в названное время, но и побывал на неком водном курорте в штате Нью-Йорк.

2. Что этот водный курорт должен совпадать с курортом, на котором в то же самое время находилась мисс Элеонора Ливенворт.

3. Что кто-нибудь видел их там общающимися в той или иной степени.

4. Что они отлучались из города по меньшей мере один раз на достаточно долгое время, чтобы успеть провести церемонию бракосочетания в месте, удаленном примерно на двадцать миль.

5. Что в то время в радиусе двадцати миль от указанного курорта жил священник-методист, который после этого умер.

Далее я спросил себя, каким образом эти факты можно установить. Жизнь мистера Клеверинга была мне еще слишком мало знакома, чтобы это могло как-то помочь, поэтому, временно оставив ее, я ухватился за нить истории мисс Элеоноры и выяснил, что в указанное мне время она находилась в Р**, модном водном курорте в этом штате. Следовательно, если его рассказ был правдив, а моя версия событий верна, он тоже находился там в это время. Поиск доказательств этого стал моей первоочередной задачей, и я решил завтра с утра ехать в Р**.

Но прежде чем взяться за столь важное начинание, я счел целесообразным вооружиться сведениями и фактами, которые мог собрать за оставшиеся несколько рабочих часов. Первым делом я отправился домой к мистеру Грайсу.

Я нашел его лежащим на жестком диване в пустой гостиной, о которой уже упоминал, и страдающим от жестокого приступа ревматизма. Руки его были забинтованы, а ступни заключены в многочисленные слои выцветшей красной шали, которая выглядела так, словно прошла через не одну войну. Встретив меня коротким кивком, в котором соединились приветствие и извинение, он посвятил несколько слов объяснению своего непривычного положения, а потом, без всякого перехода, затронул тему, которая больше всего занимала нас обоих, спросив несколько саркастическим тоном, сильно ли я удивился, когда пришел в «Хоффман-хаус» и обнаружил, что птичка упорхнула.

– Меня поразило, что на этот раз вы дали ему сбежать, – ответил я. – По тому, как вы просили меня завести с ним знакомство, я сделал вывод, что вы считаете его важным персонажем трагедии, которая только что разыгралась.

– И что заставило вас передумать? А-а, то, что я так просто позволил ему уйти? Это не доказательство. Я никогда не играю с тормозами, пока трамвай не покатится под горку. Но не будем пока об этом. Значит, мистер Клеверинг не объяснился перед отъездом?

– На этот вопрос мне чрезвычайно трудно ответить. Обстоятельства не позволяют мне сейчас говорить с прямотой, которой вы ожидаете, но то, что я могу сказать, я скажу. Узнайте же, что, по моему мнению, мистер Клеверинг объяснился во время разговора со мной этим утром. Но это было сделано так слепо, что мне придется провести кое-какие расследования, прежде чем я смогу довериться вам. Он дал мне возможный ключ…

– Постойте, – сказал мистер Грайс. – Он об этом знает? Это было сделано намеренно, ради каких-то своих целей, или случайно во время разговора, со всей искренностью?

– Я бы сказал, со всей искренностью.

Мистер Грайс пару секунд молчал.

– Очень жаль, что вы не можете говорить более определенно, – наконец произнес он. – Я почти боюсь доверить вам самостоятельное проведение, как вы выражаетесь, «расследования». У вас нет опыта в этом деле, и вы потеряете время, не говоря уже о ложных следах и трате сил на несущественные мелочи.

– Вам следовало подумать об этом, когда вы брали меня в напарники.

– И вы настаиваете на работе в одиночку?

– Мистер Грайс, дело обстоит следующим образом. Мистер Клеверинг, насколько мне известно, джентльмен безупречной репутации. Я даже не понимаю, зачем вы пустили меня по его следу. Я только знаю, что, идя по этому следу, натолкнулся на определенные факты, которые стоит изучить подробнее.

– Так-так, но вам лучше знать. Однако время идет, и нужно что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Публика теряет терпение.

– Я знаю, поэтому пришел к вам за поддержкой, которую вы можете оказать мне на данном этапе. Вам известны кое-какие связанные с этим человеком факты, которые я хотел бы знать, иначе вся ваша деятельность на его счет была бы бессмысленной. Теперь скажите откровенно: вы сообщите мне эти факты? Короче говоря, вы расскажете мне все, что вам известно о мистере Клеверинге, не требуя немедленной откровенности с моей стороны?

– Это серьезная просьба для профессионального сыщика.

– Я знаю это, и в других обстоятельствах о подобном и не помышлял бы, но в нынешних условиях не вижу, как продвигаться дальше без содействия с вашей стороны. Во всяком случае…

– Минутку. Разве это не мистер Клеверинг любовник одной из леди?

Как ни хотелось мне сохранить в тайне свой интерес к этому джентльмену, я не мог заставить себя не покраснеть от столь неожиданного вопроса.

– Я так и думал, – продолжил сыщик. – Он не родственник и не друг, поэтому я счел само собой разумеющимся, что он занимает подобное положение в этой семье.

– Не понимаю, почему вы пришли к такому выводу, – сказал я, не оставляя надежды выведать, что ему известно. – Мистер Клеверинг в этом городе чужой, он даже в стране давно не был, и у него просто не нашлось бы времени занять положение, о котором вы говорите.

– Он не в первый раз посетил Нью-Йорк. Он бывал здесь год назад, что мне доподлинно известно.

– Это точно?

– Да.

– Что еще вам известно? Возможно ли, что я блуждаю в потемках в поисках фактов, которые уже находятся в вашем распоряжении? Я молю вас прислушаться к моим просьбам, мистер Грайс, и немедля сообщить мне то, что я хочу знать. Вы не пожалеете. У меня нет никакой личной выгоды в этом деле. Если я добьюсь успеха, вся слава достанется вам, а если у меня ничего не получится, позор поражения ляжет на меня.

– Справедливо, – кивнул он. – А как насчет награды?

– Наградой мне станет освобождение невинной женщины от обвинения, которое тенью висит над нею.

Это заверение, похоже, удовлетворило его. Голос и выражение лица сыщика изменились, он выглядел вполне дружелюбно.

– Так-так, – промолвил он, – и что же вы хотите узнать?

– Сначала я хотел бы знать, почему он вообще попал под подозрение. Что заставило вас предположить, будто джентльмен его положения может быть связан с этим делом?

– Именно этот вопрос вам не стоило задавать, – ответил он.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ответ на него попал к вам в руки еще до того, как его получил я.

– Что вы имеете в виду?

– Вы помните письмо, которое при вас отправила мисс Мэри Ливенворт, когда вы везли ее к подруге на Тридцать седьмую улицу?

– В день дознания?

– Да.

– Конечно, но…

– Вы не догадались взглянуть на адрес, прежде чем оно было опущено в почтовый ящик?

– У меня не было ни возможности, ни права сделать это.

– Письмо было написано при вас?

– Да.

– И вы не сочли это достойным внимания?

– Что бы я ни считал, я не мог помешать мисс Ливенворт отправить письмо, если она решила это сделать.

– Это потому, что вы джентльмен. А у этого положения есть свои недостатки, – проворчал сыщик.

– Но как, – удивился я, – вы узнали об этом письме? А-а, знаю. – Я вспомнил, что экипаж, на котором мы тогда ехали, был предоставлен им. – Вы заплатили человеку на козлах. Это был ваш осведомитель, как вы это называете.

Мистер Грайс загадочно подмигнул своим замотанным ступням.

– Не совсем так, – сказал он. – Достаточно того, что я узнал, что письмо, которое наверняка могло представлять интерес для меня, было опущено в почтовый ящик в такое-то время на углу такой-то улицы. Эти сведения совпали с данными моего осведомителя, и я телеграфировал на почтовую станцию, обслуживающую этот ящик, с просьбой обратить внимание на адрес на подозрительном письме, которое пройдет через их руки по дороге на Главный почтамт. Прибыв вслед за телеграммой лично, я узнал, что любопытное письмо, подписанное карандашом и запечатанное, только что оказалось у них, и адрес, который мне позволили увидеть…

– Что это был за адрес?

– Генри Р. Клеверинг, «Хоффман-хаус», Нью-Йорк.

Я глубоко вздохнул.

– И так ваше внимание впервые обратилось на этого человека?

– Да.

– Странно. Но продолжайте. Что дальше?

– А дальше я воспользовался подсказкой и отправился в «Хоффман-хаус» наводить справки. Я узнал, что мистер Клеверинг постоянно проживает в этой гостинице. Что он поселился там, сойдя с парохода из Ливерпуля, около трех месяцев назад, и, зарегистрировавшись под именем Генри Р. Клеверинг, эсквайр, Лондон, снял номер первого класса. Что, хотя ничего определенного о нем известно не было, его не раз видели в обществе почтенных людей, как англичан, так и американцев, и все они относились к нему с уважением. И последнее: что он не щедр, но, судя по всему, является человеком состоятельным. Узнав все это, я направился в вестибюль и стал ждать, когда он войдет, в надежде понаблюдать за ним, но именно в эту минуту портье передал ему это странное письмо от Мэри Ливенворт.

– Вам удалось понаблюдать за ним?

– Нет, этот остолоп встал между мною и ним, перекрыв мне обзор. Но в тот вечер и от портье, и от слуг о том, как он заволновался, получив письмо, я услышал достаточно, чтобы убедиться, что по этому следу стоит идти. Поэтому я поднял своих людей, и следующие два дня мистер Клеверинг находился под таким пристальным наблюдением, какого не удостаивался еще ни один человек. Но это ничего не дало; его интерес к убийству (если оно его вообще интересовало) был тайным; и хоть он ходил по улицам, читал газеты и часто бывал неподалеку от дома на Пятой авеню, он не только не подходил к нему вплотную, но и не пытался связаться ни с кем из семьи. Тем временем вы перешли мне дорогу и своей решимостью подтолкнули меня к новым шагам. Поведение мистера Клеверинга и слухи о нем, которые я к этому времени собрал, убедили меня, что сблизиться с ним и узнать, что его связывает с семьей, сможет только джентльмен и друг, поэтому я передал его вам.

– И нашли меня довольно неуправляемым коллегой.

Мистер Грайс улыбнулся так, будто ему в рот положили гнилую сливу, но не ответил, и на мгновенье установилась тишина.

– Вы не подумали поинтересоваться, – наконец спросил я, – знает ли кто-нибудь, где мистер Клеверинг провел вечер, когда было совершено убийство?

– Подумал, но не выяснил ничего конкретного. Было известно, что он действительно в тот вечер выходил и утром был у себя, когда слуга зашел к нему растопить камин, но больше никто ничего не знал.

– То есть вы не нашли ничего, что могло бы указать на связь мистера Клеверинга с этим преступлением, кроме его горячего к нему интереса и письма, написанного ему одной из племянниц?

– Да, это все.

– Еще вопрос. Вы не узнали, как и в какое время к нему попала газета в тот вечер?

– Нет. Я только выяснил, что несколько человек видели, как он торопливо вышел из столовой с «Пост» в руках и направился прямиком к себе, не притронувшись к обеду.

– Хм… Это не похоже…

– Если бы мистер Клеверинг как преступник знал об убийстве, он заказал бы обед либо до того, как открыл газету, либо, заказав, съел бы его.

– Значит, основываясь на том, что вы узнали, вы не считаете мистера Клеверинга виновной стороной?

Мистер Грайс беспокойно поерзал на месте, посмотрел на бумаги, торчащие у меня из кармана, и ответил:

– Я готов выслушать ваши доводы.

Это предложение напомнило мне о насущном деле. Не подав виду, что заметил его взгляд, я вернулся к вопросам.

– Откуда вам известно, что мистер Клеверинг был в городе прошлым летом? Это вы тоже в «Хоффман-хаус» узнали?

– Нет, я это выяснил совсем другим способом. Если коротко, мне сообщили об этом из Лондона.

– Из Лондона?

– Да, у меня есть там друг, мой коллега, который иногда передает мне кое-какие сведения.

– Но как вам это удалось? Вы за это время не успели бы написать в Лондон и получить ответ.

– Писать не обязательно. Достаточно телеграфировать имя человека, чтобы он понял, что я хочу узнать об этой личности все, что он успеет выяснить за более-менее небольшой период времени.

– И вы послали ему имя мистера Клеверинга?

– Да, шифром.

– И получили ответ?

– Сегодня утром.

Я посмотрел на стол.

– Он не здесь, – сказал мистер Грайс. – Ели вы окажете любезность и запустите руку в мой нагрудный карман, найдете там письмо…

Оно оказалось у меня в руке прежде, чем он успел закончить предложение.

– Простите меня за такое рвение, – сказал я. – Для меня это дело непривычное.

Он снисходительно улыбнулся очень старой и выцветшей картине, висевшей на стене напротив.

– Рвение не порок, лишь его проявление. Но прочитайте, что там. Давайте послушаем, что мой друг Браун хочет поведать нам о мистере Генри Ричи Клеверинге из «Портленд-плейс», Лондон.

Я поднес бумагу к свету и прочитал следующее:

Генри Ричи Клеверинг, джентльмен, 43 года. Родился в…, Хертфордшир. Мать: Хелен Ричи из Дамфрисшира, Шотландия, еще жива. Проживает с Г. Р. К. в «Портленд-плейс», Лондон. Г. Р. К. холост, рост 6 футов, угловатое телосложение, вес примерно 12 стоунов. Темные волосы, правильные черты лица. Глаза темно-карие, нос прямой. Красивый мужчина, осанка прямая, походка быстрая. В обществе считается славным парнем, пользуется успехом, особенно у дам. Расточителен, но в меру. Говорят, имеет ежегодный доход в 5000 фунтов, что подтверждается его поведением. Имеет небольшое поместье в Хертфордшире и счет, размер которого неизвестен. Только что мой корреспондент прислал следующие сведения относительно его прошлого. В сорок шестом переехал из дома дяди в Итон. Из Итона переехал в Оксфорд, который закончил в пятьдесят шестом. Учился хорошо. В 1855 дядя умер, и его отец унаследовал поместья. Отец умер в 1857, то ли упав с лошади, то ли после иного подобного несчастного случая. Очень скоро Г. Р. К. перевез мать в Лондон в указанное выше жилье, где они проживают до настоящего времени.

В 1860 много путешествовал, часть времени с… из Мюнхена; также замечен в обществе Вандервортов из Нью-Йорка; на востоке доезжал до Каира. В 1875 отправился один в Америку, но через три месяца вернулся из-за болезни матери. О его пребывании в Америке ничего не известно.

От слуг известно, что в семье он с детства был любимчиком. В последнее время стал более замкнут. Перед отъездом внимательно проверял почту, особенно из-за границы. Сам почти ничего не посылал, разве что газеты. Написал письмо в Мюнхен. Видел извлеченный из мусорной корзины порванный конверт с именем Эми Белден, адрес не указан. Американские корреспонденты в основном в Бостоне, двое в Нью-Йорке. Имена неизвестны, но предположительно это банкиры. Привез домой большое количество багажа, часть дома обустроил как для дамы. Вскоре эта часть дома была закрыта. Отплыл в Америку два месяца назад. Насколько я понимаю, путешествует на юг. Дважды телеграфировал в «Портленд-плейс». Друзья получают от него известия, но редко. Полученные в последнее время письма отправлены из Нью-Йорка. Пришедшее с последним пароходом было отправлено в Ф**, штат Нью-Йорк.

Дела здесь ведет…, в деревне за собственность отвечает…

Браун

Документ выпал из моих рук. Ф**, Нью-Йорк, – это небольшой городок рядом с Р**.

– Ваш друг молодец, – заявил я. – Сообщил как раз то, что я больше всего хотел узнать. – И, взяв записную книжку, я кратко записал факты, которые, пока я читал эту сводку, поразили меня сильнее всего. – С его помощью я раскрою тайну Генри Клеверинга за неделю.

– А как скоро, – поинтересовался мистер Грайс, – мне будет позволено вступить в игру?

– Как только я буду уверен, что иду по правильному следу.

– И что нужно, чтобы вы в этом убедились?

– Немного. Нужно выяснить один вопрос, и…

– Постойте. Возможно, я могу помочь вам.

И, посмотрев на стоявший в углу письменный стол, мистер Грайс попросил меня выдвинуть верхний ящик и принести ему кусочки обгоревшей бумаги, которую я там найду.

Исполнив его просьбу, я достал три-четыре полоски изорванной бумаги и положил их перед ним.

– Еще одна находка, сделанная Фоббсом во время обследования угольев в первый день дознания, – пояснил мистер Грайс. – Вы думали, все, что он нашел, – это ключ. Это не так. Копнув глубже, он обнаружил эти интереснейшие обрывки.

Я тут же в волнении склонился над изорванными и обгоревшими клочками бумаги. Всего их было четыре, и они казались остатками листа обычной писчей бумаги, разорванного вдоль на полосы, свернутые в трубочки для зажигания свечей, однако при ближайшем рассмотрении на одной их стороне обнаружились следы письма и, что было гораздо важнее, несколько капель крови. Последнее открытие было ужасным и поразило меня настолько, что я положил обрывки и повернулся к мистеру Грайсу с вопросом:

– Что это, по-вашему?

– Именно этот вопрос я собирался задать вам.

Борясь с отвращением, я снова их поднял.

– Похоже на остатки какого-то старого письма, – предположил я.

– Да, это так выглядит, – мрачно согласился мистер Грайс.

– Пятно крови на исписанной стороне свидетельствует о том, что оно лежало на столе мистера Ливенворта во время убийства…

– Именно.

– Одинаковая ширина обрывков и то, что они скручиваются, если их не удерживать, говорит о том, что бумагу сначала порвали на ровные куски, а потом туго свернули, после чего бросили в камин, где их впоследствии нашли.

– Прекрасно, – проронил мистер Грайс. – Продолжайте.

– Почерк, где можно разобрать, принадлежит образованному джентльмену. Это рука не мистера Ливенворта – я за последнее время очень хорошо изучил манеру его письма и узнáю его руку с первого взгляда. Но это может быть… Постойте! – воскликнул я. – У вас нет клея? Если приклеить обрывки на лист бумаги, чтобы они не скручивались, будет гораздо проще прочитать, что на них написано.

– Клей на письменном столе, – указал мистер Грайс.

Взяв клей, я снова стал осматривать обрывки, чтобы понять, в каком порядке их собирать. Это оказалось проще, чем я думал. Самый длинный и лучше других сохранившийся обрывок с буквами «Мистер Хор» наверху явно был левым краем письма, а машинная обрезка края следующего по длине обрывка выдала в нем его правую сторону. Подобрав их, я приклеил эти две полоски на лист бумаги в тех местах, где они должны были располагаться, если были оторваны от обычного листа писчей бумаги, которая продается в магазинах. Сразу стало понятно, что, во-первых, понадобится еще два обрывка, чтобы заполнить пространство между ними, и, во-вторых, что написанный текст не заканчивался внизу страницы, а продолжался на следующей.

Взяв третью полоску, я осмотрел ее края. Наверху она была обрезана машиной, а расположение слов указывало на то, что это был крайний обрывок второй страницы. Наклеив его на отдельный лист, я занялся изучением четвертой полоски и, обнаружив машинную обрезку наверху, а не сбоку, попытался приложить ее к уже наклеенному куску, но слова на них не совпали. Я переместил полоску на то место, которое должен был занимать третий кусок, и приклеил.

– О, это дело! – воскликнул мистер Грайс, когда я поднял то, что у меня получилось. – Но не показывайте мне. Изучите сами и скажите, что вы об этом думаете.

– Что ж, – сказал я, – точно можно сказать следующее: это письмо, отправленное мистеру Ливенворту из какого-то «Хауса» и датируемое… Посмотрим… Это, кажется «т», не так ли? – И я указал на букву, едва различимую на строчке под словом «Хаус».

– Думаю, да, но не спрашивайте меня.

– Наверняка «а». Год 1876, и на «т» не заканчивается ни «января», ни «февраля». Следовательно, письмо датировано 1 марта 1876 года и подписано…

Мистер Грайс закатил глаза к потолку в экстазе ожидания.

– Генри Клеверингом, – уверенно заявил я.

Взгляд мистера Грайса вернулся к его замотанным пальцам.

– Гм, почему вы так решили?

– Подождите, сейчас покажу, – и, достав из кармана карточку, которую во время нашего позднего разговора вручил мне мистер Клеверинг, положил ее под последнюю строчку на второй странице. Одного взгляда было достаточно. «Генри Ричи Клеверинг», «Г–чи» тем же почерком на письме.

– Это Клеверинг, – сказал сыщик. – Вне всякого сомнения.

– А теперь, – продолжил я, – относительно общего настроя и содержания.

И, вернувшись к началу, я прочитал вслух слова по порядку, продолжительностью пауз отмечая размеры пробелов. Получилось примерно следующее:

Мистеру Хор –

Дорогой –

– племянница, которую Вы-стои-любви и всего довер -любой другой человек, мо -екрасна, так очар –а лицом, тел –речами –ждой розы есть –за не исключение –как она ни мила, как ни очар –нежна, она способн –растопт –того, кто доверял –сердце –.–с кем –вязывает долг –чтить –ать.

Если –не вери –глядя в –жесток –лицо, –кто –Ваш –нный слуг

Г –чи

– Похоже на жалобу на одну из племянниц мистера Ливенворта, – заметил я и вздрогнул от собственных слов.

– Что с вами? – спросил мистер Грайс.

– Я слышал, как об этом письме говорили, – промолвил я. – Это и есть жалоба на одну из его племянниц, и ее написал мистер Клеверинг.

И я передал ему рассказ мистера Харвелла.

– А-а, значит, мистер Харвелл решил заговорить? А я думал, он зарекся распускать слухи.

– Последние две недели мы с мистером Харвеллом виделись почти ежедневно. Было бы странно, если бы он ничего не говорил.

– И он говорит, что читал письмо, написанное мистером Клеверингом мистеру Ливенворту?

– Да, но конкретные слова он уже забыл.

– Эти остатки могут помочь ему вспомнить остальное.

– Я бы не стал сообщать ему о существовании этой улики. Я не хочу доверять людям, без которых мы можем спокойно обойтись.

– Я вижу, – сухо обронил мистер Грайс.

Не подав виду, что заметил издевку в этом замечании, я снова взял письмо и начал выбирать обрывки слов, которые, как мне казалось, мы можем восстановить, такие как: Хор–, стои–, –екрасна, очар–, растопт–, способн–, слуг–.

Покончив с этим, я предложил дописать слова, необходимые для полноты предложений: Ливенворт после Хорейшо; сэр после дорогой; есть с возможным у вас перед племянница; возможное шипы в конце фразы у каждой розы есть; вы после если; мне после верите; прекрасное между жестокое и лицо.

Между колонок подобранных таким образом слов я вставил пару словосочетаний, после чего получился приблизительно такой текст:

–Хаус», 1 марта, 1876

Мистеру Хорейшо Ливенворту

Дорогой сэр!

(У Вас) есть племянница, которую вы –стоит –любви и всего доверия –любой другой человек, мо –так прекрасна, так очаровательна –она лицом, телом и речами. Но у каждой розы есть шипы, и (эта) роза не исключение –как она ни мила, как ни очаровательна, как ни нежна, она способна растоптать –кто доверял ей –сердце –с кем ее связывает долг –чтить –ать.

Если не верите, спросите, глядя в ее жестокое, прекрасное лицо, кто ее и Ваш смиренный слуга.

Генри Ричи Клеверинг

– Думаю, пока хватит, – сказал мистер Грайс. – Общий смысл понятен, а это все, что нам сейчас нужно.

– Общий смысл совсем не лестный для леди, которая здесь упоминается, – заметил я. – Должно быть, он таил какую-то сильную обиду, если позволил себе говорить таким языком о той, которую все называли нежной, очаровательной, прекрасной.

– Обиды нередко стоят за загадочными преступлениями.

– Мне кажется, я знаю, в чем здесь дело. Но, – увидев, как он снова посмотрел вверх, сказал я, – вынужден не разглашать свои подозрения. Мою версию пока ничто не поколебало, и до определенной степени она подтверждается. Это все, что я могу сказать.

– Значит, это письмо не дало звена, которое вам было нужно?

– Нет. Это ценная улика, но это не то звено, которое я сейчас ищу.

– Однако это ценная улика, иначе Элеонора Ливенворт не стала бы так стараться сначала забрать ее, как она это сделала, со стола дяди, а потом…

– Подождите, почему вы думаете, что это та самая бумага, которую она взяла или предположительно взяла со стола мистера Ливенворта в тот роковой вечер?

– Как же? Да хотя бы то, что ее нашли с ключом, который, как нам известно, она бросила в камин, и то, что на нем были пятна крови.

Я покачал головой.

– Почему вы качаете головой? – спросил мистер Грайс.

– Потому что меня не убеждают ваши доводы.

– Почему же?

– Во-первых, Фоббс не говорил, что видел у нее в руках какую-нибудь бумагу, когда она наклонялась над огнем, из чего можно заключить, что обрывки бумаги находились в угле, который она бросила в камин, а, признайте, было бы довольно странно, если бы она спрятала туда бумагу, которую с таким трудом добыла; и, во-вторых, тот факт, что обрывки свернуты в трубочки, как будто из них делали папильотки или что-то подобное, чего ваше предположение не объясняет.

Взгляд сыщика обратился в сторону моего галстука – никогда еще он не приближался настолько к моему лицу.

– Вы светлая голова, – сказал он. – Очень светлая. Я восхищаюсь вами, мистер Рэймонд.

Несколько удивленный и не особенно довольный этим неожиданным комплиментом, я с сомнением посмотрел на него, потом спросил:

– А что вы думаете об этом?

– О, вы же знаете, у меня нет своего мнения. Я избавился от него, как только передал дело в ваши руки.

– И все же…

– О том, что письмо, остатки которого мы имеем, лежало на столе мистера Ливенворта во время убийства, известно. Известно и то, что мисс Элеонора Ливенворт взяла со стола какую-то бумагу, когда тело унесли. Также мы знаем, что она, услышав о том, что ее действия не остались незамеченными и начался разговор о ключе и бумаге, попыталась прибегнуть к хитрости, чтобы обмануть бдительность приставленного к ней соглядатая, и ей это удалось – она бросила ключ в камин, в котором впоследствии были найдены эти обрывки. Вывод делайте сами.

– Что ж, прекрасно, – сказал я, вставая. – Пока что обойдемся без выводов. Мне нужно проверить, верна ли моя версия, чтобы я мог судить об этом или о каком-либо ином вопросе, связанном с этим делом.

И, попросив адрес его подчиненного В на случай, если мне в расследовании понадобится помощь, я покинул мистера Грайса и направился к дому мистера Вили.

Глава 23

История очаровательной женщины

Фи-фай-фо-фам. Дух британца чую там.

Старинная песня

Вы для меня святое небесное созданье[22].

Уильям Шекспир. Мера за меру

– Значит, вы ничего не слышали о браке мистера Ливенворта?

Это сказал мой партнер, когда я попросил его объяснить, почему мистер Ливенворт так не любил англичан.

– Нет.

– Если бы слышали, вам не пришлось бы обращаться ко мне за объяснениями. Но неудивительно, что вам это неизвестно. Сомневаюсь, что найдется хотя бы полдюжины человек, которые могли бы поведать, где Хорейшо Ливенворт нашел прекрасную женщину, которая впоследствии стала его женой, а еще меньше смогли бы поведать в подробностях о событиях, которые привели к этому браку.

– Значит, мне необычайно повезло быть знакомым с одним из таких людей. Что же это за события, мистер Вили?

– Вряд ли вам мой рассказ поможет. В юности Хорейшо Ливенворт был весьма амбициозен и решился жениться на какой-нибудь богатой леди из Провиденса. Но, случайно попав в Англию, он встретил там молодую женщину, красота и обаяние которой поразили его настолько, что он позабыл о богачке из Провиденса, несмотря на то что жениться на леди, которая ему так приглянулась, он в ближайшее время не мог, поскольку она не только находилась в стесненных обстоятельствах, но и имела на руках ребенка, отцовство которого для ее соседей оставалось загадкой, а сама она хранила по этому поводу молчание. Но, как часто случается, любовь и восторг возобладали над житейской мудростью. Решив самостоятельно строить свое будущее, он сделал ей предложение, после чего она сразу же доказала, что достойна его внимания, пустившись в объяснения, которых он как истинный джентльмен не требовал. Ее рассказ был печален. Она оказалась американкой по рождению, ее отец был известным чикагским торговцем. Пока он был жив, она купалась в роскоши, но едва начала расцветать, отец умер. На его похоронах она и встретила мужчину, которому суждено было ее погубить. Как он попал туда, она так и не узнала, он не был другом ее отца. Достаточно того, что он был там, увидел ее, и через три недели – не пугайтесь, она была совсем еще ребенком! – они поженились. И уже через сутки после свадьбы она узнала, что для нее означало это слово. Оно означало побои. Эверетт, это не выдумки. Через двадцать четыре часа после свадьбы ее муж вернулся домой пьяным и, когда новобрачная оказалась у него на пути, сбил ее с ног. Но это только начало. Отцовское поместье продали, денег за него удалось выручить меньше, чем ожидалось, и он увез жену в Англию, где стал напиваться, чтобы издеваться над ней. Ей не исполнилось еще и шестнадцати, а она уже прошла через все круги ада, и от руки не какого-нибудь грубого, неотесанного негодяя, а элегантного, красивого, любящего роскошь джентльмена, у которого был такой утонченный вкус, что он скорее швырнул бы ее наряд в камин, чем позволил ей выйти в свет одетой не так, как ему нравилось. Она терпела до рождения ребенка, а потом сбежала. Через два дня после того, как малыш появился на свет, она встала с кровати, взяла младенца и выбежала из дома. Несколько украшений, которые она положила в карман, помогли ей продержаться и открыть собственный магазинчик. Что касается мужа, то со дня побега она его не видела и снова услышала о нем только за две недели до первой встречи с Хорейшо Ливенвортом, когда в газетах сообщили о его смерти. Она была свободна, но хоть и любила Хорейшо Ливенворта всем сердцем, выйти за него не соглашалась. Год обид и унижений привел к тому, что ей казалось, будто она навсегда запятнана и замарана. Переубедить ее он не мог, и лишь после смерти ребенка, спустя примерно месяц после его предложения, она согласилась отдать ему руку и то, что осталось от ее несчастливой жизни. Он привез ее в Нью-Йорк, окружил роскошью и нежной заботой, но рана была слишком глубока. Ровно через два года после того, как испустил дух ее ребенок, она тоже умерла. Для Хорейшо Ливенворта ее смерть стала ударом, который изменил всю его жизнь. Несмотря на то что скоро в его дом попали Мэри и Элеонора, былая беспечность к нему так и не вернулась. Деньги стали его кумиром, а желание накопить и оставить после себя состояние изменило все его взгляды на жизнь. Сохранилось лишь одно доказательство того, что он так и не забыл свою жену: мистер Ливенворт не терпел, когда в его присутствии произносили слово «англичанин».

Мистер Вили замолчал, и я встал, чтобы уйти.

– Вы помните, как выглядела миссис Ливенворт? – спросил я. – Не могли бы вы ее описать?

Моя просьба его, похоже, немного удивила, но он ответил сразу:

– Она была очень бледна, не сказать, чтобы красавица, но очень обаятельна. Волосы каштановые, глаза серые…

– Очень широко расставленные?

Он кивнул, удивившись еще больше.

– Как вы узнали? Вы видели ее портрет?

Этот вопрос я оставил без ответа.

Спускаясь, я вспомнил о письме Фреду, сыну мистера Вили, которое лежало у меня в кармане, и, не придумав лучшего способа передать его, нежели просто оставив на столе в библиотеке, подошел к двери в эту комнату, которая находилась позади гостиных. Не услышав ответа на стук, я заглянул внутрь.

Комната не была освещена, но в камине весело играл огонь, и в неровном свете я различил присевшую около него женщину, которую с первого взгляда принял за миссис Вили. Однако, приблизившись и окликнув ее по имени, я понял свою ошибку, ибо особа, к которой я обращался, услышав мой голос, не только не ответила, но поднялась и явила моему взору фигуру столь благородных пропорций, что всякий намек на сходство с маленькой изящной супругой моего партнера исчез.

– Вижу, я ошибся. Прошу прощения, – сказал я и вышел бы из комнаты, но что-то в осанке стоявшей напротив леди удержало меня, и, посчитав, что это может быть Мэри Ливенворт, я спросил: – Мисс Ливенворт?

Благородная фигура как-то сразу поникла, грациозно поднятая голова опустилась, и на миг я усомнился в том, что мое предположение верно. Потом голова и фигура медленно воспрянули, раздался мягкий голос, я услышал «Да» и, торопливо шагнув вперед, увидел… не мисс Мэри с ее буравящим, лихорадочным взглядом и алыми дрожащими губами, а мисс Элеонору – женщину, чей мимолетный взор пленил меня с первого же мгновения, женщину, мужа которой я преследовал!

Удивление было слишком сильным – я не мог ни сдержать, ни утаить его. Медленно отступив назад, я пробормотал что-то насчет того, что принял ее за сестру, а потом, ощущая лишь одно желание – бежать от той, перед которой не осмеливался предстать в своем нынешнем настроении, я развернулся, но тут снова зазвучал ее богатый, прочувствованный голос, и я услышал:

– Вы же не покинете меня, не сказав ни слова, мистер Рэймонд, теперь, когда судьба столкнула нас? – И потом, когда я медленно двинулся вперед, она спросила: – Вы так удивились, увидев меня?

– Не знаю… Я не ожидал… – пробормотал я. – Я слышал, что вы больны и никуда не выходите, что не хотите встречаться с друзьями…

– Я болела, – ответила она. – Но мне уже лучше. Я пришла сюда, чтобы провести ночь с миссис Вили, потому что больше не могу видеть четыре стены своей комнаты.

Произнесено это было безо всякой печали, а скорее так, словно она оправдывалась за то, что находилась здесь.

– Я рад, что вы на это решились, – сказал я. – Вам стоило бы сразу сюда прийти. Тот унылый, одинокий пансион не место для вас, мисс Ливенворт. Нам всем горько осознавать, что вы превратили себя в затворницу.

– Я не хочу никого огорчать, – ответила она. – Мне лучше быть там, где я есть. И я не совсем одна. Там есть ребенок, невинные глазки которой не видят во мне ничего, кроме невинности. Она помогает мне не впасть в отчаяние. Пусть мои друзья не волнуются, я выдержу. – И добавила чуть тише: – Лишь одно не дает мне покоя. Я не знаю, что происходит дома. Печаль я могу выдержать, но неизвестность убивает меня. Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь о Мэри и о доме? Миссис Вили я не могу просить, она добра душой, но не знает по-настоящему ни меня, ни Мэри, к тому же ей не известно о нашей размолвке. Она считает меня своевольной и винит за то, что я бросила сестру в беде. Но вы же знаете, я не могла иначе. Вы знаете… – Голос ее задрожал, она не договорила.

– Многого я вам не расскажу, – поспешил ответить я, – но все, что мне известно, я готов изложить. Вы хотели узнать что-то конкретное?

– Да. Как Мэри? Здорова ли она и… и не волнуется ли?

– Ваша сестра в полном здравии, – заверил ее я, – но, боюсь, не могу сказать, что она не волнуется. Она очень беспокоится о вас.

– Вы часто с ней видитесь?

– Я помогаю мистеру Харвеллу готовить книгу вашего дяди для публикации и обязан постоянно находиться там.

– Книгу дяди!

Слова эти были произнесены слабым от страха голосом.

– Да, мисс Ливенворт. Было решено, что ее стоит донести до читателя, и…

– Мэри предложила вам эту работу?

– Да.

Казалось, ужас все не покидал ее.

– Как она могла? О, как она могла?

– Она считает, что выполняет желание дяди. Она очень хочет, чтобы книга вышла к июлю.

– Не упоминайте об этом! – прервала меня мисс Элеонора. – Я такого не вынесу. – Потом, как будто решив, что подобная резкость ранила мои чувства, чуть более спокойным голосом добавила: – Впрочем, я не знаю никого, кто подошел бы для этого задания лучше, чем вы. С вами это будет книга, достойная уважения… О, я бы не выдержала, если бы к ней прикоснулся посторонний человек.

Она снова начала поддаваться страху, но подняла голову и сказала:

– Я хотела о чем-то спросить вас. А-а, вспомнила… – Она стояла лицом к лицу со мною. – Я хочу узнать, все ли в доме сохранилось как прежде. Те же слуги? И все остальное?

– Там появилась некая миссис Даррелл. Других изменений я не знаю.

– Мэри не говорит об отъезде?

– Кажется, нет.

– Но к ней кто-то приходит? Кто-нибудь, кроме миссис Даррелл, помогает скрасить ее одиночество?

Я знал, что за этим последует, и попытался сохранить спокойствие.

– Да. Несколько человек.

– Не могли бы вы назвать их по имени?

Как тихо она говорила, но как отчетливо!

– Конечно. Миссис Вили, миссис Гилберт, мисс Марта и… э-э-э…

– Продолжайте, – шепнула мисс Элеонора.

– Джентльмен по фамилии Клеверинг.

– Это имя вы произнесли с заметным смущением, – сказала она после мгновенного замешательства с моей стороны. – Могу я узнать почему?

В изумлении я поднял на нее глаза. Мисс Элеонора была очень бледна, на лице так хорошо знакомое мне выражение напряженного спокойствия. Я тут же опустил взгляд.

– Почему? Потому что его окружают обстоятельства, которые кажутся мне необычными.

– Почему? – спросила она.

– Похоже, он пользуется двумя именами. Сегодня он Клеверинг, а совсем недавно он был…

– Продолжайте.

– Роббинс.

Платье ее зашелестело, и в этом звуке мне послышалась безысходность. Но когда мисс Элеонора заговорила, голос ее был лишен какой-либо интонации, как у автомата.

– Сколько раз этот человек, в имени которого вы не уверены, приходил к Мэри?

– Один.

– Когда это случилось?

– Вчера вечером.

– Он надолго задержался?

– Минут на двадцать, я бы сказал.

– И вы думаете, он придет снова?

– Нет.

– Почему?

– Он уехал из страны.

Последовало короткое молчание. Я чувствовал, как ее взгляд шарит по моему лицу, но сомневаюсь, что в тот миг мог бы смотреть на нее, даже если бы она держала в руке пистолет.

– Мистер Рэймонд, – наконец заговорила мисс Элеонора изменившимся тоном, – когда я видела вас в последний раз, вы сказали, что попытаетесь вернуть мне положение, которое я когда-то занимала. Тогда я не хотела, чтобы вы это делали, и не хочу этого сейчас. Не могли бы вы хоть немного осчастливить меня заверением, что бросили или бросите столь безнадежную затею?

– Это невозможно! – категорическим тоном ответил я. – Я не могу отказаться от этого. Мне жаль вас огорчать, но вам следует знать, что я, пока живу, не откажусь от надежды восстановить справедливость.

Она подняла руки в безнадежной мольбе. В угасающем пламени камина это выглядело невыразимо трогательно, но я был непоколебим.

– Я никогда не смогу смотреть людям в глаза и не прощу себе, если исключительно из-за собственной слабости не воспользуюсь священным правом спасти благородную женщину от незаслуженного бесчестья. – Видя, что отвечать на это мисс Элеонора, скорее всего, не будет, я шагнул к ней и сказал: – Быть может, есть какая-то услуга, которую я мог бы вам оказать, мисс Ливенворт? Возможно, вы хотите, чтобы я передал записку или совершил поступок, который был бы вам приятен?

Подумав, она ответила:

– Нет. У меня только одна просьба, но ее вы отказались исполнить.

– Из самых бескорыстных побуждений, – возразил я.

Она медленно покачала головой.

– Вы только так думаете. – И прежде чем я смог ответить, добавила: – Но я хотела бы попросить вас о небольшом одолжении.

– О каком?

– Если что-то выяснится, если найдут Ханну или… или зачем-то понадобится мое присутствие… вы не оставите меня в неведении? Если случится худшее, вы сообщите мне? Обещаете?

– Обещаю.

– А теперь спокойной ночи. Миссис Вили возвращается, и вряд ли вы хотите, чтобы она застала вас здесь.

– Да, – сказал я.

И все же я не ушел. Я стоял и смотрел, как отблески огня в камине играют на ее черном платье, пока мысль о Клеверинге и долге ледяными тисками не сжала мое сердце. Я направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. О дрожащее, умирающее пламя! О сгущающиеся, растущие тени! О эта поникшая фигура, закрывающая лицо руками! Я вижу их снова и снова, я вижу их во сне, а потом наступает темнота, и в блеске газовых фонарей я, одинокий и печальный, спешу по улице к своему уединенному жилищу.

Глава 24

Отчет и новые загадки

Не раз надежда исчезала там, Где все успех сулило, – и сбывалось, Где верным лишь отчаянье казалось[23].

Уильям Шекспир. Все хорошо, что хорошо кончается

Говоря мистеру Грайсу, что жду лишь подтверждения одного факта, чтобы безоговорочно отдать дело в его руки, я имел в виду доказательство или опровержение предположения о том, что Генри Клеверинг прошлым летом гостил на одном водном курорте с Элеонорой Ливенворт.

Таким образом, когда на следующее утро у меня в руках оказалась гостевая книга гостиницы «Унион» в Р**, я лишь огромным усилием воли смог обуздать нетерпение. Впрочем, неведение мое не было долгим. Почти сразу я наткнулся на его имя, написанное на полстраницы ниже имен мистера Ливенворта и его племянниц, и какими бы ни были чувства, вызванные таким подтверждением моих подозрений, я осознавал тот факт, что стал обладателем важной зацепки, которая могла привести к разгадке ужасной тайны, вставшей предо мною.

Поспешив на станцию, я послал телеграмму с просьбой прислать человека, обещанного мне мистером Грайсом, и, получив ответ, что он не сможет оказаться здесь раньше трех, направился к мистеру Монеллу, нашему клиенту, который жил в Р**. Я застал его дома и во время нашего разговора, продлившегося два часа, выдержал суровое испытание: мне нужно было изображать непринужденность и интерес к его рассказу, тогда как сердце мое тяготилось первым разочарованием, а разум пылал, возбужденный насущной работой.

На станцию я прибыл как раз к приходу поезда. До Р** ехал всего один пассажир, живой молодой человек, внешность которого настолько отличалась от данного мне описания В, что я сразу решил: это не тот, которого я ищу. В разочаровании я отвернулся, но он подошел ко мне и протянул карточку, на которой был начертан один-единственный знак «?». Но даже тогда я не мог заставить себя поверить, что передо мной самый ловкий и успешный из агентов мистера Грайса, пока не заглянул ему в глаза и не увидел в их глубинах такой яркий, притягательный блеск, что все сомнения покинули меня, и, кивнув в ответ, я удовлетворенно произнес:

– Вы очень пунктуальны. Мне это нравится.

Он снова коротко кивнул.

– Рад, что вам это нравится, сэр. Пунктуальность слишком доступная добродетель, чтобы ею не обладал человек, желающий продвинуться по службе. Но какие будут указания, сэр? Поезд из города отходит через десять минут. Нельзя терять времени.

– Поезд из города? Зачем он нам?

– Я думал, вы захотите сесть в него, сэр. Мистер Браун, – произнеся это имя, он выразительно подмигнул, – как только встречает меня, сразу начинает собираться домой. Но дело ваше, я не настаиваю.

– Я намерен делать то, что уместнее всего в данных обстоятельствах.

– В таком случае возвращайтесь домой как можно скорее.

И он в третий раз кивнул – резко, подчеркнуто деловито и решительно.

– Я вас покину, если буду знать, что сведения вы будете передавать сначала мне, что вы работаете на меня и ни на кого другого, и наконец, что вы будете хранить молчание, пока я не разрешу вам говорить.

– Слушаюсь, сэр. Когда я работаю на «Брауна и Ко.», я не работаю на «Смита и Джоунса». Можете на меня рассчитывать.

– Хорошо. Тогда вот указания.

Он взглянул на листок, который я осторожно протянул ему, вышел в зал ожидания и бросил его в печь, вполголоса промолвив:

– На всякий случай, вдруг со мной случится апоплексический удар или еще что-нибудь.

– Но…

– О, не волнуйтесь, я ничего не забуду. У меня крепкая память, сэр. Со мной перо и бумага не нужны.

И издав короткий, быстрый смешок, как раз такой, какой можно было ожидать от человека его внешности и манеры разговаривать, он прибавил:

– Вероятно, через день-два вы получите от меня весточку.

И кивнув, он зашагал проворной, свободной походкой по улице под грохот останавливающегося поезда с запада.

Мои указания В были следующими:

1. Узнать, в какой день и с кем племянницы мистера Ливенворта в прошлом году прибыли в Р**. Куда они там ходили, в чьем обществе их чаще всего видели. А также дату их отъезда и любые факты, касающиеся их привычек, какие только можно будет собрать.

2. То же самое относительно некоего мистера Генри Клеверинга, вероятного друга леди, который также отдыхал там.

3. Имя человека, который должен соответствовать следующим характеристикам: священник, методист, умер в прошлом декабре или около того, в июле семьдесят пятого находился в каком-то городке, расположенном в двадцати милях от Р**.

4. Имя и нынешнее местонахождение человека, в это же время прислуживавшего вышеназванному.

Сказать, что время, необходимое для должного разбирательства в этих вопросах, прошло для меня в относительном спокойствии, значит приписать себе хладнокровие, которым я, к сожалению, не обладаю. Никогда еще дни не тянулись так долго, как те два дня, что прошли между моим возвращением из Р** и получением письма следующего содержания:

Сэр!

Упомянутые лично прибыли в Р** 3 июля 1875. Партия состояла из четырех человек: две леди, их дядя и девица по имени Ханна. Дядя задержался на три дня, после чего отправился в короткое путешествие по Массачусетсу. Отсутствовал две недели, в течение которых леди время от времени видели в обществе названного между нами джентльмена, но не настолько часто, чтобы вызвать слухи или замечания. Оный джентльмен неожиданно покинул Р** через два дня после возвращения дяди. Дата 19 июля. Что касается привычек леди, они были довольно общительны, их часто видели на пикниках, верховых прогулках и балах. М. нравилась всем, Э. считалась серьезной, а ближе к концу пребывания в Р** – мрачной. Она запомнилась необычностью поведения и тем, что сестра держалась от нее на некотором расстоянии.

Однако, по мнению одной молодой женщины, которая все еще проживает в гостинице, свет еще не видывал такой милейшей леди, как она. Какой-то определенной причины для такого мнения нет. Дядя, леди и слуги уехали из Р** в Нью-Йорк 7 августа 1875.

2. Г. К. поселился в гостинице в Р** 6 июля 1875 в обществе своих друзей, мистера и миссис Вандерворт. Выехал через две недели, 19 июля. О нем мало что удалось узнать. Запомнился как красивый джентльмен, проводивший время с девицами Л., и это всё.

3. В Ф**, небольшом городе в шестнадцати-семнадцати милях от Р**, в июле прошлого года священником-методистом служил ныне покойный Сэмюель Стеббинс. Умер 7 января сего года.

4. В то время при С. С. состоял человек по имени Тимоти Кук. Он уезжал, но вернулся в П** два дня назад. При необходимости с ним можно встретиться.

– Ага! – удивленно и торжествующе воскликнул я, дочитав до этого места. – Теперь есть с чего начинать. – И сев за стол, я написал такой ответ:

Т. К. нужно найти непременно. А также любые доказательства того, что Г. К. и Э. Л. поженились в доме мистера С. в июле или августе прошлого года.

На следующее утро пришла такая телеграмма:

Т. К. едет. Помнит свадьбу. Будет у вас к 2 часам.

В три часа того же дня я стоял перед мистером Грайсом.

– Я пришел сделать доклад, – заявил я.

По лицу его промелькнула тень улыбки, и он в первый раз посмотрел на свои перевязанные пальцы так ласково, что, наверное, и боль в них уменьшилась.

– Я готов, – промолвил он.

– Мистер Грайс, – начал я, – к какому заключению мы пришли во время нашего первого разговора в этом доме?

– Я помню, к какому выводу пришли вы.

– Да, да, – немного сварливо согласился я, – к которому пришел я. Вывод был такой: если мы выясним, кого любила Элеонора Ливенворт, мы найдем убийцу ее дяди.

– И вы полагаете, что вам это удалось?

– Да.

Его взгляд передвинулся чуточку ближе к моему лицу.

– Что ж, это хорошо. Продолжайте.

– Взявшись освободить Элеонору Ливенворт от подозрений, – снова начал я, – я предчувствовал, что этот человек окажется ее любовником, но я и не догадывался, что он может оказаться ее мужем.

Взгляд мистера Грайса со скоростью молнии метнулся к потолку.

– Что? – воскликнул он, нахмурившись.

– Любовник Элеоноры Ливенворт является ее мужем, – повторил я. – Мистера Клеверинга связывают с ней именно такие отношения.

– Как вы об этом узнали? – осведомился мистер Грайс грубоватым тоном, свидетельствующим то ли о разочаровании, то ли о недовольстве.

– На рассказ об этом я времени тратить не буду. Вопрос не в том, как я узнал определенные вещи, а в том, что считать истиной. Если вы взглянете на тщательно собранные мною факты из жизни этих двоих, думаю, вы согласитесь.

И я изложил следующее:

В течение двух недель, с 6 июля 1875 по 19 июля того же года Генри Р. Клеверинг из Лондона и Элеонора Ливенворт из Нью-Йорка жили в одной гостинице. (Доказано записями в гостевой книге гостиницы «Унион» в Р**, штат Нью-Йорк.)

Они не только проживали в одной гостинице, известно, что они общались. (Доказано показаниями слуг в Р**, служивших в указанное время в этой гостинице.)

19 июля. Мистер Клеверинг покидает Р**, причем внезапно, и на это обстоятельство можно было бы не обратить внимания, если бы мистер Ливенворт, известный страстной нелюбовью к англичанам, не вернулся только что из путешествия.

30 июля. Мистера Клеверинга видели в гостиной мистера Стеббинса, священника-методиста из Ф**, города, расположенного примерно в шестнадцати милях от Р**, где он сочетался браком с леди удивительной красоты. (Доказано показаниями Тимоти Кука, слуги мистера Стеббинса, которого позвали из сада засвидетельствовать церемонию и подписать бумагу, предположительно свидетельство о браке.)

31 июля. Мистер Клеверинг отплывает на пароходе в Ливерпуль. (Доказано газетами от того дня.)

Сентябрь. Элеонора Ливенворт в доме дяди в Нью-Йорке ведет себя как обычно, однако бледна и чем-то заметно озабочена. (Доказано показаниями слуг.) Мистер Клеверинг в Лондоне; с жадностью просматривает почту из Соединенных Штатов, но писем не получает. Элегантно обставляет комнату, как будто для леди. (Доказано тайным сообщением из Лондона.)

Ноябрь. Мисс Ливенворт по-прежнему в дядином доме. О ее свадьбе не сообщалось нигде. Мистер Клеверинг в Лондоне; проявляет беспокойство; приготовленная для леди комната закрывается. (Доказано тайным сообщением из Лондона.)

18 января 1876. Мистер Клеверинг, вернувшись в Америку, снимает номер в «Хоффман-хаус», Нью-Йорк.

1 или 2 марта. Мистер Ливенворт получает письмо, подписанное Генри Клеверингом, в котором тот жалуется на плохое обращение одной из его племянниц. В это же время на семью явно опускается тень.

4 марта. Мистер Клеверинг под чужим именем приходит к дому мистера Ливенворта и спрашивает мисс Элеонору Ливенворт. (Подтверждено Томасом.)

– Четвертое марта? – вмешался мистер Грайс. – Это день убийства.

– Да. Мистер Ле Рой Роббинс, зашедший к ним в тот вечер, был не кем иным, как мистером Клеверингом.

19 марта. Мисс Мэри Ливенворт в разговоре со мной признается, что у семьи есть тайна и уже готова объяснить, когда в дом входит мистер Клеверинг. После того как он ушел, она заявляет, что больше не хочет об этом говорить.

Мистер Грайс медленно взмахнул газетой.

– И на основании этих фактов вы сделали вывод, что Элеонора Ливенворт – жена мистера Клеверинга?

– Да.

– И что, будучи его женой…

– Для нее было бы вполне естественно скрывать все, что может уличить его.

– Если предположить, что Клеверинг совершил что-то противозаконное.

– Конечно.

– Которое из последних предположений вы теперь хотите подтвердить?

– Которое из последних предположений нам осталось подтвердить.

Немного отстраненное лицо мистера Грайса озарилось необычным светом.

– Значит, новых свидетельств против мистера Клеверинга у вас не появилось?

– Мне казалось достаточным только что упомянутого факта, что он состоит в неразглашаемых супружеских отношениях с подозреваемой стороной.

– Я имею в виду прямые доказательства того, что это он убил мистера Ливенворта.

Пришлось признать, что у меня нет ни одного доказательства, которое он мог бы счесть прямым.

– Но я могу показать, что существовал мотив, и еще я могу показать, что он был не только возможным, но и вероятным. Он находился в доме во время убийства.

– Ах, можете!.. – воскликнул мистер Грайс, пробуждаясь от задумчивости.

– Это был обычный мотив – собственный интерес. Мистер Ливенворт мешал Элеоноре признать его мужем, поэтому его нужно было убрать с дороги.

– Слабо!

– Иногда убийства совершаются из-за пустяков.

– Но не в данном случае. Все было слишком хорошо продумано, чтобы руку убийцы могло направить что-либо кроме точнейшего расчета, рожденного сильнейшей необходимостью или алчностью.

– Алчностью?

– Нельзя рассуждать о причинах смерти богатого человека, не принимая во внимание этот самый распространенный среди людского рода порок.

– Но…

– Давайте послушаем, что вы можете сказать о присутствии мистера Клеверинга в доме во время убийства.

Я передал все, что рассказал мне дворецкий Томас о приходе мистера Клеверинга к мисс Ливенворт в тот вечер и о том, что никто не видел, как он выходил из дома.

– Это стоит запомнить, – сказал мистер Грайс. – Прямой уликой этот факт считать нельзя, но как косвенная он может оказаться весьма полезным. – И более серьезным тоном он добавил: – Мистер Рэймонд, вы понимаете, что всем этим не снимаете, а усиливаете подозрения против Элеоноры Ливенворт?

От удивления и смятения я смог лишь вскрикнуть.

– Вы показали ее скрытной, изворотливой и беспринципной особой, способной причинить зло тем, с кем она связана крепче всего: дяде и мужу.

– Вы выражаетесь слишком сильно, – сказал я, видя разительное отличие между этим описанием характера Элеоноры и всем, что я представлял себе на этот счет.

– Ваши выводы из этой истории заставляют меня так выражаться. – И когда я молча опустился на кресло, он промолвил вполголоса, словно обращаясь к самому себе: – Если раньше против нее имелись подозрения, после того как выяснилось, что она тайно вышла замуж за мистера Клеверинга, они удвоились.

– И все же, – возразил я, не в силах без боя отказаться от надежды, – неужели, видя благородный облик мисс Элеоноры, вы можете думать, что это она совершила столь ужасное преступление?

– Нет, – медленно произнес он. – Вы прямо сейчас можете узнать, что я об этом думаю. Элеонору Ливенворт я считаю невиновной.

– Правда? – воскликнул я, колеблясь между радостью, рожденной этим признанием, и сомнением относительно смысла его предыдущего высказывания. – Что же делать?

Мистер Грайс с невозмутимым видом ответил:

– Как что? Доказать, что ваше предположение ошибочно.

Глава 25

Тимоти Кук

Взгляните, вот портрет, и вот другой[24].

Уильям Шекспир. Гамлет

Я в изумлении воззрился на него.

– Не думаю, что это будет так уж трудно, – сказал он и спросил: – А где этот Кук?

– Внизу с В.

– Мудрое решение. Давайте взглянем на мальчиков. Пригласите их наверх.

Я подошел к двери и позвал их.

– Я ожидал, что вы захотите поговорить с ними, – сказал я, вернувшись.

В следующее мгновение в комнату вошли щеголеватый В и растрепанный Кук.

– А-а, – произнес мистер Грайс, обращаясь к последнему, но, как обычно, глядя в другую сторону, – это тот человек, которого нанимал покойный мистер Стеббинс, не так ли? Вы, похоже, способны говорить правду.

– Я обычно так и поступаю, сэр, хоть бы там что. Лжецом меня никогда не называли, насколько я помню.

– Разумеется, разумеется, – ответил любезный сыщик и безо всякого вступления потребовал: – Назовите имя леди, которая при вас выходила замуж в доме вашего хозяина прошлым летом.

– Провалиться мне, если я знаю. Я его не слышал, сэр.

– Но как она выглядела, вы помните?

– Как свою мать! Не хотел обидеть леди, сэр, если вы с ней знакомы, – поспешно прибавил он, бросив на меня взгляд. – Я хотел сказать, она была такая красивая, что я, хоть сто лет проживу, не забуду ее милого личика.

– Можете ее описать?

– Не знаю, господа. Она была высокая и величественная, глаза очень яркие, и руки очень белые, а улыбалась так, что даже простой человек, как я, пожалеет, что встретился с нею.

– Вы узнали бы ее в толпе?

– Я узнал бы ее где угодно.

– Прекрасно. Теперь расскажите все, что вам известно об этом браке.

– Что сказать, господа? Дело был так. У мистера Стеббинса я к тому времени уже год как служил. Однажды утром, когда я полол огород, гляжу, какой-то джентльмен сворачивает с дороги к нашей калитке и заходит. Я на него внимание обратил, потому что он слишком уж хорошо выглядел, в Ф** так никто не ходит. Я вообще отродясь таких нарядных джентльменов не встречал. Но я бы не сильно о нем задумывался, если бы через пять минут, а то и меньше, не подкатила коляска с двумя леди и тоже не остановилась у калитки. Я увидел, что они хотят выйти, поэтому подошел и придержал лошадь. Они пошли сразу в дом.

– Вы видели их лица?

– Нет, сэр, тогда не видел, на них были вуали.

– Хорошо. Продолжайте.

– Я вернулся в огород и только взялся за свою тяпку, как слышу, зовут меня. Повернулся и вижу, мистер Стеббинс стоит в двери и машет, чтобы я подошел. Я подошел, он и говорит: «Ты мне нужен, Тим. Вымой руки и приходи в гостиную». Раньше он никогда меня ни о чем таком не просил, и я даже порядком растерялся, но сделал, что он велел. Меня так поразила красота леди, которая стояла с тем видным джентльменом, что я споткнулся о табурет и наделал много шуму. В себя я пришел, только когда мистер Стеббинс сказал «мужем и женой», и потом-то мне пришло в голову – как огнем обожгло! – что это я на свадьбе нахожусь.

Тимоти Кук замолчал, чтобы вытереть лоб, как будто воспоминания заставили его сильно разволноваться, и мистер Грайс воспользовался этим, чтобы спросить:

– Вы говорили, что видели двух леди. Где в это время была вторая?

– Там и была, сэр, но о ней я ничего сказать не могу – так меня захватила первая, красивая, и то, как она улыбалась, когда замечала, что на нее смотрят. Никогда раньше я таких не видал.

По мне пробежала дрожь.

– Можете вспомнить цвет ее глаз или волос?

– Нет, сэр. У меня такое чувство, что она не была темноволосой… Это все, что я знаю.

– Но лицо ее вы помните?

– Да, сэр.

Тут мистер Грайс шепнул мне, чтобы я достал из определенного ящика в столе две фотографии и незаметно поставил в разных частях комнаты.

– Вы упомянули, – продолжил сыщик, – что не запомнили ее имя. Как же так? Разве вас позвали не для того, чтобы вы подписали свидетельство?

– Верно, сэр, но мне ужасно стыдно. Я в каком-то тумане был и ничего не слышал, запомнил только, что она вышла за мистера Клеверинга и что кто-то называл кого-то Элнер или как-то похоже. Если бы я знал, что смогу вам помочь, сэр, я бы повнимательнее был.

– Расскажите, как вы подписывали свидетельство, – сказал мистер Грайс.

– Тут и рассказывать-то нечего, сэр. Мистер Стеббинс придвинул ко мне бумагу, попросил поставить свое имя и указал место. Я поставил. Вот и всё.

– Там уже были другие имена, когда вы писали свое?

– Нет, сэр. Потом мистер Стеббинс повернулся к другой леди, которая вышла вперед, и спросил, не подпишет ли и она бумагу. Она ответила «да», потом очень быстро подошла и подписала.

– Вы и тогда ее лица не увидели?

– Нет, сэр, она стояла ко мне спиной, когда подняла вуаль, и я только заметил, как мистер Стеббинс удивленно глядел на нее, когда она наклонилась. Я тогда подумал, что у нее, должно быть, есть на что посмотреть, но сам ее так и не увидел.

– Что было дальше?

– Не знаю, сэр. Я вышел из комнаты и больше ничего не видел.

– Где вы были, когда леди уходили?

– В огороде, сэр. Я вернулся к работе.

– Значит, вы их тогда видели. Джентльмен был с ними?

– Нет, сэр. И это самое странное. Они ушли так же, как пришли, он тоже, а через несколько минут пришел мистер Стеббинс и велел помалкивать о том, что я увидел, потому что это тайна.

– Вы были единственным в доме, кто что-то об этом знал? Женщины там не было?

– Нет, сэр, мисс Стеббинс пошла в кружок вышивания.

К этому времени я уже начал догадываться, какие подозрения питал мистер Грайс, и, расставляя фотографии, портрет мисс Элеоноры поставил на каминную полку, а второй, необычайно красивое изображение мисс Мэри, разместил прямо на столе. Но спина мистера Кука все еще была обращена к той части комнаты, поэтому, воспользовавшись случаем, я вернулся и спросил его, все ли это, что он может рассказать по делу.

– Да, сэр.

– Тогда, – сказал мистер Грайс, взглянув на В, – может быть, вы могли бы чем-нибудь отплатить мистеру Куку за его рассказ? Посмотрите вокруг.

Тот кивнул и двинулся к буфету у камина. Мистер Кук проследил за ним взглядом, что было вполне естественно, вздрогнул, пересек комнату и, остановившись перед камином, посмотрел на фотографию мисс Элеоноры, которую я туда поставил, то ли удовлетворенно, то ли радостно вздохнул, посмотрел на нее еще раз и отошел. У меня екнуло сердце, и движимый то ли страхом, то ли надеждой, не могу сказать, я отвернулся, но вдруг услышал, как он издал изумленный возглас и сказал:

– Вот же она! Это она, господа!

Развернувшись, я увидел, что он спешит к нам с фотографией мисс Мэри в руках.

Не знаю, был ли я сильно удивлен. Меня колотило от возбуждения, я чувствовал, как путаются мысли и рушатся все мои старые предположения, но был ли я удивлен? Нет. Мистер Грайс слишком хорошо подготовил меня к этому.

– Любезный, это та женщина, которая вышла замуж за мистера Клеверинга? По-моему, вы ошибаетесь! – недоверчивым тоном воскликнул сыщик.

– Ошибаюсь? Да я скорее жену президента не узнал бы, чем ее!

И мистер Кук впился в портрет жадным, не лишенным пиетета взглядом.

– Я потрясен, – промолвил мистер Грайс и подмигнул мне таким медленным, демоническим манером, что в ином настроении я бы пришел в ярость. – Вот если бы вы сказали, что это другая леди, – он указал на фотографию на камине, – я бы нисколько не удивился.

– Эта? Никогда не видел этой леди, но она… Не могли бы вы сказать мне ее имя, сэр?

– Если то, что вы говорите, правда, ее зовут миссис Клеверинг.

– Клеверинг? Да, такая была фамилия у того джентльмена.

– И она очень красива, – добавил мистер Грайс. – Моррис, вы что-нибудь нашли?

Вместо ответа В поставил на стол бутылку и стаканы.

Но мистер Кук пить не захотел. Думаю, его мучили угрызения совести, потому что, переведя взгляд с фотографии на В, а потом с В на фотографию, он сказал:

– Если своей болтовней я как-то навредил этой леди, никогда себе не прощу. Вы говорили, что я помогу ей, если вы меня обманули…

– Я вас не обманул, – перебил его В, как обычно, резко. – Спросите у этого джентльмена, он подтвердит, что мы все хотим миссис Клеверинг добра.

Он указал на меня, но я был не в настроении отвечать. Я не мог дождаться, когда мы останемся с мистером Грайсом наедине, чтобы узнать причину самодовольной мины, которая появилась на его лице.

– Мистеру Куку можно не волноваться, – заметил сыщик. – Думаю, он может выпить стаканчик горячительного для укрепления сил и без страха отправляться в номер, который снял для него мистер Моррис. Дайте ему стакан, пусть сам себе нальет.

Но прошло добрых десять минут, прежде чем мы смогли избавиться от этого человека и его напрасных сожалений. Образ Мэри пробудил в его сердце скрытые чувства, и я мог лишь дивиться красоте, способной всколыхнуть как высокое, так и низкое. Но в конце концов коварному В удалось его соблазнить, и Кук ушел.

Когда мы остались с мистером Грайсом вдвоем, переполнявшие меня смешанные чувства, должно быть, отразились на лице, потому что после нескольких минут зловещего молчания он очень сурово, но все же с едва различимыми нотками замеченного мною ранее самодовольства произнес:

– Эта новость, кажется, расстроила вас. А меня нет. – Рот его захлопнулся, как капкан. – Я ждал этого.

– Ваши выводы, должно быть, сильно отличаются от моих, – ответил я, – иначе вы бы увидели, что эта новость меняет характер всего дела.

– Она не меняет истины.

– Какой истины?

Мистер Грайс сделался необычайно задумчивым и самым низким голосом, на какой был способен, произнес:

– Вам очень хочется это узнать?

– Узнать правду? А разве не ее мы ищем?

– В таком случае, – сказал он, – насколько я понимаю, характер дела изменился, причем к лучшему. Пока мисс Элеонора считалась его женой, ее поступки можно было объяснить, но саму трагедию – нет. Зачем ей или ее мужу желать смерти человеку, щедрость которого умерла бы вместе с ним? Но когда выяснилось, что женой была мисс Мэри, наследница… Теперь все сошлось, мистер Рэймонд. Разбирая дела, подобные этому, всегда нужно помнить о том, кому смерть жертвы выгоднее всего.

– Но молчание мисс Элеоноры… Ее попытки утаить некоторые улики и доказательства… Как вы это объясните? Я могу понять, когда женщина старается защитить мужа от последствий преступления, но чтобы спасать мужа двоюродной сестры – никогда.

Мистер Грайс скрестил ноги и мягко промолвил:

– Так вы по-прежнему полагаете, что мистера Ливенворта убил мистер Клеверинг?

Посмотрев на него с неожиданно охватившими меня сомнениями и страхом, я повторил:

– По-прежнему?

– Мистер Клеверинг – убийца мистера Ливенворта?

– А что же еще остается думать? Вы же не… вы же не считаете, что мисс Элеонора намеренно помогла сестре выбраться из трудного положения, отняв жизнь у их общего благодетеля?

– Нет, – ответил мистер Грайс. – Нет, я не считаю, что Элеонора Ливенворт замешана в этом деле.

– Тогда кто… – начал я и замолчал, подавленный темнотой открывавшихся передо мною видов.

– Кто? Кто, как не человек, чей прошлый обман и нынешняя необходимость сохранения тайны требовали этой смерти? Кто, как не прекрасная, алчная, лживая богиня…

Объятый внезапным ужасом и отвращением, я вскочил.

– Не произносите это имя! Вы ошибаетесь, не произносите это имя.

– Прошу меня простить, – сказал он, – но его придется произносить много раз, поэтому начать можно прямо сейчас. Итак, кто, как не Мэри Ливенворт, или, если вам так больше нравится, миссис Клеверинг? Вы удивлены? Я об этом догадывался с самого начала.

Глава 26

Мистер Грайс дает объяснения

Так вот откуда дует ветер![25]

Уильям Шекспир. Много шума из ничего

Я не предлагаю углубляться в описание смешанных чувств, разбуженных во мне этим заявлением. Как тонущий человек за один трагический миг переживает заново все события своей жизни, так и каждое слово, произнесенное в моем присутствии мисс Мэри, от первого знакомства с ней в ее комнате в день начала дознания до нашего последнего разговора в тот вечер, когда в дом вошел мистер Клеверинг, пронеслось у меня в голове единой безумной фантасмагорией, наполнив ужасом перед значимостью, которую приобрели все ее поступки в мертвенно-бледном свете, озарившем их в ту минуту.

– Вижу, я вызвал у вас лавину сомнений, – промолвил мой компаньон с высоты своего холодного превосходства. – Неужели вы даже не думали, что такое возможно?

– Не спрашивайте, что я думал. Я только знаю, что никогда не поверю вам. Ваши подозрения ошибочны. Пусть смерть дяди была выгодна мисс Мэри, она не причастна к его убийству. Я имею в виду, непосредственно.

– И почему вы так уверены в этом?

– А почему вы так уверены в обратном? Вы должны доказать ее вину, а не я невиновность.

– Ах, – своим всегдашним немного насмешливым тоном промолвил мистер Грайс, – вы вспомнили этот принцип закона. Если не ошибаюсь, вы не всегда так трепетно к нему относились или отстаивали его, когда стоял вопрос, считать убийцей мистера Клеверинга или нет.

– Но он мужчина. Когда обвинение падает на мужчину, это не так ужасно. Но женщина! И такая женщина! Я не могу этого слышать, это чудовищно. Только полное признание с ее стороны может убедить меня, что Мэри Ливенворт или любая другая женщина совершила это преступление. Оно было слишком жестоким, слишком тщательно спланированным, слишком…

– Почитайте уголовные архивы, – перебил меня мистер Грайс.

Но я был непоколебим.

– Мне нет дела до уголовных архивов. Все архивы в мире не заставят меня поверить, что Элеонора Ливенворт совершила это преступление, и я не перестану считать, что Мэри Ливенворт несовершенна, но не виновна.

– Похоже, вы в своих суждениях о ней более снисходительны, чем ее сестра.

– Не понимаю, – произнес я, чувствуя, что дело начинает открываться в новом, еще более жутком свете.

– Неужели вы в суете последних событий забыли слова обвинения, брошенные одной из женщин, которые мы услышали утром в первый день дознания?

– Нет, но…

– Вы полагали, что это мисс Мэри обращалась к мисс Элеоноре?

– Конечно. А разве нет?

О эта улыбка, скользнувшая по лицу мистера Грайса!

– Вряд ли. Я оставил вам эту детскую задачку, полагая, что вы сумеете ухватиться за ниточку.

О этот свет, страшный свет!

– И вы хотите сказать, что это мисс Элеонора произнесла те слова? Что я все эти недели трудился, руководствуясь ужасной ошибкой, и что вы могли одним словом направить меня на верный путь, но не сделали этого?

– Я намеренно позволил вам какое-то время идти своим путем. Во-первых, я и сам не был окончательно уверен, кто говорил, хотя почти не сомневался. Как вы наверняка заметили, голоса у них очень похожи, но состояние, в котором мы застали их, когда вошли в комнату, можно объяснить как тем, что мисс Мэри произносила обвинение, так и тем, что отвергала его. Поэтому, хотя я хорошо представлял, что произошло в той комнате, мне было приятно обнаружить, что вы приняли противоположную точку зрения, поскольку это давало возможность проверить обе версии – это отнюдь не лишнее в деле, в котором столько загадок. Таким образом, вы взялись за дело с одного конца, а я – с другого. Вы видели каждый факт в свете веры мисс Мэри в виновность мисс Элеоноры, я в противоположном. И что это дало? В вашем случае: сомнения, противоречия, постоянное беспокойство и необоснованные попытки подогнать факты под свои убеждения; в моем – растущая уверенность и убежденность, которую каждое новое открытие только усиливало и делало все более и более обоснованной.

И снова у меня перед глазами промелькнуло безумное разнообразие событий, взглядов и слов. Повторяющиеся заверения мисс Мэри в невиновности сестры, высокомерное молчание мисс Элеоноры в отношении некоторых вопросов, которые, по ее мнению, могли указать на убийцу.

– Все же ваша версия верна, – наконец согласился я. – Наверняка это говорила мисс Элеонора. Она верила в вину мисс Мэри, а я, похоже, ослеп, раз не увидел этого с самого начала.

– Если мисс Элеонора считает сестру преступницей, у нее должны быть на это серьезные причины.

Мне пришлось согласиться и с этим.

– Она не прятала у себя тот ключ – найденный, кто знает где? – и не уничтожала или не пыталась уничтожить его вместе с письмом, которое выставляло ее сестру беспринципной губительницей покоя доверявшего ей человека.

– Нет, нет.

– Тем не менее вы, незнакомец, молодой человек, никогда не смотревший на Мэри Ливенворт иначе, нежели в том свете, в каком выставляла себя ее кокетливая натура, осмелились назвать ее невиновной, зная, как к ней с самого начала относилась ее собственная сестра!

– Но, – сказал я, очень неохотно соглашаясь с его заключениями, – Элеонора Ливенворт всего лишь простая смертная. Она могла ошибиться в выводах. Она никогда не говорила, на чем основываются ее подозрения, а мы не знаем, что является причиной поведения, о котором вы говорите. Клеверинг может быть убийцей в той же степени, что и мисс Мэри, насколько известно нам и насколько, вероятно, известно ей.

– Похоже, у вас прямо-таки иррациональная вера в виновность Клеверинга.

Я опешил. Неужели это правда? Возможно ли, что странное предубеждение мистера Харвелла против этого человека каким-то образом повлияло на мои суждения?

– Но, может быть, вы и правы, – продолжил мистер Грайс. – Я не хочу делать вид, что мои убеждения непоколебимы. Будущее расследование вполне может выявить что-то против него, хотя лично мне это кажется маловероятным. Он слишком упорно вел себя как муж женщины, имеющей мотив для совершения преступления.

– За тем лишь исключением, что он покинул ее.

– Никаких исключений – он не покидал ее.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что мистер Клеверинг не уехал из страны, а лишь сделал вид, что уехал. Что вместо того, чтобы по ее команде тащиться в Европу, он лишь сменил жилье, и теперь его можно найти в доме напротив ее дома, более того, у окна, где он сидит день за днем, наблюдая за теми, кто заходит и выходит через парадную дверь.

Мне пришли на ум указания, которые мистер Грайс давал во время памятного разговора, проходившего в моем кабинете, и я был вынужден истолковывать их по-новому.

– Но в «Хоффман-хаус» меня заверили, что он отплыл в Европу. Я лично говорил с человеком, который клялся, что отвез его к пароходу.

– Именно так.

– А мистер Клеверинг после этого вернулся в город?

– В другом экипаже и в другой дом.

– И вы хотите сказать, что этот человек кристально чист?

– Нет, я всего лишь хочу сказать, что нет ни единого доказательства того, что это он застрелил мистера Ливенворта.

Я встал и прошелся по комнате. На несколько минут повисла тишина. Но бой часов вернул меня к насущным потребностям, и, повернувшись, я спросил мистера Грайса, что он намерен предпринять.

– Я могу сделать только одно.

– И это…

– Действовать на основании своих взглядов на это дело и арестовать мисс Ливенворт.

Я к этому времени уже набрался выдержки и смог выслушать это молча. Но я не мог хотя бы не попытаться помешать его планам, поэтому сказал:

– Но я не понимаю, какие у вас есть доказательства – достаточно веские! – чтобы идти на такие крайние меры. Вы сами дали мне понять, что существующего мотива недостаточно, даже если учитывать, что подозреваемая сторона находилась в доме во время совершения убийства. Что еще вы можете сказать против мисс Ливенворт?

– Прошу прощения. Я сказал «арестовать мисс Ливенворт»? Нужно было сказать «Элеонору Ливенворт».

– Что? Мисс Элеонору? Да вы же только что говорили, что она из всех сторон в этом деле единственная совершенно ни в чем не виновна.

– И все же она единственная, против кого есть свидетельские показания.

Не признать этого я не мог.

– Мистер Рэймонд, – с очень серьезным видом произнес он, – публика начинает беспокоиться. Нужно что-то сделать, чтобы успокоить ее, хотя бы сиюминутно. Мисс Элеонора сама накликала на себя подозрения полиции и теперь должна расхлебывать последствия своих действий. Мне очень жаль. Она благородна, я восхищаюсь ею, но закон есть закон, и хотя я считаю ее невиновной, придется ее арестовать, если только…

– Я не могу с этим смириться! Это нанесет неисправимый вред той, которая виновата лишь в том, что беззаветно любит сестру, недостойную этого. Если это мисс Мэри…

– Если только до завтрашнего утра ничего не произойдет, – продолжил мистер Грайс так, будто я ничего и не говорил.

– До завтрашнего утра?

– Да.

Я попытался представить себе это, попытался смириться с тем, что все мои попытки оказались бессмысленными, и не смог.

– Вы не дадите мне хотя бы дня? – в отчаянии спросил я.

– Для чего?

Увы, я этого не знал.

– Чтобы встретиться с мистером Клеверингом и вырвать у него правду.

– Чтобы все испортить, – буркнул он. – Нет, сэр, жребий брошен. Мисс Элеоноре известно единственное обстоятельство, которое уличает ее сестру в этом преступлении, и она должна рассказать нам о нем или испытать на себе последствия отказа.

Я сделал еще одну попытку.

– Но почему завтра? Мы столько времени потратили на расследование, почему бы не подождать еще немного? Тем более что след становится все горячее. Если покопаться еще немного…

– Повалять дурака еще немного! – взорвался мистер Грайс. – Нет уж, сэр, хватит копаться. Настало время для решительных шагов. Хотя, признаюсь, если бы удалось найти недостающее звено…

– Недостающее звено? Какое?

– Непосредственный мотив этого преступления. Например, какое-нибудь доказательство того, что мистер Ливенворт грозил недовольством племяннице или местью мистеру Клеверингу, сразу поставило бы меня в выгодное положение, и тогда арестовывать мисс Элеонору не пришлось бы. О нет, миледи! Я сам войду в ваши золотые хоромы и, когда вы спросите меня, нашел ли я убийцу, я отвечу «да» и покажу одну бумажечку, которая удивит вас! Но недостающие звенья так просто не находятся. Мы копали и копали – как вы изволили назвать нашу систему расследования! – и все впустую. Ничего, кроме прямого признания одной из вовлеченных в дело сторон, не даст то, что нам нужно. Я скажу, что я сделаю! – неожиданно громко воскликнул он. – Мисс Ливенворт попросила держать ее в курсе и с нетерпением ждет, когда будет найден убийца, даже предложила громадную награду, вы же знаете. Что ж, я удовлетворю ее желание. Мои подозрения вместе с их причинами произведут интереснейшее разоблачение. И я не очень удивлюсь, если они вызовут не менее интересное признание.

В ужасе я вскочил на ноги.

– Во всяком случае, я собираюсь попробовать. Мисс Элеонора стоит того.

– Это не поможет, – возразил я. – Если мисс Мэри виновна, она никогда не признается. Если нет…

– Она скажет, кто виновен.

– Не скажет, если это Клеверинг, ее муж.

– Скажет, даже если это Клеверинг, ее муж. Она не так преданна, как мисс Элеонора.

С этим я не мог не согласиться. Она не стала бы прятать ключи ради чьего-то спасения; нет, если мисс Мэри выдвинуть обвинение, она заговорит. Будущее выглядело достаточно мрачным. И все же, когда вскоре после этого разговора я оказался на оживленной улице, мысль о том, что мисс Элеонора свободна, заслонила остальные, наполняя меня и направляя, пока возвращение домой под дождем в тот день не стало одним из ярких воспоминаний моей жизни. Лишь с наступлением полуночи я начал постепенно понимать, в каком критическом положении находится мисс Мэри, если версия мистера Грайса верна. Но как только эта мысль захватила меня, ничто уже не могло прогнать ее из головы. Как я ни гнал ее, она довлела, порождала гнетущие предчувствия. К тому же я не смог ни заснуть, ни отдохнуть, хотя и лег рано. Всю ночь я метался по подушке, тоскливо повторяя про себя: «Что-то должно случиться, что-то обязательно помешает мистеру Грайсу осуществить свой ужасный замысел». Потом я вздрагивал и спрашивал себя, что может случиться. Сознается мистер Клеверинг? Вернется Ханна? Мисс Мэри проснется и произнесет слова, которые столько раз готовы были сорваться с ее уст? Но дальнейшие размышления показывали, насколько маловероятно каждое из этих событий, и мозг мой был полностью истощен, когда на рассвете следующего дня я наконец заснул и увидел сон, в котором мисс Мэри стояла с пистолетом в руке над мистером Грайсом. Из этого видения меня вырвал громкий стук в дверь. Торопливо поднявшись, я спросил, кто там. Ответ пришел в виде сложенного листа бумаги, проникшего в спальню из-под двери. Подняв его, я увидел, что это послание от мистера Грайса, и говорилось в нем следующее:

Немедленно приходите. Нашлась Ханна.

– Ханна нашлась?

– У нас есть основания так считать.

– Когда? Где? Кто ее нашел?

– Садитесь, я расскажу.

Сдерживая шквал надежды и страха, я придвинул стул и сел перед мистером Грайсом.

– Она не у меня в шкафу, – сухо сказал этот человек, наверняка заметив, как я в волнении и нетерпении обвел взглядом комнату. – Мы не знаем точно, где она, но до нас дошли слухи о том, что лицо некой девушки, очень похожей на Ханну, было замечено в окне верхнего этажа одного из домов – не пугайтесь! – в Р**, где год назад она имела привычку бывать, когда жила в гостинице с племянницами мистера Ливенворта. Теперь, когда установлено, что она выехала из Нью-Йорка в ночь убийства поездом *** железной дороги, хотя нам так и не удалось выяснить почему, мы считаем, что это стоит проверить.

– Но…

– Если Ханна действительно находится там, – продолжил мистер Грайс, – она прячется. Никто, кроме человека, принесшего нам эти сведения, не видел ее, и соседи не подозревают о ее присутствии в городе.

– Ханна прячется в каком-то доме в Р**? Чей это дом?

Мистер Грайс одарил меня мрачной улыбкой.

– В сообщении леди, у которой она нашла пристанище, зовется Белден. Эми Белден.

– Эми Белден! Имя, которое значилось на порванном конверте, найденном служанкой мистера Клеверинга в Лондоне?

– Да.

Я не стал скрывать радости.

– Значит, мы на краю важного открытия. Само провидение вмешалось, и мисс Элеонора будет спасена. Но когда вы узнали об этом?

– Ночью. Вернее, этим утром. Принес эту новость В.

– Значит, это ему кто-то сообщил?

– Да, полагаю, он хорошо поработал в Р**.

– И кто ему сообщил?

– Один уважаемый жестянщик, живущий по соседству с миссис Б.

– И вы только сейчас узнали, что Эми Белден живет в Р**?

– Да.

– Она живет одна или с семьей?

– Не знаю. Мне о ней ничего не известно, кроме имени.

– Но вы уже отправили В наводить справки?

– Нет. Дело слишком серьезное, чтобы он один этим занимался. Он может провалиться из-за обычной несообразительности.

– Короче говоря…

– Я хочу, чтобы поехали вы. Поскольку сам я не могу там быть, больше я не знаю никого, кто достаточно хорошо знаком с делом, чтобы довести его до успешного завершения. Понимаете, мало просто найти девицу и установить ее личность. Нынешнее положение вещей требует, чтобы арест столь важного свидетеля прошел тайно. Для того чтобы попасть в чужой дом в отдаленной деревне, найти прячущуюся там особу, запугать ее, уговорить, а возможно, и заставить, нужны ум, расчет, талант. А еще женщина, которая ее укрывает… Наверняка у нее есть на это причины, и их необходимо узнать. В общем, дело деликатное. Как думаете, справитесь?

– Во всяком случае, мне хотелось бы попробовать.

Мистер Грайс переместился на диван.

– Эх, какого удовольствия я лишаюсь из-за вас, – укоризненно пробормотал он, глядя на свои беспомощные конечности. – Но к делу. Как скоро вы можете выехать?

– Немедленно.

– Хорошо. В 12:15 есть поезд. Поезжайте на нем. В Р** сами решайте, как познакомиться с миссис Белден, не вызывая у нее подозрений. В поедет за вами и будет готов оказать любую помощь, если в этом возникнет необходимость. Только вы должны понимать вот что: поскольку он наверняка поедет загримированным, вы не должны его узнавать, а тем более обращаться к нему или вмешиваться в его планы, пока он сам не разрешит, подав знак, который нужно обговорить заранее. Вы будете заниматься своим делом, он своим, пока обстоятельства не потребуют взаимопомощи и поддержки. Я даже не могу сказать, увидите вы его или нет, возможно, он сочтет нужным оставаться в тени, но можете не сомневаться в одном: он будет знать, где вы находитесь, и, если вы покажете, скажем, красный шелковый платочек… У вас есть такой?

– Найду.

– Это будет означать, что вам нужна его помощь или вы хотите с ним поговорить. Вы можете носить платок с собой либо повесить в окне своей комнаты.

– Это все инструкции? – поинтересовался я, когда он замолчал.

– Да, больше я ничего не знаю. Вам придется принимать решения самому и учитывать обстоятельства. Заранее я не смогу сказать вам, что делать. Сообразительность – ваш лучший советчик. Только, если получится, завтра к этому времени свяжитесь со мной или сами приезжайте.

И он вручил мне шифр на случай, если я захочу телеграфировать.

Книга третья

Ханна

Глава 27

Эми Белден

Столь веселых (Конечно, в рамках должного приличья) Людей еще нигде я не встречала[26].

Уильям Шекспир. Бесплодные усилия любви

В Р** у меня был клиент по имени Монелл, и через него я надеялся сблизиться с миссис Белден. Мне повезло встретиться с ним почти сразу после приезда, когда он ехал по дороге на двуколке, запряженной знаменитым рысаком Альфредом, и я счел эту удачу чрезвычайно благоприятным началом весьма сомнительного предприятия.

– Как проходит день? – спросил он, когда после первого приветствия мы поехали в город.

– Встреча с вами сделала его гораздо приятнее, – ответил я и, решив, что не смогу заинтересовать его своими делами, пока не расскажу, как продвигаются его дела, рассказал все, что мне было известно о тяжбе, которая тогда разбиралась в суде.

Рассказ мой вызвал столько вопросов и ответов, что мы дважды объехали вокруг городка, прежде чем он вспомнил, что должен был отправить письмо. Поскольку послание было срочным, не терпящим отлагательств, мы сразу же поехали к почтовому отделению, в которое он вошел, оставив меня снаружи наблюдать за довольно вялым потоком приходящих и уходящих людей, которые в этот час решили сделать городское почтовое отделение местом свидания. Среди них я особенно отметил средних лет женщину, почему – сам не знаю. В ее внешности не было ничего примечательного, и все же когда она вышла с двумя письмами в руке, одно в большом конверте, второе в конверте поменьше, и, встретив мой взгляд, поспешно сунула их под шаль, мне стало интересно, что в них и кто она, если случайный взгляд незнакомого человека заставил ее совершить столь подозрительное действие. Но появление мистера Монелла вслед за этим отвлекло мое внимание, и в последовавшем интересном разговоре я скоро позабыл о женщине и ее письмах. Чтобы не дать ему возможности снова вернуться к бесконечной теме, судебной тяжбе, с первым щелчком хлыста я воскликнул:

– Вспомнил! Вот что я хотел у вас спросить. Вы знакомы в этом городе с кем-нибудь по фамилии Белден?

– Тут есть вдова Белден, больше я никого не знаю.

– Ее имя Эми?

– Да, миссис Эми Белден.

– Она мне и нужна, – кивнул я. – Кто она, чем занимается, как близко вы знакомы?

– Не знаю, – пожал он плечами, – чем могло вас заинтересовать это добрейшее создание, но, коль скоро вы спросили, могу сказать, что это весьма уважаемая вдова городского краснодеревщика, что живет она в небольшом доме дальше по этой улице и что если у вас есть одинокий старый бродяга, которого нужно приютить на ночь, или несчастные сиротки, за которыми нужно присмотреть, то вам к ней. А что до того, как близко мы знакомы, то я знаком с ней точно так же, как с дюжиной других прихожан нашей церкви на холме. Встречая, я с ней здороваюсь, не более того.

– Уважаемая вдова, говорите. У нее есть семья?

– Нет, она живет одна и, кажется, имеет небольшой доход. Да, наверняка имеет, потому что всегда кладет деньги на поднос. Время она проводит за шитьем и прочими благотворительными занятиями, какие в таком городе может найти человек небогатый, но с добрым сердцем. Но почему вы спрашиваете?

– Работа, – ответил я. – Работа. Миссис Белден – только не рассказывайте об этом никому! – оказалась замешанной в одном деле, и я из любопытства, если не из честолюбия, решил что-нибудь о ней разузнать. И я пока что не удовлетворен. Понимаете, мистер Монелл, я бы многое отдал за возможность изучить эту женщину получше. Не могли бы вы ввести меня в ее дом так, чтобы я имел возможность говорить с ней в любое время? Если это получится, компания отблагодарит вас.

– Хм, даже не знаю. Пожалуй, это можно устроить. Раньше она принимала жильцов на лето, когда в гостинице заканчивались места, и ее можно уговорить сдать комнату моему другу, который хочет поселиться рядом с почтовым отделением, потому что ждет очень важную телеграмму, которая требует незамедлительного ответа.

И мистер Монелл лукаво подмигнул мне, не догадываясь, насколько точным оказалось его попадание.

– Нет, этого не нужно. Скажите, мол, он просто не любит ночевать в гостиницах, а вы не знаете никого другого, у кого он мог бы лучше устроиться на то короткое время, которое планирует провести в городе.

– А что скажут о моем гостеприимстве, если при таких условиях я не поселил вас у себя?

– Не знаю, вероятно, что-нибудь неприятное, но, думаю, ваше гостеприимство это перенесет.

– Что ж, если вы настаиваете, посмотрим, что можно сделать. – И, подъехав к аккуратному белому коттеджу скромного, но уютного вида, он остановился. – Давайте войдем и посмотрим, что там и как.

Пробежав взглядом по окнам, которые были закрыты все, кроме двух на террасе, выходящих на улицу, я подумал: «Если там кто-то прячется и миссис Белден захочет сохранить это в тайне, глупо надеяться, что она возьмет меня, пусть даже по рекомендации». Однако, последовав примеру моего клиента, я выпрыгнул из двуколки и вместе с ним прошелся по короткой, обсаженной с обеих сторон травой дорожке до парадной двери.

– Слуг у нее нет, поэтому она откроет сама. Будьте готовы, – предупредил он и постучал.

Краем глаза я успел заметить, что в окне слева от меня опустилась занавеска, когда в доме раздались торопливые шаги, быстрая рука отворила дверь, и я увидел перед собой женщину, которая странными действиями с письмами привлекла мое внимание возле почтового отделения. Я узнал ее с первого взгляда, хотя она была одета по-другому и явно испытывала какую-то тревогу или возбуждение, которое изменило выражение ее лица и сделало ее, в отличие от прошлого раза, напряженной и немного неуверенной. Но меня она, похоже, не узнала. Более того, во взгляде, который миссис Белден бросила на меня, не было ничего, кроме любопытства, и когда мистер Монелл подтолкнул меня вперед со словами: «Это мой друг, точнее адвокат, из Нью-Йорка», она по-старосветски присела в реверансе, не выражавшем ничего, кроме желания показать, что она оценила оказанную честь, несмотря на окружавший ее туман забот.

– Мы пришли просить вас об одолжении, миссис Белден. Можно войти? – произнес мой клиент задушевным, вкрадчивым голосом, рассчитанным на то, чтобы вернуть мысли собеседника в должное русло. – Я много слышал о том, какой у вас уютный дом, и рад возможности увидеть его.

И не обращая ни малейшего внимания на неприятное удивление, которое появилось у нее на лице, он шагнул в небольшую комнату, веселый красный ковер и завешенные яркими картинами стены которой соблазнительно просматривались через приоткрытую дверь слева от нас.

Видя, что ее дом вследствие этого прорыва оказался захвачен, миссис Белден решила выйти из создавшегося положения, сохранив лицо, для чего с видом гостеприимной хозяйки предложила войти и мне. Что касается мистера Монелла, он из кожи вон лез, чтобы произвести на хозяйку приятное впечатление, и в скором времени я уже посмеивался над его остротами, хотя сердце мое было полно тревоги, как бы наши усилия в конце концов не оказались бесплодными. Миссис Белден тем временем оттаивала все больше и больше, участвуя в разговоре с непринужденностью, которой вряд ли можно было ожидать от человека ее скромного положения. И вскоре я понял, что она не обычная женщина. В ее разговоре и манерах чувствовалась утонченность, что в сочетании с внешностью заботливой матери и мягкостью обхождения являло очень приятную картину. Последняя в мире женщина, которую можно было бы заподозрить в каких-то тайных интригах, если бы она не выказала необычную нерешительность, когда мистер Монелл затронул тему моего пребывания в этом доме.

– Не знаю, сэр, я бы с радостью, но, – она смерила меня испытующим взглядом, – дело в том, что в последнее время я не беру постояльцев и отвыкла от этого занятия. Боюсь, я не смогу устроить его с удобством. Короче говоря, вам лучше поискать другое жилье.

– О нет, – возразил мистер Монелл. – Неужели вы сможете, заманив человека в подобную комнату… – он с искренним восхищением обвел взором помещение, которое, несмотря на скромность, имело теплые тона и оставляло общее впечатление безмятежного уюта, – …отказать ему, когда он смиренно просит о чести провести единственную ночь в наслаждении ее красотами. Нет, миссис Белден, я вас слишком хорошо знаю. Сам Лазарь, постучись он в вашу дверь, не услышал бы отказа, а тем более такой милейший, умнейший молодой джентльмен, как мой друг.

– Вы очень добры, – начала она, и в ее глазах промелькнула почти болезненная любовь к похвале, – но у меня нет приготовленной комнаты. Я как раз занималась уборкой, и сейчас здесь все вверх дном. Если вы обратитесь к…

– Мой друг останется здесь, – с обезоруживающей уверенностью прервал ее мистер Монелл. – Если я не могу поселить его у себя, а по некоторым причинам этого лучше не делать, то, по крайней мере, буду знать, что он в руках лучшей хозяйки в городе.

– Да, – вставил я, но без слишком явного интереса, – после того как я увидел это место, мне будет жаль, если придется искать другое.

Встревоженный взгляд качнулся от нас на входную дверь.

– Меня никогда не называли негостеприимной, – начала миссис Белден, – но здесь такой беспорядок… В какое время вы желали бы вселиться?

– Я надеялся, что смогу остаться сейчас, – ответил я. – Мне нужно написать несколько писем, и если бы я мог сесть здесь и написать их, то был бы счастлив.

При слове «письма» я заметил, что рука миссис Белден потянулась к карману. Движение это, видимо, было непроизвольным, поскольку выражение ее лица не изменилось и она быстро ответила:

– Что ж, оставайтесь, если готовы мириться с такими условиями. Я не хочу, чтобы люди говорили, будто я отказала вам в том, что мистер Монелл любезно называет одолжением.

И с приятием не менее полным, чем до этого было противление, она мило улыбнулась и, не став слушать слова благодарности, вышла с мистером Монеллом к экипажу, где получила мою дорожную сумку и, что, несомненно, доставило ей гораздо больше удовольствия, была осыпана комплиментами.

– Я прослежу, чтобы комнату для вас подготовили поскорее, – пообещала она, вернувшись. – А пока располагайтесь. Если хотите писать письма, все, что нужно, найдете в этих ящиках.

И она, придвинув к креслу, в котором я сидел, столик, указала на маленькие отделения внизу с таким откровенным желанием отдать в мое распоряжение все, что у нее есть, что я призадумался над своим положением с некоторым подобием удивленного смущения, не столь уж далекого от стыда.

– Спасибо, у меня все свое, – сказал я и, поспешно открыв сумку, достал несессер с письменными принадлежностями, который всегда носил с собой.

– Тогда я оставлю вас, – сказала она, после чего, кивнув и бросив быстрый взгляд за окно, ушла.

Я слышал ее шаги. Она пересекла зал, поднялась на пару ступенек, остановилась, потом поднялась наверх, снова ненадолго остановилась и пошла дальше. Я остался на первом этаже один.

Глава 28 Странное происшествие

Чистейший грабеж, какой только можно себе представить[27].

Уильям Шекспир. Много шума из ничего

Начал я с того, что тщательно осмотрел комнату, в которой сидел. Как я уже говорил, это было приятное для глаз помещение, просторное, светлое и хорошо меблированное. На полу малиновый ковер; на стенах несколько картин; на окнах веселенькие занавесочки, со вкусом украшенные папоротниками и осенними листьями; в углу фисгармония; посредине стол, накрытый яркой скатертью, на котором лежали разные мелкие безделушки, недорогие, но красивые и до определенной степени декоративные. Но не эти вещи, подобные которым я много раз видел в других деревенских домах, привлекли мое внимание и подтолкнули к медленному обходу комнаты, которым я и занялся. Это была некая подоплека, общая для них всех, свидетельства, которые я нашел или хотел найти не только в общем обустройстве комнаты, но и в каждом банальном предмете, который попадался на глаза, в характере, настроении и истории женщины, с которой я теперь заключил сделку. Именно по этой причине я принялся изучать дагерротипы над камином, книги на полках и ноты на фисгармонии, а еще и для того, чтобы обнаружить любые свидетельства пребывания в этом доме такого человека, как Ханна.

Итак, сперва о небольшой библиотеке, которую я, к своему удовольствию, нашел в одном из углов. Состоящая из нескольких хорошо подобранных книг, поэтических, исторических и художественных, она объясняла скрытую образованность, которую можно было заметить в разговоре миссис Белден. Сняв с полки зачитанный томик Байрона, я открыл его. Многие абзацы в нем были выделены, и я, мысленно отметив ее восприимчивость к возвышенным чувствам, поставил книгу обратно и повернулся к фисгармонии, стоявшей у противоположной стены. Она была закрыта, но на аккуратно накрытой крышке стояла корзинка с красновато-коричневыми яблоками, лежали пара сборников церковных гимнов и незаконченное вязанье.

Я взял последнее, но, так и не поняв, что было задумано, положил обратно. Продвинувшись дальше, я остановился у окна, выходящего в маленький дворик, который огибал дом и отделял его от соседнего. Сцена снаружи не привлекла моего внимания, но самим окном я заинтересовался, ибо на одном из его стекол алмазным наконечником был нацарапан ряд букв, которые, насколько я мог разобрать, составляли какое-то слово или слова, но не несли смысла и не имели какой-либо очевидной связи. Решив, что это работа какой-нибудь школьницы, я перевел взгляд на стоявшую на столе корзинку для рукоделия. Среди находящихся в ней разнообразных предметов я заметил пару носков, слишком маленьких и слишком ветхих, чтобы принадлежать миссис Белден, и, осторожно вытащив их, проверил, не указано ли на них имя владельца. Не удивляйтесь тому, что я увидел на них совершенно четкую букву «Х». Бросив носки обратно в корзину, я облегченно вздохнул, одновременно посмотрев в окно, и меня снова привлекли те буквы.

Что они могли означать? Не зная, что и думать, я начал читать их в обратном порядке, когда… Но попробуйте сами угадать, что там было написано, читатель, и не судите меня за удивление. Воодушевленный открытием, я сел за написание писем и едва покончил с ними, когда вошла миссис Белден с объявлением, что ужин готов.

– Что до вашего размещения, – прибавила она, – я приготовила для вас собственную комнату, решив, что вы захотите остаться на первом этаже.

И распахнув дверь рядом со мной, она показала небольшую, но уютную комнатку, в которой я сумел рассмотреть кровать, огромных размеров письменный стол с ящиками и мутное зеркало в старинной темной раме.

– Я живу очень просто, – заявила она, направляясь в столовую, – но люблю удобства и хочу, чтобы было удобно и мне, и остальным.

– Должен сказать, у вас это превосходно получается, – подхватил я, окидывая оценивающим взглядом широкий стол.

Она улыбнулась, и я почувствовал, как проложил дорожку к ее благосклонности, что в будущем может оказаться весьма полезным.

Забуду ли я когда-нибудь тот ужин? Его лакомства, его свободу, его загадочный, его пронизанный ощущением эфемерности дух и воспламеняемое каждым обильным блюдом постоянное чувство стыда за то, что я ем еду этой женщины, храня в сердце подозрение! Забуду ли я когда-нибудь, что пережил, когда в первый раз понял, что ее тяготит какая-то мысль, которую она хотела, но не решалась высказать? Или как она вздрогнула, когда во дворе с покатой крыши кухни на поросший травой клочок земли спрыгнула кошка? Как мое сердце заколотилось, когда я услышал – или подумал, что услышал, – как наверху скрипнула половица? Мы сидели в вытянутой узкой комнате, в которой создавалось забавное впечатление, будто она пронизывает весь дом, выходя одним концом в гостиную, а другим – в небольшую спальню, предоставленную мне в пользование.

– Вы не боитесь жить одна в таком доме? – спросил я, когда миссис Белден, вопреки моему желанию, положила мне на тарелку очередной кусок холодной курятины. – В вашем городе нет воров, нет бродяг, которых одинокой женщине нужно бояться?

– Никто меня не обидит, – ответила она. – И каждый, кто приходит сюда в поисках еды или приюта, находит их.

– В таком случае, полагаю, раз вы живете рядом с железной дорогой, у вас нет отбоя от никчемных личностей, единственное занятие которых – брать все, что плохо лежит.

– Я не могу им отказывать. Кормить бедных – мое единственное удовольствие.

– Не тех бездельников, которые сами работать не хотят и другим не дают…

– Они все равно бедные.

Мысленно удивившись тому, что эта защитница обездоленных каким-то образом запуталась в сетях серьезного преступления, я встал из-за стола, и тут мне пришло в голову, что если в доме прячется кто-то вроде Ханны, то она воспользуется возможностью сходить наверх и отнести ей какой-нибудь еды, и ничто ее не остановит. Я взял сигару и вышел на террасу.

Закурив, я поискал В взглядом. Его присутствие в городе сейчас меня очень поддержало бы. Однако, похоже, мне не было позволено даже это небольшое утешение. Если В и был где-то рядом, он тщательно затаился.

Снова сев за стол с миссис Белден (которая успела сходить наверх и спуститься с пустой тарелкой, о чем мне стало известно, когда я, зайдя в кухню за стаканом, увидел, как она ставит ее на стол), я решил выждать какое-то время, чтобы дать ей возможность рассказать то, что хочется, а потом, если она все же не заговорит, попытаться выведать ее тайну.

Но ее признание оказалось совсем другой природы, чем я думал, и повлекло за собой собственную цепочку последствий.

– Вы, кажется, адвокат? – начала она, с нарочитым усердием берясь за вязание.

– Да, – ответил я. – Это моя профессия.

Миссис Белден на миг замолчала, внося сумбур в свою работу (полный удивления и досады взгляд, который она позже бросила на нее, сказал об этом), потом неуверенным голосом произнесла:

– Тогда, возможно, вы согласитесь дать мне совет. Дело в том, что я нахожусь в весьма затруднительном положении и не знаю, как из него выбраться, хотя оно требует безотлагательных действий. Мне бы хотелось рассказать об этом. Вы позволите?

– Конечно. Я с радостью помогу вам всем, что в моих силах.

Она с облегчением выдохнула, хотя вертикальная складка между бровями не разгладилась.

– Рассказ не будет долгим. У меня хранятся кое-какие бумаги, которые мне доверили две леди с условием, что я не стану ни возвращать, ни уничтожать их без полного согласия и выраженного желания обеих сторон, устного или письменного, и что до тех пор они будут оставаться у меня, и никто или ничто не отнимет их.

– Это можно понять, – сказал я, потому что она замолчала.

– Но мне пришло письмо от одной из леди, наиболее заинтересованной в деле, в котором она, ссылаясь на определенные причины, требует немедленного уничтожения этих бумаг ради ее покоя и безопасности.

– И вы хотите знать, как поступить в этом случае?

– Да, – с дрожью в голосе ответила она.

Я встал. На меня обрушился беспорядочный поток предположений и догадок.

– Вам нужно вцепиться мертвой хваткой в эти бумаги и не выпускать их из рук, пока обе стороны не выскажут совместное желание.

– Это ваше мнение как адвоката?

– Да. И просто как человека. Если однажды вы дали обещание, у вас нет другого выхода. Было бы предательством доверия исполнить просьбу одной стороны, если договор был с двумя. То, что сохранение бумаг может привести к неприятностям или каким-то потерям, не освобождает вас от обязанности сдержать слово. Вы-то к этому отношения не имеете, и, кроме того, откуда вам знать, что претензии так называемой заинтересованной стороны правдивы? Уничтожение того, что они обе считают ценным достоянием, может обернуться гораздо бóльшим злом, чем сохранение бумаг, как вы и договаривались.

– Но обстоятельства… Обстоятельства все меняют, и мне кажется, что с желаниями самой заинтересованной стороны нужно считаться, тем более что сейчас у них произошла размолвка, из-за чего, вероятно, заручиться согласием другой стало сложнее.

– Нет, – ответил я, – зла злом не исправишь, и мы не имеем права ради справедливости прибегать к несправедливости. Бумаги нужно сохранить, миссис Белден.

Голова ее поникла – она явно собиралась удовлетворить желание заинтересованной стороны.

– Как тяжело иметь дело с законами, – пробормотала она.

– Дело тут не только в законах, а в обычном долге, – заметил я. – А представьте, что все обстоит иначе, представьте, что от сохранения этих бумаг зависит честь и счастье другой стороны, тогда как бы вы должны были поступить?

– Но…

– Договор есть договор, – отрубил я. – Его нельзя изменять как вздумается. Приняв доверие и дав слово, вы обязаны в точности выполнить все его условия. Вы не оправдаете оказанное вам доверие, если вернете или уничтожите бумаги, не заручившись согласием обеих сторон.

Выражение великого уныния медленно проступило у нее на лице.

– Наверное, вы правы, – произнесла она и замолчала.

Наблюдая за ней, я подумал: «Будь я мистером Грайсом или хотя бы В, я бы не сдвинулся с места, пока не разобрался в этом деле до конца, не узнал имен этих леди и не выведал, где хранятся эти драгоценные бумаги, которые, если верить миссис Белден, имеют такое большое значение». Но, не будучи ни первым, ни вторым, я мог лишь продолжать разговор в надежде, что она обронит какое-нибудь слово, способное направить дальнейшие расспросы в нужную сторону. Я повернулся к миссис Белден, намереваясь что-то сказать, как вдруг мое внимание привлекла фигура выходившей из черного хода соседнего дома женщины, которая, судя по ветхой одежде и неуклюжести движений, являла собою яркий образец горемык, о которых мы говорили за ужином. Жуя хлебную корку, которую выбросила, выйдя на улицу, нищенка проковыляла по дорожке; пронизывающий весенний ветер трепал ее жалкое платье, дырявое и замызганное, открывая поношенные башмаки, все в уличной грязи.

– Вот человек, который может вас заинтересовать, – сказал я.

Миссис Белден словно пробудилась от забытья. Медленно поднявшись, она выглянула в окно и мгновенно смягчившимся взглядом осмотрела жалкое существо.

– Несчастная, – промолвила она. – Но сегодня я немногим смогу ей помочь. Сытный ужин, вот все, что я смогу ей дать.

И она вышла через парадную дверь, обогнула дом, направляясь к кухне, и в следующую секунду голос оборванки протяжно произнес: «Храни вас Господь!» По-видимому, ей было предложено что-то из аппетитных продуктов, которыми изобиловала кладовая миссис Белден.

Но одного ужина ей оказалось мало. Через довольно продолжительное время, проведенное, насколько я мог судить, за жеванием, я снова услышал тот же голос, на этот раз просивший о приюте.

– Сарай или дровяник, любое место, где можно переждать ветер…

И она завела долгий рассказ о своих нуждах и болезнях, до того жалобный, что я не удивился, когда миссис Белден, вернувшись, сообщила, что, вопреки своему решению, позволила женщине полежать до утра у камина.

– У нее такой искренний взгляд, – сказала она, – и благотворительность – мое единственное утешение в жизни.

Заминка, вызванная этим происшествием, прервала наш разговор. Хозяйка ушла наверх, и я, на время оставшись один, получил возможность обдумать услышанное и определиться с будущими действиями. Я как раз пришел к выводу, что миссис Белден в одинаковой степени способна поддаться как своему желанию уничтожить хранящиеся у нее бумаги, так и моим убеждениям не делать этого, когда услышал ее крадущиеся шаги сначала на лестнице, а потом у парадной двери. Не зная, что миссис Белден задумала, я взял шляпу и, не мешкая, последовал за ней. Она шла к главной улице, и я сперва подумал, что ей понадобилось сходить к кому-то из соседей или, возможно, в гостиницу, но размеренный шаг, которым вскоре сменилась ее торопливая походка, убедил меня в том, что путь ей предстоит неблизкий. Через какое-то время мы миновали гостиницу с ее пристройками и даже маленькую школу, крайнее здание с этой стороны городка. Что бы это значило?

Но дрожащая фигура продолжала идти вперед, ее силуэт в плотной шали и аккуратной шляпке постепенно растворялся в уже сгустившейся темноте апрельской ночи. Я тоже не останавливался, но ступал по земле вдоль дороги, чтобы она не услышала моих шагов и не обернулась. Наконец мы оказались у моста. Я услышал, как миссис Белден перешла его, потом всякие звуки прекратились. Она становилась и явно прислушивалась. Мне останавливаться было нельзя, поэтому, втянув голову в плечи, я прошел мимо нее по дороге, но спустя некоторое время остановился и пошел обратно, зорко всматриваясь, не появится ли идущая мне навстречу фигура, пока снова не оказался у моста. Ее там не было.

Уже не сомневаясь, что миссис Белден поняла, для чего я поселился в ее доме, и специально выманила меня оттуда, чтобы дать Ханне возможность уйти, я был готов броситься назад, чтобы занять свой столь опрометчиво оставленный пост, когда меня остановил странный звук, донесшийся откуда-то слева. Шел он с берега чахлого ручейка, протекавшего под мостом, и был похож на скрип старых дверных петель.

Перепрыгнув через ограждение, я стал кое-как спускаться по покатому склону в направлении, откуда донесся звук. Из-за темноты я продвигался медленно, и у меня уже начали появляться сомнения, не послышалось ли мне, как вдруг небо прорезала неожиданная вспышка молнии и я увидел перед собой то, что мне показалось старым сараем. По ленивому журчанию воды поблизости я определил, что сооружение это стоит где-то на краю ручья, поэтому остановился, но почти сразу услышал рядом с собой тяжелое дыхание и какой-то стук, как будто кто-то перебирался через кучу досок, а потом внутри сарая вспыхнул слабый голубой огонек, и сквозь перекошенную дверь я увидел миссис Белден с горящей спичкой в руке, которая крутила головой, осматривая окружавшие ее стены. Боясь дышать, чтобы не вспугнуть ее, я наблюдал, как она повернулась, подняла голову и посмотрела на крышу, такую старую, что бóльшая ее часть провалилась, открыв вид на небо, потом на пол, такой же ветхий, и наконец на маленькую жестяную коробочку, которую достала из-под шали и положила у ног. Как только я увидел эту коробочку, мне сразу стало ясно, зачем миссис Белден пришла сюда. Она хотела спрятать то, что не осмеливалась уничтожить. Почувствовав облегчение, я уже хотел было шагнуть вперед, но тут спичка в ее руке погасла. Пока она зажигала новую, я решил, что будет лучше не вызывать у нее подозрений своим внезапным появлением в такое время, тем самым поставив под угрозу все дело, а дождаться, пока она уйдет, и забрать коробочку. Я зашел за угол сарая и стал ждать, понимая, что, если попытаться заглянуть в дверь, можно оказаться замеченным из-за частых вспышек молний, которые теперь сверкали со всех сторон. Шли минуты этого странного чередования густой темноты и ярчайшего света, а миссис Белден все не выходила. Наконец, когда я хотел уже нетерпеливо выйти из своего убежища, она появилась и побрела обратно к мосту. Решив, что она отошла уже достаточно далеко и не услышит меня, я, на всякий случай стараясь не шуметь, вошел в сарай. Конечно же, там было темно, как в подземном царстве, но, слава богу, я курю, поэтому тоже имел при себе спички. Я зажег одну спичку и поднял над головой, но ее свет был очень слабым, а я не знал, где искать, поэтому она погасла до того, как я успел достаточно внимательно осмотреть место, в котором находился. Пришлось зажечь еще одну, но даже несмотря на то, что я сосредоточил внимание на одном месте, а именно на полу у себя под ногами, она тоже сгорела полностью, прежде чем я заметил хоть какое-то указание на то, где миссис Белден спрятала коробочку. И тут я в первый раз осознал сложность стоявшей передо мною задачи. Она, возможно, еще до выхода из дома решила, в какой части этого старого сарая спрятать свое сокровище, у меня же не было никаких указателей, я мог лишь жечь спички. И я жег их. Целая дюжина была зажжена и сгорела до того, как я хотя бы убедился, что коробочка не спрятана под грудой старья в одном из углов, и лишь когда в руке у меня осталась последняя спичка, я заметил, что одна из поломанных половиц немного сдвинута с места. Одна спичка на то, чтобы поднять половицу, обследовать пространство под ней и, если коробочка окажется там, аккуратно ее достать! Решив не тратить столь скудный запас, я в темноте встал на колени, взялся за половицу и обнаружил, что она не закреплена. С силой провернув доску, я выломал ее и отложил в сторону, а потом зажег спичку и заглянул в открывшуюся таким образом дыру. Мой взгляд натолкнулся на что-то, коробку или камень – я не понял, но, когда я потянулся за ней, спичка выпала у меня из пальцев. Сокрушаясь от собственной нерадивости, но вознамерившись во что бы то ни стало добраться до увиденного, я опустил руку поглубже в дыру и в следующую секунду овладел объектом своего любопытства. Это было коробочка!

Обрадовавшись успешному исходу поисков, я собрался уходить, желая одного – вернуться домой раньше миссис Белден. Было ли это возможным при ее преимуществе в несколько минут? Мне пришлось бы обгонять ее на дороге, а это грозило разоблачением. Стоит ли игра свеч? Я решил, что стоит.

Выйдя на дорогу, я пошел быстрым шагом и какое-то время продолжал так идти, не догоняя и не видя ее, но, зайдя за поворот, неожиданно наткнулся на миссис Белден, которая стояла посреди дороги и смотрела назад. В некотором замешательстве я прошмыгнул мимо, ожидая, что она попытается остановить меня. Но она не сказала ни слова. Сейчас я уже сомневаюсь в том, что тогда она вообще видела или слышала меня. Пораженный таким обхождением и еще более удивленный тем, что она не стала следовать за мной, я посмотрел назад и увидел то, что приковало миссис Белден к месту и заставило позабыть о моем присутствии. Сарай позади нас пылал!

В тот же миг стало понятно, что это дело моих рук. Я уронил недогоревшую спичку, и она упала на какое-то горючее вещество.

Пораженный этим зрелищем, я тоже замер. Все выше и выше вздымались красные языки пламени, все ярче и ярче становились отблески на тучах над ними и на ручье внизу. Завороженный этим зрелищем, я забыл о миссис Белден. Но короткий, взволнованный вздох неподалеку вскоре напомнил мне о ее присутствии, и, подойдя чуть ближе, я услышал, как она голосом человека, разговаривающего во сне, произнесла: «Что ж, я не хотела этого. – А потом добавила тише и с ноткой удовлетворения: – Но так оно и лучше. Желание Мэри исполнилось, и винить некого».

Дожидаться еще каких-либо признаний я не стал. Если миссис Белден пришла к такому заключению, задерживаться здесь она не станет, тем более что отдаленные крики и топот бегущих ног указывали на то, что орава деревенских мальчишек уже спешит на пожар.

Вернувшись в дом, я первым делом убедился в том, что ничего дурного не произошло из-за того, что я неосмотрительно оставил его на милость нищенки, которую пустила миссис Белден, потом пошел в свою комнату и осмотрел коробку. Это был аккуратный жестяной ящичек, запертый на замок. Оценив его вес и убедившись, что в нем не может находиться ничего тяжелее нескольких листов бумаги, я спрятал его под кровать и вернулся в гостиную. Едва я успел усесться и открыть книгу, как вошла миссис Белден.

– Ну и ночка! – воскликнула она, снимая шляпку и открывая разгоряченное от длительной прогулки, но утратившее былую напряженность лицо. – Гроза гремит, где-то дальше по улице пожар, и вообще жуть. Надеюсь, вы не скучали, – продолжила она, внимательно всматриваясь в мое лицо, которому я изо всех сил старался придать безмятежный вид. – У меня было одно дело, но я не думала, что задержусь так долго.

Я ответил что-то, и миссис Белден пошла закрывать дом.

Я подождал, но хозяйка не вернулась; вероятно, боясь выдать себя, она пошла в свою комнату, предоставив мне самому о себе позаботиться. Должен признаться, я был рад этому. Дело в том, что я вряд ли выдержал бы еще какие-нибудь потрясения и с большим облегчением отложил дальнейшие действия на утро. Как только гроза закончилась, я лег в постель и после нескольких безуспешных попыток все же смог заснуть.

Глава 29

Исчезнувший свидетель

Я прочь бежала, восклицая: Смерть![28]

Джон Мильтон. Потерянный рай

– Мистер Рэймонд!

Голос был тихим и заискивающим. Он проник в сон, разбудил меня и заставил открыть глаза. Ночная мгла уже начала рассеиваться, и в робком утреннем свете я увидел стоявшую у открытой двери в столовую жалкую фигуру нищенки, принятой вчера в дом. В недоумении и злости я уже хотел попросить ее уйти, когда она, к моему величайшему изумлению, достала из кармана красный носовой платок, и я узнал В.

– Прочитайте, – сказал он, сунув мне в руку маленькую бумажку, и, не произнеся более ни слова, покинул комнату, затворив за собой дверь.

Взволнованный, я встал, подошел к окну и в стремительно набирающем силу свете сумел разобрать грубо нацарапанные строки:

Она здесь, я видел ее в небольшой комнатке на втором этаже (меж двух комнат), расположенной над столовой. Дождитесь восьми часов, потом поднимайтесь. Я как-нибудь выманю миссис Б. из дома.

Значит, Ханна находилась в доме и слух меня не подвел, когда накануне вечером мне показалось, что я услышал шаги над головой.

Чувствуя большое облечение и одновременно волнение, вызванное возможной встречей лицом к лицу с той, кому, по всей вероятности, была известна жуткая тайна убийства мистера Ливенворта, я снова лег, намереваясь отдохнуть еще часок, но вскоре отчаялся заснуть и стал вслушиваться в звуки пробуждающейся жизни, которые начали раздаваться в доме и окрестностях.

Поскольку В, уходя, закрыл дверь, я с трудом услышал, как миссис Белден спустилась по лестнице, но короткое удивленное восклицание, которое она издала, войдя в кухню и увидев, что черный ход открыт, а нищенка исчезла, прозвучал достаточно отчетливо, и на мгновенье я задумался, правильно ли В поступил, исчезнув так бесцеремонно. Но он не зря заранее изучал характер миссис Белден. Когда она, готовя завтрак, вошла в комнату, соседнюю с моей, я услышал, как она сказала себе:

– Несчастная! Она так долго жила в полях и на обочинах, что уже не может провести в доме целую ночь.

Завтрак стал для меня настоящим испытанием. Усилия, которые я прилагал, чтобы есть и казаться беззаботным, разговаривать и не проговориться… Не хотел бы я снова через это пройти! Но наконец он закончился, и я остался в своей комнате один, с трепетом ожидая долгожданного разговора. Медленно тянулись минуты, пробило восемь, и как только стих последний удар, раздался громкий стук в дверь черного хода и в комнату ворвался мальчик.

– У папы приступ! Миссис Белден! У папы приступ! Идемте скорее!

Движимый естественным порывом, я вскочил и поспешил в кухню, едва не столкнувшись в двери с взволнованной миссис Белден.

– Бедный дровосек слег с приступом, – сказала она. – Не могли бы вы присмотреть за домом, пока я схожу и узнаю, чем ему можно помочь? Задерживаться я не буду.

И не дождавшись ответа, она схватила шаль, накинула ее на себя и вышла на улицу следом за мальчишкой, который от возбуждения ни секунды не стоял спокойно.

Мгновенно дом наполнился мертвенной тишиной, и мое сердце сжалось от страха, подобного которому мне ощущать еще не приходилось. На миг мне показалось, что я не смогу выйти из комнаты, подняться наверх и встретиться с девицей, но на лестнице необычный страх покинул меня, а его место заняло некое воинственное любопытство, которое заставило меня распахнуть дверь наверху, к которой я подошел с горячностью, новой для моего характера.

Я оказался в просторной спальне, которую этой ночью явно занимала миссис Белден. Отмечая некоторые признаки того, что она провела беспокойную ночь, я подошел к двери комнаты, указанной в записке В. Она представляла собой грубую конструкцию из сколоченных вместе и кое-как выкрашенных сосновых досок. Остановившись перед ней, я прислушался. Все было тихо. Подняв щеколду, я попытался войти. Дверь оказалась запертой. Еще немного постояв, я приложил ухо к замочной скважине. Ни звука не доносилось изнутри, в могиле и то не было бы так тихо. Охваченный благоговейным страхом и не зная, как поступить, я задумался. Неожиданно я подумал, что, возможно, существует еще одна дверь, ведущая в эту комнатку из другой комнаты, расположенной на противоположной стороне зала. Я поспешил к ней и взялся за ручку. Но она оказалась так же надежно заперта, как и предыдущая. Заключив, что без применения силы внутрь не попасть, я заговорил. Позвав девицу по имени, я приказал ей открыть дверь. Не получив ответа, я со строгими нотками в голосе сказал:

– Ханна Честер, вы обнаружены. Если не откроете, нам придется выломать дверь. Давайте не будем тянуть время, открывайте немедленно.

Ответа не последовало.

Отступив на шаг, я бросился всем весом на дверь. Она угрожающе скрипнула, но не поддалась.

Повременив лишь для того, чтобы убедиться, что внутри не происходит никакого движения, я снова надавил на нее, на этот раз со всей силой. Дверь слетела с петель, и я провалился в комнату до того душную, холодную и темную, что замер на мгновенье, чтобы собраться с чувствами, прежде чем решиться осмотреться. Хорошо, что я это сделал. В следующее мгновение от вида бледного и неподвижного красивого ирландского лица, глядевшего на меня из вороха постельного белья на кровати у стены, меня пробрало таким смертным холодом, что не будь этого короткого приготовления, я бы серьезно испугался. Меня охватило липкое недоброе предчувствие, и, повернувшись к молчаливой фигуре, лежащей так близко, и увидев, с какой мраморной неподвижностью она застыла под лоскутным пледом, я спросил себя, как может сон так походить на лик смерти, ибо у меня не было серьезных сомнений в том, что передо мною спящая женщина. В комнате было слишком много свидетельств беззаботной жизни, чтобы делать какие-либо иные выводы. Одежда, оставленная на полу так, словно она ее только что сняла, объемная миска с едой, дожидающаяся на кресле у двери, – даже мимолетного взгляда на нее было достаточно, чтобы увидеть, что среди прочего там было и то блюдо, которое мы ели на завтрак, – и все вокруг говорило о цветущей жизни и беспечной вере в завтрашний день.

И все же чело, повернутое к балкам незаконченной стены, было таким бледным, приоткрытые глаза были такими стеклянными, а рука, лежащая на покрывале, такой неподвижной, что от мысли о прикосновении к существу, впавшему в столь глубокую бессознательность, меня бросило в дрожь. Но прикоснуться было необходимо. Любой крик, который я мог издать в ту минуту, был не в силах пронзить этих оглохших ушей. Собравшись с духом, я наклонился и поднял руку, которая лежала на покрывале, точно в насмешку, ожогом вверх, намереваясь заговорить, позвать, сделать что-нибудь, что угодно, чтобы разбудить ее. Однако от первого же прикосновения к руке невыразимый ужас сковал меня. Она была не только холодной, как лед, но и окоченевшей. Уронив ее, я снова всмотрелся в лик девицы. Боже правый! Имела ли когда-либо жизнь подобное обличье? Какой сон рождает столь бледные оттенки, такое обличительное оцепенение? Наклонившись еще раз, я присмотрелся к ее губам. Ни дыхания, ни движения. Потрясенный до глубины души, я сделал последнюю попытку. Разорвав одежды, я положил руку ей на сердце. Оно было неподвижно, как камень.

Глава 30

Сожженные бумаги

Ты мне дороже был мужей достойных[29].

Уильям Шекспир. Генрих IV

Я не уверен, что сразу же обратился за помощью. Жуткое потрясение, постигшее меня именно в ту минуту, когда жизнь и надежда кипели сильнее всего, внезапное крушение всех планов, основанных на ожидаемых показаниях этой женщины, и самое страшное – ужасающее совпадение между неожиданной смертью и тяжелым положением, в котором виновная сторона, кто бы это ни был, предположительно пребывала в это время, было слишком очевидным, чтобы предпринимать какие-либо немедленные шаги. Я мог лишь стоять и взирать на умиротворенное лицо предо мною, улыбающееся в вечном покое, словно говоря, что смерть совсем не так страшна, как мы привыкли думать, и дивиться провидению, которое принесло нам страх вместо облегчения, осложнение вместо облегчения, разочарование вместо успеха. Ибо, как ни красноречива смерть даже на незнакомых и нелюбимых лицах, причины и последствия этой имели слишком большое значение, чтобы позволить себе предаваться скорби. Ханна-девица, растворилась в Ханне-свидетельнице.

Но постепенно выражение ожидания, которое я заметил, осматривая уста и наполовину открытые веки, привлекло мое внимание, и я склонился над нею, снедаемый интересом иного рода и спрашивая себя, действительно ли она мертва и не поможет ли немедленное медицинское вмешательство. Однако чем внимательнее я всматривался, тем больше убеждался, что она мертва уже несколько часов; и смятение, вызванное этой мыслью, вместе с раскаянием в том, что я не повел себя решительнее вчера, когда можно было ворваться в укрытие этой несчастной и прервать, если не прекратить, исполнение рока, заставило меня задуматься о своем нынешнем положении. Оставив ее, я вышел в соседнюю комнату, распахнул окно и привязал к створке красный платок, который предусмотрительно захватил с собой.

В тот же миг какой-то юноша, которого я счел В, хотя он не имел ни малейшего сходства ни в одежде, ни в выражении лица с внешностью того молодого человека, которого я видел до сих пор, вышел из дома жестянщика и направился к дому, в котором находился я.

Заметив, что он бросил быстрый взгляд в моем направлении, я вышел из комнаты и ждал его наверху лестницы.

– Ну что? – шепнул он, войдя и встретив мой взгляд. – Видели ее?

– Да, – горько ответил я. – Видел.

Он взбежал по ступенькам ко мне.

– И она созналась?

– Нет. Я не разговаривал с ней. – И видя, что мой тон и выражение лица встревожили В, я повел его в комнату миссис Белден, спросив по дороге: – Что вы имели в виду, когда сегодня утром сообщили, что видели ее, и указали комнату, в которой я могу ее найти?

– То, что сообщил.

– То есть вы побывали в ее комнате?

– Нет, я был только снаружи. Вчера, когда вас с миссис Белден не было дома, я, заметив свет, подполз по крыше к самому краю и, заглянув в окно, увидел, как она ходит по комнате. – Тут он, видимо, заметил, как я поменялся в лице, потому что остановился и воскликнул: – Что случилось?

Я больше не мог сдерживаться.

– Идемте, сами увидите. – И, проведя его к небольшой комнате, которую покинул совсем недавно, я указал на застывшее на кровати тело. – Вы сообщили, что я найду Ханну здесь, но не сообщили, что в таком состоянии.

– Боже мой! – вскричал он. – Мертва?

– Да, – ответил я. – Мертва.

Он как будто не мог поверить в это.

– Но это невозможно! Она крепко спит, приняла наркотик…

– Это не сон, – возразил я. – А если и сон, то она не проснется никогда. Смотрите!

Я снова взял руку Ханны, отпустил, и та всем весом безвольно упала на кровать.

Похоже, это убедило его. Постепенно успокаиваясь, он стоял и смотрел на девушку с очень странным выражением лица. А потом вдруг повернулся и принялся осматривать лежащие на полу предметы одежды.

– Что вы делаете? – поинтересовался я. – Что-то ищите?

– Я ищу бумажный пакетик, из которого она принимала вчера вечером лекарство. Я видел, как она это делала. А-а, вот он! – воскликнул В, поднимая кусочек бумаги, который лежал у кровати на полу.

– Позвольте взглянуть, – в волнении попросил я.

Он передал мне пакетик, на внутренней стороне которого я с трудом рассмотрел следы мельчайшего белого порошка.

– Это важно, – заявил я, аккуратно закрывая пакетик. – Если остатков этого порошка хватит, чтобы определить, что это яд, мы узнаем причину смерти Ханны, и можно будет говорить о самоубийстве.

– Я в этом не уверен, – возразил он. – Если судить по выражению ее лица, а я считаю, что неплохо разбираюсь в лицах, она не больше меня догадывалась, что принимает яд. Она выглядела не только спокойной, но даже радостной, а когда проглотила порошок, на лице ее появилась какая-то глуповато-торжествующая улыбка. Если миссис Белден дала ей эту дозу, сказав, что это лекарство…

– Этого мы пока не знаем, как и того, была эта, как вы выражаетесь, доза ядовитой или нет.

Он пожал плечами и указал сперва на блюдо с завтраком, а потом на выломанную дверь.

– Да, – сказал я в ответ на его вопросительный взгляд, – миссис Белден побывала здесь сегодня утром и, уходя, заперла дверь, но это не доказывает ничего, кроме того, что у нее не было никаких сомнений в благополучии Ханны.

– И бледное лицо на смятой подушке не поколебало ее уверенности?

– Возможно, в спешке она не посмотрела на нее, просто поставила поднос и ушла?

– Не хочу никого подозревать, но это довольно странное совпадение.

Это задело меня за больное место, и я отступил на шаг.

– Как бы там ни было, – сказал я, – нет смысла стоять здесь и гадать, что произошло. У нас слишком много дел. Идемте!

И я бросился к двери.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он. – Вы не забыли, что это всего лишь эпизод одной большой загадки, которую нас прислали сюда решить? Если девица была убита, мы обязаны это установить.

– Оставим это коронеру. Это дело ушло у нас из рук.

– Я знаю, но мы могли бы, по крайней мере, сделать опись комнаты и всего, что в ней находится, прежде чем отдавать дело постороннему человеку. Наверняка мистер Грайс рассчитывает на это.

– Я осмотрел комнату. Все сфотографировано у меня в голове. Я боюсь только, что никогда этого не забуду.

– А тело? Вы обратили внимание на позу? Как расположено постельное белье? Отсутствие следов борьбы или страха? Спокойствие на лице? Расслабленное падение рук?

– Да, да! Не заставляйте меня снова на это смотреть.

– А висящая на стене одежда? – Он стал перечислять, указывая на каждый предмет. – Видите? Ситцевое платье, шаль, не та, в которой она предположительно сбежала, а черная, возможно, принадлежащая миссис Белден. Потом этот комод. Здесь несколько предметов нижнего белья с именем… Посмотрим. А-а, хозяйки дома, но явно меньшего размера, чем то, что она носит. Значит, сшито для Ханны, но, как видите, обозначено ее собственным именем, чтобы не вызвать подозрений. Теперь одежда на полу. Все новое и отмечено таким же образом. Далее. Эге! Смотрите-ка! – вдруг воскликнул он.

Я подошел к месту, где стоял он, наклонился и увидел миску, полную бумажного пепла.

– Я видел, как она возилась с чем-то в этом углу, но не знал, что это. Неужели она все же покончила с собой? Она явно уничтожила здесь то, что никто не должен был увидеть.

– Не знаю, – сказал я. – Но надеюсь, что это так.

– Ни кусочка, ни обрывочка не сохранилось. Как жаль, что нельзя узнать, что это было.

– Миссис Белден должна разгадать эту загадку, – предположил я.

– Миссис Белден должна разгадать всю загадку, – ответил он. – Тайна убийства Ливенворта зависит от этого. – Потом, внимательно посмотрев на пепел, добавил: – Кто знает, возможно, здесь было признание.

Это предположение казалось очень вероятным.

– Что бы это ни было, – сказал я, – от него остался один пепел. Нужно смириться с этим фактом и попытаться использовать его в наших целях.

– Да, – вздохнул он, – это верно. Но мистер Грайс никогда меня не простит. Никогда. Он скажет, что я должен был счесть подозрительным то, что Ханна принимает лекарство в ту самую минуту, когда следствие вышло на нее.

– Но она не знала этого. Она же не видела вас.

– Мы не знаем, что она видела и что видела миссис Белден. Женщины – это загадка. Обычно я могу дать фору наихитрейшей особе женского пола, но здесь, должен признаться, к своему стыду я чувствую себя наголову разбитым.

– Ничего, – утешил его я, – еще ничего не закончилось. Кто знает, что принесет разговор с миссис Белден. Кстати сказать, она скоро возвращается, мне нужно приготовиться к встрече. Теперь все зависит от того, известно ей о трагедии или нет. Надеюсь, я смогу это выяснить. Вполне может быть, что она ничего не знает.

Вытолкав его из комнаты, я прикрыл за собой дверь и спустился вниз.

– Вам нужно кое-что сделать, – сказал я. – Немедленно пошлите телеграмму мистеру Грайсу об этом непредвиденном происшествии.

– Хорошо, сэр.

И он бросился к двери.

– Подождите, – остановил его я. – У меня может не быть другой возможности этого сказать. Вчера миссис Белден получила два письма, одно в большом конверте, другое в маленьком. Если бы вы смогли выяснить, откуда их послали…

Он засунул руку в карман.

– Думаю, нам не придется далеко ходить, чтобы узнать, откуда пришло одно из них. Боже правый! Я потерял его!

Не успел я и глазом моргнуть, как В взбежал по лестнице и скрылся.

В тот же миг я услышал, как стукнула калитка.

Глава 31

Вот тут и начинается история[30]

– Это был обман! Никто не заболел. Меня разыграли, нагло разыграли!

Миссис Белден, раскрасневшаяся, гневно раздувая ноздри, вошла в комнату и стала снимать шляпку, но неожиданно остановилась и воскликнула:

– Что стряслось? Почему вы так на меня смотрите?

– Случилось что-то очень важное, – ответил я. – Вы уходили ненадолго, но за это время кое-что обнаружилось… – Тут я намеренно замолчал, надеясь, что напряженное ожидание заставит эту женщину как-то выдать себя, однако она, хотя и побледнела, выказала гораздо меньше чувств, чем я ожидал. – И это может иметь очень важные последствия.

К моему изумлению, миссис Белден разрыдалась.

– Я так и знала, я так и знала! – воскликнула она сквозь слезы. – Я же говорила, что не получится это скрыть, если кого-то пустить в дом, она такая беспокойная. Но я забыла… – Вдруг ее взгляд наполнился страхом. – Вы не сказали, что обнаружили. Может, это не то, что я думаю, может…

Я решительно прервал ее:

– Миссис Белден, я скажу прямо. Женщина, которая во время проведения полицейского расследования принимает в свой дом и укрывает такого важного свидетеля, как Ханна, должна быть готова услышать, что ее усилия оказались слишком успешными, что ее желание скрыть важные сведения исполнилось, что полиция в ярости и что на невинную особу, которую показания этой девицы могли спасти в глазах общества, если не служителей закона, может лечь несмываемое пятно подозрения.

Глаза миссис Белден, не отрывавшиеся от меня, пока я обращался к ней, испуганно вспыхнули.

– Что вы имеете в виду? – промолвила она. – Я не сделала ничего дурного, я всего лишь пыталась спасти… Я… я… Но кто вы такой? Какое вы имеете отношение ко всему этому? Какое вам дело до того, что я делаю или не делаю? Вы говорили, что вы адвокат. Вас прислала Мэри Ливенворт проверить, как я выполняю ее указания, и…

– Миссис Белден, – сказал я, – сейчас не важно, кто я такой или для чего здесь нахожусь. Но чтобы мои слова приобрели больший вес, я скажу следующее: я не лгал, называя свое имя и профессию, я действительно друг обеих мисс Ливенворт, и все, что может коснуться их, меня интересует. Поэтому, когда я говорю, что смерть этой девицы ударит по Элеоноре Ливенворт…

– Смерть? Что значит – смерть?

Вскрик ее был слишком натуральным, а тон слишком испуганным, чтобы усомниться в том, что эта женщина не знает о случившемся.

– Да, – повторил я, – та, которую вы так долго и успешно прятали, теперь вне вашей власти. Осталось лишь ее мертвое тело, миссис Белден.

Наверное, до конца дней моих у меня в ушах будет звучать вопль, который она издала, и дикое «Я не верю, не верю!», с которым она выбежала из комнаты и бросилась наверх.

Никогда мне не забыть и последовавшей затем сцены рядом с покойной, когда миссис Белден стояла, заламывая руки, и сквозь слезы полным самого искреннего горя и ужаса голосом уверяла меня, что ничего не знала об этом, что вчера вечером оставила Ханну в прекрасном настроении, что действительно заперла ее в комнате, но что так она всегда поступала, когда в доме бывал кто-то чужой, и что если она умерла от какого-то приступа, то смерть ее была скорой и не мучительной, потому что ночью она ничего не слышала, хотя и прислушивалась, волнуясь, как бы Ханна не подняла шум и не разбудила меня.

– Но вы были здесь сегодня утром?

– Да, но я ничего не заметила. Я спешила и подумала, что она спит, поэтому просто оставила все и ушла, заперев дверь, как обычно.

– Как странно, что она умерла именно этой ночью. Она вчера не жаловалась на здоровье?

– Нет, сэр, была даже веселее обычного, прямо светилась вся. Я и подумать не могла, что она хворает. Если бы я…

– Не могли подумать, что она хворает? – прервал ее голос. – Зачем тогда вчера вечером вы давали ей лекарство?

И из соседней комнаты у нас за спиной вошел В.

– Я не давала! – возразила миссис Белден, видимо, решив, что это я сказал. – Правда же, Ханна? Правда, бедная девочка? – прошептала она, поглаживая безжизненную руку с искренней жалостью и раскаяньем.

– Тогда откуда оно у нее? Где она взяла лекарство, если не вы его ей дали?

На этот раз миссис Белден, видимо, поняла, что к ней обращаюсь не я, а кто-то другой, потому что повернулась и с удивлением посмотрела на постороннего человека.

– Я не знаю, кто вы, сэр, но могу сказать, что она вчера не принимала никаких лекарств, потому что ничем не болела, насколько мне известно.

– Но я видел, как она глотала порошок.

– Видели? Либо мир сошел с ума, либо я! Вы видели, как она глотала порошок? Как вы могли это видеть, если она круглые сутки сидела взаперти в комнате?

– Верно, но заглянуть в комнату с крыши совсем не трудно, сударыня.

– Ах, – отшатнулась она, – у меня в доме шпион! Я заслужила это. Я держала Ханну в четырех стенах и даже не проведывала по ночам. Но я не жалуюсь. Так что, вы видели, она принимала? Лекарство? Яд?

– Я не говорил, что яд.

– Но подразумевали. Вы думаете, что она отравилась, и я имею к этому отношение?

– Нет, – поспешил ответить я, – он не думает, что вы имеете к этому отношение. Он говорит, что видел, как Ханна проглотила что-то, ставшее, как он считает, причиной смерти, и лишь хочет знать, где она это взяла.

– Откуда мне знать? Я ей ничего такого не давала и не знала, что у нее что-то есть.

Почему-то я ей поверил, и у меня пропало желание продолжать этот разговор, тем более что каждая секунда оттягивала действие, которое нам должно было совершить. Поэтому, жестом дав понять В, что можно уходить, я взял миссис Белден за руку и попытался увести из комнаты. Но она воспротивилась и села у кровати, всем своим видом словно говоря: «Я не оставлю ее снова, и не просите, здесь мое место, и здесь я останусь». В, впервые проявивший упрямство, остался стоять на месте и взирал на нас с суровым выражением лица. Я снова велел ему поспешить, напомнив, что утро уже на исходе, а телеграмма мистеру Грайсу так и не послана.

– Я не выйду из комнаты раньше этой женщины. Если вы не дадите слово, что вместо меня будете наблюдать за ней, я не уйду.

Удивившись, я оставил миссис Белден и подошел к нему.

– Ваша подозрительность заходит слишком далеко, – прошептал я. – И мне кажется, что вы ведете себя грубо. Мы не видели ничего такого, чтобы за ней нужно было следить. К тому же здесь она ничего плохого сделать не сможет. Но если оттого, что я буду наблюдать за ней, вам станет спокойнее, то я это сделаю.

– Я не хочу, чтобы вы следили за ней здесь. Отведите ее вниз. Я не могу уйти, пока она здесь остается.

– Вы, кажется, начинаете вести себя как командир.

– Возможно. Не знаю. Если и так, то это потому, что у меня кое-что имеется.

– Что именно? Письмо?

– Да.

Настала моя очередь взволноваться. Я протянул руку.

– Позвольте взглянуть.

– Нет, пока эта женщина остается в комнате.

Видя, что он намерен стоять на своем, я вернулся к миссис Белден.

– Я вынужден просить вас пойти со мной, – сказал я. – Это не обычная смерть, нам придется вызывать коронера. Вам лучше перейти из комнаты вниз.

– Пусть приходит коронер. Он мой сосед. Я буду с несчастной девочкой, пока он не появится.

– Миссис Белден, – строго произнес я, – вы единственная знали о присутствии девушки в доме, и в этом положении вам лучше не навлекать на себя подозрения желанием оставаться в комнате, где лежит тело, дольше необходимого.

– Можно подумать, если я забуду о Ханне, то это докажет мое хорошее отношение к ней в прошлом.

– Если вы по моей просьбе спуститесь вниз, это не значит, что вы ее забыли. Оставаясь здесь, вы ничего не добьетесь и только навредите себе. Поэтому послушайтесь меня, иначе я буду вынужден оставить вас под наблюдением этого человека и сам пойду вызывать полицию.

Последний довод, похоже, пронял миссис Белден, потому что, с отвращением посмотрев на В, она встала со словами:

– Я в вашей власти. – После чего набросила платок на лицо бездыханной девицы и вышла из комнаты.

Спустя две минуты я уже держал в руках письмо, о котором говорил В.

– Это все, что я смог найти, сэр. Оно лежало в кармане платья, которое было на миссис Белден вчера вечером. Второе, вероятно, где-то спрятано, но у меня не было времени на его поиски. Впрочем, одного этого, думаю, будет достаточно. Второе вам не потребуется.

Едва ли заметив, как значительно В это произнес, я открыл письмо. Это был меньший из двух конвертов, которые миссис Белден прятала под шалью.

Дорогой друг!

Я в ужасной беде. Вы, любящая меня, должны знать об этом. Я не могу ничего объяснить, могу лишь молить вас об одном: уничтожьте то, что находится у вас, сегодня же, немедленно, без вопросов и сомнений. Согласие никого другого на это не требуется. Вы должны выполнить мою просьбу. Если откажетесь – я пропала. Сделайте же то, о чем я прошу, и спасите ту, что любит вас.

Адресовалось письмо миссис Белден, ни даты, ни подписи на нем не было, стоял лишь нью-йоркский почтовый штемпель, но я узнал почерк. Это была рука Мэри Ливенворт.

– Убийственное письмо, – сухо промолвил В. – И убийственная улика против того, кто его написал, и против женщины, которая его получила!

– В самом деле, это серьезная улика, – сказал я. – Была бы, если бы я не знал, что в письме говорится об уничтожении совершенно не того, о чем вы подумали. Здесь речь идет о бумагах, которые хранились у миссис Белден, не более.

– Вы уверены, сэр?

– Вполне. Но поговорим об этом позже. Вам пора послать телеграмму и сходить за коронером.

– Хорошо, сэр.

И на этом мы расстались. Он занялся своим делом, а я своим.

Миссис Белден я нашел расхаживающей по комнате внизу, оплакивающей свое положение и выдвигающей какие-то безумные предположения о том, что скажут о ней соседи, что подумает священник, что сделает какая-то Клара, и о том, как она жалеет, что не умерла до того, как ввязалась в это дело.

Сумев через какое-то время успокоить миссис Белден, я уговорил ее сесть и выслушать меня.

– Таким волнением вы только расстроите себя еще больше, – заметил я, – и вдобавок не приготовитесь к тому, через что вам скоро придется пройти.

И обуреваемый желанием утешить несчастную женщину, я сначала объяснил ей обстоятельства дела, а потом спросил, есть ли у нее друг, к которому можно, если что, обратиться.

К моему большому удивлению, миссис Белден ответила, что, хотя ее соседи – приятные люди, но среди них нет ни одного, к кому можно было бы обратиться в подобном случае за помощью или сочувствием, и что если я не сжалюсь над ней, то ей придется справляться одной.

– Как всегда, – заключила она. – Начиная со смерти мистера Белдена и заканчивая пожаром в прошлом году, из-за которого я потеряла все свои сбережения.

Меня тронуло то, что она, несмотря на слабость и непостоянство характера и обладая по меньшей мере одним достоинством – умением сочувствовать, страдала от нехватки друзей. Я без колебаний предложил ей свою помощь при условии, что она будет со мною совершенно откровенна, как того и требовало это дело. К счастью, она выразила готовность и сильнейшее желание рассказать мне все, что было ей известно.

– У меня и так в жизни сплошные тайны, – добавила она.

И я уверен, если бы тогда в дом вошел полицейский и попросил ее раскрыть тайны, порочащие ее сына, она бы тут же это сделала.

– Как мне хочется выйти на площадь и рассказать всем, что я сделала для Мэри Ливенворт! Но сначала, – она перешла на шепот, – скажите, Бога ради, как сейчас живут девочки? Я не осмелилась спросить об этом или написать. В газетах много пишут об Элеоноре, но в них нет ни слова о Мэри. А сама Мэри пишет только об опасности, которая ей угрожает, и о том, что ей грозит, если станут известны определенные факты. Говорите правду. Я не хочу причинить им вред, я просто хочу позаботиться о себе.

– Миссис Белден, – сказал я, – Элеонора навлекла на себя неприятности отказом рассказывать все, что от нее требовалось. Мэри Ливенворт… Но я не могу говорить о ней, пока не узнаю, что вы можете поведать. Ее нынешнее положение, как и положение ее двоюродной сестры, слишком ненормально, чтобы нам с вами его обсуждать. От вас мы хотим узнать вот что: как вы оказались замешаны в это дело и что стало известно Ханне, что заставило ее бежать из Нью-Йорка и искать прибежища здесь?

Но миссис Белден, сжимая и разжимая руки, смотрела на меня полным тревожного сомнения взором.

– Вы все равно мне не поверите, – сказала она, – но я не знаю, что стало известно Ханне. Я понятия не имею, что она увидела или услышала в ту роковую ночь. Она не рассказывала, а я не спрашивала об этом. Она только сказала, что мисс Ливенворт хотела, чтобы я спрятала ее у себя на время. Я любила Мэри Ливенворт и восхищалась ею, как никем другим, и согласилась…

– Вы хотите сказать, – прервал ее я, – что, узнав об убийстве, вы по просьбе мисс Ливенворт продолжали прятать у себя Ханну, ни о чем не спрашивая и не требуя объяснений?

– Да, сэр, вы не поверите, но это так. Я решила, раз Мэри прислала ее сюда, у нее были на то причины, и… и… Я не могу сейчас этого объяснить, все это со стороны кажется совсем другим, но я поступила именно так, как говорю.

– Весьма странное поведение. У вас, должно быть, имеются очень серьезные причины настолько слепо подчиняться Мэри Ливенворт.

– Сэр, – ахнула она, – я думала, все понимают, что Мэри – светлое юное существо, которое снизошло со своего высокого положения до любви ко мне, – каким-то образом связалась с преступником, и мне лучше ничего об этом не знать, делать то, что просят, и верить, что все будет хорошо. Я не принимала никаких решений, я просто следовала порыву. Я не могла поступить иначе, это не в моей природе. Когда меня просят что-то сделать для того, кого я люблю, я не могу отказать.

– И вы любите Мэри Ливенворт, женщину, которую, похоже, сами считаете способной на серьезное преступление?

– Я не говорила такого. Она может быть как-то связана с ним, хотя сама его не совершала. Она не способна на такое. Она слишком деликатна.

– Миссис Белден, – сказал я, – на основании чего вы делаете такие выводы? Что вам о ней известно?

Бледное лицо ее вспыхнуло.

– Даже не знаю, что ответить, – сказала она. – Это долгая история, и…

– Не нужно долгих историй, – прервал я. – Просто назовите одну, главную причину.

– А причина такая. Мэри находилась в положении, из которого ее не могло вырвать ничто, кроме смерти дяди.

– Как это?

Но тут нас прервал шум шагов, и, выглянув, я увидел, что В входит в дом один. Оставив миссис Белден, я пошел ему навстречу.

– Что случилось? – спросил я. – Вы не нашли коронера? Его нет дома?

– Нет, он уехал в экипаже осматривать тело мужчины, которого нашли в канаве милях в десяти отсюда рядом с воловьим хомутом. – И заметив мое облегченное выражение, а я был рад этой вынужденной задержке, добавил, выразительно подмигнув: – До него пришлось бы очень долго добираться… Если не сильно спешить… Пару часов, я думаю.

– В самом деле? – удивился я. – Плохие дороги?

– Очень. На лошади было бы дольше, чем на своих двух.

– Что ж, – сказал я, – для нас это даже лучше. Миссис Белден многое хочет рассказать и…

– Не хочет, чтобы ее прерывали. Я понял.

Я кивнул, и он направился к двери.

– Вы телеграфировали мистеру Грайсу? – спросил я.

– Да, сэр, – ответил он, остановившись.

– Думаете, он приедет?

– Да, сэр, даже если ему придется брести сюда пешком.

– Когда вы его ждете?

– Вы будете его ждать уже в три часа. А я буду среди гор печально созерцать свое измученное войско.

И не спеша надев шляпу, он вышел из дома и пошел по улице с видом человека, у которого впереди свободный день и он не знает, чем себя занять.

Миссис Белден, получив возможность поведать свою историю, тут же принялась за дело, и вот ее рассказ.

Глава 32

Рассказ миссис Белден

Проклятая, губительная Жадность, Извечный враг Любви и Чести. ………………. Не властно зло Без женского участия.

Джозеф Трапп. Абра-Мюле, или Любовь и империя

В следующем июле исполнится год, как я впервые увидела Мэри Ливенворт. В то время я жила скучнейшей, однообразной жизнью. Любила прекрасное, ненавидела отвратительное. Меня тянуло ко всему романтическому и незаурядному, но стесненные обстоятельства и одиночество вдовства обрекли меня проводить дни за бесконечным скучным шитьем. И уже начало казаться, что тень безотрадной старости начинает наползать на меня, как однажды утром, когда у меня было особенно тоскливо на душе, Мэри Ливенворт переступила порог моего дома и одной улыбкой изменила всю мою жизнь.

Вам это может показаться преувеличением, особенно если я скажу, что она зашла ко мне по делу, – кто-то сказал ей, что я неплохо управляюсь с иголкой, – но если бы вы видели ее в тот день, когда она появилась у меня, если бы обратили внимание на взгляд, с которым она подошла ко мне, и улыбку, с которой ушла, вы бы простили глупость романтической старой женщине, которая в этой милой юной леди увидела прекрасную принцессу. Скажу честно, меня ослепили ее красота и обаяние. И когда спустя несколько дней она снова зашла и, сев рядом со мной, стала говорить, как устала от слухов и гостиничной суеты, как радуется возможности сбежать, чтобы спрятаться у того, с кем можно побыть ребенком, которым она и была в душе, я испытала, наверное, самое большое счастье в своей жизни. Ее желание я встретила со всем теплом, которое вызывало ее поведение, и вскоре она уже сидела и жадно слушала рассказ о моей прошлой жизни, который я преподнесла в виде забавной аллегории.

На следующий день она снова оказалась рядом со мной на том же месте, и на следующий все повторилось. Она всегда слушала, глядя на меня жадным, смеющимся взглядом, ее беспокойные руки хватали все, к чему прикасались, а все, что хватали, ломали.

Но на четвертый день она не пришла, как и на пятый, и на шестой. Я снова почувствовала, как та тень наползает на меня, но однажды, когда сумерки заката начали сгущаться в ночную тьму, она прошмыгнула в дверь, незаметно подошла и закрыла мне глаза ладошками с таким звонким смехом, что я вздрогнула от неожиданности.

– Вы меня не понимаете, – сказала она, сбрасывая плащ и являя себя во всем великолепии роскошного вечернего наряда, – я и сама себя не понимаю. Это, наверное, глупо, но я почувствовала, что должна сбежать и рассказать кому-то об этом. Сегодня мне в глаза заглянула одна пара глаз, и впервые в жизни я чувствую себя женщиной и королевой. – В ее взгляде стыдливость боролась с гордостью. Она снова накинула плащ и, рассмеявшись, промолвила: – Вас посетила фея? Лучик солнечного света на короткий миг проник в вашу темницу вместе со смехом Мэри, ее белоснежными шелками и сверкающими бриллиантами? Скажите! – Она погладила меня по щеке и улыбнулась так ласково, что даже сейчас, после всех ужасов, когда я вспоминаю об этом, мне на глаза наворачиваются слезы.

– Значит, за вами пришел принц? – шепнула я, намекая на сказку, которую рассказывала ей в прошлый раз. В этой сказке девушка всю жизнь жила в нищете, дожидаясь благородного рыцаря, который должен был забрать ее из лачуги во дворец, и умерла в ту самую минуту, когда единственный любивший ее мужчина, честный крестьянин, которого девушка из гордости отвергла, пришел к ней с богатством, которое он день за днем копил для нее.

После этих слов она вспыхнула и шагнула к двери.

– Не знаю. Я не боюсь. Я… Я не думаю о таком. Принца не так-то просто заполучить, – пробормотала она.

– Как, вы уходите? – воскликнула я. – Одна? Позвольте проводить вас.

Но она покачала прекрасной головой.

– Нет, нет, это испортит всю романтичность. Я пришла к вам, как фея, и уйду, как фея.

И вспыхнув, как лунный лучик, она выскользнула в ночь и уплыла прочь по улице.

Когда она появилась в следующий раз, я заметила в ней лихорадочное возбуждение, которое убедило меня, даже сильнее, чем показное добродушие, проявленное во время нашего прошлого разговора, что ее сердце тронуто вниманием поклонника. Она и сама намекнула на это, когда, дослушав мою сказку до обычного счастливого конца с поцелуями и свадьбой, промолвила грустным голосом: «А я никогда не выйду замуж», и прибавила такой долгий вздох, что я решилась спросить, возможно, потому, что знала, что у нее нет матери:

– Почему же? Что может заставить эти алые губки говорить, будто их хозяйка никогда не выйдет замуж?

Она бросила на меня быстрый взгляд и опустила глаза. Я испугалась, что обидела ее, и притихла, но тут она ответила ровным, тихим голосом:

– Я сказала, что никогда не выйду замуж, потому что единственный мужчина, который мне нравится, не может стать моим мужем.

Все, что есть романтического у меня в душе, тут же пробудилось.

– Почему? Что вы имеете в виду? Расскажите!

– Рассказывать нечего, – сказала она. – Просто я оказалась настолько слабой, что… – Она была гордой девушкой, поэтому не захотела говорить «полюбила». – Увлеклась одним человеком, но дядя ни за что не разрешит мне выйти за него.

И она встала, как будто собираясь уходить, но я усадила ее обратно.

– За кого ваш дядя не позволит вам выйти? – спросила я. – Почему? Потому что он беден?

– Нет, дядя любит деньги, но не настолько. Да и мистер Клеверинг совсем не беден. В его родной стране у него прекрасный дом…

– Родной стране? – прервала я ее. – Он не американец?

– Нет, – ответила она. – Он англичанин.

Я заметила, что она произнесла это необычным тоном, но решив, что ее раздражает какое-нибудь нехорошее воспоминание, продолжила расспрашивать:

– Тогда какие тут могут быть сложности? Он не… – Я хотела сказать «ненадежен», но воздержалась.

– Он англичанин. – Эти слова она произнесла таким же горьким тоном, как раньше. – И этим все сказано. Дядя никогда не позволит мне выйти за англичанина.

Я удивилась. Такая несерьезная причина не приходила мне в голову.

– У него совершенная мания на этот счет, – продолжила она. – Проще утопиться, чем выпросить у него разрешение выйти за англичанина.

Женщина более разумная, чем я, сказала бы на это: «Если это так, почему не выбросить из головы и сердца все мысли о нем? Зачем танцевать с ним, разговаривать с ним и допускать, чтобы увлечение перерастало в любовь?» Но тогда у меня в мыслях была сплошная романтика, и, вознегодовав от подобной несправедливости, я воскликнула:

– Но это же настоящая тирания! Почему он так ненавидит англичан? И почему, если он так их ненавидит, вы должны идти на поводу у его бессмысленных причуд?

– Почему? Рассказать вам, тетушка? – промолвила она, вспыхнув и отвернувшись.

– Да, – ответила я, – расскажите все.

– Что ж, если вы хотите знать мою плохую сторону, как уже знаете хорошую, я расскажу. Мне очень не хочется навлекать на себя дядин гнев, потому что… потому что… Меня всегда воспитывали так, чтобы я считала себя его наследницей, и я знаю, что если выйду замуж против его воли, то он тут же изменит свое мнение обо мне и оставит меня без гроша.

– Но, – вскричала я, хотя это признание слегка остудило мой романтизм, – вы же говорили, что мистер Клеверинг достаточно обеспечен, чтобы вам не пришлось нуждаться, и если вы любите…

Ее фиалковые глаза вспыхнули.

– Вы не понимаете! – возразила она. – Мистер Клеверинг не беден, но дядя богат. Я стану королевой… – Тут она замолчала, задрожала и упала мне на грудь. – Ах, я знаю, это звучит ужасно, но меня так воспитали. Меня научили поклоняться деньгам. Без них я пропаду. И все же… – Чело ее разгладилось, лик просветлел от совсем другого чувства. – Я не могу сказать Генри Клеверингу: «Уходите, богатое будущее мне дороже вас!» Нет, я не могу, не могу!

– Вы любите его? – спросила я, решив, насколько возможно, разобраться в истинном положении вещей.

Она беспокойно встала.

– Разве это не доказательство любви? Если бы вы меня знали, вы бы поняли это. – И, развернувшись, она встала рядом с фотографией, висевшей на стене моей гостиной. – Похожа на меня, – сказала она.

То была одна из великолепных фотографий, которые имелись у меня.

– Да, – ответила я. – Поэтому я ее и ценю.

Она, кажется, не услышала меня – так ее увлекло утонченное лицо на снимке.

– Какой притягательный лик! – услышала я ее голос. – Красивее, чем мой. Интересно, она бы колебалась при выборе между любовью и деньгами? Нет, не думаю. – При этом сама она стала мрачной и печальной. – Она бы думала только о счастье, которое может даровать кому-то, она не такая жесткая, как я. Даже Элеонора полюбила бы эту девушку.

Думаю, она забыла, что я стою рядом, потому что после этих слов повернулась и посмотрела на меня с подозрением, но произнесла беззаботным голосом:

– Моя милая матушка Хаббард[31] поражена. Она не знала, что ее слушала такая совершенно не романтическая маленькая негодница, когда она рассказывала свои чудесные сказки о любви, которая побеждает драконов, о жизни в пещерах и о прогулке по раскаленным лемехам, как по зеленой травке?[32]

– Нет, – сказала я и, охваченная необоримой нежностью, обняла ее. – Но если бы знала, это ничего бы не изменило. Я бы все равно говорила о любви и о том, как она может сделать пресный, обыденный мир сладким и восхитительным.

– Правда? Значит, вы не считаете меня негодницей?

Что я могла ответить? Я считала ее самым обаятельным существом в мире и честно сказала об этом. В тот же миг к ней вернулось веселье. Не то чтобы я думала тогда, и уж тем более не считаю сейчас, что для нее было важно мое мнение, но ее натура требовала восхищения и расцветала под его лучами.

– А вы позволите мне приходить и рассказывать вам, какая я плохая? Если я буду продолжать быть плохой, а я, несомненно, такой буду, вы не откажетесь принимать меня?

– Я никогда не откажусь принимать вас.

– Даже если я сделаю что-нибудь ужасное? Даже если одной прекрасной ночью я сбегу со своим возлюбленным, чтобы отомстить дяде за его предрассудки?

Это было сказано легко и не всерьез, потому что она даже не стала ждать моего ответа. И все же зерна эти запали нам обеим глубоко в сердце, и несколько следующих дней я провела в раздумьях о том, как справлюсь, если когда-нибудь доведется заниматься столь захватывающим делом, как помощь влюбленным в побеге. Можете представить мою радость, когда однажды вечером Ханна, эта несчастная девушка, которая сейчас лежит мертвая в моем доме и которая в то время занимала место горничной при Мэри Ливенворт, пришла ко мне с такой запиской от нее:

Приготовьте на завтра для меня свою самую лучшую сказку, и пусть принц будет таким же прекрасным, как… как тот, о ком вы слышали, а принцесса такой же глупой, как ваша маленькая капризная любимица.

Мэри

Это короткое послание могло означать только одно: она помолвлена. Но наступивший день не принес мне мою Мэри, как и следующий, и тот, что был за следующим, и кроме известия о том, что мистер Ливенворт вернулся из путешествия, я не получала никаких новостей. Прошло два мучительно долгих дня, когда вечером, как только начало темнеть, она вошла в мой дом. С нашей последней встречи прошла неделя, но внешность и выражение ее лица изменились так, словно мы не виделись год. Она была до того не похожа на себя прежнюю, что я с большим трудом смогла изобразить радость.

– Вы расстроены, да? – сказала она, не глядя на меня. – Вы ждали, что я стану шептать о своих надеждах, ждали откровений и милых признаний, а вместо этого видите холодную, злую женщину, которой в первый раз рядом с вами хочется быть сдержанной и необщительной.

– Это потому, что в вашей любви было больше причин для беспокойства, чем для радости, – ответила я, хотя и не без некоторого неприятного удивления, вызванного больше ее манерами, чем словами.

Она не ответила, но встала и принялась ходить по комнате, сначала с замкнутым видом, а потом с определенной долей волнения, что оказалось предвестием перемены в ее настроении, ибо, неожиданно остановившись, она повернулась ко мне и сказала:

– Мистер Клеверинг уехал из Р**, миссис Белден.

– Уехал?

– Да. Дядя приказал мне прогнать его, и я повиновалась.

Рукоделие выпало у меня из рук, сердце сжалось от искреннего огорчения.

– Значит, он узнал о вашей помолвке с мистером Клеверингом?

– Да. Он не пробыл в доме и пяти минут, как Элеонора рассказала ему.

– Значит, и она знала?

– Да, – вздохнула она. – Она не смогла побороть искушения. Я по глупости своей намекнула ей об этом в первые минуты счастья и слабости. О последствиях я не задумывалась, но ведь можно было догадаться. Она такая сознательная.

– Я бы не называла это сознательностью, когда рассказываешь чужие секреты, – возразила я.

– Это потому, что вы не Элеонора.

Не имея ответа на это, я сказала:

– И дядя не одобрил помолвку?

– Одобрил? Разве я не говорила, что он никогда не разрешит мне выйти за англичанина? Он сказал, что скорее в могилу меня положит.

– И вы сдались? Не боролись? Пошли на поводу у этого ужасного, жестокого человека?

Она снова подошла к фотографии, которая привлекла ее внимание в прошлый раз, но после этих слов многозначительно покосилась на меня.

– Когда он приказал, я повиновалась, если вы об этом.

– И прогнали мистера Клеверинга после того, как дали слово чести стать его женой?

– Почему нет, если оказалось, что я не смогу сдержать слово?

– Значит, вы решили не выходить за него?

Она промолчала, только подняла лицо к фотографии.

– Дядя сказал бы, что я решила во всем руководствоваться его желаниями, – наконец ответила она, и я почувствовала в ее голосе горечь презрения к самой себе.

В ужасном огорчении я заплакала.

– О Мэри! – воскликнула я. – О Мэри! – И тут же покраснела оттого, что назвала ее по имени.

Но она, похоже, этого не заметила.

– Вам хочется пожалеть меня? – спросила она. – Я не обязана слушаться дядю? Он не воспитывал меня с детства? Не окружил роскошью? Не сделал меня тем, что я есть, вплоть до любви к богатству, которое он вливал в мою душу с каждым подарком, с каждым словом с тех пор, как я научилась понимать, что означает быть богатым? Я сейчас должна отречься от заботы столь мудрой, столь доброй и безвозмездной только потому, что мужчина, с которым я познакомилась каких-то две недели назад, предлагает мне взамен то, что ему заблагорассудилось называть своей любовью?

– Но, – слабо возразила я, подумав (наверное, из-за сарказма в голосе, с которым эти слова были произнесены), что она, в конце концов, не так уж далека от моего образа мыслей, – если за две недели вы поняли, что любите этого человека сильнее, чем что бы то ни было, сильнее даже, чем богатства, которые делают благосклонность дяди столь…

– Да, и что тогда? – нетерпеливо перебила она меня.

– Тогда я скажу: будьте счастливы с человеком, которого выбрало ваше сердце, выходите за него тайно, надейтесь, что сумеете добиться от дяди прощения, в котором он не может отказывать вечно.

Вы бы видели, какое лукавое выражение промелькнуло на ее лице!

– Не будет ли лучше, – спросила она, обнимая меня и кладя голову мне на плечо, – не будет ли лучше сперва заручиться дядиной благосклонностью, а уж потом пускаться в такое полное опасностей предприятие, как побег со слишком пылким любовником?

Пораженная такими речами, я всмотрелась в ее лицо. На нем была улыбка.

– Дорогая, – сказала я, – так вы все же не прогнали мистера Клеверинга?

– Я его отослала, – просто ответила она.

– Но не без надежды?

Она звонко рассмеялась.

– О милая матушка Хаббард, да вы настоящая сваха! Вам это так интересно, как будто вы невеста.

– Но ответьте, – не отступала я.

В следующее мгновение к ней вернулось серьезное настроение.

– Он будет ждать меня, – сказала она.

На следующий день я изложила ей план, который придумала для спасения их с мистером Клеверингом тайной связи. Они должны были взять чужие имена: она – мое, так ей было проще не ошибиться, чем с каким-нибудь незнакомым, а он – Ле Роя Роббинса. План ей понравился и после небольшого уточнения относительно тайного знака на конвертах, чтобы отличать письма, адресованные ей, от моих, был принят.

И я сделала роковой шаг, который вовлек меня во все эти неприятности. Подарив свое имя девушке, позволив ей распоряжаться им по своему усмотрению и подписывать им, что она сама захочет, я как будто рассталась с тем, что оставалось у меня от рассудительности и благоразумия. С того времени я превратилась в хитрого, увертливого, преданного раба: я то переписывала письма, которые она приносила мне, и подписывала их вымышленным именем, которое мы выбрали, то придумывала способы доставить ей письма, полученные от него, так, чтобы об этом никто не узнал. Мэри решила, что приходить ко мне слишком часто будет подозрительно, поэтому мы посвятили в наш план Ханну, и она помогала нам. Этой девочке я передавала послания, когда мне самой не удавалось их доставить. Полагаясь на скрытность ее характера и неграмотность, я надеялась, что эти письма, адресованные миссис Эми Белден, дойдут до истинного адресата. И, я думаю, они всегда доходили. Во всяком случае, я не слышала, чтобы какие-либо сложности возникали из-за услуг нашей посредницы.

Но перемены не заставили себя долго ждать. Мистеру Клеверингу, который оставил в Англии мать-инвалида, пришлось срочно возвращаться. Он был готов ехать, но, разгоряченный любовью, отвлекаемый сомнениями, терзаемый подозрением, что, отдалившись от женщины, у которой столько почитателей, как у Мэри, у него не будет возможности сохранить свое положение, он написал ей письмо, в котором изложил свои страхи и предложил пожениться до его отъезда.

Сделайте меня своим мужем, и я буду следовать вашим желаниям во всем, – написал он. – Уверенность в том, что вы принадлежите мне, сделает расставание возможным, без этого я не могу ехать, даже если моей матери суждено умереть, не попрощавшись с единственным ребенком.

Вышло так, что она находилась у меня дома, когда я принесла это письмо с почты, и мне никогда не забыть, как она переменилась в лице, прочитав его. Однако если сначала она выглядела так, словно получила неожиданный удар, то очень быстро успокоилась, обдумала положение, написала и передала мне для переписывания несколько строк, в которых обещала принять его предложение, если он согласится предоставить ей право самой сделать сообщение об их браке и расстанется с ней у дверей церкви или того места, где будет проходить свадьба, с тем, чтобы не возвращаться, пока это сообщение не будет сделано. Через пару дней пришел ответ, в котором она не сомневалась:

Все, что пожелаете, если станете моей.

И снова были востребованы хитрость и силы Эми Белден – на этот раз, чтобы придумать, как устроить все так, чтобы об этом никто не узнал. Оказалось, что это не так-то просто. Начать с того, что свадьба должна была состояться в ближайшие три дня, ибо мистер Клеверинг, получив ответ, взял билет на пароход, отплывавший в субботу. К тому же и он, и мисс Ливенворт обладали слишком приметной внешностью, чтобы можно было устроить тихую свадьбу где-либо рядом, не вызвав слухов. Но при этом было желательно, чтобы церемония прошла не слишком далеко, потому что долгое отсутствие Мэри Ливенворт в гостинице вызвало бы подозрения Элеоноры, а Мэри хотела избежать этого. Забыла сказать, ее дяди здесь не было, он снова уехал вскоре после того, как мистер Клеверинг, как он полагал, отказался от своих претензий. Ф** был единственным известным мне городом, который удовлетворял обоим требованиям: расстояние и доступность. Он хотя и расположен рядом с железной дорогой, но совсем маленький, а священником там служил какой-то непонятый человек (что, впрочем, нам было только на руку), который жил (и для нас это было главнее всего) в полусотне шагов от станции. Могли ли они встретиться там? Я навела справки и, выяснив, что это можно устроить, окрыленная романтикой происходящего, занялась созданием подробного плана действий.

Теперь я дошла до того, что, наверное, и погубило весь план. Элеонора узнала о переписке между Мэри и мистером Клеверингом. Случилось это так. Ханна, часто бывая у меня дома, очень полюбила мое общество и как-то вечером просто зашла в гости. Но не провела она у меня и десяти минут, как раздался стук в дверь. Я пошла открывать и увидела Мэри – вернее, подумала, что это Мэри, потому что на стоявшей передо мной фигуре был длинный плащ, который она носила. Решив, что она принесла письмо для мистера Клеверинга, я схватила ее за руку и втащила в дом.

– Принесли? Нужно отправить сегодня же вечером, а то он не получит его вовремя.

Я замолчала, потому что фигура рядом со мной тяжело вздохнула, повернулась, и я увидела незнакомое лицо.

– Вы ошиблись. Я Элеонора Ливенворт. Я пришла за своей горничной, Ханной. Она здесь?

Я, чуя недоброе, смогла лишь поднять дрожащую руку и указать на сидевшую в углу девушку. Мисс Ливенворт тут же развернулась, бросив:

– Ханна, вы мне нужны.

И она без лишних слов ушла бы, но я поймала ее за руку.

– О мисс… – начала я, но она так на меня посмотрела, что я ее тут же отпустила.

– Мне нечего вам сказать, – произнесла она тихим, угрожающим голосом. – Не задерживайте меня.

И посмотрев, идет ли Ханна, она вышла из комнаты.

Целый час я просидела на ступеньке лестницы, где она меня оставила, потом пошла в спальню. Но в ту ночь я не сомкнула глаз. И можете представить, каким было мое удивление, когда на следующее утро с первыми лучами солнца Мэри, выглядевшая еще красивее, чем всегда, взбежала по лестнице в мою комнату и протянула письмо для мистера Клеверинга.

– Ах! – воскликнула я от радости и облегчения. – Значит, она ничего не поняла?

Веселое выражение на лице Мэри сменилось презрительной усмешкой.

– Если вы о Элеоноре, то она в курсе дела. Знает, что я люблю мистера Клеверинга и переписываюсь с ним. Я не могла делать из этого тайну после вашей вчерашней ошибки, поэтому все ей рассказала.

– Даже о том, что вы собираетесь пожениться?

– Нет, конечно. Об этом можно было умолчать.

– И она не разгневалась?

– Ну, этого я не скажу. И все же, – прибавила она с каким-то самоуничижительным раскаянием в голосе, – я бы не назвала высокомерное возмущение Элеоноры гневом. Она огорчилась, матушка Хаббард, огорчилась.

И со смехом, который, я думаю, был следствием испытанного ею самой облегчения, а не из желания дать оценку сестре, она склонила голову набок и посмотрела на меня взглядом, как будто говорившим: «Я вас совсем извела, моя милая матушка Хаббард?»

Она и правда меня извела, и я не могла этого скрывать.

– А она не расскажет дяде? – ахнула я.

Наивное выражение лица Мэри быстро изменилось.

– Нет, – промолвила она.

Я почувствовала, словно тяжелый, раскаленный камень свалился с моего сердца.

– И мы можем продолжать?

Вместо ответа она протянула мне письмо.

Мы составили с нею такой план. В назначенное время Мэри сообщит сестре, что обещала свозить меня к одной подруге в соседний город. После этого сядет в заранее нанятый экипаж и приедет сюда, где я присоединюсь к ней. Затем мы вместе отправимся в дом священника в Ф**, где, как можно было надеяться, все уже будет приготовлено. Однако в этом простом плане мы не учли одного – отношения Элеоноры к сестре. В том, что она что-то заподозрит, сомневаться не приходилось, но того, что она проследит за Мэри и потребует от нее объяснений, не могли предположить ни Мэри, знавшая ее так хорошо, ни я, почти не знавшая ее. Однако случилось именно это. Я объясню. Мэри, как было условлено, оставила записку с коротким объяснением на туалетном столике Элеоноры, приехала ко мне и как раз снимала свой длинный плащ, чтобы показать платье, когда раздался требовательный стук в дверь. Быстро закутав ее в плащ, я побежала открывать, собираясь, как вы понимаете, отправить незваного гостя без лишних церемоний, но услышала за спиной голос: «Господи, это же Элеонора!» – и, обернувшись, увидела что Мэри смотрит из-за шторы на крыльцо.

– Что делать? – растерялась я.

– Что делать? Открывайте и впускайте ее. Я не боюсь Элеоноры.

Я тут же так и сделала, и Элеонора, очень бледная, но с решительным выражением лица, вошла в дом, а потом в эту комнату и встретилась с Мэри на том самом месте, где вы сейчас сидите.

– Я пришла, – сказала она, поднимая голову со смешанным выражением искренности и силы, которыми я не могла не восхититься даже в ту минуту тревожной неизвестности, – просить позволить мне сопроводить тебя в сегодняшней поездке.

Мэри, подобравшаяся в ожидании упреков или призывов, отвернулась.

– Прости, – сказала она, – но на дрожках только два места, поэтому мне придется отказать тебе.

– Я найду экипаж.

– Но я не хочу твоего общества, Элеонора. У нас увеселительная поездка, и мы хотим развлечься сами.

– И ты не позволишь мне тебя сопровождать?

– Я не могу тебе запретить ехать в другом экипаже.

Лицо Элеоноры сделалось еще более серьезным.

– Мэри, – сказала она, – нас воспитывали вместе. Мы не сестры по крови, но я люблю тебя, как родную сестру, и не могу позволить тебе отправиться в эту поездку только с этой женщиной. Так скажи, я поеду с тобой, как сестра, или буду следовать за тобой, как защитник, против твоей воли защищающий твою честь?

– Мою честь?

– Ты собираешься встретиться с мистером Клеверингом.

– И что?

– В двадцати милях от дома.

– И что?

– Благоразумно ли, достойно ли это?

Надменные уста Мэри приобрели зловещий изгиб.

– Меня воспитывали те же руки, что и тебя, – колко произнесла она.

– Сейчас не время об этом говорить, – ответила Элеонора.

Мэри вспыхнула. Ее дух противоречия пробудился. Воинственная, охваченная безрассудным гневом, она была похожа на богиню в ярости.

– Элеонора, – вскричала она, – я еду в Ф**, чтобы выйти замуж за мистера Клеверинга! Ты все равно хочешь со мной?

– Да.

Мэри переменилась в лице и схватила сестру за руку.

– Для чего? Что ты собираешься сделать?

– Чтобы засвидетельствовать брак, убедиться, что он настоящий, чтобы встать между тобой и позором, если какой-нибудь обман сделает его недействительным.

Мэри отпустила руку сестры.

– Я не понимаю тебя, – сказала она. – Я думала, ты ни за что не одобришь то, что считаешь неправильным.

– Так и есть. Любой, кто знает меня, поймет: то, что я присутствовала на свадьбе в качестве невольного свидетеля, вовсе не означает, что я дала согласие на этот брак.

– Так зачем ехать?

– Потому что твою честь я ценю выше собственного спокойствия. Потому что я люблю нашего общего благодетеля и знаю, что он никогда не простит меня, если я позволю его любимице выйти замуж, пусть даже вопреки его желанию, не поддержав ее своим присутствием, чтобы хотя бы придать церемонии приличный вид.

– Но так ты окунешься в мир обмана… Который тебе ненавистен.

– Глубже, чем сейчас?

– Мистер Клеверинг не вернется со мной, Элеонора.

– Да.

– Я оставлю его сразу после церемонии.

Элеонора наклонила голову.

– Он едет в Европу. – Секундное молчание. – А я возвращаюсь домой.

– Дожидаться чего, Мэри?

Лицо Мэри сделалось красным, она медленно отвернулась.

– Того, что будет ждать любая девушка в таком положении, наверное. Пока смягчится жестокое сердце родителя.

Элеонора вздохнула. Последовало короткое молчание, неожиданно прервавшееся, когда она вдруг упала на колени и сжала руку сестры.

– Ах, Мэри, – всхлипнула она, и вся ее надменность исчезла в потоке безумной мольбы, – подумай, что ты делаешь! Подумай, пока еще не слишком поздно, о последствиях, которые обязательно будут у такого поступка. Брак, основанный на обмане, никогда не принесет счастья. Любовь… Но дело не в этом. Если бы ты любила, ты бы сразу отказала мистеру Клеверингу или открыто приняла судьбу, которую принесет союз с ним, а на такие увертки толкает только страсть. А вы? – продолжила она, вставая и поворачиваясь ко мне с робкой надеждой в глазах, очень трогательной. – Вы можете спокойно смотреть, как юная, воспитывавшаяся без матери девица, поддавшись капризу и отбросив моральные устои, ступает на кривую дорожку, которую сама себе придумала, и даже не попробуете ее предупредить или остановить? Скажите мне, мать детей умерших и похороненных, что вы скажете в свое оправдание, когда она с лицом, почерневшим от горя, которым закончится сегодняшний обман, придет к вам…

– То же самое, что скажешь ты, – прервал ее голос Мэри, холодный и напряженный, – когда дядя спросит, как ты допустила, чтобы подобное неповиновение случилось в его отсутствие: что она была сама не своя, что на Мэри нет никакой управы и что все вокруг должны смириться с этим.

Как будто порыв ледяного ветра влетел в раскаленную комнату. Элеонора побледнела, вся подобралась и, отойдя на шаг, повернулась к сестре.

– Значит, тебя ничто не переубедит? – спросила она.

Скривившиеся губы Мэри были ей ответом.

Мистер Рэймонд, я не хочу утомлять вас рассказом о своих чувствах, но впервые я по-настоящему усомнилась, что поступила правильно, заведя это дело так далеко, когда увидела ее искривившиеся губы. Сильнее, чем все слова Элеоноры, они показали мне, с каким настроем она бралась за это дело, и я, охваченная внезапным смятением, выступила вперед, собираясь что-то сказать, но Мэри остановила меня:

– Постойте, матушка Хаббард, не нужно сейчас говорить, что вы испугались, потому что я не хочу этого слышать. Я дала слово сегодня выйти замуж за Генри Клеверинга, и я свое слово сдержу… Даже если я не люблю его, – горько добавила она.

А потом, улыбнувшись так, что я позабыла обо всем на свете, кроме того, что она идет на свадьбу, Мэри протянула мне вуаль. Пока я дрожащими пальцами надевала на нее эту вуаль, она сказала, глядя прямо на Элеонору:

– Я не ожидала, что ты так печешься о моей судьбе. Ты всю дорогу до Ф** будешь проявлять свою заботу, или я могу надеяться на несколько минут покоя, чтобы помечтать о шаге, который, как ты говоришь, обернется такими ужасами для меня?

– Если я поеду с тобой в Ф**, – ответила Элеонора, – то как свидетель, не более. Свой сестринский долг я уже выполнила.

– Что ж, хорошо, – улыбнулась Мэри, неожиданно повеселев. – Полагаю, мне придется смириться. Матушка Хаббард, жаль вас расстраивать, но в дрожки три человека не поместятся. Если хотите, вы будете первой, кто поздравит меня, когда я сегодня вернусь домой. – Не успела я ничего ответить, как они уже заняли места в дрожках, ждавших у дверей. – До свидания! – крикнула Мэри, помахав рукой. – Пожелайте мне счастья.

Я хотела это сделать, но слова застряли у меня в горле. Я смогла только помахать в ответ и, рыдая, бросилась в дом.

Я не могу с уверенностью говорить о том дне и долгих часах, наполненных то раскаянием, то тревогой. Лучше я сразу перейду к тому времени, когда, сидя одна в освещенной лампой комнате, дожидалась какого-нибудь знака, указывающего на их возвращение, обещанное Мэри. Он появился в лице самой Мэри. Она в длинном плаще, с горящим от смущения прекрасным лицом, крадучись вошла в дом, когда я уже почти утратила надежду.

Отголоски безумной музыки из гостиницы, в которой они устроили танцы, вошли вместе с ней, и это произвело на меня такое странное впечатление, что я не удивилась, когда, сбросив плащ, она явила белое платье невесты и венчающие голову белоснежные розы.

– Ах, Мэри! – воскликнула я. – Так вы теперь…

– Миссис Клеверинг, к вашим услугам. Я жена, тетушка.

– Без мужа, – шепнула я, заключая ее в горячие объятия.

Она не осталась бесчувственной. Прижавшись к моей груди, она на мгновение отдалась безудержным искренним рыданиям, лепеча между всхлипами нежные слова о том, как она меня любит, о том, что я единственный человек в мире, к которому она смогла прийти в ночь своей свадьбы за утешением и поздравлением, и о том, как ей страшно теперь, когда все закончилось, как будто вместе со своей фамилией она утратила что-то неизмеримой важности.

– А мысль о том, что вы сделали кого-то самым гордым из мужчин, вас не утешает? – спросила я в отчаянии от того, что не смогла сделать возлюбленных счастливыми.

– Я не знаю, – всхлипнула она, – может ли он радоваться, зная, что теперь на всю жизнь связан с женщиной, которая, чтобы не лишиться состояния, отдалила его от себя.

– Расскажите, – предложила я.

Но она была не в том настроении. Волнения дня оказались для нее непосильной ношей. Точно тысячи страхов заполонили ее разум, она опустилась на стульчик рядом со мной, сложила руки, и на лице ее проявился некий внутренний свет, который в сочетании с восхитительным нарядом придал ей какой-то потусторонний вид.

– Как же мне сохранить это в тайне? Эта мысль не покидает меня ни на секунду. Как сохранить тайну?

– А что, есть опасность, что об этом станет известно? – спросила я. – Вас кто-то видел? За вами следили?

– Нет, – задумчиво ответила она. – Все прошло хорошо, но…

– Так в чем же опасность?

– Не могу сказать. Но некоторые поступки похожи на призраков. Они отказываются успокаиваться, они появляются снова и снова, они что-то бормочут, они проявляются, хотим мы того или нет. Раньше я об этом не задумывалась. Я была сумасшедшей, опрометчивой – называйте, как хотите. Но с тех пор, как настал вечер, меня словно накрыло саваном, под которым в моем сердце задыхаются жизнь, молодость, любовь. Пока светило солнце, я терпела, но сейчас… Ох, тетушка, я совершила то, что теперь будет постоянно держать меня в страхе. Я обрекла себя на вечное предчувствие плохого. Я уничтожила собственное счастье.

Я была слишком поражена, чтобы говорить.

– Два часа я изображала радость. Убранная в белое платье, с венцом из роз, я приветствовала знакомых, как свадебных гостей, я заставляла себя верить, что все сыпавшиеся на меня комплименты – а их было слишком много – это поздравления с бракосочетанием. Но все бесполезно. Элеонора знала, что это бесполезно. Он ушла к себе молиться, а я… Я в первый раз и, возможно, в последний пришла сюда, чтобы пасть к чьим-то ногам и поплакать… Господи, помилуй меня!

Мое сердце зашлось от несдерживаемых чувств.

– Ах, Мэри, значит, я добилась только того, что сделала вас несчастной!

Она не ответила – поднимала венец из роз, упавший с ее головы на пол.

– Если бы меня не научили так любить деньги! – промолвила она наконец. – Если бы я, как Элеонора, воспринимала окружавшую нас с детства роскошь как что-то, помогающее жить, но от чего можно всегда отказаться из чувства долга или по зову страсти! Если бы престиж, лесть и красивые вещи значили для меня меньше, а любовь, дружба и семейное счастье – больше! Если бы я могла сделать хотя бы шаг, не волоча за собой цепь из тысячи желаний! Элеонора может. Она часто бывает властолюбивой в своей прекрасной женственности, она может быть надменной, когда кто-то слишком грубо касается чувствительной стороны ее характера, но я видела, как она часами сидела в низкой, холодной, темной и дурно пахнущей мансарде, убаюкивая какого-то чумазого ребенка, как она своими руками кормила сварливую старуху, к которой никто не хотел прикасаться. О-хо-хо! Говорят, что бывает раскаяние, что можно изменить взгляды… Если бы что-нибудь или кто-нибудь изменил мои! Но надежды нет. Нет надежды, что я когда-нибудь перестану быть тем, кто я есть, – себялюбивой, упрямой, корыстолюбивой девчонкой.

Это настроение не было минутным. В тот же вечер она совершила открытие, которое усилило ее мрачные предчувствия, едва не превратив их в ужас. Ни много ни мало, она обнаружила, что Элеонора последние несколько недель вела дневник.

– Ах, – воскликнула она на следующий день, сообщив мне об этом. – Смогу ли я чувствовать себя в безопасности, пока этот дневник существует и будет встречать меня каждый раз, когда я буду входить в ее комнату. И она не соглашается его уничтожить, хотя я изо всех сил старалась дать ей понять, что это предательство моего доверия. Она говорит, что это единственное доказательство ее невиновности, которое можно будет предъявить, если дядя когда-нибудь обвинит ее в измене. Она обещает держать его взаперти, но что толку? Может случиться что угодно, и дневник окажется в руках дяди. Пока он существует, я ни на секунду не смогу почувствовать себя в безопасности.

Я попыталась успокоить ее, сказав, что если Элеонора сама не хочет никому показывать дневник, то эти страхи беспочвенны, но убедить Мэри не удалось, и тогда я, видя, что она сама не своя, предложила ей попросить Элеонору доверить хранение записей мне до тех пор, пока она не решит их использовать. Эта идея Мэри понравилась.

– Да! – воскликнула она. – А я положу к дневнику свое свидетельство о браке и избавлюсь разом от всех забот.

В тот же день она встретилась с Элеонорой и передала ей это предложение.

Та согласилась, но с оговоркой, что я не должна ни уничтожать, ни передавать кому-либо эти бумаги или часть их без обоюдного согласия сестер. Они раздобыли небольшую жестяную коробку, в которую сложили все доступные на то время доказательства брака Мэри, а именно: свидетельство, письма мистера Клеверинга и те части дневника Элеоноры, в которых об этом упоминалось. Затем коробочка была передана мне с условием, о котором я уже упоминала, и я спрятала ее у себя наверху в платяном шкафу, где она и пролежала до вчерашнего дня.

Тут миссис Белден замолчала и, вспыхнув, подняла на меня глаза, в которых волнение странным образом сочеталось с мольбой.

– Не знаю, что вы скажете, – начала она, – но вчера вечером, поддавшись страху, я достала эту коробку из тайника и, не послушавшись вашего совета, вынесла ее из дома. И теперь она…

– Находится у меня, – спокойно закончил я.

Никогда еще она не выглядела такой ошеломленной, даже когда я рассказал ей о смерти Ханны.

– Это невозможно! – вскричала она. – Вчера вечером я оставила коробку в старом сарае, который сгорел. Я просто хотела спрятать ее понадежнее и в спешке не смогла придумать лучшего места, потому что об этом сарае ходит дурная слава с тех пор, как там повесился какой-то мужчина. Туда никто не ходит. Я… я… Она не могла оказаться у вас, если только…

– Если только я не нашел ее и не унес из сарая до того, как он сгорел, – подсказал я.

Она покраснела еще больше.

– Значит, вы следили за мной?

– Да, – ответил я и, чувствуя, что у меня у самого кровь начинает подступать к лицу, поспешил добавить: – Мы с вами, вы и я, оба играли странные, непривычные роли. Когда-нибудь, когда все эти ужасные события превратятся в воспоминания, мы попросим друг у друга прощения. Но сейчас не об этом. Коробка спасена, и мне не терпится услышать окончание вашего рассказа.

Это, похоже, несколько успокоило миссис Белден, и через пару минут она продолжила:

– После этого Мэри опять стала похожа на себя прежнюю. И хотя из-за возвращения мистера Ливенворта и последовавших приготовлений к их отъезду я почти перестала с ней видеться, те короткие встречи поселили во мне опасение, что после сокрытия доказательств брака она решила, что и сам брак стал недействительным. Впрочем, я могла и ошибаться.

Рассказ о тех нескольких неделях почти завершен. Накануне отъезда Мэри зашла ко мне попрощаться. Она принесла подарок, о ценности которого я говорить не буду, потому что не приняла его, хоть она и пустила в ход все свои чары, чтобы уговорить меня. Но в тот вечер она сказала нечто такое, чего я никогда не смогу забыть. Я поделилась с ней надеждой, что через пару месяцев она сможет вернуть мистера Клеверинга и что, когда этот день настанет, я хотела бы об этом узнать, но она вдруг прервала меня такими словами:

– Дядю никогда не удастся переубедить, как вы это называете. Если раньше я об этом догадывалась, то теперь уверена. Только его смерть позволит мне вернуть мистера Клеверинга. – Потом, услышав, как я ахнула, представив себе столь долгую разлуку, покраснела и шепнула: – Однако на это довольно сомнительно рассчитывать, правда? Но если мистер Клеверинг любит меня, то может и подождать.

– Но, – возразила я, – ваш дядя совсем недавно был в расцвете сил, и у него отменное здоровье. Вам придется ждать годами, Мэри.

– Не знаю, – проронила она. – Мне так не кажется. Дядя не так силен, как выглядит, и…

Больше она ничего не сказала, испугавшись, возможно, темы, на которую сворачивал разговор. Но выражение ее лица заставило меня задуматься, и с тех пор я все думаю и думаю.

Не скажу, что в последовавшие за этим долгие месяцы меня не томил страх, что может случиться нечто подобное тому, что потом случилось на самом деле. Я все еще была слишком очарована обаянием Мэри, чтобы всерьез думать о чем-то, что могло бы бросить тень на ее образ. Но когда осенью пришло письмо от мистера Клеверинга с пылким призывом рассказать ему что-нибудь о женщине, которая вопреки клятвам так жестоко обрекла его на ожидание, а вечером того же дня одна моя подруга, только что вернувшаяся из Нью-Йорка, поведала о том, что на каком-то рауте видела Мэри Ливенворт в окружении поклонников, я почувствовала недоброе и написала ей письмо. Но не в том ключе, к которому была привычна, – я не видела перед собою ее умоляющих глаз, меня не гладили ее руки, и ничто не могло сбить меня с мысли, – а честно и искренне, рассказав, что чувствует мистер Клеверинг и как опасно лишать пылкого любовника его прав. Ее ответ удивил меня.

На ближайшее время я вычеркнула мистера Роббинса из своих расчетов и советую вам поступить так же. Что касается самого джентльмена, то я ему говорила, что дам знать, когда смогу принять его. Этот день еще не настал.

Но не лишайте его надежды, – добавила она в постскриптуме. – Пусть, когда он получит свое счастье, оно будет долгожданным.

«Когда…» – подумала я. Это то самое «когда», которое, скорее всего, все и погубит. Намереваясь просто выполнить ее желание, я написала мистеру Клеверингу письмо, в котором передала ее слова и попросила запастись терпением, пообещав сообщать ему о любых обстоятельствах. Отправив письмо на его лондонский адрес, я стала ждать развития событий.

И они не замедлили наступить. Через две недели я услышала о скоропостижной смерти мистера Стеббинса, священника, который их поженил. Пока я приходила в себя от этого потрясения, пришла вторая новость: в одной нью-йоркской газете среди прибывших в «Хоффман-хаус» значилось имя мистера Клеверинга. Это говорило о том, что мое письмо не возымело действия и что терпение, на которое столь неосмотрительно понадеялась Мэри, исчерпалось. Поэтому я ничуть не удивилась, когда спустя пару недель или около того от него на мой адрес пришло письмо. Из-за неосторожности мистер Клеверинг не поставил на нем специального значка, и я, начав читать его, успела узнать, что после постоянных неудач, которыми заканчивались все его попытки получить к ней доступ, на людях и приватно, неудач, которые иначе чем ее нежеланием видеться с ним он объяснить не мог, мистер Клеверинг принял решение поставить на кон все, даже ее расположение, и, обратившись к ее дяде, раз и навсегда положить конец неопределенности.

Вы нужны мне, – писал он, – с приданым или без него, для меня это не важно. Если вы сами не придете, мне придется последовать примеру храбрых рыцарей, моих предков, взять штурмом ваш замок и забрать вас силой.

Хорошо зная Мэри, я не удивилась, когда через несколько дней после этого она передала мне для переписывания такой ответ:

Если мистер Роббинс думает, что будет счастлив с Эми Белден, пусть он пересмотрит свое решение. Таким шагом он не только погубит счастье той, о любви к которой говорит, но и сведет на нет чувство, которое все еще связывает их.

Ни даты, ни подписи на нем не стояло. То был предупреждающий крик, который издает пылкое, независимое существо, когда оказывается припертым к стенке. Оно заставило содрогнуться даже меня, хотя я с самого начала знала, что ее милое упрямство было не более чем пеной, беспокойной пеной, мечущейся над беззвучными глубинами холодной решительности и в высшей степени взвешенной целеустремленности.

О том, как это письмо отразилось на мистере Клеверинге и на его судьбе, я могу лишь догадываться. Я знаю только, что через две недели мистер Ливенворт был найден убитым в своей комнате, а Ханна Честер пришла ко мне прямиком с места преступления и стала умолять пустить ее и спрятать от всех, если я люблю Мэри Ливенворт и хочу услужить ей.

Глава 33

Неожиданное признание

Полоний: Что читаете, милорд? Гамлет: Слова, слова, слова…[33]

Уильям Шекспир. Гамлет

Миссис Белден замолчала, окутанная мрачной тенью, которую пробудили эти слова, и комната ненадолго прогрузилась в тишину. Нарушил ее я, попросив рассказать о последнем эпизоде подробнее, ибо для меня было загадкой, как Ханна смогла найти ее дом, не зная окрестностей.

– Ночь выдалась прохладная, – начала она, – и я легла пораньше. Спала я в этой комнате, когда примерно за пятнадцать минут до часа (последний поезд проходит через Р** в 12:50) кто-то негромко постучал в окно у изголовья моей кровати. Решив, что заболел кто-то из соседей, я привстала и спросила, кто там. Последовал тихий, приглушенный ответ:

– Ханна, горничная мисс Ливенворт! Пожалуйста, впустите меня через кухню.

Удивившись, услышав хорошо знакомый голос, и испугавшись сама не знаю чего, я схватила лампу и поспешила в кухню.

– Вы одна? – спросила я.

– Да, – ответила она.

– Тогда входите.

Но как только она вошла, силы покинули меня и мне пришлось сесть, потому что я увидела, что она бледна и выглядит странно, в руках ни сумок, ни чемодана. И вообще она была похожа на какой-то блуждающий дух.

– Ханна! – ахнула я. – Что? Что случилось? Что привело вас сюда в таком состоянии и в столь позднее время?

– Мисс Ливенворт прислала меня, – ответила она тихим, монотонным голосом, как человек, повторяющий выученный урок. – Она велела мне прийти сюда, сказала, что вы меня спрячете. Я не должна выходить из дома, и никто не должен знать, что я здесь.

– Но почему? – спросила я, содрогаясь от тысячи неясных страхов. – Что стряслось?

– Не могу сказать, – прошептала она. – Мне запрещено. Я должна оставаться здесь и молчать.

– Но, – начала я, помогая ей снять дешевенькую шаль из тех, что рекламируют в газетах, – вы должны рассказать. Неужели она запретила рассказать мне?

– Да. Всем, – ответила девица и до боли сжала губы. – А я никогда не нарушаю своего слова, и под пыткой ничего не скажу.

Ханна выглядела такой решительной, такой не похожей на себя прежнюю, робкую и застенчивую, какой я ее помнила, что я могла только молча смотреть на нее.

– Вы же пустите меня? – спросила она. – Не прогоните?

– Нет, – ответила я, – я вас не прогоню.

– И никому не скажете?

– И никому не скажу, – пообещала я.

Это, похоже, успокоило ее. Поблагодарив, она молча пошла за мной наверх. Я поселила ее в комнату, в которой вы ее нашли, потому что это самое неприметное помещение в доме, и там она с тех пор оставалась. Все у нее было хорошо, и всем она была довольна до этого ужасного дня.

– На этом все? – поинтересовался я. – Потом вы не попытались получить от нее объяснения? Она ничего не рассказывала о том, что заставило ее бежать?

– Нет, сэр. Она хранила упорное молчание. И тогда, и на следующий день, когда я пришла к ней с газетой и со страшным вопросом на устах, связано ли ее бегство с убийством в доме мистера Ливенворта, она ничего не рассказала, лишь призналась, что действительно сбежала из-за этого. Кто-то или что-то запечатало ее уста, и, как Ханна сама выражалась, она бы не стала говорить и под пыткой.

Последовало новое недолгое молчание, а потом, все еще размышляя над вопросом, который интересовал меня больше всего, я сказал:

– Эта история, этот ваш рассказ о тайной свадьбе Мэри Ливенворт и об отчаянном положении, в котором она из-за него оказалась, положении, от которого ее могла спасти лишь смерть дяди, вместе с признанием Ханны, что она покинула дом и нашла пристанище у вас по настоянию Мэри Ливенворт, и есть фундамент для ваших подозрений, о которых вы упоминали?

– Да, сэр. И еще доказательство ее интереса к этому делу, которое подтверждает письмо от нее, полученное мною вчера, которое сейчас, как вы говорите, находится у вас.

О, это письмо!

– Я знаю, – прерывающимся голосом сказала миссис Белден, – в таком серьезном деле нельзя делать поспешных выводов, но как же их не делать, сэр, если я знаю то, что знаю?

Я не ответил. В голове у меня крутился старый вопрос: после всего, что стало известно, можно ли по-прежнему верить, что на руках Мэри Ливенворт нет крови ее дяди?

– Ужасно делать такие выводы, – продолжила миссис Белден, – и ничто, кроме ее слов, написанных ее собственной рукой, не могло бы привести меня к ним, но…

– Прошу прощения, – прервал ее я, – но в начале разговора вы говорили, что не верите в виновность мисс Мэри. Готовы ли вы повторить это?

– Да, да! Она могла подтолкнуть кого-нибудь к этому, но я никогда не поверю, что она сама способна на такое. О нет! О нет! Что бы ни случилось в ту страшную ночь, Мэри Ливенворт не притрагивалась ни к пистолету, ни к пуле и даже не стояла рядом, когда их пустили в дело, можете не сомневаться. Только человек, который любил ее, который мечтал о ней и понимал, что не сможет получить ее другим путем, мог бы решиться на поступок столь жуткий.

– Значит, вы думаете…

– Что это мистер Клеверинг? Да, я так думаю, и, сэр, если вспомнить, что он ее муж, разве это не жутко?

– Да, конечно, – сказал я, вставая, чтобы не показать, как меня поразил этот ее вывод.

Что-то в моем тоне или виде, похоже, удивило ее.

– Надеюсь, я не сказала лишнего, – произнесла она с нотками зарождающегося недоверия в голосе. – В моем доме лежит мертвая девушка, и я знаю, что должна быть очень осторожна, но…

– Вы ничего такого не сказали, – ответил я и двинулся к двери, охваченный желанием поскорее выйти из этой комнаты хотя бы ненадолго, потому что сам воздух в ней начал душить меня. – Никто не может вас осудить за то, что вы сказали или сделали сегодня. Но… – Я сделал шаг назад. – Я хочу задать вам еще один вопрос. Чтобы говорить о Генри Клеверинге такое, у вас есть иные причины, кроме естественного отвращения при мысли, что подобное преступление может совершить молодая, прекрасная женщина?

– Нет, – прошептала она, и голос ее снова дрогнул от волнения.

Мне это показалось малоубедительным, и я отвернулся с тем же ощущением удушья, которое испытал, узнав, что исчезнувший ключ нашелся у Элеоноры Ливенворт.

– Прошу меня простить, – сказал я. – Мне нужно побыть одному, чтобы обдумать услышанное. Я скоро вернусь.

И без дальнейших объяснений я покинул комнату.

Следуя неопределенному порыву, я пошел наверх и встал у западного окна комнаты Ханны. Занавески были задернуты, и комнату окутывала похоронный полумрак, но на миг его мрачность и ужас перестали ощущаться, я погрузился в ужасающий спор с самим собой. Какую роль исполняла Мэри Ливенворт в этом преступлении: непосредственный исполнитель или простой соучастник? Означают ли предубеждение мистера Грайса, заверения Элеоноры, косвенные улики хотя бы даже тех фактов, которые стали нам известны, возможность того, что выводы миссис Белден верны? В том, что все сыщики, заинтересованные в этом деле, посчитают вопрос закрытым, я не сомневался, но правильно ли это? Неужели нужно полностью исключить вероятность обнаружения тех или иных улик, указывающих на то, что мистера Ливенворта все же убил Генри Клеверинг?

С этой мыслью в голове я посмотрел на дверь комнатки, в которой лежало тело девушки, по всей вероятности, знавшей правду, и у меня защемило сердце. О, почему мертвые не могут говорить? Почему она лежит там такая безмолвная, такая безвольная, такая недвижимая, когда одно лишь слово от нее могло бы дать ответ на этот страшный вопрос? Существует ли сила, способная заставить эти бескровные губы двигаться?

Поддавшись минутному пылу, я подошел к ней. Господи, до чего неподвижна! С какой насмешкой эти сомкнутые уста и веки встретили мой ищущий взгляд! Камень и тот не был бы столь безответным.

С чувством, очень близким к злости, стоял я там, когда… Что это выглядывает у нее из-под плеч там, где они прижались к кровати? Конверт? Письмо? Да.

От столь неожиданного открытия у меня закружилась голова, полыхнули безумные надежды. Я в великом волнении наклонился и вытащил письмо. Оно было запечатано, но не подписано. Торопливо сломав печать, я окинул взглядом его содержание. Боже! Это написано самой девицей! Одного вида письма было достаточно, чтобы это понять. С таким чувством, будто только что случилось чудо, я бросился с ним в соседнюю комнату и занялся расшифровкой неровного почерка.

Вот что было написано кривыми печатными буквами простым карандашом на внутренней стороне обычной писчей бумаги:

Я плохая. Все это время я знала вещи о которых нужно было рассказать но я не осмелилась он сказал что убьет меня если я расскажу это я про высокого красивого жентельмена с черными усами которого я встретила когда он выходил из комнаты мистера Ливенворта с ключом в руке ночью когда мистер Ливенворт был убит. Он так боялся что дал мне денег и заставил удрать и прийти сюда и молчать обо всем но я больше так не могу. Я каждый день как будто бы вижу мисс Элеонору как она рыдает и спрашивает меня хочу ли я посадить ее в тюрьму. Но Господь свидетель я бы скорее умерла. И это правда это мои последние слова и я молюсь чтобы все-все меня простили и надеюсь что никто не станет меня винить и что они отстанут от мисс Элеоноры и возьмутся за поиски жентельмена с черными усами.

Книга четвертая

Задача решена

Глава 34

Мистер Грайс снова берет дело в свои руки

Переиродить Ирода[34].

Уильям Шекспир. Гамлет

Придумана врагами штука эта[35].

Уильям Шекспир. Король Ричард III

Минуло полчаса. Поезд, на котором мог, а по моим расчетам – должен был приехать мистер Грайс, прибыл, и я стоял в воротах, в неописуемом возбуждении наблюдая за медленно, с трудом приближающейся разношерстной толпой мужчин и женщин, которые начали выходить из станции, когда состав отъехал. Окажется ли мистер Грайс среди них? Был ли характер телеграммы достаточно категоричен, чтобы он, несмотря на болезнь, приехал? Письменное признание Ханны заставляло трепетать мое сердце, сердце, преисполнившееся ликования, как каких-то полчаса назад оно было преисполнено сомнением, борьбой и недоверием. Мне уже начал мерещиться долгий день, проведенный в нетерпении, когда часть приближающейся толпы свернула на другую улицу и я увидел мистера Грайса, который, опираясь на костыль и явно превозмогая боль, медленно брел в мою сторону.

Лик его был задумчив.

– Так, так, так, – промолвил он, когда мы встретились у ворот. – Хорошенькое дельце вырисовывается, должен сказать. Значит, Ханна мертва, да? И все перевернулось с ног на голову. Гм, и что же вы теперь думаете о Мэри Ливенворт?

Таким образом, было бы вполне естественно, чтобы я, после того как мистер Грайс вошел в дом и был проведен в гостиную миссис Белден, начал свой рассказ с признания Ханны, но я этого не сделал. Из-за того ли, что мне хотелось заставить его пройти через ту череду надежд и страхов, которые выпали на мою долю, когда я приехал в Р**, или же из-за того, что по греховной природе человеческой во мне жило чувство обиды, рожденное упорным неприятием мистером Грайсом моих подозрений в адрес Генри Клеверинга и подталкивавшее меня к тому, чтобы ошеломить его этим известием в тот самый миг, когда его собственные убеждения перерастут в совершенную уверенность, – не могу утверждать. Достаточно сказать, что лишь после того, как я изложил мистеру Грайсу все остальные обстоятельства, связанные с моим пребыванием в этом доме; после того, как я увидел, что глаза его загорелись, а губы задрожали от возбуждения, когда он услышал о прочтении письма от Мэри, найденного в кармане миссис Белден; нет, после того, как я по восклицаниям наподобие «Потрясающе! Интереснейшая игра сезона! Ничего подобного не было со времен дела Лафарж!» понял, что в следующее мгновение он огласит какую-нибудь свою версию, которая, будучи услышанной единожды, навсегда разделит нас стеной, я позволил себе протянуть ему письмо, найденное под телом Ханны.

Никогда не забуду, с каким выражением лица мистер Грайс его взял.

– Боже правый! – воскликнул он. – Что это?

– Предсмертное признание Ханны. Я нашел его на кровати, когда полчаса назад поднялся туда, чтобы еще раз на нее взглянуть.

Развернув письмо, он прочитал его с недоверчивым видом, который, впрочем, очень быстро сменился сильнейшим удивлением, и начал крутить в руках, осматривая.

– Удивительная улика, – заметил я тоном, не лишенным ноток торжества. – Это меняет все дело.

– Думаете? – коротко обронил мистер Грайс, а потом, пока я удивленно смотрел на него, ибо повел он себя совершенно не так, как я ожидал, поднял на меня взгляд и произнес: – Вы говорите, что нашли его на кровати? Где именно?

– Под телом девушки, – ответил я. – Я увидел торчащий из-за плеча уголок и вытащил его.

Он остановился передо мною.

– Оно было сложено или закрыто, когда вы его увидели?

– Сложено и запечатано в этом, – ответил я, показывая ему конверт.

Мистер Грайс взял конверт, внимательно осмотрел и продолжил расспросы:

– Конверт выглядит сильно помятым, как и само письмо. Когда вы их нашли, они уже были такими?

– Да, и не только помяты, но и перегнуты пополам, как видите.

– Перегнуты пополам? Вы уверены? Сложены, запечатаны и перегнуты, как будто тело придавило письмо, пока Ханна еще была жива?

– Да.

– Тут нет никакого подвоха? Это не выглядело так, будто письмо подбросили после ее смерти?

– Ничуть. Я бы даже сказал, что все выглядело так, будто она держала его в руке, когда ложилась, но, повернувшись, уронила его, а потом легла сверху.

Глаза мистера Грайса, до сих пор горевшие, словно заволокло тучей – мои ответы его явно разочаровали. Опустив письмо, он на минуту задумался, но вдруг снова его поднял, внимательно осмотрел края бумаги, на которой оно было написано, и, метнув на меня быстрый взгляд, исчез вместе с ним в тени оконной занавески. Поведение его было столь необычным, что я невольно поднялся и последовал за ним, но он махнул рукой, чтобы я оставался на месте, и сказал:

– Займитесь пока коробочкой на столе, о которой вы столько говорили. Проверьте, нет ли там того, что мы имеем полное право ожидать найти. Я хочу немного побыть один.

Усмирив изумление, я по его просьбе взялся за коробку, но не успел снять крышку, как он вернулся, с видом сильнейшего возбуждения бросил письмо на стол и воскликнул:

– Я говорил, что ничего подобного не было со времен дела Лафарж? Так вот, такого еще не было ни в одном деле. Удивительный случай! Мистер Рэймонд, – от волнения он впервые за все время нашего знакомства посмотрел мне в глаза, – приготовьтесь к разочарованию. Признание Ханны – фальшивка!

– Фальшивка?

– Да. Фальшивка, подделка, называйте, как хотите. Она этого не писала.

Ошеломленный, я в негодовании вскочил с кресла и воскликнул:

– Почему вы так решили?

Наклонившись, он вложил письмо мне в руку.

– Взгляните. Осмотрите его внимательно. А теперь скажите, что вам в первую очередь бросилось в глаза?

– Первым делом я обратил внимание на то, что буквы не каллиграфические, а печатные, чего, собственно, и можно было ожидать от такой девушки, как она.

– Что еще?

– Письмо написано на обратной стороне обычной писчей бумаги…

– Обычной?

– Да.

– То есть это бумага обычного качества, которая продается в магазинах.

– Да, разумеется.

– Так ли это?

– Конечно.

– Посмотрите на строки.

– Что с ними? А-а, вижу, они идут рядом с верхним краем листа. Очевидно, здесь поработали ножницами.

– Другими словами, это большой лист, обрезанный до размеров обычной бумаги?

– Да.

– Это все, что вы заметили?

– Да, кроме слов.

– Разве вы не видите, что потерялось после такой обрезки?

– Нет, если только вы не имеете в виду штамп производителя в уголке. – Мистер Грайс прищурился. – Но я не понимаю, почему вы считаете, что его потеря имеет какое-то значение.

– Не понимаете? Даже если вспомните, что из-за этого мы лишились возможности найти пачку, из которой был взят этот лист?

– Все равно не понимаю.

– Хм… Значит, вы еще больший профан, чем я полагал. Разве вы не понимаете, что поскольку Ханне незачем было скрывать происхождение бумаги, на которой она написала предсмертную записку, это послание состряпано кем-то другим.

– Нет, – ответил я. – Ничего такого я не понимаю.

– Не понимаете?! Хорошо, тогда ответьте мне на такой вопрос. Стала бы Ханна, собираясь совершить самоубийство, задумываться о том, чтобы в ее предсмертном послании не оказалось никаких указаний на стол, ящик или пачку бумаги, из которой был взят лист, на котором она его написала?

– Не стала бы.

– Однако специально для этого были произведены определенные действия.

– Но…

– И еще одно. Прочитайте само признание, мистер Рэймонд, и скажите, что вы из него узнали.

– Эта девушка, – сказал я, перечитывая письмо, – не выдержав постоянного напряжения, решила покончить с собой, а Генри Клеверинг…

– Генри Клеверинг?

Вопрос этот был произнесен таким многозначительным тоном, что я оторвался от письма и посмотрел на него.

– Да.

– Ах, я не знал, что там упоминается имя мистера Клеверинга, простите.

– Его имя не упоминается, но описание настолько соответствует…

Тут мистер Грайс прервал меня:

– Вам не кажется немного странным, что такая девица, как Ханна, стала бы тратить время на описание человека, имя которого ей известно?

Я вздрогнул. Действительно, это было неестественно.

– Вы поверили в рассказ миссис Белден, не так ли?

– Поверил.

– Считаете, что она точно передала то, что происходило год назад?

– Да.

– И значит, верите, что Ханна, посыльная, была знакома с мистером Клеверингом и знала его имя?

– Несомненно.

– Так почему же она не назвала его по имени? Если она действительно намеревалась, как здесь сказано, уберечь Элеонору от павших на нее ложных обвинений, она, естественно, пошла бы самым простым и действенным путем. Это описание человека, личность которого она могла бы обозначить без сомнения, указав его имя, дело рук не бедной неграмотной девицы, а неудачная попытка кого-то, кто хотел сыграть ее. Но и это еще не все. Вы упоминали, что, по словам миссис Белден, Ханна, придя к ней, сказала, будто это Мэри Ливенворт ее прислала. Однако в этом документе она утверждает, что это работа Черных Усов.

– Я знаю. Но не могли ли обе стороны участвовать в этом?

– Да, – сказал он, – всегда подозрительно, когда есть несоответствие между устными и письменными заявлениями одного человека. Но что это мы стоим тут и гадаем, если пары слов от самой миссис Белден, вероятно, будет достаточно, чтобы все прояснить!

– Пары слов от миссис Белден… – повторил я. – Сегодня я слышал от нее тысячи слов, и они не прояснили ровным счетом ничего.

– Вы слышали, я не слышал. Приведите ее, мистер Рэймонд.

Я встал.

– Еще один вопрос, прежде чем я уйду. Что, если Ханна просто нашла обрезанный лист бумаги и использовала его, не задумываясь о том, какие подозрения это вызовет?

– Это мы сейчас и узнаем, – ответил сыщик.

Миссис Белден дрожала от нетерпения, когда я вошел. Как я думаю, когда придет коронер? Чем нам может помочь этот сыщик? Ужасно сидеть одной и ждать неизвестно чего!

Я успокоил ее, как мог, и сказал, что сыщик пока что не сообщил, что собирается делать, и хочет сперва задать ей несколько вопросов. Не могла бы она пройти к нему? Миссис Белден с готовностью поднялась. Что угодно лучше, чем ожидание.

Мистер Грайс, за короткое время моего отсутствия сменивший настроение с сурового на доброжелательное, встретил миссис Белден именно с той вежливой любезностью, которая может впечатлить женщину, зависящую от доброго мнения о ней окружающих.

– А-а, это та самая леди, в доме которой случилось это крайне неприятное событие, – промолвил он, приподнимаясь ей навстречу. – Позвольте предложить вам присесть, если постороннему человеку позволено предлагать леди садиться в ее собственном доме.

– Этот дом больше не кажется мне моим, – ответила миссис Белден скорее грустным, чем воинственным голосом, так ее пронял искренний тон мистера Грайса. – Я тут скорее узница – прихожу, выхожу, молчу или говорю, как скажут. И все из-за того, что несчастной, которую я из сострадания пустила к себе, случилось умереть в моем доме.

– Вот именно! – воскликнул мистер Грайс. – Это очень несправедливо. Но, возможно, нам удастся все исправить. У меня есть основания полагать, что у нас это получится. Эту внезапную смерть наверняка очень легко объяснить. Вы говорите, что не хранили в доме яд?

– Нет, сэр.

– И что девушка никуда не выходила?

– Ни разу, сэр.

– И что никто к ней не приходил?

– Да, сэр.

– И она не смогла бы раздобыть такую вещь, если бы захотела?

– Не смогла бы, сэр.

– Разве только, – мило добавил он, – яд был у Ханны с собой, когда она пришла.

– Это невозможно, сэр. У нее с собой не было вещей, а что до карманов, то я знаю все, что там было, я смотрела.

– И что вы там нашли?

– Кое-какие деньги в банкнотах – больше, чем можно было ожидать увидеть у такой девицы, – несколько пенсов и обычный платок.

– Значит, можно считать доказанным, что девушка умерла не от яда, раз в доме его не было.

Он произнес это таким убежденным тоном, что миссис Белден с готовностью подхватила:

– Об этом-то я и твержу мистеру Рэймонду.

И она бросила на меня торжествующий взгляд.

– Должно быть, больное сердце, – продолжил он. – Вы говорите, вчера она себя хорошо чувствовала?

– Да, сэр. Во всяком случае, выглядела здоровой.

– Но не веселой?

– Я этого не говорила, сэр. Она была веселой, даже очень.

– Как, сударыня? – воскликнул он, посмотрев на меня. – Не понимаю. Я думал, тревога о тех, кого эта девушка оставила в городе, не позволит ей веселиться.

– Верно, – ответила миссис Белден, – но это было не так. Напротив. Вообще не было заметно, чтобы она о них волновалась.

– Что? Даже о мисс Элеоноре, которая, если верить газетам, находится в таком опасном положении? Но, возможно, она просто ничего об этом не знала… Я хочу сказать, о положении мисс Ливенворт.

– Она знала, потому что я ей рассказала. Я была так потрясена, что не могла держать это в себе. Видите ли, я всегда считала Элеонору человеком выше всяких упреков, и меня настолько ошеломило упоминание ее имени в газетах в такой связи, что я пошла к Ханне и прочитала статью вслух, чтобы увидеть, как она это воспримет.

– И как она восприняла?

– Не могу сказать. Она выглядела так, будто ничего не поняла, спросила, зачем я ей читаю такие вещи, и сказала, что не хочет этого знать, что я обещала не волновать ее из-за этого убийства и что если я буду продолжать, то она не станет слушать.

– Гм… Что еще?

– Больше ничего. Она закрыла уши руками и так насупилась, что мне пришлось уйти.

– Когда это было?

– Недели три назад.

– Но после этого она затрагивала эту тему?

– Нет, сэр, ни разу.

– Как?! Даже не спрашивала, что будет с ее хозяйкой?

– Нет, сэр.

– А по ее внешнему виду можно было определить, что она, скажем, боится, раскаивается или волнуется?

– Нет, сэр. Напротив, у меня не раз создавалось впечатление, что она чему-то радуется в душе.

– Но, – удивился мистер Грайс и снова покосился на меня, – это очень странно и неестественно. Я не могу такого объяснить.

– Я тоже, сэр. Я считала, что у Ханны притупились чувства или что она слишком мало знает, чтобы понять всю серьезность случившегося, но, узнав ее получше, я постепенно изменила свое мнение. Для этого ее веселость была слишком последовательна. Мне показалось, что она себя к чему-то готовила. Например, однажды она спросила меня, как я думаю, смогла бы она научиться играть на фортепиано. В конце концов я пришла к выводу, что ей пообещали хорошо заплатить за какую-то тайну и она с таким нетерпением ждала этого, что совсем позабыла о страшном прошлом и обо всем, что с ним связано. Во всяком случае, я не нашла другого объяснения ее поведению, желанию стать лучше и довольным улыбкам, которые проскальзывали на ее лице, когда она считала, что я на нее не смотрю.

Улыбкам совсем не таким, как та, что проступила в эту минуту на лице мистера Грайса, ручаюсь.

– Из-за всего этого, – продолжила миссис Белден, – ее смерть и стала для меня таким потрясением. Я не могла поверить, что жизнерадостная, здоровая девушка может умереть вот так, в одну ночь, и чтобы никто не знал, как это случилось. Но…

– Одну минутку, – прервал ее мистер Грайс. – Вы упомянули о ее желании стать лучше. Как это понимать?

– Желание научиться тому, чего она не умела. Например, писать и читать написанное. Придя сюда, она только могла с трудом писать печатными буквами.

Мистер Грайс с такой силой сжал мою руку, словно хотел раздавить ее.

– Придя сюда… Вы хотите сказать, что за проведенное здесь время она научилась сносно писать?

– Да, сэр. Я, бывало, давала ей переписывать образцы и…

– Где эти образцы? – перебил ее мистер Грайс деловым тоном. – И где то, что она писала? Я хочу взглянуть. Вы не могли бы принести ее работу?

– Не знаю, сэр. Я обычно уничтожала эти листы после использования. Мне не нравится, когда в доме валяются ненужные вещи. Но я схожу поищу.

– Сделайте одолжение, – кивнул он. – И я схожу с вами. Все равно мне нужно осмотреть помещения наверху.

И, пренебрегая больными ногами, он встал и приготовился сопровождать миссис Белден.

– Это заходит слишком далеко, – шепнул я, когда он проходил мимо меня.

Улыбка, которая появилась на лице мистера Грайса, могла бы принести ему состояние, если бы он был актером в роли Мефистофеля.

О десяти минутах напряженного ожидания, которые я пережил в их отсутствие, я говорить не буду. Наконец они вернулись с коробками, забитыми бумагами, и поставили их на стол.

– Домашняя писчая бумага, – сообщил мистер Грайс. – Все страницы и полулисты, которые удалось найти. Но прежде чем приступить к осмотру, взгляните на это.

И он протянул мне голубоватый лист стандартного формата, на котором с десяток раз была переписана фраза «Будьте добрыми и будете счастливыми» и пару раз «Красота недолговечна» и «Плохие знакомства портят манеры».

– Что вы думаете?

– Написано очень прилежно и разборчиво.

– Это последний урок Ханны. Единственный образец ее почерка, который удалось найти. Не очень-то похоже на те каракули, что мы видели, а?

– Да.

– Миссис Белден утверждает, что девушка научилась так хорошо писать чуть больше, чем за неделю. Она этим страшно гордилась и постоянно говорила о том, какая она умная. – Тут он немного наклонился и шепнул мне на ухо: – Если это она написала то, что вы сейчас держите в руке, то сделала это давно. – Потом предложил уже громко: – Но давайте взглянем на бумагу, на которой она писала.

Сняв крышки с коробок, он достал несколько листов и бросил их передо мною на стол. С первого взгляда стало понятно, что это бумага совершенно иного качества, чем та, на которой было написано признание.

– Здесь вся бумага, которая имеется в доме, – сообщил он.

– Это точно? – спросил я, глядя на миссис Белден, стоявшую с несколько растерянным видом. – Может быть, какой-то другой лист случайно завалялся, она нашла его и использовала, а вы об этом не знали?

– Нет, сэр, не думаю, что это возможно. У меня только такая бумага. К тому же у Ханны в комнате была целая пачка бумаги, и ей не пришлось бы рыскать по дому в поисках случайного листка.

– Но мало ли чего можно было ждать от такой девицы! Вот взгляните, – сказал я, показывая ей пустую сторону признания. – Не мог этот листок найтись где-то в доме? Осмотрите его хорошенько, это важно.

– Я уже осмотрела и говорю: нет, у меня такой бумаги никогда не водилось.

Мистер Грайс подошел и взял у меня лист с признанием, шепнув:

– Что теперь скажете? Могла Ханна написать этот драгоценный документ?

Я покачал головой, окончательно убедившись, что он прав, но в следующий миг повернулся к нему и прошептал:

– Но если это написала не Ханна, то кто? И как записка оказалась рядом с ней?

– Это нам и осталось выяснить, – ответил он.

Мистер Грайс снова начал задавать вопрос за вопросом о жизни Ханны в этом доме и выслушивать ответы, которые лишь подтверждали, что она не могла принести письменное признание с собой и тем более получить его через какого-нибудь тайного посыльного. Если верить словам миссис Белден, эта загадка казалась неразрешимой, и я уже почти отчаялся найти ответ, когда мистер Грайс, искоса посмотрев на меня, наклонился к миссис Белден и произнес:

– Я слышал, вы вчера получили письмо от мисс Ливенворт.

– Да, сэр.

– Это письмо? – спросил он, показывая.

– Да, сэр.

– Теперь я хочу задать вам вопрос. Письмо, которое вы сейчас видите, было единственным содержимым конверта? Там не было письма для Ханны?

– Нет, сэр. В моем письме для нее ничего не было. Но вчера она тоже получила письмо. Со всей почтой, одновременно с моим.

– Ханна получила письмо? – одновременно воскликнули мы.

– Да, но оно было адресовано не ей. Оно было… – бросив на меня полный отчаяния взгляд, пояснила миссис Белден, – адресовано мне. Только по особому значку в углу я поняла…

– О Боже! – прервал ее я. – Где это письмо? Почему вы не рассказали об этом раньше? Вы спокойно наблюдали за тем, как мы блуждаем в потемках, когда это письмо могло сразу направить нас в нужную сторону!

– Я как-то не подумала об этом раньше. Я не знала, что это так важно. Я…

Но я уже не мог сдерживаться.

– Миссис Белден, где письмо? Оно у вас?

– Нет, – ответила она. – Я вчера отдала его Ханне и после этого не видела.

– Значит, оно наверху. Давайте еще раз посмотрим.

И я рванулся к двери.

– Вы не найдете его, – бросил мистер Грайс мне в спину. – Я уже смотрел. Там нет ничего, кроме миски с горсткой бумажного пепла. Кстати, что бы это могло быть? – спросил он у миссис Белден.

– Не знаю, сэр. Ей нечего было сжигать, кроме письма.

– Проверим. – Я поспешил наверх и вернулся с миской и ее содержимым. – Если это то письмо, которое я видел у вас в руках возле почты, то оно было в желтом конверте.

– Да, сэр.

– Желтые конверты горят не так, как обычная белая бумага. Я могу на глаз определить пепел от желтого конверта… Да, письмо было уничтожено. Вот часть конверта.

Я вытащил из кучки сгоревших обрывков кусочек, сгоревший меньше остальных, и приподнял его.

– Значит, из этого мы не узнаем, что было в письме, – заметил мистер Грайс, отодвигая миску. – Придется спросить вас, миссис Белден.

– Но я не знаю! Да, на нем стояло мое имя, но Ханна, когда просила меня научить ее писать, предупредила, что ждет письмо, поэтому я даже не вскрывала его, когда оно пришло, а сразу отдала ей.

– Но задержались посмотреть, как она будет его читать?

– Нет, сэр, у меня тогда было слишком много дел. Мистер Рэймонд как раз появился, и у меня не было времени задумываться о ней. К тому же я думала о своем собственном письме.

– Но вы наверняка задавали ей какие-то вопросы в тот день?

– Да, сэр, когда принесла ей чай. Но она ничего не сказала. Ханна, если хотела, могла быть ужасно скрытной. Она даже не призналась, что письмо от ее хозяйки.

– А-а, так вы решили, что это от мисс Ливенворт?

– Разумеется, сэр, что еще я могла подумать, увидев отметку в углу? Хотя ее мог сделать и мистер Клеверинг, – задумчиво прибавила она.

– Вы говорите, вчера у Ханны было хорошее настроение. Оно поднялось у нее после получения письма?

– Да, сэр, насколько я могу судить. Я с ней недолго пробыла. Мне нужно было распорядиться коробкой… Но, возможно, мистер Рэймонд рассказал вам?

Мистер Грайс кивнул.

– То был очень утомительный вечер, и Ханна просто вылетела у меня из головы, но…

– Подождите! – сказал мистер Грайс, и, поманив меня в угол, зашептал: – Теперь дошла очередь до свидетельств В. Пока вас не было дома и до того, как миссис Белден снова зашла к Ханне, он видел, как девушка наклонялась над чем-то в углу комнаты, вполне вероятно, что над той самой миской, которую мы там нашли. После чего он увидел, как она с самым непринужденным видом высыпала себе в рот что-то из бумажного пакетика. Он еще о чем-то рассказывал?

– Нет, – ответил я.

– Прекрасно, – кивнул мистер Грайс и вернулся к миссис Белден. – Но…

– Но, зайдя к себе в спальню, я вспомнила о девушке и пошла к ней. Приоткрыв дверь, я увидела, что там темно, а Ханна, как мне показалось, спит, поэтому я закрыла дверь и ушла.

– И не заговорили с ней?

– Нет, сэр.

– Вы заметили, как она лежала?

– Не помню. Кажется, на спине.

– В том положении, в котором ее нашли сегодня утром?

– Да, сэр.

– И это все, что вы можете рассказать о письме или о ее загадочной смерти?

– Это все, сэр.

Мистер Грайс расправил плечи.

– Миссис Белден, – сказал он, – вы узнáете почерк мистера Клеверинга, если увидите?

– Да.

– А руку мисс Ливенворт?

– Да, сэр.

– Чьей рукой был подписан конверт, который вы передали Ханне?

– Не знаю. Почерк был специально изменен, и конверт мог подписать кто угодно, но я думаю…

– Да?

– Скорее, это была ее рука, чем его. Хотя и на ее не похоже…

Улыбаясь, мистер Грайс вложил признание Ханны в конверт, в котором оно было найдено.

– Помните, какого размера было то письмо?

– Большое, очень большое.

– И толстое?

– О да, туда бы два письма поместились.

– Достаточно большое и толстое, чтобы поместилось вот это? – спросил он, кладя перед миссис Белден признание в конверте.

– Да, сэр, – с удивлением посмотрев на конверт, подтвердила она. – Достаточно большое и толстое, чтобы туда поместилось это.

Глаза мистера Грайса, сияющие, как бриллианты, метнулись по комнате и остановились на пуговице на моем рукаве.

– Теперь вам понятно, – вполголоса произнес он, – откуда и от кого пришло это так называемое признание?

Пару секунд он молча наслаждался триумфом, после чего встал, начал собирать со стола бумаги и рассовывать их по карманам.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я, подойдя к нему.

Он взял меня под руку и повел через зал в другую комнату.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк и займусь этим. Я узнáю, кто прислал яд, убивший девушку, и чьей рукой было написано фальшивое признание.

– Но, – начал я, выведенный всем этим из равновесия, – скоро прибудут В и коронер. Вы не дождетесь их?

– Нет. Когда в руки попадают такие улики, нужно идти по горячему следу. Я не могу позволить себе ждать.

– Если не ошибаюсь, они пришли, – заметил я, когда шум шагов возвестил о том, что кто-то уже стоит у двери.

– Верно, – согласился мистер Грайс и пошел открывать.

Исходя из опыта, у нас были небезосновательные причины опасаться того, что всяческим продвижениям в расследовании придет конец, как только в дело вмешается коронер. Но, к счастью для нас и для наших целей, доктор Финк из Р** оказался весьма здравомыслящим человеком. Услышав, как обстоят дела на самом деле, он мгновенно понял всю важность происходящего и необходимость действовать крайне осторожно. Далее, будучи расположенным к мистеру Грайсу (что довольно странно, ибо он никогда раньше его не видел), доктор Финк выразил желание узнать наши планы и при этом не только позволил пользоваться любыми бумагами, какие только нам понадобятся, но и вызвался лично соблюсти все необходимые формальности по вызову присяжных и проведению дознания, причем таким образом, чтобы дать нам время, необходимое для предложенного нами расследования.

Таким образом мы получили небольшую отсрочку. Мистер Грайс смог поездом в 6:30 уехать в Нью-Йорк, а я последовать за ним на десятичасовом. Вызов присяжных, запрос на вскрытие и перенесение окончательного дознания на вторник – все это было проделано в промежутке.

Глава 35

Тонкая работа

Так докажи, чтоб ни к чему сомненью Не прицепиться[36]. ……………………………. Но как все это грустно, Яго! О Яго, как все это грустно, Яго![37]

Уильям Шекспир. Отелло

Одно предложение, оброненное мистером Грайсом перед отъездом из Р**, подготовило меня к его следующему шагу: «Ключ к разгадке этой тайны дает бумага, на которой написано признание. Найдите, с чьего стола или из чьей папки был взят этот лист, и узнаете, кто двойной убийца».

Поэтому я не был удивлен, когда на следующий день рано утром зайдя к мистеру Грайсу домой, увидел его сидящим за столом, на котором лежали дамский несессер для письменных принадлежностей и стопка бумаги. Но когда мне было сказано, что это несессер мисс Элеоноры, я удивился.

– Как, – спросил я, – вы еще не уверены в ее невиновности?

– Уверен, но нужно все тщательно проверить. Любой вывод не имеет значения, если ему не предшествовало полное и кропотливое исследование. Да что там! – воскликнул он, устремив довольный взгляд на каминные щипцы. – Я даже осмотрел вещи мистера Клеверинга, хотя само признание доказывает, что его написал не он. Недостаточно искать улики там, где полагаешь их найти. Иногда стоит заглянуть в самые неожиданные места. Итак, – сказал он, придвигая несессер к себе, – я не думаю, что найду здесь что-нибудь уличающего характера, но такая возможность существует, а для сыщика этого достаточно.

– Вы сегодня виделись с мисс Ливенворт? – спросил я, когда он начал воплощать свои намерения, высыпав содержимое несессера на стол.

– Да. Без этого я не мог получить того, что мне было нужно. И она меня не разочаровала, сама отдала несессер и даже слова не сказала. Можно не сомневаться, она не догадывалась, что именно я искал, хотя, возможно, я просто хотел убедиться, что там нет письма, о котором уже столько было сказано. Впрочем, даже знай она правду, это мало бы что изменило. В этом несессере нет ничего нужного нам.

– Она была здорова? О смерти Ханны уже знала? – спросил я в неудержимом волнении.

– Да, и страдает из-за этого, как и можно было ожидать. Но давайте посмотрим, что у нас здесь, – сказал он, отодвигая несессер и придвигая стопку бумаги, о которой я уже упоминал. – Я нашел это в таком виде в ящике стола в библиотеке дома мисс Мэри Ливенворт на Пятой авеню. Если не ошибаюсь, этот лист дает нам зацепку, которую мы ищем.

– Но…

– Эта бумага квадратная, а признание написано на бумаге обычного размера и формы? Я знаю. Но, если помните, тот лист был обрезан. Давайте сравним качество.

Достав признание из кармана и один лист из стопки, мистер Грайс тщательно сравнил их и протянул мне для осмотра. С первого взгляда стало видно, что у них одинаковый цвет.

– Поднесите их к свету, – посоветовал он.

Я так и сделал. Внешний вид оба листа имели совершенно одинаковый.

– Теперь проверим контур. – И, положив их на стол, он соединил края двух листов. Контур одного идеально подошел под контур другого, и на этом вопрос был решен.

Радость мистера Грайса была очевидной.

– Я был уверен в этом, – заявил он. – С той секунды, когда выдвинул ящик стола и увидел эту стопку бумаги, я знал, конец близок.

– Но, – возразил я, подталкиваемый всегдашним духом противоречия, – разве не осталось никаких сомнений? Это бумага самого обычного вида. У любой семьи в этом квартале наверняка найдется такая.

– Не совсем так, – ответил он. – Это «письмо», а такой формат уже не выпускается. Мистер Ливенворт использовал его для рукописи, иначе сомневаюсь, что такую бумагу нашли бы в его библиотеке. Но, если вы все еще не верите, давайте посмотрим, что можно сделать.

Мистер Грайс вскочил, понес признание к окну, осмотрел его так и сяк, наконец увидел то, что искал, вернулся и, положив бумагу передо мною, указал на одну из линий, заметно толще остальных, и на другую, почти неразличимую.

– Подобные изъяны часто повторяются на соседних листах, – заявил он. – Если мы найдем полудесть, из которой был взят этот лист, я приведу вам доказательства, которые развеют ваши сомнения. – И взяв верхнюю пачку, он быстро пересчитал листы. Их оказалось всего восемь. – Может, взяли из этой, – промолвил он и внимательно осмотрел линии. – Хм, не годится, – сорвалось с его уст.

Остальная бумага, около дюжины полудестей, выглядела нетронутой. Мистер Грайс побарабанил пальцами по столу, чело его омрачилось.

– А ведь могло очень неплохо получиться, – мечтательно промолвил он и взял следующую полудесть. – Пересчитайте листы, – сказал он, положив ее передо мною, а сам взял еще одну.

Я выполнил его просьбу.

– Двенадцать.

Он пересчитал свои листы и отложил.

– Считайте остальные.

Я пересчитал очередную упаковку – двенадцать. Он пересчитал следующую и замер.

– Одиннадцать!

– Пересчитайте еще раз, – предложил я.

Он пересчитал снова и спокойно отложил со словами:

– Я ошибся.

Но это его не остановило. Взяв следующую полудесть, он проделал ту же операцию – тщетно. Нетерпеливо засопев, сыщик бросил ее на стол и посмотрел в мою сторону.

– Эй, что у вас там? – воскликнул он.

– В этой упаковке всего одиннадцать листов, – сказал я, вкладывая ее мистеру Грайсу в руки.

Мгновенно охватившее его возбуждение передалось и мне. Хоть я и был удручен, не поддаться его пылу было невозможно.

– Превосходно! – воскликнул он. – Смотрите, светлая линия внутри, темная снаружи, и расположение обеих в точности соответствуют тем, что на листе Ханны. Что теперь скажете, а? Нужны еще доказательства?

– Тут и самый суровый скептик не нашел бы, что возразить, – ответил я.

С неким подобием сочувствия ко мне он отвернулся.

– Несмотря на всю серьезность этого открытия, я должен поздравить себя. Это такая удача. Такая удача. Теперь все встало на свои места. Признаюсь, я сам ошарашен тем, как все завершилось. Но какая женщина! – вдруг воскликнул он восхищенным тоном. – Какой интеллект! Какая проницательность! Какие способности! Мне даже немного жаль завлекать в ловушку женщину, которая так ловко все устроила: взяла лист бумаги с самого низа, обрезала его и, вспомнив, что Ханна не сильна в письме, кое-как нацарапала, что хотела сообщить, грубыми, кривыми буквами. Изумительно! Или было бы изумительно, если бы не я, а кто-то другой занимался этим делом.

И, сияя от воодушевления, он принялся рассматривать люстру так, словно она была воплощением его мудрости.

В отчаянии я промолчал.

– Могла ли она справиться лучше? – через какое-то время продолжил мистер Грайс. – Находясь под наблюдением, ограниченная в передвижении, могла ли она справиться лучше? Не думаю. То, что Ханна успела научиться писать после того, как покинула хозяек, оказалось фатальным для нее стечением обстоятельств. Нет, она не могла этого предвидеть.

– Мистер Грайс, – заговорил я, больше не в силах этого выносить, – вы сегодня утром разговаривали с Мэри Ливенворт?

– Нет, – ответил он. – У меня не было такой цели. Я сомневаюсь, что она узнала о том, что я побывал в ее доме. Недовольная служанка – весьма ценный помощник для сыщика. С Молли на моей стороне мне не пришлось встречаться с хозяйкой.

– Мистер Грайс, – спросил я после очередной минуты его самолюбования и моих отчаянных попыток сдержать чувства, – что вы теперь намерены делать? Этот клубок вы раскрутили до конца и узнали все, что хотели. Теперь пора действовать.

– Хм, посмотрим, – ответил он, после чего сходил к своему письменному столу и вернулся с жестяной коробкой, которую мы не смогли осмотреть в Р**. – Сперва давайте изучим эти документы и узнаем, нет ли здесь чего-нибудь полезного для нас.

И, взяв из коробки десяток листов (это были вырванные из дневника Элеоноры страницы), начал их просматривать.

Пока он занимался этим, я заглянул в коробку. Там оказалось именно то, о чем говорила миссис Белден: свидетельство о браке Мэри и мистера Клеверинга и с полдесятка писем. Когда я просматривал последние, короткое восклицание мистера Грайса заставило меня поднять взгляд.

– Что там? – спросил я.

Он сунул мне в руки страницы дневника Элеоноры.

– Читайте. Бóльшая часть – это повторение того, что вы уже слышали от миссис Белден, хоть и описано с другой точки зрения. Но один абзац, если не ошибаюсь, открывает путь к совершенно новому истолкованию этого убийства. Начинайте сначала, скучным это вам не покажется.

Скучным! Чувства и мысли Элеоноры – и скучными!

Совладав с возбуждением, я разложил перед собой листы по порядку и приступил к чтению.

Р**, 6 июля

– Это на третий день после того, как они туда приехали, – пояснил мистер Грайс.

Сегодня на piazza нас познакомили с джентльменом, которого я не могу не упомянуть, во-первых, потому, что такого идеального образчика мужской красоты я еще не встречала, и во-вторых, потому, что Мэри, обычно такая многоречивая, когда дело касается джентльменов, промолчала, когда в нашей комнате, вдали от всех, я спросила, какое впечатление произвели на нее его внешность и речь. Возможно, это как-то объясняется тем, что он англичанин. Дядина нелюбовь ко всем представителям этого народа ей известна так же хорошо, как мне. Но почему-то мне кажется, что дело не в этом. Ее знакомство с Чарли Сомервиллем заставило меня насторожиться. Что, если история прошлого лета повторится здесь, с англичанином? Но я не позволю себе просто сидеть и наблюдать за этим. Дядя вернется через несколько дней, и тогда любое общение с представителем народности, с которой нам невозможно соединиться, должно будет прекратиться. Сомневаюсь, что я стала бы думать обо всем этом, если бы мистер Клеверинг, когда его знакомили с Мэри, не проявил такого очевидного и объяснимого восхищения.

8 июля

Старая история повторяется. Мэри не только приняла внимание мистера Клеверинга, но и приветствует его. Сегодня она два часа сидела за пианино и пела ему свои любимые песни, а после… Но я не буду записывать подробности всего, чему стала свидетелем, меня это недостойно. И все же могу ли я закрывать глаза, когда на кон поставлено счастье столь многих близких мне людей?!

11 июля

Если мистер Клеверинг и не влюблен в Мэри, то очень близок к этому. Он очень красивый мужчина и слишком гордый, чтобы с ним можно было играть столь безрассудно.

13 июля

Красота Мэри расцветает, как роза. Сегодня в алом и серебристом она была неотразима. А такой милой улыбки я не видела никогда прежде! И, думаю, мистер Клеверинг с этим с готовностью согласится – он сегодня от нее глаз не отводил. Но понять, что творится в ее сердце, не так-то просто. О да, наблюдая за нею, можно сказать, что она неравнодушна к его привлекательной внешности, пылким чувствам и страстной привязанности. Но разве она не обманула нас всех, заставив думать, будто влюблена в Чарли Сомервилля? Боюсь, что в ее случае стыдливый румянец и улыбка немного стоят. Не правильнее ли в таких обстоятельствах говорить «надеюсь»?

17 июля

Боже мой! Сегодня вечером Мэри вбежала в комнату и поразила меня, бросившись на колени и уткнувшись лицом в мой подол. «О Элеонора, Элеонора!» – прошептала она, дрожа, как мне показалось, от счастья. Но когда я попыталась поднять ее голову, она выскользнула из моих рук, напустила на себя обычный вид спокойной гордости и, подняв руку, как будто призывая к молчанию, с надменным видом вышла из комнаты. Объяснить это можно только одним: мистер Клеверинг признался в своих чувствах, и теперь ее наполнила безрассудная радость, которая заставляет забыть о существовании преград, до сих пор казавшихся непреодолимыми. Когда же приедет дядя?

18 июля

Делая предыдущую запись, я и не догадывалась, что дядя тогда уже находился в доме. Он вернулся неожиданно, на последнем поезде, и вошел в мою комнату, как раз когда я откладывала дневник. Он выглядел немного измученным заботами и, обняв меня, спросил о Мэри. Я опустила голову, и меня начало трясти, когда я ответила, что она в своей комнате. Он сразу встревожился и, оставив меня, поспешил к ней. Потом я узнала, что, когда он вошел в ее комнату, она сидела за туалетным столиком в задумчивости и с фамильным кольцом Клеверингов на пальце. Мне неизвестно, что произошло потом. Боюсь, что очень неприятная сцена, ибо сегодня утром Мэри нездорова, а дядя печален и суров.

Мы – несчастная семья. Дядя не только отказывается хотя бы на мгновение задуматься над вопросом о союзе Мэри с мистером Клеверингом, но даже доходит до того, что требует от нее немедленно и бесповоротно распрощаться с ним. Мне об этом стало известно самым печальным образом. Понимая положение вещей, но в душе бунтуя против предрассудков, из-за которых приходилось разлучаться людям, которые могли быть вместе, утром после завтрака я подошла к дяде и попыталась защитить их. Но он сразу же остановил меня словами: «Элеонора, тебе больше всего нужно желать этого союза». Дрожа от мрачных предчувствий, я спросила почему. «По той причине, что этим ты льешь воду на свою мельницу». Все больше и больше волнуясь, я попросила его объясниться. «Я о том, – сказал он, – что если она выйдет за этого англичанина, то я лишу ее наследства и заменю ее имя твоим в завещании и в своем сердце».

У меня все поплыло перед глазами. «Вы не сделаете этого!» – воскликнула я. «Ты станешь наследницей, если Мэри будет упорствовать в своем желании», – заявил он и со строгим видом вышел из комнаты. Я упала на колени и начала молиться. Что еще мне оставалось? В этом несчастном доме я оказалась самой плохой. Получается, что я подсиживаю ее! Не бывать этому! Мэри расстанется с мистером Клеверингом.

– Итак, – сказал мистер Грайс, – что вы об этом думаете? Разве после этого не становится понятно, какой мотив был у мисс Мэри для убийства? Но дочитайте до конца, давайте узнаем, что было дальше.

С тяжелым сердцем я продолжил. Следующая запись была датирована 19 июля.

Я была права. После долгой борьбы с несокрушимой волей дяди Мэри согласилась отказать мистеру Клеверингу. Я была в ее комнате, когда она приняла это решение, и я никогда не забуду выражения удовлетворенной гордости, появившегося на лице дяди, когда он обнял ее и назвал своим «преданным сердечком». Происходящее его явно очень тяготило, и я испытала настоящее облегчение оттого, что все закончилось так мирно. Но Мэри? Почему, глядя на нее, я ощущаю смутное беспокойство? Не знаю. Я знаю только, что у меня внутри все сжалось, когда она повернулась ко мне и спросила, довольна ли я теперь. Но я справилась с чувствами и протянула ей руку. Она не взяла ее.

26 июля

Как же долго тянутся дни! Тень нашего прошлого испытания все еще лежит на мне. Я не могу ее стряхнуть. Везде, куда бы я ни пошла, передо мной стоит безнадежное лицо мистера Клеверинга. Как Мэри удается сохранять жизнерадостность? Если она его не любит, хотя бы уважение, которое она, вероятно, испытывает к его разочарованию, должно было удержать ее от веселья.

Дядя снова уехал. Все мои просьбы не смогли его удержать.

28 июля

Все вышло наружу. Мэри порвала отношения с мистером Клеверингом только на словах, она по-прежнему питает надежду когда-нибудь соединиться с ним в браке. Это стало мне известно при довольно странных обстоятельствах, о которых здесь не обязательно упоминать, а потом подтвердилось самой Мэри. «Мне нравится этот человек, – заявила она, – и я не собираюсь от него отказываться». – «Тогда почему не рассказать об этом дяде?» – спросила я. Ответом стали только горькая улыбка и ее короткое: «Предоставляю это тебе».

30 июля. Полночь

Сил не осталось совершенно. Но, пока кровь не остыла, напишу. Мэри – жена. Я была только свидетелем того, как она отдала руку Генри Клеверингу. Странно, что я могу писать это без дрожи, если вся душа моя – одно сплошное негодование и бунт. Но лучше изложить факты. Сегодня утром я вышла на пару минут из своей комнаты и, вернувшись, обнаружила на туалетном столике записку от Мэри, в которой она сообщала, что едет кататься с миссис Белден и вернется через несколько часов. Сомнений в том, что она собирается встретиться с мистером Клеверингом, у меня не было, поэтому я задержалась только для того, чтобы надеть шляпу…

На этом дневник заканчивался.

– Наверное, тут ее прервала мисс Мэри, – пояснил мистер Грайс. – Но мы нашли здесь то, что хотели узнать. Мистер Ливенворт угрожал мисс Мэри заменить ее мисс Элеонорой, если она будет упорствовать в желании вступить в брак против его воли. Она все-таки вышла замуж и, чтобы избежать последствий…

– Не надо. Не говорите больше ничего, – прервал его я. – Все и так понятно.

Мистер Грайс встал.

– Но тому, кто написал эти слова, бояться нечего, – продолжил я. – Ни один человек, прочитав ее дневник, не скажет, что она способна на преступление.

– Разумеется, дневник дает ответ на этот вопрос однозначно.

Я попытался вести себя как мужчина и думать только об этом и ни о чем другом, радоваться тому, что с нее снято подозрение, и выбросить из головы другие мысли, но не преуспел.

– Но мисс Мэри, почти сестра ей, пропала, – прошептал я.

Мистер Грайс сунул руки в карманы и в первый раз проявил признаки затаенного беспокойства.

– Боюсь, что так. Я и правда боюсь, что так. – Потом, немного помолчав и зародив этим во мне смутные надежды, добавил: – Да еще такое очаровательное существо! Это так грустно! Теперь, когда дело раскрыто, я едва ли не жалею, что мы справились так хорошо. Странно, но это так. Если бы здесь была хоть какая-то увертка… – пробормотал он. – Не ее нет. Все ясно как божий день.

Тут он вдруг встал и с задумчивым видом принялся ходить по комнате, бросая взгляды то туда, то сюда, но только не на меня, хотя сейчас мне кажется, что кроме моего лица он тогда не видел ничего.

– Мистер Рэймонд, вы очень расстроитесь, если Мэри Ливенворт арестуют по обвинению в убийстве? – спросил он, остановившись у большого аквариума, в котором медленно плавали две-три печального вида рыбки.

– Да, – ответил я. – Для меня это станет настоящим горем.

– Но это необходимо сделать, – сказал мистер Грайс, хотя и без обычной твердости. – Как честный служащий, которому доверено представить убийцу мистера Ливенворта в соответствующие органы, я обязан это сделать.

И снова я ощутил в сердце странный трепет надежды, вызванный необычностью его поведения.

– К тому же моя репутация сыщика… Ее тоже нужно учитывать. Я не настолько богат и знаменит, чтобы не думать о том, что мне может принести подобный успех. Нет, как бы красива и мила она ни была, я должен довести дело до конца.

Однако, произнося это, мистер Грайс делался все более и более задумчивым и всматривался в темные глубины аквариума так напряженно, что я невольно начал ждать, когда же зачарованные рыбки вынырнут из воды и станут глядеть на него в ответ. Что у него было на уме?

Через минуту мистер Грайс обернулся, от его нерешительности не осталось и следа.

– Мистер Рэймонд, зайдите ко мне снова в три. Я к тому времени подготовлю отчет для старшего инспектора. Хочу сначала показать его вам, так что не подведите.

В его голосе я услышал какие-то сдерживаемые чувства, поэтому не вытерпел и спросил:

– Значит, вы приняли решение?

– Да, – ответил он, но каким-то непривычным тоном и с каким-то непривычным жестом.

– И собираетесь провести арест?

– Приходите в три.

Глава 36

Собранные нити

Вот и весь сказ[38].

Уильям Шекспир. Веселые виндзорские кумушки

Точно в назначенный час я появился у двери мистера Грайса. Он ждал меня у порога.

– Я вас встречаю, – серьезным тоном промолвил он, – чтобы попросить ничего не говорить во время предстоящей беседы. Говорить буду я, вы будете молчать. И не удивляйтесь ничему, что я скажу или сделаю. У меня шутливое настроение (хотя выглядел он совсем иначе), и мне может прийти в голову назвать вас не вашим именем, а каким-нибудь другим. Если я это сделаю, не возражайте. Главное: молчите.

И не обращая внимания на мой изумленный и недоверчивый взгляд, он развернулся и повел меня наверх.

Обычно мы с ним разговаривали в комнате наверху первого лестничного пролета, но он пришел в некое помещение, похожее на мансарду, а оттуда после нескольких призывающих к осторожности жестов сопроводил меня в комнату весьма необычного и настораживающего вида. Во-первых, там было темно, единственный свет проникал в нее сквозь мутный и грязный стеклянный проем в потолке. К тому же там было пугающе пусто: сосновый стол, пара стульев со спинками на его торцах – вот и вся обстановка. И последнее: ее окружали несколько закрытых дверей с заросшими паутиной, призрачными вентиляционными отверстиями, которые своей круглой формой напоминали пустые глазницы мумий. В общем, вид эта комната имела довольно мрачный, и у меня, в моем нынешнем душевном состоянии, возникло ощущение, что нечто потустороннее и зловещее притаилось здесь в самом воздухе. И когда я сидел там в холоде и одиночестве, мне не верилось, что снаружи светит солнце, а улицы внизу полны жизни, красоты и удовольствия.

Ощущение это, вероятно, сказалось и на мистере Грайсе, ибо, когда он сел и предложил мне сделать то же самое, лик у него был загадочный и мрачно-выжидательный.

– Надеюсь, вы не против этой комнаты, – произнес он так тихо, что я его едва услышал. – Это очень унылое место, я знаю, но людям, занятым такими делами, не стоит быть переборчивыми с помещениями, в которых они проводят переговоры, если они не хотят, чтобы весь мир узнал то, что известно им. Смит… – Тут он предостерегающе покачал пальцем и голос его сделался более четким. – Я сделал свое дело. Вознаграждение мое. Убийца мистера Ливенворта найден и через два часа будет за решеткой. Хотите знать, кто это? – подавшись вперед, с азартом в лице и голосе спросил он.

Я воззрился на него в полнейшем недоумении. Стало известно что-то новое? В его выводах произошли какие-то серьезные изменения? Не может быть, чтобы все эти приготовления нужны были для того, чтобы сообщить мне то, что я и так уже знаю, хотя…

Мистер Грайс прервал мои догадки тихим, выразительным смешком.

– О, это была долгая погоня, – сказал он, повышая голос. – Непростое дельце. К тому же не обошлось без женщины. Да только всем женщинам в мире не провести Эбенезера Грайса, когда он вышел на след, поэтому убийца мистера Ливенворта и… – тут его голос от возбуждения превратился в настоящий вопль, – …Ханны Честер найден! Тс… – продолжил он, хотя я не издал ни звука и не пошевелился. – Вы не знали, что Ханна Честер убита? Да, в каком-то смысле она не была убита… Но в другом смысле – была, причем той же рукой, что отправила на тот свет старика. Откуда я знаю? А вот смотрите. Эта бумажка была найдена у нее в комнате на полу. К ней прилипло несколько крошек белого порошка. Вчера этот порошок исследовали, и было установлено, что это яд. Но вы говорите, что девушка сама приняла его, и это было самоубийство? Вы правы, она действительно сама его проглотила, и это самоубийство, но кто запугал ее так, что она решила уничтожить себя? Да тот, у кого было больше всего причин бояться ее показаний, разумеется. Но вы спросите: а где доказательства? Что ж, сэр, эта девушка оставила признание и в нем возложила ответственность за преступление на человека, который считается невиновным. Это признание – фальшивка, на что указывают три факта: во-первых, бумага, на которой оно было написано, не была доступна Ханне там, где она находилась; во-вторых, использованные там слова были написаны грубыми, кривыми печатными буквами, тогда как благодаря урокам женщины, которая приютила Ханну после убийства, она научилась очень хорошо писать прописью; и, в-третьих, история, изложенная в признании, не совпадает с рассказом самой девушки. Итак, тот факт, что поддельное признание, обвиняющее невинного человека, было найдено у этой наивной девушки, убитой с помощью яда, вместе с тем фактом, что утром в день самоубийства эта девушка получила от кого-то, явно прекрасно знакомого с привычным укладом жизни семьи Ливенвортов, письмо достаточно большое и толстое, чтобы в нем находился сложенный лист с признанием, почти не оставляет у меня сомнений в том, что убийца мистера Ливенворта послал этот порошок и так называемое признание девушке именно для того, чтобы она сделала то, что сделала, желая направить подозрение на ложный след и одновременно избавиться от нее, ибо, как вы знаете, мертвые не говорят.

Он замолчал и посмотрел на грязный световой проем над нами. Почему воздух делался все гуще и гуще? Почему меня трясло от смутных предчувствий? Все это я знал и раньше, почему же услышанное поразило меня, как что-то новое?

– Но кто же это, спросите вы? Ах, пока это тайна! Ее разгадка принесет мне славу и богатство. Но, тайна это или не тайна, вам я могу сказать, – понизил голос мистер Грайс и тут же снова повысил: – Дело в том, что я не могу держать ее в себе. Она жжет меня изнутри, как новенький доллар жжет карман. Смит, мой мальчик, убийца мистера Ливенворта… Но нет, постойте. А что говорят люди? На кого указывают газеты, над кем качают головой? Женщина! Молодая, красивая, очаровательная женщина! Ха-ха-ха! Газеты правы, это женщина – молодая, красивая и очаровательная. Но которая? А-а, в том-то и вопрос. В этом деле не одна женщина. После смерти Ханны я слышал открытые утверждения, что это она преступница. Другие кричат, что это племянница, которую дядя обделил в наследстве. Впрочем, последних можно хоть как-то понять. Элеонора Ливенворт знала об этом больше, чем рассказала нам. Хуже то, что сейчас Элеоноре Ливенворт грозит опасность. Если вы так не думаете, позвольте показать вам, что есть у сыщиков против нее.

Первое: запачканный пистолетной копотью платок с ее именем был найден на месте преступления, хотя она утверждает, что в последний раз заходила в ту комнату за сутки до того, как было обнаружено тело.

Второе: она не только выказала страх, когда ей предъявили эту косвенную улику, но и в тот раз, и в другое время намеренно пыталась направить следствие по ложному следу, уходила от прямого ответа на одни вопросы и просто отказывалась отвечать на другие.

Третье: она попыталась уничтожить некое письмо, явно имеющее отношение к этому преступлению.

Четвертое: у нее был замечен ключ от библиотеки.

Все это, вместе с тем фактом, что в обрывках письма, которое эта леди пыталась уничтожить сразу после дознания, обнаружились открытые обвинения в адрес одной из племянниц мистера Ливенворта от некоего джентльмена, которого мы назовем Икс (другими словами – неизвестная величина), играет против нее, тем более что, как установило следствие, семья Ливенвортов хранила тайну. В тайне от всех и от мистера Ливенворта в частности год назад в небольшом городке под названием Ф** был заключен брак между одной из мисс Ливенворт и этим самым Иксом. Другими словами, неизвестный джентльмен, который в письме, частично уничтоженном Элеонорой Ливенворт, жаловался мистеру Ливенворту на плохое отношение к нему одной из его племянниц, являлся тайным мужем этой племянницы. Более того, этот самый джентльмен под вымышленным именем в ночь убийства заходил в дом мистера Ливенворта и спрашивал мисс Элеонору.

Теперь вы видите, что Элеонора Ливенворт обречена, если только не будет доказано, что, во-первых, данные предметы, как-то платок, письмо и ключ, прошли через другие руки, прежде чем попасть к ней, и, во-вторых, что у кого-то другого имелись более веские, чем у нее, основания желать смерти мистера Ливенворта именно в это время.

Смит, мальчик мой, оба этих предположения выдвинуты мною. Покопавшись в старых тайнах, ухватившись за казавшиеся безнадежными ниточки, я в конце концов пришел к выводу, что не Элеонора Ливенворт, какими бы серьезными ни были улики против нее, а другая женщина, не менее красивая и такая же интересная, является истинным преступником. Короче говоря, ее двоюродная сестра, утонченная мисс Мэри, убила мистера Ливенворта и, косвенным образом, Ханну Честер.

Он выдал это заключение с таким напором и подвел к нему с таким торжествующим видом, что я вздрогнул, как будто не знал, что он хотел сказать. Мое движение породило эхо, нечто сходное со сдавленным вскриком, наполнило воздух вокруг меня, и вся комната словно задышала ужасом и смятением. Однако когда я, охваченный этой фантазией, повернул голову, чтобы понять, что издало этот звук, то не увидел ничего, кроме пялящихся на меня пустых глазниц вентиляционных отверстий.

– Вы удивлены?! – продолжил мистер Грайс. – Ничего странного. Все остальные заняты наблюдением за Элеонорой Ливенворт, и только я знаю истинного преступника. Вы качаете головой?! (Еще одна выдумка.) Вы не верите мне?! Думаете, что меня обманули?! Ха-ха! Обманули Эбенезера Грайса после месяца упорного труда! Да вы не лучше самой мисс Ливенворт, которая настолько не верила в мою проницательность, что пообещала мне – мне! – огромное вознаграждение, если я найду убийцу ее дяди. Но это не имеет значения. У вас есть сомнения, и вы ждете, чтобы я их развеял. Что ж, нет ничего проще. Для начала знайте: утром в день дознания я совершил пару открытий, о которых не сказано в отчете, а именно: платок, найденный, как я уже говорил, в библиотеке мистера Ливенворта, имел не только пистолетную копоть, но еще и отчетливый запах духов. Я сходил к туалетным столикам обеих леди и нашел эти духи в комнате мисс Мэри, а не мисс Элеоноры. Это привело меня к тому, что я обыскал карманы платьев, которые были на них прошлым вечером. У мисс Элеоноры я нашел платок, который она предположительно носила с собой в то время. Но в карманах мисс Мэри платка не было, также я не нашел его нигде в комнате. Из этого я сделал вывод, что она, а не мисс Элеонора принесла тот платок в комнату дяди, и этот вывод подтверждает то, что мне тайно сообщила одна из служанок: мисс Мэри находилась в комнате мисс Элеоноры, когда принесли корзину с чистой одеждой, в которой этот платок лежал сверху.

Однако, понимая, что в таких вопросах ошибка не исключена, я еще раз осмотрел библиотеку и нашел весьма интересную вещь. На столе лежал перочинный нож, а на полу под ним, рядом со стулом, пара-тройка кусочков древесины, недавно отрезанных от ножки стола. Все это выглядело так, словно сидевший за столом человек нервничал, в минуту забывчивости взял нож и бессознательно изрезал стол. Мелочь, скажете вы, но когда стоит вопрос, которая из двух леди – одна невозмутимая, со сдержанным характером, а вторая беспокойная и легко возбудимая – находилась в определенном месте в определенное время, подобные мелочи приобретают убийственную важность. Ни у одного человека, проведшего с ними хотя бы час, не возникнет сомнения в том, чья хрупкая ручка сделала те надрезы на столе в библиотеке мистера Ливенворта.

Но это еще не все. Я слышал, как мисс Элеонора обвиняла двоюродную сестру. Такая женщина, какой показала себя Элеонора Ливенворт, никогда не стала бы обвинять родственника, не имея на то железных оснований. Она должна была, во-первых, знать, что ее сестра находилась в отчаянном положении, из которого ее могла вывести только смерть дяди, во-вторых, что у ее сестры характер такой, что ради своего спасения она не задумываясь пойдет на крайние шаги. И последнее: у нее должны были иметься какие-то серьезные улики против сестры, подтверждающие подозрения. Смит, в случае с Элеонорой Ливенворт так все и было. А что касается характера ее сестры, есть достаточно доказательств ее честолюбия, любви к деньгам, своенравия и лживости. Это мисс Мэри, а не мисс Элеонора, как предполагалось раньше, заключила тайный брак, о котором я уже упоминал. Для понимания ее критического положения нужно вспомнить об угрозе мистера Ливенворта вписать в завещание имя ее сестры вместо ее имени в случае, если она выйдет за этого Икс, и упорство, с каким мисс Мэри цеплялась за мечты о будущем богатстве. А что касается доказательств, которые должна была иметь мисс Элеонора, – вспомните, что до того, как у мисс Элеоноры был обнаружен ключ, она какое-то время провела в комнате сестры и что именно в камине Мэри были найдены обгоревшие остатки того письма. Таким образом, вы услышали в общих чертах доклад, который через час приведет к аресту Мэри Ливенворт за убийство своего дяди и благодетеля.

Он замолчал, и наступила тишина, которую, как тьму египетскую, можно было осязать. А потом жуткий вопль наполнил комнату. Невесть откуда появившаяся человеческая фигура кинулась к мистеру Грайсу и упала к его ногам с криком:

– Это ложь! Ложь! Мэри Ливенворт невинна, как младенец. Я убийца мистера Ливенворта. Я! Я! Я!

Это был Трумен Харвелл.

Глава 37

Кульминация

Она не сдастся… ни за какие золотые горы[39].

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта

Не поступки, страх создает изменников[40].

Уильям Шекспир. Макбет

Никогда прежде на лице смертного я не видел выражения торжества, подобного тому, что озарило лик сыщика.

– Что ж, – промолвил он, – это неожиданно, но не сказать, что нежеланно. Я искренне рад услышать, что мисс Ливенворт невиновна, но мне нужно узнать еще кое-какие подробности, чтобы убедиться в этом окончательно. Встаньте, мистер Харвелл и объяснитесь. Если это вы убили мистера Ливенворта, как вышло, что подозрение падает на кого угодно, только не на вас?

В горящих, лихорадочных глазах скрючившейся на полу фигуры было безумие и боль, но не объяснение. Увидев, что он тщетно пытается заговорить, я подошел.

– Обопритесь на меня, – сказал я, поднимая секретаря на ноги.

Его лицо, навсегда сбросившее маску подавленности, повернулось ко мне с выражением полнейшей безысходности.

– Спасите! Спасите! – выдохнул он. – Спасите ее… мисс Мэри… Они хотят послать доклад… Помешайте этому!

– Да, – вмешался другой голос. – Если здесь есть мужчина, который верит в Бога и ценит женскую честь, пусть он остановит этот доклад!

И Генри Клеверинг, преисполненный, как всегда, чувства собственного достоинства, но в состоянии крайнего возбуждения ступил в комнату из открытой двери справа от нас.

При виде его стоявший рядом со мной человек задрожал, вскрикнул, рванулся и, несмотря на богатырскую фигуру мистера Клеверинга, наверняка повалил бы его, если бы не вмешался мистер Грайс.

– Стойте! – крикнул он и, удержав секретаря одной рукой (куда только и делся его ревматизм?), сунул вторую в карман и извлек из него документ, который показал мистеру Клеверингу. – Он еще никуда не пошел, – сказал сыщик. – Не волнуйтесь. А вы, – повернулся он к Трумену Харвеллу, – успокойтесь, или…

Предложение оказалось недосказанным, потому что секретарь вырвался из его рук.

– Отпустите! – завопил он. – Я должен поквитаться с тем, кто смеет называть себя мужем Мэри Ливенворт после всего, что я для нее сделал. Отпустите…

Но тут голос его оборвался, трепещущая фигура обратилась в камень, а руки, тянувшиеся к горлу соперника, тяжело обвисли.

– Что это? – шепнул он, глядя через плечо мистера Клеверинга. – Это она! Я слышу ее! Я чувствую ее! Она на лестнице… Она у двери… Она…

Низкий, клокочущий вздох страсти и отчаяния завершил его речь. Дверь отворилась, и перед нами предстала Мэри Ливенворт!

То был миг, от которого седеют волосы. Видеть ее лицо, столь бледное, столь изможденное, столь безумное в застывшем ужасе, обращенным к Генри Клеверингу и не замечающим истинного актера в этом жутком представлении… Трумен Харвелл не мог этого выдержать.

– А-а-а! – закричал он. – Посмотрите на нее! Холодна, холодна… Ни взгляда в мою сторону, хотя я только что снял петлю с ее шеи и затянул на своей!

И, вырвавшись из рук человека, который в порыве ревности вцепился в него, он пал на колени перед мисс Мэри и трясущимися руками схватился за ее платье.

– Вы будете смотреть на меня! – вскричал он. – Вы будете слушать меня! Я не хочу потерять душу и тело ни за что. Мисс Мэри, они говорили, что вам грозит опасность. Я не мог этого вынести, поэтому сказал правду… Да, я знаю, какие будут последствия. И все, что мне нужно сейчас, – это чтобы вы сказали, что верите мне. Тогда я поклянусь, что просто хотел дать вам то богатство, которого вы так желали; что я и представить не мог, чем все это обернется; что я это сделал, потому что любил вас и надеялся завоевать вашу любовь…

Но она не видела и не слышала его. Глаза ее, со страшным вопросом в их глубинах, были устремлены на Генри Клеверинга, и никто, кроме него, не мог овладеть ее вниманием.

– Вы не слышите меня! – завопил несчастный. – Вы, ледяное изваяние, не услышали бы меня, если бы даже я взывал к вам из глубин ада!

Но и этот крик остался незамеченным. Скользнув руками по его плечам, словно сметая преграду со своего пути, она шагнула вперед.

– Почему этот человек здесь? – промолвила она, указывая дрожащим пальцем на мужа. – Что он сделал, чтобы его привели встречаться со мной в это страшное время?

– Я предложил мисс Мэри прийти сюда, если она хочет увидеть убийцу дяди, – шепнул мне на ухо мистер Грайс.

Но прежде чем я успел ответить ей, прежде чем мистер Клеверинг смог произнести хоть слово, бедолага, стоявший на коленях, вскочил.

– Не знаете? Так я скажу вам. Потому что эти господа, благородные и честные, какими они себя мнят, считают, что это вы, красавица и сибарит, собственноручно совершили кровавое преступление, принесшее вам состояние и свободу. Да, да, этот человек, – развернувшись, Трумен Харвелл указал на меня, – друг, каким он себя выставлял, добрый и честный, как вы, несомненно, полагали, который каждым брошенным на вас взглядом, каждым произнесенным при вас словом плел веревку для вашей шеи, считает вас убийцей собственного дяди, не зная того, что стоящий рядом с вами человек готов смести полмира, если эта белая ручка поднимется и прикажет. То, что я…

– Вы?!

Теперь она увидела его, теперь она его услышала.

– Да! – Он снова схватил мисс Мэри за платье, когда она отшатнулась. – Вы не знали? В ту ужасную минуту, когда дядя ответил вам отказом, когда вы кричали, моля кого-нибудь прийти на помощь, вы не знали…

– Нет! – взвизгнула она, вырвавшись в неописуемом ужасе. – Не говорите этого! О! – вырвалось у нее. – Вы приняли мольбы потрясенной женщины о поддержке и сочувствии за призыв к убийству? – И в страхе отвернувшись, она простонала: – Отныне каждый, кто увидит меня, будет вспоминать о том, что человек – такой человек! – посмел думать, будто я, оказавшись в затруднении, согласилась на убийство моего лучшего друга, чтобы выйти из него! – Ужасу ее не было предела. – О, какая жестокая расплата за неосмотрительность, – пробормотала она. – Какое наказание за алчность, мое извечное проклятие!

Генри Клеверинг больше не мог сдерживаться. Бросившись к мисс Мэри, он наклонился к ней.

– Так то была всего лишь неосмотрительность? На вас нет другой, более серьезной вины? Вы не связаны узами соучастия? У вас на совести одно лишь необузданное желание сохранить свое место в дядином завещании, пусть даже разбив мое сердце и опорочив имя благородной сестры? Вы невиновны? Отвечайте!

Положив руку мисс Мэри на голову, он медленно отвел ее назад и заглянул ей в глаза, а потом, не произнеся ни слова, прижал ее к груди и со спокойным видом огляделся.

– Она невиновна, – заявил он.

Как будто с нас сдернули удушающий покров. Все в комнате, кроме дрожащего преступника, ощутили внезапный прилив надежды. Даже лик мисс Мэри просветлел.

– О! – воскликнула она, отстраняясь, чтобы получше всмотреться в его лицо. – И это тот человек, с которым я играла, которого ранила, которого мучила так, что теперь само имя Мэри Ливенворт, должно быть, заставляет его вздрагивать? Это за него я вышла замуж в угоду собственному капризу, а потом отвергла его и забыла? Генри, вы объявляете меня невиновной после всего, что увидели и услышали, невзирая на этого стонущего, несчастного человека, невзирая на мою дрожь и явный ужас, помня сердцем и разумом письмо, посланное утром после убийства, в котором я просила вас не приближаться ко мне, потому что находилась в таком смертельно опасном положении, что даже намек на то, что у меня есть какая-то тайна, мог погубить меня? Вы называете меня невиновной перед лицом Господа и мира? Вы можете это сделать? Вы это сделаете?

– Да, – был ответ.

Свет, никогда прежде не озарявший ее лицо, медленно проступил на нем.

– Тогда пусть Бог простит меня за то зло, которое я причинила этому благородному сердцу, потому что сама себя я не прощу. Погодите! – воскликнула мисс Мэри, когда он разомкнул уста. – Прежде чем я приму новый залог вашего щедрого доверия, позвольте показать, какая я на самом деле. Вы увидите худшие стороны женщины, которую пустили в свое сердце. Мистер Рэймонд, – сказала она, первый раз поворачиваясь ко мне, – в те дни, когда с искренней тревогой о моем благополучии (как видите, я не верю словам этого человека) вы хотели заставить меня говорить и рассказать все, что мне известно об этом страшном происшествии, я не сделала этого из-за эгоистического страха. Я знала, что все было против меня. Элеонора мне рассказала. Сама Элеонора – и это было больнее всего – считала меня виновной. У нее имелись на то причины. Сначала, обнаружив подписанный конверт на письменном столе под мертвым телом дяди, она узнала, что в миг смерти он вызывал адвоката, чтобы внести в завещание изменения, которые передадут мои права ей. И хотя я это отрицала, я действительно побывала в его комнате накануне вечером, и она слышала, как открывалась моя дверь, как шуршало мое платье, когда я проходила по коридору. Но это еще не все. Ключ, который все считали прямым доказательством вины того, у кого он будет найден, нашелся на полу в моей комнате; письмо, написанное мистером Клеверингом дяде, обнаружилось; мой платок (сестра видела, как я брала его из корзины с чистыми вещами) был представлен во время дознания замаранным пистолетной копотью. Я не могла этого объяснить. Меня как будто оплело паутиной, и каждое движение приводило к тому, что я еще сильнее увязала в ней. Я знала, что невиновна, но если у меня не получилось убедить в этом собственную сестру, разве смогла бы я доказать что-то людям, если бы пришлось это делать? Хуже того, если Элеонора, у которой были все причины желать дяде долгой жизни, попала под подозрение из-за нескольких косвенных улик против нее, представьте, чего нужно было бояться мне, наследнице, если бы эти улики обернулись против меня! Тон и настроение присяжных, задавших во время дознания вопрос, кому смерть дяди была выгоднее всего, были слишком очевидны. Поэтому, когда Элеонора, великодушная Элеонора, сомкнула уста и отказалась говорить вещи, которые стали бы моей погибелью, я позволила ей это, думая: «Раз она сочла меня способной на преступление, пусть теперь расхлебывает!» Не смягчилась я, и когда увидела, какими страшными могут быть последствия ее молчания. Боязнь позора, напряжение и опасность, которую принесло бы признание, запечатали мои уста. Лишь однажды я заколебалась. Когда при нашем последнем разговоре я поняла, что вы, несмотря ни на что, считаете Элеонору невиновной, и мне пришло в голову, что вы поверите в мою невиновность, если я отдам себя на вашу милость. Но как раз тогда появился мистер Клеверинг, и я вдруг поняла, какой будет моя запятнанная подозрением жизнь. Поэтому, вместо того чтобы поддаться порыву, я сделала совсем другое: пригрозила мистеру Клеверингу, что откажусь от нашего брака, если он приблизится ко мне снова, пока опасность не миновала. Да, он подтвердит, что именно этими словами я встретила его, когда он с сердцем, истерзанным долгим ожиданием, явился убедиться, что не я сама накликала на себя опасность, которая мне грозила. Таким было мое приветствие после года молчания, каждый миг которого стал для него пыткой. Но он простил меня, я вижу это в его глазах, я слышу это в его голосе. А вы… Если когда-нибудь вы сможете забыть, как я поступила с Элеонорой, если с тенью этой несправедливости в глазах вы, питая сладкую надежду, сумеете думать обо мне не так плохо, то сделайте это. А что до этого человека, то для меня не может быть муки страшнее, чем стоять рядом с ним в одной комнате! Пусть он выйдет вперед и ответит: я хоть раз своим видом или словом давала ему повод поверить, что догадываюсь о его страсти и тем более – отвечу на нее?

– Зачем спрашивать? – вскричал секретарь. – Разве вы не видите, что это ваше безразличие свело меня с ума? Стоять перед вами, страдать из-за вас, мысленно следовать за каждым вашим движением; знать, что моя душа присоединена к вашей стальными узами, которые не расплавить никакому пламени, не разбить никакой силе, не разъединить никакому напряжению; спать под одной крышей, сидеть за одним столом и не встретить ни единого взгляда, который сказал бы мне, что вы все понимаете. Вот что превратило мою жизнь в ад. А я хотел, чтобы вы понимали. Если бы нужно было прыгнуть в огонь, чтобы вы увидели, какой я и что к вам чувствую, я бы это сделал. Но теперь-то вы понимаете! Теперь, как бы вас ни пугало мое присутствие, как бы вы ни боялись за этого слабака, которого зовете мужем, вам никогда не забыть любовь Трумена Харвелла, никогда не забыть, что любовь, любовь, любовь привела меня в ту ночь в комнату вашего дяди и заставила спустить курок, что дало вам богатство, которое вы имеете сегодня. Да, – продолжил Трумен Харвелл, и в величии его отчаяния даже Генри Клеверинг со своим недюжинным ростом выглядел карликом, – каждый доллар в вашем кошельке будет напоминать обо мне, каждая побрякушка, которая сверкнет на этой надменной головке, слишком надменной, чтобы склониться ко мне, будет кричать мое имя вам в уши. Мода, великолепие, роскошь – все это у вас будет, но пока золото не утратит сияния и не потеряет привлекательности, вы не забудете того, кто вам их дал.

Со взглядом, злое торжество которого я описать не в силах, секретарь вложил руку в ладонь сыщика, и в следующее мгновение его вывели бы из комнаты, но мисс Мэри, раздавленная кипевшими в груди чувствами, вскинула голову и сказала:

– Нет, Трумен Харвелл, я не могу дать вам надежды даже на это. Богатство, столь обременительное, не принесет ничего, кроме мук. Я не готова принять муки, поэтому должна отказаться от богатства. С этого дня у Мэри Ливенворт нет ничего, кроме того, что она получит от мужа, с которым так долго поступала несправедливо.

Она сорвала бриллиантовые сережки с ушей и бросила их к ногам секретаря.

Это стало последним ударом для несчастного. С нечеловеческим воплем, подобного которому я не слышал, он вскинул руки, и лицо его загорелось безумным светом.

– Я продал душу дьяволу за тень! – простонал он. – За тень!

– Что ж, день оказался крайне удачным. Никогда еще в кабинетах сыщиков не играли в такие рискованные игры, и я поздравляю вас с успехом, мистер Рэймонд.

Я в изумлении посмотрел на торжествующего мистера Грайса.

– Что вы хотите этим сказать? – воскликнул я. – Вы что, спланировали все это?

– Спланировал ли я все это? – повторил он. – Смог бы я стоять здесь и смотреть, как развиваются события, если бы не планировал? Мистер Рэймонд, давайте во всем разберемся. Вы джентльмен, но мы можем пожать друг другу руку. За всю профессиональную карьеру у меня еще не было такого успешного окончания дела.

Мы обменялись рукопожатием, крепко и с чувством, а потом я попросил его объясниться.

– Все это время, – начал он, – даже в минуты сильнейших подозрений против этой женщины, мне не давало покоя одно: чистка пистолета. Для меня это было несопоставимо со всем тем, что я знаю о женщинах. Я не мог поверить, что этот поступок совершила женщина. Вы когда-нибудь встречали женщину, которая чистила пистолет? Нет. Они могут стрелять из них – и стреляют! – но они их не чистят. И тут вступает в силу принцип, известный каждому сыщику: если из ста обстоятельств дела девяносто девять однозначно указывают на подозреваемого, но сотое является поступком, которого этот человек совершить не мог, вся цепь подозрений рушится. Поэтому, понимая это, я колебался, когда дело дошло до ареста. Цепочка была полная, звенья надежно соединены, вот только одно звено отличалось от остальных размером и материалом, а это все равно, что разрыв. Я решил устроить последнюю проверку, для чего вызвал мистера Клеверинга и мистера Харвелла. Подозревать этих людей у меня не было оснований, но кроме нее только эти двое могли совершить данное преступление, ибо предположительно находились в доме во время его совершения и были достаточно умны для этого. Отдельно каждому я сообщил, что преступник не только найден, но и будет арестован в моем доме, и что если они хотят послушать признание, которое наверняка прозвучит, то у них есть такая возможность, и они должны прийти сюда в определенное время. Оба были слишком заинтересованы, хоть и по совершенно разным причинам, чтобы отказаться, и мне удалось сделать так, чтобы они спрятались в разных комнатах, – вы видели, как они из них выходили. Я знал, что если кто-то из них стал преступником, то он сделал это из любви к Мэри Ливенворт, следовательно, не смог бы спокойно выслушать, как ее обвиняют и угрожают арестовать, не выдав себя. Я не ждал слишком многого от этого эксперимента и менее всего полагал, что преступником окажется мистер Харвелл, но… Век живи, век учись, мистер Рэймонд, век живи, век учись.

Глава 38

Полное признание

Меж выполненьем замыслов ужасных И первым побужденьем промежуток Похож на призрак иль на страшный сон: Наш разум и все члены тела спорят, Собравшись на совет, и человек Похож на маленькое государство, Где вспыхнуло междоусобье[41].

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь

Я не плохой человек, я просто запальчивый. Честолюбие, любовь, ревность, ненависть, месть – для кого-то чувства проходящие, но для меня – бушующие страсти. Нет, они тихие, скрытные, свернувшиеся змеи, которые не пошевелятся, пока их не разбудить, но потом – смертельный бросок и беспощадная борьба. Об этом не знают даже те, кто знаком со мной ближе всего. Моя мать не знала об этом. Сколько раз я слышал от нее: «Если бы Трумен был почувствительнее! Если бы Трумен не был таким безразличным! Короче говоря, если бы у Трумена было больше сил!»

То же самое в школе. Никто не понимал меня. Они считали меня робким, обзывали размазней. Три года они меня так называли. А потом я пошел против них. Я подстерег их заправилу, повалил на землю, перевернул на спину и наступил на него. Он был красавчиком до того, как моя нога опустилась на него, а после… Больше он меня размазней не называл. В магазине, в который я устроился позже, я встретил еще меньше понимания. Я всегда был пунктуален и четко выполнял свои обязанности, но меня считали там хорошей машиной и ничем бóльшим. Разве может иметь сердце, душу и чувства человек, который не любит охоту, не курит и никогда не смеется? Я умел хорошо считать, но для этого не нужно ни сердца, ни души. Я мог день ото дня, месяцами заполнять журналы, не сделав ни одной помарки, но это только доказывало, что я именно то, чем они меня считали, – обычный автомат. Я позволял им так думать, не сомневаясь, что однажды они тоже изменят свое мнение, как это происходило с другими. Дело в том, что просто я никого не любил достаточно сильно, даже себя, чтобы меня трогало чье-то мнение. Жизнь казалась мне пустой – мертвая пустыня, которую нужно пересечь, хочу я того или нет. И так могло продолжаться до сего дня, если бы я не повстречал мисс Мэри Ливенворт. Когда спустя девять месяцев я поменял контору в магазине на место в библиотеке мистера Ливенворта, пылающий факел вспыхнул у меня в сердце, и его пламя не угасло и поныне. И никогда не угаснет, пока не исполнится то, что меня ждет!

Как красива она была! Когда в первый вечер я прошел со своим новым работодателем в гостиную и увидел эту женщину в сиянии наполовину притягательного, наполовину ужасающего очарования, то словно при вспышке молнии увидел, каким будет мое будущее, если я останусь в этом доме. Она держалась надменно и лишь бросила на меня мимолетный взгляд. Но ее пренебрежение при первой встрече произвело на меня очень небольшое впечатление. Достаточно было того, что мне позволили находиться рядом с ней и взирать на эту красоту, не боясь упрека. О, это было все равно что всматриваться в опоясанный цветами кратер пробуждающегося вулкана. Страх и восторг наполняли каждый миг, проведенный там, но страх и восторг стали смыслом моей жизни, и я бы не смог уйти из этого дома, даже если бы захотел.

И так было всегда. Невыразимая боль и невыразимое наслаждение были в чувстве, с которым я смотрел на нее. Несмотря на все это, я не переставал изучать ее – час за часом, день за днем: ее улыбки, ее движения, то, как она поворачивает голову или поднимает веки. И я это делал не просто так. Я хотел вплести ее красоту в суть своего существования, чтобы уже ничто и никогда не смогло вырвать ее оттуда. Ибо тогда я видел так же ясно, как вижу сейчас, что она, хоть и была кокетлива, никогда бы не снизошла до меня. Нет! Я мог лечь у ее ног и позволить растоптать меня, она даже не обернулась бы посмотреть, на что наступила. Я мог проводить дни, месяцы, годы, изучая алфавит ее желаний, а она даже не поблагодарила бы меня за старание, не вскинула бы ресницы, чтобы посмотреть на меня, когда я прохожу мимо. Для нее я был пустым местом. Я не мог быть ничем иным, если бы только – эта мысль пришла ко мне не сразу – каким-то образом не стал ее хозяином.

Тем временем я писал под диктовку мистера Ливенворта и неизменно радовал его своей работой. Моя методичность пришлась ему по душе. А что до другого члена семьи, Элеоноры Ливенворт, то она относилась ко мне со снисхождением и сочувствием, какие можно было ожидать от человека ее склада. Без фамильярности, но по-доброму, не как к другу, а как к одному из домашних, которого она каждый день встречает за столом и который, как видели все остальные, не был особенно счастливым и не подавал больших надежд.

Минуло полгода. Я узнал две вещи: во-первых, что Мэри Ливенворт нравится ее положение наследницы крупного состояния больше, чем что бы то ни было; во-вторых, что она хранит какую-то тайну, которая угрожает ее положению. Какое-то время у меня не было возможности узнать природу этой тайны. Но когда позже я догадался, что это любовь, во мне, как это ни странно, поселилась надежда. Ибо к тому времени я уже изучил мистера Ливенворта почти так же хорошо, как его племянниц, и знал, что в вопросе такого рода он не потерпит возражений, что в схватке этих двух личностей может родиться нечто такое, что даст мне власть над Мэри Ливенворт. Меня беспокоило лишь то, что я не знал имени человека, который был ей интересен. Но вскоре мне повезло. Однажды, месяц тому назад, я сел, как обычно, просматривать почту мистера Ливенворта. В одном письме – забуду ли я его когда-нибудь? – говорилось следующее:

«Хоффман-хаус»

1 марта 1876

Мистеру Хорейшо Ливенворту

Дорогой сэр, у Вас есть племянница, которую Вы любите и которой доверяете, которая стоит всей любви и всего доверия, которое Вы или любой другой человек может ей дать, так прекрасна, так очаровательна, так нежна она лицом, телом, манерами и речами. Но, дорогой сэр, у каждой розы есть шипы, и Ваша роза – не исключение из этого правила. Как она ни мила, как ни очаровательна, как ни нежна, она способна не только растоптать права того, кто доверял ей, но и разбить сердце, ранить душу того, с кем ее связывает долг, кого она обязана чтить и уважать.

Если не верите этому, спросите, глядя в ее жестокое, колдовское лицо, кто такой ее и Ваш смиренный слуга

Генри Ричи Клеверинг

Если бы бомба разорвалась у моих ног или сам нечистый явился по моему зову, я и то был бы поражен меньше. Не только имя, начертанное в конце этих удивительных слов, было неизвестно мне, но и все послание было написано так, будто его автор считал себя ее хозяином, а как вы знаете, я сам надеялся занять это положение. Несколько минут я простоял, терзаемый горчайшей яростью и отчаянием, но потом успокоился, сообразив, что вместе с этим письмом у меня в руках, в сущности, оказалась ее судьба. Другой мужчина, пожалуй, сразу пошел бы к ней и, угрожая передать письмо дяде, попытался бы добиться умоляющего взгляда, если не большего, но я… У меня были планы куда грандиознее. Я знал, что она должна оказаться в совсем отчаянном положении, чтобы я смог надеяться заполучить ее. Она должна чувствовать, что соскальзывает с края пропасти, чтобы ухватиться за первое же предложение помощи. Я решил, что письмо должно попасть в руки моего работодателя. Но оно было вскрыто. Как передать его в таком виде, не вызывая подозрений? Мне представлялся лишь один способ: сделать так, чтобы он увидел, как я его открываю, и решил, что я делаю это только сейчас. Поэтому я, дождавшись, когда он зашел в свою комнату, направился к нему с письмом в руках, по дороге отрывая край конверта. Развернув письмо, я бросил беглый взгляд на его содержание и положил на стол перед мистером Ливенвортом.

– Кажется, это личное, – обронил я, – хотя на конверте пометка не стоит.

Он взял его и, прочитав первые слова, посмотрел на меня. Видимо, убедился по моему выражению, что я не прочитал послание достаточно внимательно, чтобы понять его суть, и, отвернувшись, медленно дочитал до конца, храня молчание. Постояв рядом с ним минуту, я сел за свой стол. Одна минута прошла в тишине, вторая – мистер Ливенворт явно перечитывал написанное. Потом резко встал и вышел из комнаты. Когда он проходил мимо, я рассмотрел его лицо в зеркале. Выражение, которое я увидел на нем, ничуть не уменьшило родившуюся во мне надежду.

Последовав за ним почти сразу, я убедился, что он пошел прямиком к мисс Мэри, а когда через несколько часов вся семья собралась за обеденным столом, я, даже не поднимая глаз, почувствовал, что между ним и его любимой племянницей выросла огромная, непреодолимая стена.

Прошло два дня. Два дня, которые превратились для меня в одно долгое, непрекращающееся ожидание. Ответил ли мистер Ливенворт на письмо? Закончится ли все так же, как началось, без появления в доме самого загадочного Клеверинга? Этого я не знал.

Однообразная работа тем временем продолжалась, перемалывая мое сердце своими безжалостными жерновами. Я переписывал, переписывал, переписывал, пока мне не начало казаться, что жизненная сила выходит из меня с каждой каплей использованных чернил. Всегда настороже, всегда прислушиваясь, я не осмеливался поднимать глаза даже на необычные звуки, чтобы не показалось, что я наблюдаю. На третью ночь мне приснился сон. Я уже пересказывал его мистеру Рэймонду, поэтому не буду повторять. Однако хочу сделать одно уточнение. В разговоре с ним я утверждал, что у человека, который в моем сне поднял руку на моего работодателя, было лицо мистера Клеверинга. Я солгал. Во сне я видел собственное лицо, и это было самое страшное. В крадущейся по лестнице фигуре я, как в зеркале, увидел себя самого. В остальном мой рассказ правдив.

Это видение произвело на меня огромное впечатление. Что это было? Предчувствие? Подсказка, каким способом сделать это вожделенное существо моим? Была ли смерть ее дяди тем мостом, по которому можно было преодолеть разделявшую нас непреодолимую бездну? Я начал думать, что была. Я принялся взвешивать различные способы пройти по этой единственной дороге к моему элизиуму; дошел даже до того, что начал представлять прекрасное лицо, благодарно приближающееся к моему после неожиданного избавления от грозившей ей опасности. Одно я знал точно: если это та дорога, которой нужно пройти, по крайней мере мне было показано, как это сделать, и весь следующий день я занимался работой как в тумане, но сквозь туман этот снова и снова проступала фигура, воровато крадущаяся по лестнице и входящая с пистолетом наготове в комнату моего работодателя. Я даже несколько раз переводил взгляд на дверь, сквозь которую она должна была войти, думая о том, как скоро она отворится. О том, что этот миг уже близок, я и не помышлял. Даже после того, как в тот вечер я покинул хозяина, выпив с ним стакан хересу, о котором упоминалось на дознании, я и предположить не мог, как скоро все случится. Но когда я поднялся к себе, а спустя три минуты за моей дверью мисс Мэри прошла по коридору в библиотеку, я понял, что настала роковая минута, что там будет произнесено или случится нечто такое, что сделает этот поступок необходимым. Что? Я решил выяснить. Перебрав в уме различные варианты, как это сделать, я вспомнил, что вентиляционная труба, проходя через весь дом, выходит сначала в коридор между спальней мистера Ливенворта и библиотекой, а потом в гардеробную соседней с моей большой пустующей комнаты. Я тотчас пошел в ту комнату, занял место в гардеробной и почти сразу до меня донеслись голоса. Стоя в гардеробной, я слышал все так же хорошо, как если бы находился в самой библиотеке. И что я услышал? Достаточно, чтобы убедиться, что мои подозрения верны; что в этот миг решалась ее судьба; что мистер Ливенворт, очевидно во исполнение какой-то провозглашенной ранее угрозы, приступил к изменению завещания; что она пришла, чтобы просить о прощении и возвращении благосклонности. За что она просила прощения, я не узнал. О том, что мистер Клеверинг ее муж, не упоминалось ни разу. Я только услышал, как она говорила, что ее поступок был вызван минутным порывом, а не любовью, что она раскаивается и что у нее нет желания большего, нежели освободиться от всех обязательств перед человеком, которого она с радостью забудет, и снова стать для дяди тем, чем она была для него до встречи с этим типом. Я, глупец, подумал, что она говорит о простой помолвке, и слова ее зародили во мне безумнейшую надежду, но в следующее мгновенье ее дядя суровым тоном заявил, что она навсегда лишилась его благосклонности. Ее короткий горький возглас стыда и разочарования и тихая мольба о помощи прозвучали у меня в сердце похоронным звоном. Прокравшись обратно в свою комнату, я дождался, пока она вернулась к себе, и вышел в коридор. Спокойный, каким я был всю свою жизнь, я спустился по лестнице, точно так, как это виделось мне во сне, и, негромко постучав в дверь библиотеки, вошел. Мистер Ливенворт сидел на своем обычном месте и писал.

– Извините, – сказал я, когда он поднял голову. – Я потерял записную книжку и подумал, что, наверное, обронил ее в коридоре, когда ходил за вином.

Он снова наклонился, а я быстро прошел мимо него в гардеробную, а оттуда в соседнюю комнату. Там я взял пистолет, вернулся и, почти не осознавая, что делаю, встал сзади него, прицелился и выстрелил. Чем это закончилось, вы знаете. Он не издал ни звука, просто уронил голову на руки, и Мэри Ливенворт превратилась во владелицу тех тысяч, которые так жаждала получить.

Первой моей мыслью было забрать письмо, которое он писал. Я подошел к столу, вырвал бумагу из-под его рук, прочитал, увидел, что это, как я и ожидал, вызов к адвокату, и сунул его в карман вместе с письмом мистера Клеверинга, которое лежало рядом, забрызганное кровью. Только после этого я подумал о себе и о том, что короткий, резкий выстрел, должно быть, раскатился эхом по всему дому. Бросив пистолет рядом с убитым, я стал ждать, пока кто-нибудь войдет, чтобы закричать, что мистер Ливенворт застрелился, но мне не пришлось делать этой глупости. Выстрел не был услышан, а если и был, то не вызвал тревоги. Никто не пришел, и я получил возможность закончить свое дело и подумать о том, как замести следы. Одного взгляда на рану, проделанную пулей у него в голове, оказалось достаточно для того, чтобы стало понятно: выдать это за самоубийство или даже за работу грабителя не получится. Для любого, кто знаком с такими вещами, это было очевидное убийство, самое что ни на есть преднамеренное. Следовательно, моя единственная надежда заключалась в том, чтобы сделать его в не меньшей степени загадочным, уничтожив все, что имело отношение к мотиву и исполнению преступления. Я взял пистолет и понес в другую комнату, чтобы почистить, но, не найдя, чем это сделать, вернулся за платком, который видел на полу рядом с ногами мистера Ливенворта. Это был платок Элеоноры, но я не знал этого, пока не почистил им ствол. А потом ее инициалы в уголке так меня поразили, что я забыл вычистить барабан, потому что начал думать, как поступить с платком, который был использован для столь подозрительной цели. Не осмелившись выносить платок из комнаты, я стал искать способ его уничтожить и, не найдя, решил просто спрятать его под подушку на одном из кресел, надеясь забрать на следующий день и сжечь. Покончив с этим, я перезарядил пистолет, положил его на место и приготовился уходить, но тут страх, который обычно приходит после таких поступков, точно молнией поразил меня, и я впервые почувствовал неуверенность. Выходя, я сделал то, чего делать было нельзя: я запер дверь. И только поднявшись наверх, я сообразил, какую глупость совершил. Но было поздно, ибо передо мной со свечой в руке и удивлением в каждой черте лица появилась Ханна, одна из служанок.

– Боже, сэр, что с вами? – воскликнула она, но, как это ни странно, тихо. – Вы как будто призрак увидели. – И взор ее с подозрением опустился на ключ, который я держал в руке.

Я же почувствовал себя так, будто призрак сдавил холодными пальцами мне горло. Опустив ключ в карман, я шагнул к ней.

– Я расскажу вам, что видел, если вы спуститесь со мной вниз, – шепнул я. – Мы потревожим покой леди, если будем говорить здесь.

И, постаравшись принять спокойный вид, я взял ее за руку и потянул к себе.

Не знаю, что меня к этому подтолкнуло, но когда я увидел, каким сделалось ее лицо, когда я к ней прикоснулся, и готовность, с которой она согласилась следовать за мной, то осмелел, вспомнив один-два случая, когда эта девица проявляла странную восприимчивость к моему влиянию, восприимчивость, которую я теперь мог использовать в своих целях.

Спустившись, я отвел Ханну в глубину большой гостиной и там, стараясь не слишком ее пугать, рассказал, что случилось с мистером Ливенвортом. Она, конечно, страшно разволновалась, но не закричала – ее явно поставило в тупик непривычное положение доверенного лица. У меня отлегло от сердца, и я сказал ей, что не знаю, кто это сделал, но все решат, что это я, если узнают, что она видела меня на лестнице с ключом в руках.

– Но я никому не скажу, – прошептала она, дрожа от страха и возбуждения. – Если спросят, я скажу, что никого не видела.

Но я быстро заставил ее поверить, что не удастся ничего скрыть, если полицейские начнут ее допрашивать, а потом, немного приврав для убедительности, сумел вырвать у нее согласие покинуть дом немедленно, не возвращаясь за вещами. Лишь после того, как я немного поднял Ханне настроение, пообещав когда-нибудь жениться на ней, если она сейчас меня послушает, она начала соображать и проявила здравый смысл, которым явно обладала.

– Миссис Белден примет меня, – сказала она, – если получится добраться до Р**. Она принимает всех, кто просит, и меня возьмет, если я скажу, что меня мисс Мэри к ней послала. Но сегодня я не смогу туда попасть.

Я сразу начал убеждать ее, что сможет: до ночного поезда еще полчаса, а до вокзала неспешным шагом от силы минут пятнадцать. Но у нее не было денег! С этим я ей без труда помог. Она боялась, что не найдет дорогу! Я пустился в подробное описание. Она продолжала колебаться, но потом все-таки согласилась, и, договорившись о том, как поддерживать связь, мы спустились вниз. Там мы нашли оставленные кухаркой шляпку и шаль, я надел их на Ханну, и через минуту мы уже вышли на каретный двор.

– Помните, никому ни слова о том, что случилось, – шепотом наставлял ее я перед расставанием.

– Помните, настанет день, когда вы придете и женитесь на мне, – промолвила она в ответ, оплетая мою шею руками.

Это было очень неожиданно, и, должно быть, именно тогда она выронила свечу, которую все еще сжимала в руке. Я дал слово, и она выскользнула за ворота.

Какое ужасное волнение охватило меня после ее ухода, вы поймете, когда я скажу, что не только совершил еще одну ошибку, заперев дом, когда вернулся, но еще и не додумался избавиться от лежавшего в кармане ключа, который можно было просто выбросить на улице или где-нибудь в коридоре. Дело в том, что мысль об опасности, которой я подвергался из-за этой девицы, вытеснила у меня из головы все остальные. Мне повсюду мерещилось бледное лицо Ханны и испуганный взгляд, с которым она отвернулась от меня и ушла в темноту. Я не мог прогнать эти видения. Мертвец, лежавший внизу, и то вспоминался мне не так отчетливо. Я как будто был мысленно связан с этой испуганной женщиной, бегущей по ночным улицам. Мысль о том, что она в чем-то меня подведет – вернется или будет приведена обратно, что я встречу ее, белую как мел и онемевшую от ужаса, когда утром выйду за дверь, была настоящим кошмаром. Я начал верить, что все закончится именно так, что она не сможет незаметно добраться до маленького коттеджа в далекой деревне, что вместе с этой несчастной девицей я выпустил в свет опасность, которая вернется ко мне утром с первыми лучами солнца.

Но даже эти мысли вскоре померкли перед пониманием опасности, которой я подвергался, пока ключ и бумаги оставались у меня. Как избавиться от них? Покинуть свою комнату или открыть окно я не осмеливался. Кто-нибудь мог увидеть меня и запомнить. Я даже боялся ходить по комнате. Меня мог услышать мистер Ливенворт! Да, мой смертельный страх достиг этой точки – я боялся того, кому собственной рукой навеки закрыл уши, представляя, как он лежит внизу в кровати и просыпается от малейшего звука.

Но необходимость что-то сделать с этими доказательствами моей вины наконец переборола волнение, и, вытащив из кармана письма – я все еще не разделся, – я выбрал самое опасное из двух, написанное самим мистером Ливенвортом, сунул его в рот и жевал, пока бумага не превратилась в склизкий комок, а после бросил его в угол. Но на втором письме была кровь, и ничто, даже надежда на спасение, не могло заставить меня поднести его к губам. Пришлось мне лежать с письмом в руке и ускользающим образом Ханны перед глазами до самого утра. Когда-то я слышал, что год в раю проходит как день. Верю. Потому что знаю, что час в аду кажется вечностью!

Однако утро принесло с собой надежду. То ли солнечный блик, упавший на стену, заставил меня подумать о Мэри и обо всем, что я был готов ради нее сделать, то ли, когда в том возникла действительная потребность, ко мне вернулась природная стойкость, – не могу сказать. Знаю только, что утром я поднялся спокойным и уравновешенным. Вопрос письма и ключа тоже решился сам собой. Спрятать их? Даже не буду пытаться. Вместо этого я положу их на видное место в расчете на то, что на них не обратят внимания. Порвав письмо и скрутив из обрывков бумажные зажигалки, я отнес их в пустую комнату и бросил в вазу. Потом взял ключ и пошел вниз, собираясь вставить его в замок библиотечной двери, но почти сразу за мной спустилась мисс Элеонора, поэтому сделать это не получилось. Однако мне удалось незаметно для нее бросить его внутрь газового светильника во втором зале. После этого я с чувством облегчения спустился вниз и как ни в чем не бывало направился в столовую. Мисс Мэри уже была там. Выглядела очень бледной и подавленной, и я, встретив ее взгляд, – о чудо! – брошенный на меня, когда я вошел, чуть было не рассмеялся при мысли о том, как переменилась ее жизнь, и о том мгновении, когда я объявлю себя человеком, освободившим ее.

Какой вскоре последовал переполох и о моих действиях в это время подробно рассказывать незачем. Я вел себя так, как если бы не имел никакого отношения к убийству. Я даже не притрагивался к ключу и не ходил в пустую комнату, вообще не делал ничего, что могло хоть как-то скомпрометировать меня. В доме не было ни единой улики против меня, да и прилежного, безропотного секретаря, о чувствах которого к одной из племянниц работодателя не догадывалась даже сама леди, никто не стал бы подозревать в преступлении, из-за которого он лишался хорошего места. Поэтому я выполнил все положенные мне по должности обязанности: вызвал полицию и сходил к мистеру Вили – в общем, вел себя так, будто часы между тем, как я оставил мистера Ливенворта и спустился утром к завтраку, полностью выпали из моего сознания.

Этим же принципом я руководствовался во время дознания. Заставив себя забыть о тех тридцати минутах и обо всем, что за это время произошло, я отвечал на задаваемые вопросы совершенно искренне. Люди, оказавшиеся в моем положении, часто допускают большую ошибку, когда слишком много лгут и в итоге путаются в мелочах. Но увы, заботясь о собственной безопасности, я позабыл об одной вещи – об опасном положении, в которое я поставил Мэри Ливенворт, ведь ей смерть дяди была выгоднее всего. Только когда судья, оценив количество оставшегося в стакане мистера Ливенворта вина, пришел к выводу, что он погиб вскоре после того, как я его оставил, я осознал, какой путь открыл для подозрений в ее сторону, сообщив, что слышал шуршание платья на лестнице через несколько минут после того, как поднялся к себе. То, что все присутствующие решили, что это мисс Элеонора, меня не успокоило. Она к этому преступлению не имела никакого отношения, и я не верил, что ее могут серьезно подозревать, но мисс Мэри… Я понимал, в каком она окажется положении, если хотя бы раз на нее обратят внимание, так же четко, как если бы мне показали картинку с изображением нашего будущего. Поэтому, пытаясь загладить свой промах, я начал лгать. Вынужденно признав, что между мистером Ливенвортом и одной из его племянниц произошла размолвка, вину за это я возложил на мисс Элеонору, потому что, по моему мнению, ей оправдаться было проще. Последствия оказались серьезнее, чем я ожидал. Был дан ход именно той версии, которую каждая новая улика по какому-то невообразимому стечению обстоятельств лишь подтверждала. Не только было доказано, что убийца находился в доме и воспользовался пистолетом самого мистера Ливенворта, но мне пришлось признать, что я совсем недавно учил мисс Элеонору заряжать, целиться и стрелять из этого самого пистолета. Поистине, дьявольское совпадение.

Видя все это, я боялся того, что расскажут леди, когда их начнут серьезно допрашивать. Признай они, что после того, как я поднялся к себе, мисс Мэри пришла в комнату дяди, чтобы убедить его отказаться от своих намерений, и кто знает, к чему бы это привело! Я сходил с ума от ожидания. Но случилось так, что на них повлияли события, о которых я в то время знать не мог. Мисс Элеонора, видимо, имея на то основания, не только начала подозревать сестру, но еще и сообщила ей об этом, а мисс Мэри, вне себя от страха из-за того, что появились косвенные улики, подтверждающие это подозрение, решила отрицать все, что говорилось против нее, уповая на то, что мисс Элеонора из сострадания не станет противоречить ее показаниям. Ее надежды оправдались, хотя мисс Элеонора своими действиями только приумножила подозрения в свой адрес, которых и без того хватало. Она не только не стала противоречить показаниям сестры, но, когда правдивый ответ мог ей навредить, вовсе отказалась отвечать, ибо лгать не стала бы даже ради спасения близкого человека.

Ее поведение вызвало у меня восторг и заставило почувствовать, что эта женщина достойна поддержки… если ей можно помочь, не подставляя под удар себя. Все же, я думаю, сочувствие вряд ли подвигло бы меня на какие-то действия, если бы я, после того как особое внимание было уделено некоторым хорошо известным обстоятельствам, не понял, какая угроза будет висеть над нами до тех пор, пока письмо и ключ остаются в доме. Еще до того, как возник платок, я принял решение все же попытаться их уничтожить. Когда же платок принесли и показали, я так разволновался, что встал и под каким-то предлогом ушел наверх, достал ключ из светильника и бумажные зажигалки из вазы и бросился с ними в комнату Мэри Ливенворт, надеясь, что там горит камин и их можно будет уничтожить. К своему разочарованию, я нашел там лишь несколько тлеющих угольков. Не собираясь отказываться от своего плана, я заколебался, думая, как поступить, но вдруг услышал шаги: кто-то поднимался по лестнице. Понимая, какие могут быть последствия, если меня увидят в этой комнате в такое время, я бросил бумажки в камин и метнулся к двери, но в спешке ключ выпал у меня из руки и отлетел под кресло. Я остановился, но шаги все приближались, и я в отчаянии выскочил из комнаты. Времени терять было нельзя. Едва я успел добежать до своей двери, как Элеонора Ливенворт в сопровождении двух слуг показалась наверху лестницы и направилась к комнате, из которой я только что вышел. Ее вид успокоил меня, ибо я решил, что она увидит ключ и найдет способ от него избавиться. И я был уверен, что так и случилось, потому что после этого не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал о ключе или письме. Это может объяснить, почему сомнительное положение, в котором скоро оказалась мисс Элеонора, не вызвало у меня большой тревоги. Я полагал, что у полиции нет оснований для подозрений более веских, чем необычность ее поведения во время дознания и найденный на месте преступления платок. Я не знал, что в их распоряжении оказалось то, что можно было считать железным доказательством ее причастности к убийству. Впрочем, если бы мне это было известно, вряд ли бы я повел себя иначе. Только угроза мисс Мэри могла как-то повлиять на меня, но ей, похоже, ничто не угрожало. Напротив, все как будто сговорились не замечать любые указания на ее вину. Если бы мистер Грайс, которого я вскоре начал бояться, хотя бы подал вид, что подозревает ее, или мистер Рэймонд, который, сам того не зная, быстро превратился в моего самого заклятого врага, хоть в чем-то проявил к ней недоверие, я бы насторожился. Но этого не случилось, и я с ложным ощущением безопасности проводил дни без каких-либо опасений на ее счет. Однако не без тревоги за себя. Существование Ханны не давало мне полностью расслабиться. Зная, как усердно ее ищет полиция, я постоянно ходил по краю ужасного, напряженного ожидания.

Тем временем меня все больше и больше охватывала уверенность, что я потерял Мэри Ливенворт, вместо того чтобы получить власть над ней. Она не только ужасалась деянию, которое сделало ее владелицей дядиного состояния, но и, я думаю, под влиянием мистера Рэймонда скоро начала до определенной степени терять те качества разума и сердца, которые давали мне надежду завоевать ее этим кровавым поступком. Эта мысль чуть не свела меня с ума. Находясь в постоянном напряжении, я по привычке занимался своими делами, но внутри у меня все клокотало. Не раз я прекращал работу, вытирал перо и откладывал его с мыслью, что больше не могу сдерживать себя, но потом снова брал его и возвращался к своему занятию. Мистер Рэймонд порой удивлялся, как я могу сидеть на стуле моего покойного работодателя. Господи, это было мое единственное спасение! Только постоянно имея перед глазами убийство, я мог удерживать себя от необдуманных действий.

Наконец настал час, когда муки сделались невыносимыми. Однажды, спускаясь по лестнице с мистером Рэймондом, я увидел странного джентльмена, который стоял в приемной и смотрел на Мэри Ливенворт так, что у меня кровь закипела бы в жилах, даже если бы я не услышал, как он прошептал: «Но вы моя жена и знаете это, что бы ни говорили и ни делали!»

Никогда еще я не испытывал такого удара. После всего, на что я пошел, чтобы сделать ее своей, услышать, как на нее заявляет права другой! Я был поражен, я был взбешен. Мои чувства требовали выхода. Я должен был или взреветь от бешенства или сделать что-то с ненавистным человеком внизу. Кричать я не осмелился, поэтому решился на другое. Спросив у мистера Рэймонда его имя и узнав, что это, как я и ожидал, Клеверинг, я отбросил осторожность, расчет, здравый смысл и в порыве ярости объявил его убийцей мистера Ливенворта.

Но в следующую секунду я уже готов был отдать весь мир за то, чтобы вернуть свои слова обратно. Чего я добился, кроме излишнего внимания к своей собственной персоне, обвиняя человека, против которого, конечно же, ничего нельзя было доказать! Но слово не воробей. Поэтому после ночи раздумий я попытался как-то исправить положение, дав своим словам мистическое объяснение, чем вернул себе прежнее положение, одновременно поселив в мистере Рэймонде смутные сомнения насчет этого человека, чего и требовала моя собственная безопасность. Но у меня не было намерения идти дальше, и я не стал бы этого делать, если бы не заметил, что мистер Рэймонд отчего-то сам начал подозревать мистера Клеверинга. Когда я это увидел, меня охватила жажда мести, и я задался вопросом, есть ли способ переложить ответственность за свое преступление на этого человека. Не думаю, что эти помыслы воплотились бы в какие-то действия, не услышь я случайно разговор двух слуг, из которого мне стало ясно, что мистера Кеверинга видели в ночь убийства, когда он входил в дом, но никто не видел, как он выходил. Это положило конец моим сомнениям. Имея в своем распоряжении такой факт, я мог добиться чего угодно. Только Ханна стояла у меня на пути. Пока она была жива, впереди я видел только погибель. Я решил уничтожить ее и одним ударом удовлетворить свою ненависть к мистеру Клеверингу. Но как это сделать? Как добраться до нее, не покидая своего поста, как покончить с ней, не вызвав новые подозрения? Задача эта казалась неразрешимой, но Трумен Харвелл не зря так долго исполнял роль машины. После дня размышлений впереди забрезжил свет, и я понял, что единственный способ добиться своего – заставить ее уничтожить саму себя.

Как только эта мысль вызрела, я приступил к делу. Понимая, насколько это опасно, я все тщательно продумал. Запершись в комнате, я печатными буквами написал ей письмо – она призналась мне, что не умела читать пропись, – в котором сыграл на ее наивности, глупой преданности мне и ирландской вере в магию. Я написал, что она снится мне каждую ночь, что мне хотелось бы, чтобы и она видела меня во снах, поэтому я вложил в письмо зелье, которое, если она его примет в соответствии с моими указаниями, наполнит ее сны прекраснейшими видениями. В указаниях говорилось, что сперва она должна уничтожить мое письмо, потом взять пакетик, который я вложил в него, проглотить содержащийся в нем порошок и лечь в кровать. Порошок тот был смертельной дозой яда, а на пакетике, как вы знаете, я написал фальшивое признание, обвиняющее Генри Клеверинга. Вложив все это в конверт, я пометил его в углу крестиком и отправил на адрес миссис Белден, как мы и договаривались.

Никогда еще я не испытывал такого томительного ожидания, как после отправки этого письма. В послании я намеренно не упомянул своего имени, но чувствовал, что вероятность выхода через него на меня очень высока. Отойди она хоть на йоту от моих указаний, и последствия могли быть катастрофическими. Если бы она развернула вложенный пакетик, не доверилась порошку, проговорилась миссис Белден или даже не сожгла письмо, все было бы потеряно. Узнать, чем закончились мои происки, я мог только из газет. Думаете, я не следил за выражением лиц? Не проглатывал телеграфные новости? Не вздрагивал при каждом стуке в дверь? А когда через несколько дней я прочитал короткую заметку в газете, из которой узнал, что мои усилия закончились смертью женщины, которой я боялся, думаете, я испытал облегчение? Но к чему говорить об этом? Через шесть часов пришел вызов от мистера Грайса… Пусть эти тюремные стены, пусть само это признание расскажут остальное. У меня не осталось ни слов, ни сил.

Глава 39

Последствия великого преступления

С нее довольно неба И терний, что в груди у ней живут, Язвя и жаля[42].

Уильям Шекспир. Гамлет

Она умна, как я могу судить; Прекрасна, коль мои глаза не лгут мне; Верна, что доказала мне сама. Такой же умной, верной и прекрасной Любовь моя к ней вечно в сердце будет![43]

Уильям Шекспир. Венецианский купец

– О мисс Элеонора! – воскликнул я, направляясь к ней. – Вы готовы услышать хорошие новости? Новости, которые окрасят эти бледные щеки, вернут огонь в эти глаза и снова сделают вашу жизнь приятной и полной надежд? Скажите!

Я остановился рядом с ней, видя, что она готова лишиться чувств.

– Не знаю, – пролепетала она. – Боюсь, что ваше понимание хороших новостей отличается от моего. Для меня не может быть хороших новостей, но…

– Что? – спросил я, беря ее за руку с улыбкой, которая должна была ободрить, потому что это была улыбка безграничного счастья. – Говорите, не бойтесь.

Но она боялась. Жуткая ноша тяготила мисс Элеонору так долго, что стала частью ее жизни. Как ей было понять, что основывалась она на ошибке, что у нее нет причин бояться прошлого, настоящего или будущего?

Но когда она узнала правду, когда я, собрав весь свой пыл и весь такт, на какие был способен, поведал, что ее подозрения безосновательны, что Трумен Харвелл, а не мисс Мэри, повинен в тех обстоятельствах, которые заставили ее возложить вину за смерть дяди на сестру, первыми ее словами была мольба отвести ее к той, к кому она была так несправедлива.

– Отведите меня к ней! О, отведите меня к ней! Я не смогу ни думать, ни дышать, пока не умолю ее на коленях простить меня. О эти обвинения! Эти несправедливые обвинения!

Видя, в каком мисс Элеонора состоянии, я решил, что будет лучше исполнить ее желание. Поэтому, взяв экипаж, я отвез ее к дому сестры.

– Мэри выгонит меня! Она даже не посмотрит на меня и будет права! – стенала мисс Элеонора, пока мы ехали по улице. – Такое оскорбление нельзя прощать. Но, Господь свидетель, мои подозрения были обоснованы. Если бы вы знали…

– Я знаю, – перебил ее я. – Мисс Мэри понимает, что косвенные улики против нее были слишком убедительными. Она сама едва не начала сомневаться. Спрашивала, как она может быть невиновна при таких доказательствах против нее. Но…

– Подождите! О подождите, Мэри так сказала?

– Да.

– Сегодня?

– Да.

– Мэри, наверное, изменилась.

Я не ответил – хотел, чтобы мисс Элеонора сама увидела степень этой перемены. Но когда спустя несколько минут экипаж остановился и мы вошли в дом, ставший обителью стольких страданий, я оказался не готов к изменениям в ее внешности, которые явил взору свет газового рожка в зале. Глаза светятся, щеки горят, на высоком челе ни тени – вот как быстро тает лед отчаяния в сиянии надежды!

Томас, впустивший нас, улыбнулся приветливо, но печально, и сообщил:

– Мисс Ливенворт в гостиной.

Я кивнул и, видя, что мисс Элеонора из-за волнения приросла к месту, спросил, пройдет ли она сразу или сперва соберется с духом.

– Пойду сразу. Я не могу ждать, – ответила она и, освободив свою руку от моей, прошла через зал и взялась за полог на двери в гостиную, как вдруг тот откинулся, и из-за него шагнула мисс Мэри.

– Мэри!

– Элеонора!

Звучание этих голосов сказало все. Мне не нужно было смотреть в их сторону, чтобы понять, что мисс Элеонора бросилась к ногам сестры и что сестра подняла ее. Мне не нужно было слышать: «Я слишком виновата перед тобой! Ты никогда не простишь меня!», за которым последовало тихое: «Мне так стыдно, что я могу простить что угодно!» – чтобы понять, что тень длиною в жизнь между ними рассеялась, как дымка, и что в будущем их ждут дни взаимного доверия и приязни.

Через полчаса или около того я услышал, как тихо открылась дверь и в приемную, куда я удалился, вошла мисс Мэри с лицом, озаренным искренним смирением. Признаюсь, я был удивлен тем, как смягчилась ее возвышенная красота. Промолвив про себя: «Будь благословен очищающий стыд», я шагнул к ней и протянул руку жестом уважения и сочувствия, которых, думал, уже никогда не буду испытывать к ней.

Это, похоже, ее тронуло. Густо покраснев, она подошла ко мне со словами:

– Я пришла сказать спасибо. До этого вечера я не понимала, как сильно мне нужно вас благодарить, но сейчас я не могу говорить об этом. Я хочу, чтобы вы пошли со мной и помогли уговорить Элеонору принять дядино состояние из моих рук. Это ее деньги, понимаете. Они предназначались ей и достались бы ей, если…

– Подождите, – сказал я, и почему-то от этой просьбы меня бросило в дрожь. – Вы хорошо подумали? Вы хотите передать свое состояние в руки двоюродной сестры?

Вида мисс Мэри было достаточно, чтобы понять ответ, даже если бы она не произнесла:

– Как вы можете спрашивать?

Когда мы вошли в гостиную, рядом с мисс Элеонорой сидел мистер Клеверинг. При виде нас он встал, отвел меня в сторону и прошептал:

– Мистер Рэймонд, прежде чем мы начнем расшаркиваться друг перед другом, позвольте принести вам свои извинения. У вас находится документ, который не должен был к вам попасть. К тому поступку меня подтолкнула ошибка, и сейчас я горько сожалею о нем, понимая, насколько это было оскорбительно. Если вы примите во внимание мое душевное состояние в то время и простите меня, я буду перед вами в вечном долгу, если же нет…

– Мистер Клеверинг, ни слова больше. То, что случилось в тот день, осталось в прошлом, а что касается меня, то я хочу забыть его как можно скорее. Перед нами открыто будущее, не стоит жить минувшими бедами.

И обменявшись взглядами взаимного понимания и дружбы, мы поспешили присоединиться к леди.

О последовавшем разговоре стоит упомянуть только, чем он закончился. Поскольку мисс Элеонора наотрез отказалась принимать запятнанную кровью собственность, в конце концов было решено, что ее следует пустить на основание и поддержание благотворительного общества достаточно широкого размаха, чтобы приносить пользу городу и живущим в нем нищим. Когда с этим было покончено, наши мысли обратились к друзьям, в особенности к мистеру Вили.

– Ему нужно рассказать всю правду, – сказала мисс Мэри. – Он горевал с нами, как родной отец.

И, снедаемая раскаянием, она хотела взять на себя эту нерадостную обязанность, но мисс Элеонора со своим всегдашним великодушием остановила ее.

– Нет, Мэри, – сказала она. – Ты уже достаточно настрадалась. Пойдем мы с мистером Рэймондом.

И оставив их с озаренными надеждой и верой лицами, мы вышли в ночь и в сон, от которого я так и не пробудился, хотя сияние милых глаз уже много-много месяцев служит мне в жизни путеводной звездой.

X. Y. Z., история, поведанная сыщиком

Глава 1

Загадочное свидание

Иногда сыщик, занимаясь одним преступлением, случайно раскрывает совсем другое. Однако вряд ли когда-либо это случалось более неожиданно и при обстоятельствах более необычных, чем в том случае, о котором я хочу рассказать.

Некоторое время вашингтонские власти ставили в тупик ловкие проделки банды фальшивомонетчиков, которая наводнила западную часть Массачусетса поддельными казначейскими билетами. Лучшие умы Секретной службы были брошены на это дело, но все тщетно, и вот однажды в Вашингтон прибыло сообщение о том, что в Брандоне, штат Массачусетс, местная почта ежедневно получает подозрительного вида письма, на которых вместо имени адресата значится просто X. Y. Z., и, поскольку имелась слабая надежда на то, что наконец-то появилась какая-то зацепка в деле фальшивомонетчиков, я был отправлен на север провести расследование.

Было это в июне 1881 года, и погода стояла просто замечательная. Сойдя с поезда в Брандоне и посмотрев на длинную прямую улицу, обсаженную с обеих сторон кленами, свежо и красиво поблескивавшими листьями на полуденном солнышке, я подумал, что в жизни не видел такого прелестного городка и не приступал к делу с таким легким, полным надежды сердцем.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, я направился прямиком к почтовому отделению и там, найдя общий язык с почтмейстером, сразу же взялся за изучение корреспонденции загадочного X. Y. Z.

Я обнаружил, что состоит она исключительно из писем. Было их около дюжины, и все, за исключением одного, не отличались внешним видом и манерой написания адреса, хотя и были подписаны разными почерками и отправлены из различных городов Новой Англии. Исключение, о котором я упомянул, имело приписку в левом нижнем углу: «До востребования». Складывая письма стопкой перед тем, как кинуть их обратно в ящик, я обратил внимание, что это, к тому же, единственное письмо в голубом конверте, остальные были кремовыми разных оттенков и темно-желтыми.

– Кто обычно забирает письма? – спросил я почтмейстера.

– Имени его я не знаю, – ответил тот. – Дело в том, что его здесь никто не знает. Как правило, он приезжает под вечер в коляске, спрашивает письма для X. Y. Z., получив их, стегает лошадь и уезжает, прежде чем кто-то успевает вымолвить слово.

– Опишите его, – попросил я.

– Ну, очень худой, даже тощий. Весь какой-то нескладный. Лицо бледное, нездорового оттенка. Если бы не глаза, цепкие, горящие, я бы назвал его совершенно безобидным существом.

Такой тип людей был мне известен.

– Я бы хотел встретиться с ним, – сказал я.

– Тогда дождитесь вечера, – ответил почтмейстер. – Он всегда приходит, когда начинает смеркаться. Заходите часиков в семь, а я прослежу, чтобы у вас была возможность передать ему почту.

Я согласно кивнул и вышел со двора, приспособленного для почтовых нужд. У калитки я едва не столкнулся с молодым человеком, спешившим с другой стороны.

– О, простите! – воскликнул он, и я повернулся посмотреть на него – таким вежливым был его тон и таким непринужденным полупоклон, которым он сопроводил это простое извинение.

Он подошел к окошку, ожидая своей почты. Приятной внешности молодой человек, хорошо сложенный, с красивым лицом, но беспокойными глазами, на настороженное и одновременно тревожное выражение лица которого я не мог не обратить внимания, даже бросив на него всего один беглый взгляд.

С выдачей его почты произошла какая-то задержка, и каждая минута ожидания, похоже, стремительно усиливала его нетерпение. Увидев, как он наклонился вперед и что-то быстро сказал почтмейстеру, я праздно задумался о волнении молодого человека и о его возможных причинах, как вдруг услышал тихий оклик и, обернувшись, увидел почтмейстера, который манил меня из калитки. Я тут же поспешил к нему.

– Не знаю, что это означает, – вполголоса произнес он, – но здесь какой-то молодой человек, никогда его раньше не видел, спрашивает письмо для X. Y. Z.

– Письмо?

– Да, письмо.

– Дайте ему все и посмотрим, что он будет делать, – посоветовал я и шагнул обратно, откуда было удобно наблюдать за исполнением почтмейстером моих указаний. Он не подвел. Через миг молодой человек с удивлением посмотрел на пачку писем, которые легли ему в руку.

– Тут не все для меня, – промолвил он, однако шагнул в сторону и с недоуменно-озабоченным видом принялся открывать одно за другим. С каждым открытым письмом взгляд его делался все более и более изумленным. Но послание в голубом конверте, похоже, вызвало совсем другие чувства. Облегченно вздохнув, он жадно прочитал короткую записку, которая в нем содержалась, потом быстрым движением сложил ее и сунул обратно в конверт, который держал вместе с остальными письмами в левой руке.

– Должно быть, есть еще какой-то другой X. Y. Z., – сказал он, подходя к окну и возвращая все письма, кроме голубого. Свое письмо он положил в карман. – Эти я забирать не могу.

И, повторив свой непринужденный поклон, странный молодой человек развернулся и зашагал прочь под взглядами служащих и посетителей, которым он явно был знаком не больше, чем мне. Без раздумий я отошел от двери, чтобы понаблюдать за ним. Он уже переходил улицу к закусочной на другой стороне. Когда он скрылся внутри, я решил, что он наверняка пробудет там несколько минут, и, понимая, какая передо мной открывается возможность, поспешил обратно к почтмейстеру.

– Итак, – сказал я, ликуя в душе, – наш план сработал идеально. Дайте письма. Раз уж они оказались вскрыты не по нашей вине, если я их просмотрю, это никому не навредит, кроме виновного.

Почтмейстер засомневался, но мне быстро удалось побороть его нерешительность, и, снова взяв пачку писем, я, не теряя времени, изучил их содержимое. Должен сказать, итог этой проверки меня очень разочаровал. Я не нашел ничего, что могло бы указать на фальшивомонетчиков. В каждом письме были только адрес и марки на пятьдесят центов.

– Это какое-то очередное мошенничество, – сказал я. – Одна из тех дешевых махинаций, когда за пятьдесят центов обещают сообщить способ озолотиться.

Почувствовав отвращение к этому делу, я сложил письма и уже хотел бросить их обратно в ящик, но тут заметил, что в нем лежит еще сложенный лист бумаги. Я достал его, развернул и замер от изумления. Если я правильно запомнил, как выглядело письмо в голубом конверте, которое молодой человек прочитал с таким интересом, это было оно. Но как оно сюда попало? Я же своими глазами видел, как он положил его обратно в конверт, а конверт опустил в карман. Но конверта в ящике не было, а письмо – вот оно. Какое колдовство перенесло его из одного места в другое? Вдруг я вспомнил, что у молодого человека в руке было много других писем, когда он засунул или хотел засунуть это особенное послание обратно в конверт, и, как это ни покажется странным, в спешке или волнении он, видимо, поместил сложенный лист между двумя письмами, а не в конверт, как хотел. Так это было или нет, но мне ужасно повезло. Справившись с радостным возбуждением, я прочитал следующие строки, написанные, судя по всему, измененным почерком:

Время пришло. Все подготовлено, и успех обеспечен. Будь среди кустов на северо-восточном углу сада ровно в 9 вечера. Тебе дадут маску и прочие средства, необходимые для успеха в этом деле. Все должно пройти точно по плану. Условное слово, по которому ты узнаешь друга: ПОДДЕЛКА.

«Ага! – подумал я. – Это уже на что-то похоже». И, движимый внезапным порывом, я наскоро переписал письмо в записную книжку, после чего счистил перочинным ножом слово «северо-восточном», аккуратно заменил его на «юго-западном» и положил письмо обратно в ящик, надеясь, что молодой человек, когда захочет перечитать послание – а рано или поздно у него наверняка такое желание возникнет, – обнаружит пропажу и вернется за ним на почту.

И я не ошибся. Едва я покончил с этим, как молодой человек вернулся, попросил еще раз посмотреть письма и, найдя среди них свое, снова исчез с ним в закусочной.

– Если он удивится, на этот раз увидев «юго-западном» вместо «северо-восточном», то решит, что его подвела память, – прокомментировал я свои последние сомнительные действия и спросил почтмейстера, есть ли где-нибудь рядом место с большим садом и кустарником.

– Здесь только одно такое место, – ответил он. – Дом мистера Бенсона. Остальные живут слишком бедно, чтобы позволить себе такое.

– Кто такой мистер Бенсон?

– Мистер Бенсон – это мистер Бенсон, самый богатый человек в этих краях и самый нелюбимый, насколько я понимаю. Он приехал сюда из Бостона два года назад и построил себе настоящий дворец. Зачем – никто не знает, потому что жизнь в нем удовольствия ему не доставляет. А вот детям его доставляет, и это, я думаю, единственное, о чем он печется. Младший мистер Бенсон не устает обихаживать сад, постоянно гуляет по нему, смотрит за деревьями, ухаживает за виноградом. Мисс Кэрри другая; все, что ей нужно, – это общество. Вот только отец не позволяет ей ни с кем видеться. Он, похоже, думает, что вокруг нет людей, достойных входить в его гостиные, хотя сам там не бывает – вот странный человек! – а все время проводит в библиотеке или в каком-нибудь другом уединенном месте.

– Занятой человек?

– Думаю, да, только никто не знает, чем он занимается.

– Возможно, пишет?

– Не знаю, он о себе никогда не рассказывает.

– Откуда у него деньги?

– Этого мы не знаем. Они как будто сами растут, без его помощи или участия. Когда мистер Бенсон только обосновался здесь, его называли богачом, но сейчас, говорят, он стал богаче раза в три.

– Может быть, он играет на бирже?

– Разве только через сына, потому что сам никогда не выходит из дома.

– У него двое детей, вы говорите?

– Да, сын и дочь. Примечательный молодой человек этот сын. У нас его не столько любят, сколько уважают. Он слишком суров и замкнут, чтобы ходить в любимчиках, но никто никогда не видел, чтобы он занимался чем-то недостойным. Он гордость нашего городка и, будь немного поучтивее, мог бы к этому времени уже в конгресс попасть.

– Сколько ему?

– Думаю, лет тридцать.

– А девушке?

– Где-то двадцать пять.

– Мать жива?

– Нет, я слышал странные рассказы о том, что за год до их приезда сюда она умерла при каких-то печальных обстоятельствах, но сами они об этом не рассказывают.

– Похоже, они вообще ни о чем не рассказывают.

– Это точно. Они крайне необщительные. Не от них мы узнали, что где-то есть еще один сын. Они о нем никогда не говорят, мало того, даже не пишут ему, уж кому это знать, как не мне?

Как раз в это время начался перерыв, чем я воспользовался, чтобы слиться с толпой бездельников, которые крутятся вокруг почты в маленьких городках во время выдачи корреспонденции. Как вы, наверное, догадались, я хотел услышать, что говорят люди об этих Бенсонах. Не то чтобы я уловил какую-то связь между этим уважаемым семейством и бандой фальшивомонетчиков, на след которой должен был выйти, но дело есть дело, и нельзя пренебрегать даже слабыми и малообещающими зацепками, когда блуждаешь в полной темноте, как это было со мной. С расслабленной улыбкой, которой я рассчитывал успокоить подозрительность незнакомцев и пробудить в них доверие, я шагнул в толпу и вскоре понял, что мне даже ничего не придется делать, чтобы раскрутить колесо пересудов о Бенсонах. Они уже были в разгаре и велись с таким напором и запалом, что я даже слегка оторопел.

– Маскарад! – было первое, что я услышал. – Они устраивают маскарад! И это Бенсоны, которые никогда в жизни у себя больше трех человек одновременно не принимали!

– Да, но мало того, они еще собираются пригласить людей из Клейтона, Лоуренса, Холлоуэлла и еще черт знает откуда. Будет кутеж, настоящий бал, с масками и прочей ерундой.

– Говорят, мисс Кэрри так донимала отца, что ему пришлось сдаться. У нее день рождения или что-то в этом роде, и она захотела устроить вечеринку.

– Но какую вечеринку! В нашем уважаемом городке такого отродясь не бывало. Грешно это, вот что я скажу! Грешно закрывать лицо, данное тебе Богом, и расхаживать в нарядах, которые, окажись ты в приличном обществе, добрый христианин принял бы за облачение самого нечистого. Все это неправильно, говорю вам, неправильно. Мистер Бенсон меня удивляет. Держать дом на замке, а потом распахнуть двери настежь для всяких глупостей. Нас не пригласили.

– И нас, и нас… – понеслось со всех сторон.

– Я вообще не знаю никого в городе, кого бы они пригласили! – крикнул дородный мужчина, судя по виду мясник. – Для Бенсонов мы, видишь ли, недостаточно хороши. Я слышал, он даже закроет ворота, чтобы к нему никто без билета не прошел. Каково, а? И еще они собираются осветить весь сад.

– Можно будет сквозь забор посмотреть.

– Много мы увидим! Сказали бы, перелезть…

– А можно и перелезть. Большой Джон там будет, и Том Хеншо. Они хотят веселье себе оставить, как все остальное оставляют. Странные они какие-то, и чем меньше мы будем иметь с ними дело, тем лучше.

– Хотел бы я увидеть Хартли Бенсона в маскарадном костюме.

– О, он не станет рядиться в дурацкие наряды, он слишком важный для этого.

После этих слов в толпе неожиданно зашикали, причина чего была мне не понятна, пока я не поднял голову и не увидел приближающегося верхом на коне молодого человека, в котором без труда узнал героя последней реплики.

Прямой, стройный, элегантный, но явно сдержанный, что было видно даже на расстоянии, он подъехал к месту, где стоял я, и, окинув собравшихся быстрым взглядом, почти незаметно кивнул и спешился. Слуга взял его лошадь под уздцы, и мистер Бенсон молча прошел в контору, оставив за собой тишину, которая не нарушалась, пока он не появился снова, по-видимому, с сегодняшней почтой. Сев на лошадь, он задержался на минуту, чтобы поговорить с человеком, который только что подошел, и я получил возможность осмотреть его лицо. Оно мне не понравилось. Несомненно, лик его был красив: правильные черты, здоровый цвет кожи, выражение спокойное и уверенное, если не сказать властное, но мне оно не пришлось по душе. Возможно, оно показалось мне непроницаемым, а для сыщика, который прощупывает человека на предмет мотива, это самый большой недостаток. Улыбка его была лишена света, во взгляде – внимание, порицание, насмешка, все, что угодно, только не чувство вины. Когда он уезжал, все смотрели ему вслед, однако я сомневаюсь, что к восхищению, которое он, несомненно, вызывал, хотя бы у одного человека примешивались чувства более теплые, чем ощущение гордости от того, что в их городке живет такой непонятный человек. «Лед, – подумал я. – Лед во всем, только не прозрачный». Вот и все, что я узнал о Бенсоне-младшем.

Бал должен был состояться вечером того же дня, и это бросало новый свет на прочитанное мною письмо. Слово «маска» перестало иметь особое значение, как и слово «подделка», и все же общее содержание послания и столь возвышенный тон его фраз зародили во мне стойкое подозрение, что готовится какой-то заговор предосудительного, если не преступного характера, который мне как восходящему молодому сыщику, занятому поиском загадочных, неуловимых злоумышленников, надлежало разведать. И движимый этим соображением, я открыл новую страницу своей записной книжки и черным по белому записал все собранные на данную минуту факты:

Загадочная семья, имеет тайну.

Богаты, но источники обогащения неизвестны.

Замкнуты, без видимой причины.

Отец затворник.

Сын непроницаем.

Запросы дочери почти никогда не удовлетворяются.

Странное решение устроить бал после годов скрытности и нежелания общаться с соседями.

Еще более странное решение устроить не просто бал, а маскарад, развлечение, которое своей необычностью и возможностями, которое оно предоставляет, делает этот отход от привычных правил особенно весомым и удивительным.

Обнаружение письма с условиями встречи двух мужчин в саду семьи, устраивающей маскарад, с явной целью воспользоваться последним для осуществления какого-то давно задуманного плана.

В конце я дописал вывод из вышеизложенного:

Существует связь между кем-то из членов семьи, дающей бал, и личностью, получившей приглашение на встречу. Вечеринка используется как прикрытие, если не как средство.

Было уже четыре, до назначенного свидания оставалось пять часов. Как употребить этот промежуток времени? Взгляд на расположенную рядом платную конюшню подсказал ответ. Взяв лошадь, я выехал на дорогу, ведущую к усадьбе Бенсонов, чтобы провести разведку. Но через какое-то время меня охватило необоримое желание проникнуть в сердце этого странного дома и самому решить, стоит ли продолжать питать подозрения в отношении этого семейства. Но как это сделать? Какой предлог позволит мне попасть внутрь в этот полный забот и хлопот день? Я посмотрел по сторонам, как будто в поисках вдохновения. Оно не пришло. Тем временем впереди показались окружающие дом громадные деревья, а вскоре и красоты аккуратного газона и цветника с дорожками за высоким металлическим забором, сквозь который можно было различить мелькающие тени, фонари, развешанные на ветках, и прочие признаки того, что подготовка к сегодняшнему вечеру идет полным ходом. Внезапно меня осенило. Если мистер Бенсон действительно такой, каким его описывают, во всех этих приготовлениях он участия не принимает. Мистер Бенсон отшельник. Чем я могу заинтересовать отшельника? Я задумался. Одна идея появилась – или так решило мое авантюрное любопытство? Идея была дерзкой, но что с того? Необходимо проехать через ворота и встретиться с мистером Бенсоном, а для этого следует предпринять какой-то смелый шаг. Достав визитную карточку, на которой не значилось ничего, кроме моего имени, я написал: «Личное и срочное дело» и, напустив на себя самый благообразный и безобидный вид, спокойно проехал через ворота к фасаду дома. Если бы я шел пешком, вряд ли бы мне позволили пройти мимо слуги, который слонялся вдоль дорожки, но, видимо, лошадь придала мне важности, и не успел я опомниться, как оказался перед портиком под взглядами дюжины деловитых слуг.

Подражая поведению мистера Бенсона у почты, я спрыгнул на землю и бросил поводья стоявшему рядом мальчику. В тот же миг, прежде чем я успел сделать шаг, из открытой двери появился слуга, который с несколько неожиданным в данных обстоятельствах взволнованным выражением лица встал передо мной, преграждая путь.

– Сегодня мистер Бенсон посетителей не принимает, – заявил он.

– Я не посетитель, – ответил я. – У меня дело к мистеру Бенсону.

И я протянул карточку, которую слуга взял с большим сомнением.

– Распоряжения мистера Бенсона должны исполняться, – сказал он. – Хозяин сегодня не принимает.

– Но это исключительный случай, – настойчиво произнес я, ведь неожиданная преграда только распалила мое любопытство. – У меня важное дело, которое имеет отношение к мистеру Бенсону. Он должен меня принять.

Слуга покачал головой с неуместной, как мне показалось, тревогой на лице, но отступил на шаг, позволяя мне пройти, и сказал:

– Я позову мистера Хартли.

Однако именно этого я хотел меньше всего. Я пришел встретиться со старшим мистером Бенсоном и не собирался отступать.

– Мистер Хартли мне не нужен, – сказал я уверенно. – Если мистер Бенсон не болен, я должен просить проводить меня к нему.

И войдя в небольшую приемную комнату справа, я сел на первый попавшийся стул.

Слуга постоял немного, поставленный в тупик моим упрямством, потом обвел меня пристальным взглядом, словно запоминая подробности моей внешности и одеяния, и медленно ушел, качая головой и что-то бормоча себе под нос.

Тем временем роскошь и элегантность окружающей обстановки постепенно начали доходить до моего сознания. Зал, через который я прошел, был просторным и внушительным, а комнату, в которой я сидел, можно было назвать образчиком декораторского мастерства. Я наслаждался картинами и прочими многочисленными предметами искусства, когда из соседней комнаты донеслись голоса. Там негромко разговаривали мужчина и женщина, но все мои чувства были напряжены, поэтому я без труда разобрал, о чем говорилось.

– Какой сегодня славный день! – произнес женский голос. – Я десять раз хотела спросить, что ты обо всем этом думаешь. На этот раз получится? Хватит у него смелости воспользоваться этой возможностью, или, что еще важнее, хватит ли у него такта? Если сегодня не получится, все рухнет. Отец…

– Тише ты! – вмешался напряженный, но сдерживаемый мужской голос. – И не забывай, успех зависит от твоей осторожности. Одно слово о том, что мы задумали, и все полетит к черту.

– Я буду осторожна. А ты правда думаешь, что все пойдет так, как мы задумывали?

– Если все пойдет не так, то не по моей вине, – последовал ответ, произнесенный тоном столь зловещим, что я даже вздрогнул, но в следующий миг второй голос с жаром воскликнул:

– Ах, ты такой милый! Ты столько делаешь для меня!

Я как раз задумался над подобным несоответствием, когда вернулся слуга с моей карточкой.

– Мистер Бенсон желает знать суть вашего дела, – произнес он голосом, который, с беспокойством подумал я, наверняка будет услышан в комнате за стеной и сообщит ее обитателям о моей близости.

– Дайте карточку, – сказал я и, взяв картонный прямоугольник, дописал к своим словам простую фразу: «По поручению городского констебля», вспомнив слова почтмейстера о том, что этот пост занимал его брат. – Вот. Отнесите хозяину.

Слуга взял карточку, взглянул на надпись и удивленно вскинул брови.

– Идите за мной, – сказал он и направился в зал.

Я был только рад подчиниться. Однако едва я ступил за дверь, как у меня за спиной раздался короткий возглас, наполовину радостный, наполовину испуганный, и, обернувшись, я встретился взглядом с юной леди, смотревшей на меня из-за портьеры со смешанным выражением страха и радостного ожидания, которое поразило бы меня, если бы не исчезло, как только она увидела мое лицо.

– Простите, – сказала девушка, смущенно отступая в комнату, из которой выглядывала. Однако, быстро придя в себя, она снова вышла и, не глядя на меня, обратилась к слуге: – Джонас, кто этот джентльмен и куда вы его ведете?

С поклоном Джонас ответил:

– Он пришел по делу, мисс, и мистер Бенсон согласился его принять.

– Но отец, кажется, дал четкое указание не пускать сегодня никого в библиотеку, – сказала она задумчивым, не требующим ответа тоном.

И пока мы шли через зал, я не мог отделаться от тревожного ощущения, что нас сопровождает внимательный взгляд.

«Слишком много шума из-за такого небольшого дела, и странное всеобщее желание оградить сегодня мистера Бенсона от встреч с посторонними», – мысленно отметил я и совершенно не удивился, когда дверь библиотеки оказалась закрытой. Однако стук слуги и несколько произнесенных шепотом слов сумели расшевелить затворника. После поворота ключа дверь распахнулась и передо мной предстал хозяин дома.

Этот миг я запомнил навсегда. Во-первых, потому что картина мне открылась необычная и впечатляющая, во-вторых, потому что выражение лица стоявшего передо мной человека говорило о сильнейшем изумлении, которого никак нельзя было ожидать после такой подготовки его к встрече со мной. Это был высокий, видный мужчина с уже поседевшей головой и фигурой, не согбенной годами только благодаря исключительной силе воли, которая читалась в его глазах. Его довольно неприятное, строгое, морщинистое лицо на богатом фоне витражного окна, украшавшего дальний конец комнаты, запечатлелось в моей памяти, а сильная воля, которую я не мог не уловить в его осанке и подъеме головы, придавала его виду поэтический оттенок, превративший его в настоящую живую картину, которую, как я уже сказал, невозможно забыть.

– Вы пришли от городского констебля, – произнес мистер Бенсон ровным, твердым голосом, таким же внушительным, как и его вид. – Позвольте спросить зачем?

Оглянувшись, я увидел, что слуга исчез.

– Сэр, – сказал я, собирая мужество в кулак, поскольку уже успел прийти к выводу, что в этом случае имею дело с человеком абсолютной честности, – сегодня вы даете бал-маскарад. Подобное в этих краях происходит впервые и, естественно, вызвало большой интерес. Кое-кто в городе даже грозится перелезть через забор, чтобы посмотреть на вашу компанию, хотите вы того или нет. Мистер Уайт хочет знать, не нужна ли вам помощь в защите сада от нежеланных гостей. Если нужна, то он готов предоставить вам любую необходимую силу.

– Очень любезно со стороны мистера Уайта, – ответил мистер Бенсон голосом, который, несмотря на всю его силу воли, прозвучал так, словно это сообщение по какой-то необъяснимой причине усугубило его волнение. – Об этом я не подумал, – подходя к окну и выглядывая в него, сказал он. – Вторжение хулиганов мне не нужно. Они могут и в дом забраться. – Он замолчал, бросил на меня пристальный взгляд и вдруг спросил: – Кто вы?

Вопрос застал меня врасплох, но я ответил если не хладнокровно, то, по меньшей мере, без страха:

– Я иногда помогаю мистеру Уайту исполнять его обязанности и, если нужно, помогу сегодня вам. Если вы сомневаетесь во мне, напишите мистеру Уайту…

Взмах руки остановил меня.

– Думаете, вы сможете оградить мой дом от тех, кого я не хочу видеть? – спросил он.

– Во всяком случае я бы хотел попробовать.

– Каждому приглашенному выдан билет, но если люди собираются перелезать через забор, то смысл в билетах пропадает.

– Я прослежу, чтобы заборы охранялись, – заверил я, радуясь возможности оказаться в гуще событий. – Я никому не позволю проникнуть в ваш дом без приглашения, если… – Тут я замолчал. Что-то, не могу сказать, что именно, заставило меня быть очень осторожным и взвешивать каждое слово. – Если вы этого желаете и наделяете меня правом действовать в ваших интересах, – добавил я более равнодушным тоном.

– Я желаю этого, – коротко ответил он и, подойдя к столу, взял карточку. – Вот билет, по которому вы сможете проходить во двор. Работайте тихо. Я не хочу, чтобы меня беспокоили, но если увидите, что кто-то шляется вокруг дома, заглядывает в окна или пытается войти не через парадную дверь, арестуйте его, кто бы это ни был. У меня есть особые причины желать, чтобы мои указания на этот счет были исполнены в точности, – продолжил он, не замечая, что я слушаю, затаив дыхание. – И я хорошо заплачу, если завтра утром выяснится, что все прошло спокойно.

– Деньги – это хороший стимул, – с показной готовностью подхватил я, украдкой направляя взгляд на висящее напротив зеркало, в глубинах которого всего мгновение назад с изумлением увидел призрак бледного и чрезвычайно возбужденного лица младшего мистера Бенсона, который заглядывал в комнату через наполовину закрытую ширмой дверь у нас за спиной. – Сегодня я в вашем распоряжении. – И с видом, как мне казалось, превосходства я кивнул и вышел из комнаты.

Как я и ожидал, перед выходом меня ждал мистер Хартли.

– Позвольте на два слова, – сказал он. – Джонас говорит, вы от констебля. Могу я спросить, что произошло? Почему вы беспокоите отца в такой день?

В его тоне не чувствовалось раздражения, выражение его не было лишено учтивости. Если бы я не запечатлел в памяти удивительную картину, увиденную только что в зеркале, в эту секунду мне захотелось бы поверить в его доброту и честность. Но память у меня работала исправно, поэтому ничего, кроме подозрительности, он у меня не вызвал. Несмотря на это я ответил честно и даже показал билет, полученный от его отца.

– И вы сегодня будет охранять двор? – осведомился он, глядя на карточку у меня в руке так мрачно, будто хотел ее уничтожить взглядом.

– Да, – ответил я.

Он увлек меня в небольшую комнатку, наполовину занятую цветами.

– Послушайте, – сказал он, – об этом никто не просил, вы только напрасно пугаете отца. В этом городе нет хулиганов, и если пара сельчан попадет к нам во двор, то что тут плохого? В дом они не проникнут, даже если бы захотели. Да им это и не нужно. Я не хочу, чтобы наше первое проявление гостеприимства приобрело оттенок враждебности, и, чего бы там ни желал отец, настаиваю, чтобы вы, насколько возможно, ограничили круг своих обязанностей и сократили их до появления на месте только в случае, если вас вызовут.

– Но ваш отец имеет право ожидать самого полного исполнения своих желаний, – возразил я. – Он будет недоволен, если я ограничусь тем, что предлагаете вы, а я не хочу его расстраивать.

Хартли Бенсон оценивающе посмотрел на меня, и я решил, что сейчас он раскошелится, но мистер Хартли был куда более умелым игроком.

– Хорошо, – сказал он. – Если для вас желание отца важнее всего, мне нечего сказать. Исполняйте свои обязанности так, как считаете нужным, только не ждите от меня помощи, если какая-нибудь глупая случайность выставит вас в некрасивом свете.

И он жестом дал понять, что разговор закончен.

Я почувствовал себя так, будто получил шах, и поспешил покинуть дом. Но как только я вышел на дорожку, ведущую к воротам, у меня за спиной послышались легкие шаги. Обернувшись, я увидел прекрасную дочь хозяина дома, юную мисс Кэрри.

– Постойте! – воскликнула она, не скрывая чувств. – Я узнала от брата, кто вы, – продолжила девушка, приближаясь ко мне с мягкой грацией, которая мгновенно заставила меня насторожиться. – Скажите, кто эти хулиганы, которые угрожают вторгнуться в наш двор?

– Я не знаю их имен, мисс, – ответил я, – но это грубые люди, которых вы не захотите видеть среди своих гостей.

– В нашем городке нет очень грубых людей, – заявила она, – вы, верно, ошиблись на их счет. Отец – человек нервный, его очень легко встревожить. Не стоило будить его страхи.

Я представил себе ровный взгляд мистера Бенсона, способный остановить целый полк мятежников, и улыбнулся ее оценке моего ума.

– Значит, вы не хотите, чтобы ваш двор охраняли? – обронил я самым безразличным тоном.

– Я не считаю это необходимым.

– Но я уже пообещал вашему отцу выполнять его указания.

– Я знаю, – сказала она, с очаровательнейшей улыбкой подходя на шаг ближе. – И в тех обстоятельствах вы поступили правильно. Но мы, его дети, знающие больше о законах общества, чем человек, живущий затворником… и я в том числе, – прибавила она с особой интонацией, – говорим вам, что в этом нет необходимости. Мы опасаемся, что это может обернуться скандалом, к тому же кто-то из гостей может захотеть прогуляться по саду, и будет неприятно, если их арестуют как нарушителей.

– И как я, по-вашему, должен поступить? – спросил я, подаваясь вперед и делая вид, будто согласился с ее доводами.

– Принять его деньги, – промолвила она, краснея, – и сегодня вечером держаться в стороне, пока вас не позовут.

Мисс Кэрри в полном смысле слова повторила предложение брата. Взяв кошелек, который она протянула мне, я взвесил его на руке и покачал головой со словами:

– Это невозможно. Но… – И я впился в нее глазами. – Если вы хотите, чтобы я не обратил внимания на какого-то конкретного человека, я готов выслушать описание этой личности. Мне всегда доставляет удовольствие исполнять дамские прихоти.

Это был смелый ход, который мог стоить мне всей игры. Я уже ждал, что сейчас она повысит голос и прикажет кому-нибудь из слуг вышвырнуть меня со двора. Но этого не случилось. Лицо ее сделалось багровым, но она продолжала смотреть на меня твердым взглядом, напомнившим взгляд ее отца.

– Такой человек есть, – произнесла она сдержанно. – И я хочу, чтобы с ним ничего не случилось, что бы он ни сделал, как бы себя ни повел. Он гость, – продолжила она, и вдруг ее вспыхнувшее лицо в одну секунду побледнело, – и имеет право находиться здесь, но я сомневаюсь, что он сразу войдет в дом, и даже подозреваю, что он захочет побродить в одиночестве по саду, прежде чем присоединиться к обществу. Я прошу вас позволить ему это сделать.

Я с видом большого уважения поклонился.

– Опишите его.

Мгновение она со страдальческим видом, не понятным мне, молчала. Потом, посмотрев на меня, неожиданно произнесла:

– Когда вернетесь домой, посмотрите в зеркало и увидите его точную копию. Кроме волос. У него они светлые, у вас темные.

И, надменно вскинув голову, чтобы не дать мне насладиться ее словами, медленно повернулась.

Я поднял руку, останавливая ее.

– Мисс, заберите кошелек. Ваш отец оплатит все оказанные мною услуги. Это дело останется между нами, и я слишком хорошо воспитан, чтобы брать деньги у леди за такую мелочь.

Но она покачала головой.

– Возьмите. Так я буду уверена, что могу положиться на вас.

– Вы можете положиться на меня и без денег, – возразил я, вкладывая кошелек ей в руку.

– Значит, я могу быть спокойна.

И с видом облегчения она направилась к дому.

В следующий миг я остался наедине со своими мыслями. Что все это означало? Обычный роман, в который я по глупости вмешался? Я тратил время на свидание, которое, возможно, было не более чем подготовкой к побегу влюбленных из-под сурового отцовского надзора? Достав записку, которая и стала причиной таких шагов с моей стороны, я прочитал ее в третий раз:

Время пришло. Все подготовлено, и успех обеспечен. Будь среди кустов на северо-восточном углу сада ровно в 9 вечера. Тебе дадут маску и прочие средства, необходимые для успеха в этом деле. Все должно пройти точно по плану. Условное слово, по которому ты узнаешь друга: ПОДДЕЛКА.

Любовное письмо, разумеется. С моей стороны было просто глупо видеть в нем нечто иное. Молодые люди хотят удивить старика в присутствии друзей. Кто знает, возможно, они тайно поженились и хотят таким образом заручиться общественным одобрением. Но это слово «подделка» и зловещий тон, которым Хартли Бенсон произнес: «Если все пойдет не так, то не по моей вине». Это слово и этот тон не укладывались в подобную версию. Редко когда братья интересуются сердечными делами своих сестер настолько, чтобы из-за них расстраиваться. За всем этим стояло нечто такое, чего я еще не понимал. Тем временем долг велел мне оставаться верным единственному человеку, в чьей честности я был всецело уверен.

Вернувшись в город, я разыскал мистера Уайта и познакомил его с тем, что предпринял от его имени, а потом, чувствуя, как быстро бежит время, отправился в закусочную ужинать.

Незнакомец все еще был там, расхаживал туда-сюда по залу. За столом он присоединился к нам, но к еде почти не прикасался и как во время ужина, так и после проявлял нервозность, которая характеризовала его поведение с нашей первой встречи.

Глава 2

Черное домино

В половине девятого я стоял на посту. Таинственный незнакомец, по-прежнему находясь под моим наблюдением, уже вошел во двор и занял место на юго-западном углу сада среди кустов, тем самым позволив мне проявить рвение в деле охраны заборов и ворот от вторжения. К девяти почти все, если не все гости собрались, и ровно в час, указанный в столь часто упоминаемой записке, я покинул пост и спрятался в кустах рядом с истинным местом встречи.

Это было уединенное место, как нельзя лучше подходящее для тайных встреч. Те, кто развешивал многочисленные фонари по всему саду, словно нарочно обошли стороной этот угол. Даже широкая полоса света, струящегося из открытых дверей и окон ярко освещенного изнутри здания, не пробивалась через живую изгородь, отделявшую этот пятачок от открытого газона. Было темно и таинственно – как раз то, что требовалось для моего смелого плана. В тишине я ждал приближающихся шагов.

Напряженное ожидание продлилось недолго. Через несколько мгновений я услышал шелест в кустах неподалеку, потом передо мной возник темный силуэт и мужской голос произнес:

– Здесь есть кто-нибудь?

В ответ я молча пошевелился, обнаруживая себя.

– Готов к подделке?

– Я готов на все, – приглушенно произнес я, надеясь замаскировать свой голос и заставить пришедшего открыть истинную цель этой встречи.

Однако вместо ответа, который я, затаив дыхание, ждал, фигура передо мной сделала быстрое движение, и я почувствовал, что мне на плечи легло домино.

– Хорошо закутайся, – произнес голос. – В толпе есть любопытные глаза. – И пока я машинально исполнял его указание, он, наклонясь к самому моему уху, с чувством продолжил: – Теперь слушай и точно следуй моим указаниям. Через парадную дверь тебе не войти, так как она охраняется и, если не снимешь маску, тебя не пропустят. Но стеклянная дверь на балконе с левой стороны в твоем распоряжении. Она открыта, а человек, который должен следить за незваными гостями, подкуплен. Когда окажешься в доме, смешайся с толпой и, не колеблясь, сразу отвечай тому, кто назовет пароль. Ровно в десять найди человека в черном домино. Следуй за ним, только незаметно, чтобы окружающие не поняли, что ты идешь за ним. Когда он остановится и укажет на определенную дверь, запомни ее и, когда проводник исчезнет, смело входи. Ты окажешься в небольшой комнатке, соединенной с библиотекой. И последнее: если стакан на письменном столе будет пахнуть вином, это означает, что отец выпил на ночь свое снадобье и пошел спать. Но если в нем будет только белый порошок, знай: он вернется в библиотеку, и у тебя есть возможность поговорить с ним, чего ты так долго ждал.

И не дожидаясь ответа, он сунул маску мне в руки и скользнул за окружавшие нас деревья.

Секунду я стоял, ошеломленный положением, в которое меня привела собственная беспечность. Вся неуместность, даже глупость моего поступка открылась в истинном свете, и я мысленно спросил себя, что могло заставить меня ввязаться в историю, не имеющую ничего общего с серьезным делом, которым я должен был заниматься. Решив выйти из игры, я попытался сдернуть с себя домино, в которое меня столь бесцеремонно облачили, но невидимые руки словно удержали меня. Воспоминания о том, каким тоном были произнесены последние указания, всплыли у меня в памяти. Я узнал голос Хартли Бенсона, а также почувствовал зловещий напор, который наполнил его слова глубинной и неожиданной значимостью. Тайна эта, пусть даже семейная, была необычной, и эта мысль вновь оживила мой интерес. Все доводы, которыми я до сих пор успокаивал сознание, вернулись с новой силой и, нацепив маску, я приготовился в точности исполнить указания своего проводника.

Дверь, к которой меня направили, была открыта нараспашку. За ней слышались звуки музыки и журчание веселых голосов, пестрела причудливыми костюмами возбужденная толпа. Эти звуки и зрелище, соединившись, на миг околдовали меня, но потом я встрепенулся, подошел к двери и с беззаботным видом ступил в дом.

Меня тут же приветствовало низкое, гортанное «Хо!». Произнес это человек в полном индейском облачении, который с чувством собственного достоинства, характерным для краснолицых воинов, стоял у двери, через которую я вошел. Внимательно осмотрев его, я пришел к выводу, что это молодой и не очень умный человек, и, движимый вполне понятным желанием узнать, как выгляжу сам, я опустил взгляд на себя. Внешность моя оказалась достаточно приметной. Я был в домино ярко-желтого цвета, покрытом черными фигурами разных фантастических существ, от жутковатого вида домовых до забавных силуэтов Кейт Гринуэй[44]. «Хм, – подумал я. – Похоже, затеряться в толпе мне не удастся».

Первым, кто подошел ко мне, оказалась маленькая жизнерадостная пастушка. Приветствовала она меня шутливым восклицанием:

– Ага, это одна из моих заблудших овечек!

И серебряным посохом она притянула меня к себе.

Но эта жизнерадостная кукла не была мне интересна, поэтому я рыкнул, отпрыгнул и заверил ее, что я не более чем волк в овечьей шкуре и съем ее, если она не убежит, на что она звонко рассмеялась и исчезла. Я на время остался один. Но всего лишь на миг. Степенная леди в маске, которая до этого одиноко стояла в дальнем углу зала, подошла и, взяв меня за руку, отвела в сторону.

– О Джо, – прошептала она, – это ты? Как я рада, что ты пришел, и как надеюсь, что мы наконец-то будем счастливы!

Боясь обращаться к той, которая, видимо, хорошо знала молодого человека, место которого я занял, я с коварной двуличностью просто сжал ее маленькую ладонь, доверительно лежавшую в моей руке. Похоже, этого оказалось достаточно, потому что она сразу начала пылкую речь:

– О Джо, я так ждала, когда ты снова окажешься с нами! Хартли – хороший брат, но мы с ним не играли в детстве вместе. Да и отец будет только рад, если ты сумеешь заставить его забыть прошлое.

Поняв, что передо мною мисс Кэрри Бенсон, с которой мне уже пришлось иметь дело, я снова сжал маленькую ручку и нежно притянул к себе. О том, что при этом я чувствовал себя отъявленным злодеем, упоминать здесь вовсе не обязательно.

– Хартли рассказал, что делать? – продолжила она. – Отец твердо решил не поддаваться и весь день сидит в библиотеке, опасаясь, что ты прорвешься к нему. Я бы ни за что не уговорила его устроить этот бал, если бы сперва не убедила в том, что это поможет сдержать тебя. Я сказала, что если ты увидишь, сколько в доме гостей, природная скромность не позволит тебе идти напролом. Мне кажется, он начинает сомневаться в собственной твердости. Он боится, что, увидев тебя, растает. В этом году ему не везет, и…

Неожиданно она закашлялась.

Это меня одновременно и тронуло, и встревожило. Тронула печаль, показавшая, что ею движут чистые и добрые устремления, а встревожило положение, в которое я попал, навредив этим похвальным устремлениям. Охваченный желанием все исправить, я решился заговорить.

– Думаешь, – намеренно очень тихо прошептал я, – он смягчится, если увидит меня?

– Я уверена в этом. Он скучает по тебе, Джо. И если бы он не поклялся больше никогда с тобой не разговаривать, то уже давно послал бы за тобой. Хартли, как и я, считает, что пришло время примирения.

– А Хартли, – снова спросил я не без страха перед последствиями, – он так уж хочет примирения?

– О Джо, и ты еще сомневаешься! Разве он с самого начала не пытался заставить отца все забыть? Стал бы он звать тебя сюда сегодня и переодевать, согласился бы помогать тебе и давать советы, если бы не хотел, чтобы вы с отцом снова стали друзьями? Ты не понимаешь Хартли и никогда не понимал. И ты так долго не отказывался бы идти ему навстречу, если бы верил, что он действительно все простил и забыл. Хартли гордится тем, что никогда не сделал ничего плохого. Но даже гордость отступает перед братской любовью. А ты мучился так сильно и так долго, бедный Джо!

«Так-так, – подумал я, – значит, Джо – нападающая сторона!» И на какое-то мгновение мне захотелось стать человеком, которого я изображал, – хотя бы для того, чтобы заключить эту маленькую сестричку в объятия и отблагодарить за ее доброту.

– Ты прелесть, – чуть слышно промолвил я, а про себя решил срочно идти в сад, передать домино человеку, которому этот наряд предназначался, и покинуть праздник, наслаждаться которым я не имел права.

Но в этот миг произошло событие, которое не только лишило меня собеседницы, но и приковало к месту. Мимо нас проскользнуло черное домино, увлекая за собой мисс Бенсон, и тут же грубоватый голос шепнул мне на ухо:

– Если ты прав, но выставляешь себя неправым, это обязательно приводит к путанице.

Я вздрогнул, узнав по манере речи друга, а значит, и того, от кого я не мог отделаться, не вызвав подозрений.

– Верно, – ответил я, надеясь короткими ответами прекратить разговор и поскорее удалиться.

Однако это привело к прямо противоположным последствиям. Что-то в моем ответе вызвало интерес и какие-то чувства в стоявшем рядом человеке.

– Этим словом ты пробудил во мне тысячи предположений, – воскликнул друг, оттесняя меня от толпы. – У меня всегда имелись сомнения насчет того… того… – Он замолчал, подыскивая подходящие слова. – Насчет того, что ты действительно сделал то, о чем они говорят, – запинаясь, закончил он. – Это так на тебя не похоже. Но сейчас я начинаю видеть то, что, наверно, сможет объяснить многое, не понятное нам ранее. Джо, мой мальчик, ты никогда не утверждал, что невиновен, но…

– Кто вы? – решительно спросил я, всматриваясь в глаза, поблескивавшие в прорезях бездушной маски. – В таких вопросах я бы не хотел допустить ошибку.

– Ты не узнаешь дядю Джо? – спросил человек с подобием печального упрека в голосе, несколько не соответствующим его костюму «почтенного вельможного синьора». – Я специально приехал из Холлоуэлла. Кэрри сообщила мне, что ты в последний раз попытаешься поговорить с отцом. Эдит тоже здесь, – значительно прибавил он, опасно близко придвинувшись ко мне. – Она не захотела оставаться в стороне, хотя мы все боялись, что она себя выдаст, она ведь так несдержанна в чувствах. Бедное дитя! Она никогда не сомневалась в тебе, и если мои подозрения верны…

– Эдит? – прервал его я. – Эдит? – Эдит была последним человеком, с которым мне хотелось бы встретиться в данных обстоятельствах. – Где она? – с дрожью в голосе спросил я, отшатнувшись. Вероятность встречи с неизвестным мне количеством любви и преданности пугала. Но собеседник поймал меня под локоть и притянул обратно.

– Недалеко, можешь в этом не сомневаться. Но даже не пытайся ее найти. Все равно не узнаешь в маске. К тому же, если не будешь дергаться, она сама к тебе подойдет.

Именно этого я и боялся. Но, посмотрев по сторонам и не увидев поблизости никаких подозрительных дам, я решил отбросить опасения на ее счет и развить мысль, подсказанную словами пожилого джентльмена.

– Вы правы, – уступил я, перемещаясь в укромное место за гардиной. – Давайте подождем здесь, а вы тем временем расскажете мне о своих подозрениях, ибо я чувствую, что пришло время узнать всю правду, и кто может помочь мне в этом лучше, чем вы, – человек, который всегда был мне другом?

– Да, это так, – промолвил он, оживляясь. Потом чуть тише с многозначительным видом добавил: – Так значит, все-таки есть что-то, о чем еще никто не знает? Эдит была права, когда говорила, что это не ты украл облигации из стола отца?

Поскольку он замолчал и воззрился на меня, я был вынужден что-то ответить.

– Не спрашивайте меня, – шепнул я с видом сильнейшего беспокойства.

Хитрости он не заподозрил.

– Но, мальчик мой, нам придется поговорить, если я хочу помочь тебе выбраться из этой переделки. Я должен знать правду. Впрочем, если дело обстоит так, как я подозреваю, мне понятна твоя нерешительность. Ты благородный парень, Джо, но даже благородство может заходить слишком далеко.

– Дядя, – взволнованно шепнул я ему на ухо, – что вы подозреваете? Возможно, если вы произнесете свои подозрения вслух, мне будет легче о них говорить.

Он заколебался, посмотрел по сторонам, придвинулся к моему уху и зашептал:

– Если я упомяну имя Хартли, ты очень удивишься?

Быстро изобразив сильное чувство, я отпрянул.

– Вы думаете… – дрогнувшим голосом начал я и запнулся.

– Что это сделал он. И что ты, зная, как отец его любил и какие надежды на него возлагал, взял вину на себя.

– Ха! – воскликнул я и выдохнул как будто с облегчением. Подозрения дяди Джо стоили того, чтобы их узнать.

Мое восклицание его, похоже, удовлетворило, и еще более увлеченным тоном он продолжил:

– Разве я не прав, мой мальчик? Разве не из-за этого, начиная с того ужасного дня, ты так странно себя вел?

– Не спрашивайте меня, – снова взмолился я, однако шагнул ближе к нему и произнес почти на одном дыхании: – Почему вы думаете, что это обязательно был один из нас? Что было известно вам? Почему вы так уверены, что этот непорядочный поступок совершил либо я, либо он?

– Что было известно мне? Да то же, что и всем остальным. Что твой отец однажды ночью, услышав шум в своем кабинете, встал, подкрался к двери и услышал, как кто-то вышел оттуда и прошел по залу к комнате, которую обычно занимали вы с братом; что, встревожившись и почувствовав неладное, он сразу зажег лампу и обнаружил, что его письменный стол взломан, а хранившиеся в нем облигации похищены; что, пораженный в самое сердце, он тут же направился в вашу спальню, где нашел твоего брата в кровати, по всей видимости, спящим, а тебя раскрасневшимся и отводящим взгляд; что он прямо обвинил тебя в воровстве и принялся обыскивать комнату; что он, как мы оба знаем, нашел облигации в комоде возле твоей кровати, а когда спросил, ты ли их туда положил, ты не ответил и ни тогда, ни после не отрицал своей вины.

В ответ я осмелился только угрюмо обронить:

– Да.

– Отец никогда не сомневался в твоей виновности. Открытое окно и воровская фомка, валявшаяся в кабинете на полу, были для него доказательствами твоей расчетливости и двуличия. Но я даже в то ужасное утро не мог не подумать, что на лице у тебя вины было гораздо меньше, чем твердой и спокойной решимости. Однако об истине я даже не догадывался, мой мальчик, иначе не позволил бы твоему отцу проклинать тебя, изгонять из дома, как преступника, и отрекаться от тебя. Я не промолчал хотя бы ради Эдит, милой, доверчивой, преданной девочки.

– Но… но… – прерывающимся голосом промолвил я, желая узнать как можно больше за отведенные мне несколько минут. – Что пробудило ваши подозрения в тот день? Почему вы сейчас сомневаетесь в Хартли, если не сомневались тогда?

– Не знаю. Возможно, стойкая неприязнь Эдит к твоему брату имеет к этому какое-то отношение. И он еще с тех пор сделался твердым и холодным, а ты сохранил мальчишескую свежесть и пылкость. Мне… мне он не нравится, это правда, а это рождает подозрения и… и… Не могу объяснить, но я поверю тебе, если скажешь, что это его нужно винить в этом. Более того, отец тебе тоже поверит. Ведь он уже не так уверен в непогрешимости Хартли, как когда-то, и… и…

Неожиданное движение в толпе заставило его замолчать. Высокая, грациозная женщина в белом вошла в комнату и, похоже, направлялась к нам.

– Вот и Эдит! – объявил он. – Она ищет желтое, украшенное черным домино, под которым, как ей сказали, скрывается ее возлюбленный. Привести ее, или подождешь, пока она сама тебя найдет?

– Подожду, – с беспокойством ответил я, вжимаясь в окно, которое, как я надеялся, поможет мне спастись, если только собеседник даст мне такую возможность. – Смотрите, она в руках какого-то старого иудея, которого, кажется, заинтересовала серебряная отделка ее рукавов. Что, если вы потихоньку удалитесь? – со смехом предложил я. – На свиданиях влюбленных посторонние ни к чему.

– Ни к чему, да? – воскликнул пожилой джентльмен, игриво ткнув меня локтем в ребра. – Пожалуй, ты прав. Но ты не сказал…

– Я все расскажу через час, – поспешил заверить я. – Я собираюсь встретиться с отцом в библиотеке. Когда он услышит правдивый рассказ, вас позовут. И вот тогда все будет объяснено.

– Что ж, это справедливо, – кивнул он. – Твой отец, конечно, имеет право узнать все первым. Но, Джо, мальчик мой, помни, что я сгораю от нетерпения, поэтому не заставляй меня ждать слишком долго.

Тепло пожав мне руку, он отошел от окна и затерялся в толпе.

Как только он меня оставил, я распахнул окно. «Пришло время настоящему Джо вступить в игру, – решил я. – Я сделал для него то, на что сам он, как джентльмен, вероятно, никогда бы не пошел: обработал старика и подготовил все для разгрома Хартли. Но общение с дамой – совсем другое дело. Да еще этот разговор с разгневанным отцом в библиотеке. Этого за кого-то не сделаешь, поэтому должна произойти смена актеров».

И не задумываясь о последствиях, я приготовился выпрыгнуть в окно, но тут газон неожиданно осветился яркой вспышкой света, и я увидел, что до земли самое меньшее двенадцать ярдов.

– Ну нет, – воскликнул я, отшатнувшись от окна, – такой прыжок не под силу никому!

Испытывая унизительное ощущение, что меня поймали в ловушку, я затворил окно.

– Джо!

Это было произнесено тихим шепотом, но как волнующе! Развернувшись, с пылом, который я счел приличествующим событию, я воззрился на леди под белой вуалью, которая появилась у меня за спиной.

– Ты думал, я не приду, Джо? Любая, оказавшись в моем положении, нашла бы способ сделать это. Но Хартли такой подозрительный и так настойчиво следует за мной взглядом, что я не осмелилась слишком уж откровенно показывать, что у меня на уме. Вот только сейчас он отошел от меня. Если бы ты был где-нибудь в другом месте, не знаю, смогла бы я вообще с тобой поговорить… О!

Восклицание это было вызвано неожиданным движением рядом с нами. Гардина отодвинулась, какой-то высокий мужчина в черном домино заглянул, смерил нас оценивающим взглядом, поклонился и снова скрылся.

– Хартли! – ахнула она.

Я взял ее за руку, иначе было нельзя: в случаях вроде этого жест и поведение, свойственные пылкому любовнику, должны заменять слова.

– Тс… – шепнула она, хотя я не произнес ни звука. – Я не смею оставаться. Когда ты поговоришь с отцом, быть может, мне хватит смелости встретиться с тобой, но сейчас мне лучше уйти.

Глаза ее метнулись на гардину, а рука, которую я держал, похолодела и слегка задрожала.

Я сжал эту ручку, но, как вы можете догадаться, не стал упрашивать ее остаться. Однако она, похоже, не спешила уходить, и я не знаю, какие могли последовать осложнения, если бы качнувшаяся гардина снова не пробудила ее страхи и не заставила, несмотря на явное нежелание, торопливо уйти.

Я тоже задерживаться не стал и, как только за ней опустилась гардина, двинулся вперед. Но увы, моим надеждам на спасение снова не суждено было сбыться. Едва я присоединился к группе весельчаков, кружащих около открытой двери, как кто-то коснулся моей руки и, подняв взгляд, я увидел черное домино. Пробило десять, и явился мой проводник в библиотеку. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Глава 3

Неожиданная беда

Прошло пять минут. За это время я успел просочиться сквозь несколько оживленных компаний и пройти таким количеством таинственного вида коридоров, что сбился со счета. Но загадочное черное домино вело меня за собой от двери к двери, пока терпение мое наконец не иссякло и я не решил потихоньку улизнуть, чтобы выйти в сад к Джо, несомненно, уже истомившемуся от ожидания.

Но прежде чем мне подвернулась возможность осуществить свой план, грозное черное домино, остановившись, махнуло рукой на дверь в конце узкого коридора и с поклоном исчезло.

«Итак, – сказал я себе, когда остался один, – продолжать этот фарс или покончить с ним?» Продолжать означало, что придется поговорить с мистером Бенсоном и рассказать обо всем, что мне стало известно за последние полчаса, в течение которых я так успешно изображал его сына, и тем самым, возможно, открыть ему глаза на невиновность Джо или на вину Хартли. Тогда как прекращение означало ни много ни мало пространное объяснение с его сыном, человеком, о характере, манерах и взглядах которого я не знал ровным счетом ничего.

Каждый из вариантов был сопряжен с бесконечными трудностями, но первый представлялся мне более выполнимым и не таким постыдным. Во всяком случае, в разговоре с мистером Бенсоном мне не придется иметь дело с чувствами влюбленного юноши, и, как бы печально ни закончился этот разговор, я буду во власти человека старой закалки, а не молодого – это всегда нужно учитывать в случае, когда чьи-то предположения выходят за рамки приличия.

Повернув ключ в замке, я, как мне и было сказано, шагнул в небольшую, примыкающую к библиотеке комнату. Со всех сторон меня окружали книги. Даже дверь, через которую я вошел, была вся в полках с книгами, поэтому, закрывшись, полностью слилась со стеной. Напротив входа в библиотеку стояла ширма, и, только отодвинув ее немного в сторону, я смог туда заглянуть.

Что там никого нет, стало понятно сразу. В могильном полумраке вырисовывались высокие спинки пустых стульев, а на столе, на который случайно упал мой взгляд, стояли графин и единственный стакан. Вспомнив, что было сказано насчет этого стакана, я шагнул вперед, взял его и осмотрел.

В тот же миг я услышал – или подумал, что услышал, – восклицание где-то рядом с собой, но, обведя взглядом комнату и никого не увидев, решил, что мне послышалось, и снова взялся за стакан. Я нашел, что на порошок внутри вина налито еще не было и, убедившись, что мистер Бенсон еще не выпил вечернюю дозу лекарства, поставил стакан обратно и снова удалился в свое убежище.

Не думаю, что прошло больше минуты, прежде чем я услышал шаги в комнате за мной. Дверь в соседнее помещение отворилась, и вошел мистер Бенсон. Он направился прямиком к столу, плеснул на порошок вина и сразу выпил. Я услышал, как он вздохнул, ставя стакан на стол.

Движением руки я снял домино и маску и уже приготовился постучать по перемычке двери, у которой стоял, чтобы сообщить о своем присутствии, как неожиданная перемена в величественной фигуре мистера Бенсона остановила меня. Он закачался, его опущенные руки начали конвульсивно дергаться, что меня чрезвычайно встревожило. Однако он почти сразу пришел в себя, твердо шагнул к двери, и в ту же секунду в нее коротко и громко постучали.

– Кто там? – спросил мистер Бенсон со своим всегдашним строгим видом.

– Хартли, – последовал ответ.

– Ты один? – спросил пожилой джентльмен, делая движение, чтобы открыть дверь.

– Со мной Кэрри, больше никого.

Он повернул ключ. Щелкнул замок, дверь открылась. Вдруг мистер Бенсон попятился, две-три жуткие секунды постоял, раскачиваясь из стороны в сторону, и рухнул на пол. Полным ужаса взглядам его детей предстали поникшая седовласая голова и недвижимое, безжизненное тело.

Вскрикнув, дочь бросилась к отцу. Хартли Бенсон, побледнев, склонился над ним.

– Он умер! – сорвался с уст девушки безумный крик. – Смотри, он не дышит! О Хартли, что с ним случилось? Думаешь, Джо…

– Тихо! – ответил ее брат, настороженно озираясь. – Он может еще быть здесь. Я проверю. Если это сделал Джо…

Он не закончил фразы и быстрым шагом направился в мою сторону.

Меньше всего мне хотелось, чтобы он нашел меня без домино да еще в положении подслушивающего. Но выхода не было. Во всяком случае, так мне показалось в первую секунду. Однако минуты крайней опасности вызывают к жизни неожиданные решения. Посмотрев по сторонам, я заметил, что портьера, отделявшая меня от библиотеки, с одной стороны была собрана крупными складками. Если спрятаться за ними, быть может, удастся избежать беглого взгляда, которым он, возможно, окинет мое убежище. В любом случае, попытаться стоило, и с этой мыслью я скользнул за занавес. Я не был разочарован в своих расчетах. Подойдя к двери, он заглянул, увидел домино, лежащее бесформенной кучей на полу, и издал удовлетворенный возглас.

– Он ушел, – сообщил он, вернувшись к сестре. Потом странным, не поддающимся описанию насмешливым и одновременно горьким тоном воскликнул, глядя на дверь: – Он сначала убил отца, а потом сбежал. А я-то, дурак, думал, что ему можно доверять!

Испуганное «Хартли!» вырвалось у его сестры и сдавленное, но не менее горячее «Негодяй!» – у меня. Но ни у нее, ни у меня не было времени на продолжение, ибо почти в тот же миг комната как-то сразу наполнилась перепуганными гостями, среди которых я узнал лицо и фигуру старого слуги Джонаса, а также развевающееся облачение и белые одежды дяди Джо и грациозной Эдит.

Описать последовавшее за этим всеобщее смятение я не смогу, потому что это выше моих сил, тем более что внимание мое было приковано не столько к переполоху, вызванному этой катастрофой, сколько к человеку, которого с той секунды, как мистер Бенсон упал на пол, я считал своей законной добычей. Он не дрогнул и не потерял хладнокровия в эту роковую минуту. Он был наделен слишком большой силой воли, чтобы проявить волнение даже в таком деле, как внезапная смерть отца. Лишь раз я заметил, как задрожали его губы, и случилось это после того, как какой-то пожилой господин, видимо доктор, после внимательного осмотра тела объявил:

– Это не удар, господа!

И вот тут Хартли Бенсон содрогнулся, проявив чувство, объяснение которому я получил, когда спустя несколько минут этот самый господин положил руки на графин и стакан, стоявшие на столе, и, поднеся их по очереди к носу, медленно покачал головой, после чего, украдкой посмотрев по сторонам, запер в небольшом шкафчике над камином.

Глава 4

В библиотеке

Мистер Бенсон действительно умер. Когда об этом было объявлено, большинство гостей удалились. Через десять минут в комнате уже почти никого не осталось. Задержались только родственники вместе с уже упомянутым господином, да и из них две дамы отсутствовали, так как сопровождали тех, кто понес тело в соседнюю комнату.

– Как это все неожиданно! – вырвалось у дяди Джо. – Вы догадывались, что у него больное сердце? – спросил он, глядя на доктора.

– Нет, – коротко и четко ответил тот, отчего бледное лицо Хартли Бенсона вспыхнуло, хотя его скорбный взгляд не оторвался от двери, через которую только что вынесли тело отца. – Месяц назад мистер Бенсон был совершенно здоров. Я обследовал его перед тем, как он составил завещание. Тогда болезней сердца у него не было, могу поклясться.

Неподвижный взгляд Хартли Бенсона наконец оторвался от двери и медленно обратился к мрачному лику говорившего, а дядя Джо полными муки глазами обвел комнату, словно то ли боялся, то ли надеялся, что любимый племянник сейчас шагнет из какого-нибудь темного угла.

– Значит, отец обращался к вам, – неспешным, сдержанным тоном произнес Хартли Бенсон. – Разве это не говорит о том, что он чем-то болел?

– Возможно. Человек в угнетенном душевном состоянии часто находит у себя самые страшные недуги. Но он был вполне здоров. Ваш отец не был счастливым человеком, мистер Бенсон.

Произнесено это было значительным тоном, и я не удивился, заметив, как Хартли вздрогнул.

– Почему вы думаете… – начал он.

– Я ничего не думаю, – прервал его доктор. – Только… – Он с силой опустил руку на стол. – В стакане, из которого мистер Бенсон пил сегодня, была синильная кислота. Запах горького миндаля ни с чем не перепутаешь.

После этого заявления какое-то время царила наполненная ужасом тишина, потом у дяди Джо вырвалось: «Господи!» Хартли Бенсон, весь как натянутая струна, буравя лицо доктора глазами, коротко обронил:

– Яд?

– Я говорю это, – продолжил доктор, слишком сосредоточенный на своих мыслях, чтобы замечать растущий ужас дяди Джо или не менее очевидное выражение напряженного ожидания на лице Хартли, – потому что долгий опыт научил меня: не стоит пытаться скрыть самоубийство, поскольку это бесполезно. А еще я как коронер округа обязан предупредить вас, что будет проведено расследование, которое потребует определенных мер предосторожности с моей стороны. Придется опечатать его бумаги и так далее.

– Правильно, – одновременно слетело с губ брата и сына покойного, с которым после слова «самоубийство» произошла видимая перемена.

– Но я не могу представить… – взволнованным голосом начал первый.

– Чтобы мой отец совершил подобное, – закончил последний.

– Да, это не кажется вероятным, но он был глубоко несчастен, а горе даже самых стойких людей доводит до отчаяния.

Дядя Джо как-то странно посмотрел на племянника, но промолчал.

Доктор негромко продолжил:

– Я не знаю, что беспокоило вашего отца, но боюсь, что он действительно свел счеты с жизнью, если только не будет доказано, что кислота была принята по ошибке, что мне кажется маловероятным: запах графина явно говорит о том, что кислота была смешана с вином, которым, припоминаю, несколько дней назад я сам посоветовал ему запивать на ночь порошок от самого обычного расстройства. Меня удивляет одно: если он задумал покончить с собой, то зачем принял этот порошок? А то, что он его принял, не вызывает сомнений, поскольку на дне стакана еще остался осадок от него.

– Он его принял, потому что порошок уже был в стакане, – хмуро процедил Хартли. – Сестра насыпала его перед тем, как пошла наверх переодеваться. Думаю, она боялась, что он забудет принять лекарство. Отец был очень невнимателен к мелочам.

– Он не хотел отравить никого другого, – заметил доктор. – В графине не осталось ни капли, он выпил все.

– Прошу прощения, господа, вы говорите о самоубийстве?

Неожиданно раздавшийся за спиной голос заставил их вздрогнуть. Джонас, слуга, вошел из соседней комнаты и не замеченный никем, кроме меня, слушал последние слова так, словно его жизнь зависела от того, что они скажут.

– Если да, то у меня есть одно соображение, которое может помочь вам.

– Вы? Что вы хотите этим сказать? – воскликнул доктор, удивившись уверенному тону, которым говорил Джонас.

– Да что вы можете знать?! – промолвил Хартли, у которого появление старого отцовского слуги явно не вызвало восторга.

– Вам судить, господа. Могу только рассказать то, что сам видел не более десяти минут назад. Мистер Хартли, вы помните человека в желтом домино, который весь вечер сновал по комнатам?

– Господи боже!

Охваченный неудержимым волнением, дядя Джо схватил племянника за руку так, что лицо последнего снова окаменело.

– Да, – негромко ответил он. – Я видел этого человека.

– Так вот, господа, не знаю, что вы об этом думаете, но, прогуливаясь по балкону, я случайно заглянул в эту комнату и увидел человека в желтом домино. Он как раз склонился над столом и заглядывал в стакан с порошком, который мисс Кэрри оставила здесь для хозяина. Он держал стакан очень близко к лицу, но что он делал с ним или с графином, я не знаю, потому что до того испугался при виде этого призрака в комнате, которую хозяин запирал на день, что спустился с балкона и побежал в дом искать мистера Хартли. Но в комнатах вас не оказалось, сэр, мисс Кэрри тоже, а когда я снова добрался до этой комнаты, хозяин уже лежал на полу мертвый, а все испуганно стояли вокруг.

– Гм… – протянул доктор и посмотрел на дядю Джо, который безвольно повалился в кресло, придвинутое ему задумавшимся о чем-то своем племянником.

– Видите ли, господа, – снова заговорил Джонас, серьезно сдвинув брови, – мистер Бенсон по какой-то причине сегодня вообще не хотел выходить из своей комнаты и никого не впускал, не спросив предварительно, кто это, поэтому я и поразился, когда увидел в комнате того человека. К тому же….

Дойдя до этого места, слуга вдруг ахнул, замолчал и, метнув взгляд на Хартли, в сильнейшем возбуждении и замешательстве попятился. По-видимому, в голове преданного слуги родилось подозрение относительно того, кто мог скрываться под желтым домино.

– Что же? – воскликнул доктор. – Договаривайте, мы хотим услышать все.

– Я… Мне больше нечего сказать, – пробормотал старик.

Хартли Бенсон жестом отпустил растерянного слугу и повернулся так, будто хотел спрятать лицо за бумагами на столе.

– По-моему, человека в желтом домино следует найти, – сухо обронил доктор, переводя пристальный взгляд с Хартли на удаляющегося слугу. – Во всяком случае, было бы неплохо знать, кто это.

– Я не понимаю… – начал дядя Джо, но замолчал, когда увидел лицо Хартли. Похоже, ему было не менее моего интересно узнать, что этот непонятный человек скажет или сделает в столь непростую минуту.

Недолго мы пребывали в сомнении.

– Доктор, – начал Хартли медленным, неуверенным тоном, рассчитанным на то, чтобы произвести нужное впечатление, – к сожалению, мы уже знаем, кто носил желтое домино этим вечером. Мой брат Джо…

– Замолчи! – взмолился его дядя, схватив племянника за руку и бросив быстрый взгляд на доктора.

– Брат? – повторил последний. – Простите, я не… Ах да, припоминаю, я слышал разговоры о том, что у мистера Бенсона был еще один сын.

Лицо Хартли становилось все более и более серьезным.

– Брат был отослан, поэтому вы его здесь не видели. Но сегодня он надеялся – или заставил меня поверить, что надеялся! – примириться с отцом, поэтому мы с сестрой нашли ему домино, без которого он не попал бы сюда. Более того, это я показал ему тайную дверь в библиотеку, не подозревая, что встреча отца с сыном, пусть даже тайная, может закончиться чем-то плохим. Я… я любил брата и, каким бы ни было прошлое, доверял ему. Я и сейчас не могу поверить, что он мог иметь отношение к…

Тут голос этого неподражаемого артиста очень правдоподобно задрожал. Он опустился в кресло и закрыл руками лицо.

У доктора не было оснований не доверять Хартли Бенсону, поэтому он взирал на него с неподдельным участием.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, – сказал он наконец. – Такая трагедия в безгранично уважаемой семье разбила бы и каменное сердце. Если ваш брат здесь…

– Доктор Трэвис, – ответил Хартли, сжимая руку врача со скупым мужским чувством, на суровом и сосредоточенном лице выглядевшим особенно впечатляюще, – вы были другом отца. Вы станете нашим другом? Как об этом ни страшно думать, отец, вне всякого сомнения, сам свел счеты с жизнью. Он страшился этого дня. Сегодня годовщина печального события. В этот день три года назад мой брат – мне придется раскрыть тайну, хранившуюся годами, – был пойман им на краже, и с тех пор каждый год именно в этот день он приходил в дом отца просить о прощении и возвращении ему благосклонности, потерянной после совершения преступления. До сих пор отцу удавалось спасаться от его назойливости – он или уезжал в это время, или велел слугам отвечать, что его нет, – но в этот раз, несмотря на уловку Кэрри с балом, он, похоже, решил, что дети сговорились против него, и мысль эта могла повлиять на него настолько, что он предпочел смерть встрече с сыном, который погубил жизнь отца и превратил его в затворника, которого вы видели.

И доктор угодил в эту устроенную с такой дьявольской хитростью ловушку.

– Возможно. Но если это так, почему ваш брат не здесь? Ведь прошло всего несколько минут между тем, как Джонас видел его склонившимся над столом со стаканом в руке, и тем, как вы с сестрой вошли в комнату и увидели падающего отца. Он должен был находиться здесь, когда ваш отец вышел из спальни, или даже в тот миг, когда он выпил этот роковой напиток. Почему он приложил столько усилий, чтобы сбежать, если им двигал только страх, вызванный самоубийством отца?

– Не знаю. Не могу сказать. Но я не верю, что он мог подлить яд в графин. Вор не обязательно превращается в отцеубийцу. Даже если бы он был на мели и нуждался в деньгах, которые отец по завещанию наверняка оставил ему, он бы дважды подумал, прежде чем превращать Кэрри и меня в своих врагов. Нет-нет, если отец умер от яда, это произошло по ошибке или по его собственному желанию, а не по умыслу Джо.

– Кто из присутствующих смеет обвинять его в этом?

Вздрогнув, мужчины обернулись.

– Эдит! – вскричал Хартли. – Тебе здесь не место! Уходи! Возвращайся к себе!

– Мое место там, где упоминается имя Джозефа Бенсона, – с достоинством ответила она. – Хоть хорошими словами, хоть плохими. Вы знаете, что мы помолвлены, и я снова спрашиваю: кто позволил себе подумать, что любящий сын и великодушный брат имеет преступное отношение к ужасной смерти отца?

– Никто, никто! – Хартли взял ее за руку в слабой попытке успокоить. – Я просто говорил…

Но она с отвращением отвернулась и, шагнув к доктору, умоляюще заглянула ему в глаза.

– Вы не сомневаетесь в Хартли только потому, что он был здесь, когда мистер Бенсон упал? Вы не знаете Джо, сэр, и никто в этом городе его не знает. Даже собственный отец не знал, чего он стоит. Но мы знаем его, дядя Джон и я! И уверены, что он никогда бы не совершил бесчестного поступка. Если мистер Бенсон был отравлен, скорее это он имеет к этому отношение, а не его бедный изгнанный брат. – И в порыве безудержного возмущения и негодования она указала на ошеломленного Хартли.

Но, несмотря на неожиданность, поймать его было не так-то просто.

– Эдит, ты забываешься, – произнес он, не теряя самообладания. – Страшная новость расстроила тебя. Сам я ничему не удивляюсь, но доктор тебя не поймет. Мисс Андерхилл испытывала странную привязанность к брату, – продолжил он, повернувшись к доктору с извиняющейся улыбкой, которая заставила дядю Джо в беззвучной ярости скрежетать зубами. – Они были помолвлены до того события, о котором я только что упомянул, и, конечно же, ей трудно поверить, что он совершил преступление, которое, если будет доказано, разлучит их. Она называет его мучеником, жертвой, изгнанником, кем угодно, только не тем, кем он является на самом деле. Похоже, она и правда верит в его невиновность, хотя мы… – Он замолчал и посмотрел на вошедшую в комнату сестру Кэрри. – Хотя мы, – медленно, с грустью в голосе продолжил он, мягко беря своего нового союзника за руку, – знаем слишком хорошо, что несчастный мальчишка был во всех отношениях виновен в том преступлении, за которое отец его изгнал. Но это не имеет никакого значения. Нас интересует не то, что он сделал когда-то, а имеет ли его сегодняшнее пребывание здесь отношение к смерти отца. Я не мог поверить, что имеет, и все же…

Едва заметное изменение в его тоне было красноречивее всяких слов. Этот великий актер явно чувствовал себя загнанным в угол.

– О Хартли, – полным ужаса голосом произнесла его сестра, – не может быть, чтобы ты думал, не может быть, чтобы они думали, будто Джо способен на столь ужасный поступок!

На лице Эдит промелькнуло отчаяние, когда она увидела, как мрачнеет и наполняется подозрением лик доктора, и даже верный дядя Джо отвернулся, точно и его коснулась тень тайного сомнения.

– Как бы мне хотелось, чтобы сам Джо был сейчас здесь! – неожиданно воскликнула она. – Он бы все рассказал, пусть даже самое страшное.

Но доктор был не тем человеком, которого могла тронуть такая простая вещь, как безрассудные женские чувства.

– Да, очень бы хотелось сейчас увидеть желтое домино, – согласился он.

– Самый убийственный факт – это то, что его сейчас здесь нет, – медленно, с расстановкой произнес Хартли. – Он сбежал, как только отец умер.

– Но он вернется! – вскричала Эдит.

– Если вернется, большего доказательства его невиновности мне не нужно, – заявил дядя Джо.

– Мне тоже, лишь бы он вернулся сегодня, – подхватил доктор.

– Так возрадуйтесь, ибо он здесь! – произнес я из своего убежища и, натянув на лицо маску и наскоро облачившись в домино, вышел к собравшимся вокруг стола людям.

Глава 5

Желтое домино

Меня встретил шум смешанных восклицаний и криков.

– Джо! – бросилась вперед Эдит.

Но я дал знак, чтобы она оставалась на месте, и решительно развернулся к Хартли Бенсону.

– Что заставляет вас думать, – осведомился я, – что отравление было делом рук человека в желтом домино?

– Ты меня спрашиваешь? – ответил он после секундного замешательства, во время которого мой голос разлетелся по комнате, вызывая странные проблески сомнения на лицах присутствующих. – Так ты хочешь усомниться в моих словах? – зашипел он, делая шаг вперед.

– Я хочу знать, почему вы считаете, что человек в желтом домино виновен в той трагедии, которая здесь произошла, – отчеканил я.

– Разве ты не мой брат?! – вскричал он в ярости и волнении. – Не с тобой я встречался в саду, не тебе передал желтое домино, чтобы ты мог встретиться с отцом и вы примирились, о чем ты так долго мечтал? Это не тебя я привел к этой комнате, это не ты спрятался в тайнике, из которого только что вышел, чтобы, как ты говорил, броситься к ногам отца и вымолить у него прощение за прошлое, в котором ты давным-давно раскаялся? Или ты шут, который обрядился в брошенное братом домино и, не думая о страшной беде, постигшей эту семью, пришел сюда со своими преступными шуточками, чтобы сбить нас с толку и растревожить?

– Да, я тот человек, которому вы вручили домино, Хартли Бенсон, и я тот человек, которого вы посадили в засаду в этом тайнике по причине, которую знаете сами. Если человек в желтом домино подмешал яд в вино мистера Бенсона, то на меня должно лечь бремя ответственности, ибо после нашей встречи в саду и до этой минуты я один носил сей наряд, что, полагаю, подтвердит джентльмен, которого вы называете дядей Джо, и леди, которую вы зовете Эдит.

Эта атака произвела желаемое впечатление.

– Кто вы? – вырвалось у Хартли, который сделался белее мела. – Снимите с него маску, доктор! Давайте посмотрим на человека, который смеет играть с нами в такую ночь.

– Стойте! – воскликнул я, жестом останавливая не только доктора, но и дядю Джо с дамами, которые после слов Хартли разом ринулись ко мне. – Давайте сначала убедимся, что это я сегодня был на маскараде в желтом домино. Мисс Бенсон, позвольте спросить, какими словами вы приветствовали меня сегодня.

– Я точно не помню, – ответила она, – но, кажется, что-то вроде того, как я рада вас видеть и как надеюсь, что сегодня все получится.

– На что я не ответил словами, а сжал вашу руку с уверенностью, что вы друг, хотя вы не произнесли слово «подделка».

– Да, да, – краснея, ответила она в страшном волнении, на что были все причины.

– А вы, дядя Джо, – продолжил я, – какие вы произнесли слова? Как вы приветствовали человека, которого считали заблудшим племянником?

– Я сказал: «Если ты прав, но выставляешь себя неправым, это обязательно приводит к путанице».

– И на эту двусмысленную фразу я, как вы помните, ответил простым «верно», тон которого пробудил ваш интерес, что привело к странным признаниям.

– Боже спаси и сохрани нас! – выдохнул дядя Джо.

Этого оказалось достаточно. Я повернулся к трепещущей Эдит.

– Я не стану пересказывать, – сказал я, – и не буду просить вас пересказать разговор, который произошел между нами, ибо вы наверняка помните, что не успели мы произнести и дюжины слов, как он был прерван мистером Бенсоном. Однако вы окажете мне любезность, если подтвердите, что я тот самый человек, который час назад стоял с вами в гостиной за занавесью.

– Подтверждаю, – ответила она, с вызовом вскинув голову.

– Осталось только убедить мистера Бенсона в том, что это меня он провел до двери в тайную комнату. И я не знаю лучшего способа это сделать, кроме как спросить у него, не помнит ли он, какие указания дал мне, когда вручал это домино.

– Нет… То есть… Что бы я ни говорил, я думал, что даю указания брату.

– Ха, – ответил я, – значит, это своему брату вы намекнули, что на столе в библиотеке будет стоять стакан, упомянув, что если он не пахнет вином, то это означает, что ваш отец еще не выпил лекарство на ночь и придет за ним в библиотеку. Как мы понимаем, подобное указание имело только одну цель: заставить меня подойти к столу, взять стакан и заглянуть в него именно таким подозрительным манером, о котором вам уже сообщили.

Хартли попал в собственные сети и понимал это. Тихо выругавшись, он сделал шаг назад.

– Гм… – промолвил доктор и тут же добавил: – Это правда? Вы ему это говорили, мистер Бенсон?

Вместо ответа не на шутку встревоженный злодей бросился ко мне и схватился за домино.

– Долой этот маскарад! Ну-ка покажите свое лицо. Я хочу знать, кто вы такой.

Однако я успел прибавить:

– Значит, вы убедились, что это я сегодня носил желтое домино? Прекрасно, теперь все посмотрите на меня и скажите, могу ли я быть человеком, который желал мистеру Бенсону смерти.

И быстрым движением я сорвал маску и бросил в нетерпеливые руки мистера Хартли Бенсона роковой желтый с черным плащ.

Это вызвало изумленный возглас у тех, кому мое лицо не было знакомо, и громкое проклятие у того, для кого изумление, видимо, было слишком сильным.

– Мерзавец! – вдруг взорвался яростью Хартли Бенсон. – Шпион! Доносчик! Теперь я все понимаю! Вас подослал ко мне брат. Получив от него указание, вы проникли в дом, разнюхали чужие тайны и хитростью, равной разве что вашей наглости, воспользовались своим положением, чтобы отравить отца и швырнуть последствия своего ужасного преступления в лицо его родным. Все это было тщательно продумано, но ваш план провалился, сэр! Провалился! Вы увидите это, когда завтра я посажу вас за решетку.

– Мистер Бенсон, – ответил я, стряхивая его, как пушинку, – все это замечательно, но в спешке и удивлении вы допустили одну маленькую ошибку. Вы называли меня шпионом. Да, я шпион, но шпиона, за которым стоит правительство Соединенных Штатов, не так-то просто посадить за решетку. Я сыщик, сэр, и связан с Секретной службой в Вашингтоне. Моя профессия – разнюхивать преступления и узнавать преступника под любой маской, занятого любым низким или обманным делом. – И я посмотрел ему прямо в глаза.

Тут щеки его налились краской, а взгляд, все еще хранивший самообладание, опустился на пол.

– Сыщик! – проронила мисс Кэрри, пятясь от поникшего брата, которого еще несколько часов назад считала воплощением благородства и добра.

– Сыщик! – повторила Эдит, расцветая, как роза на солнце.

– На правительственной службе! – проронил дядя Джо, оценивая меня взглядом, в котором почти комично соединились благоговение и удивление.

– Да, – ответил я. – Если кто-то сомневается, у меня с собой документы. Каким образом я оказался здесь, стал свидетелем смерти мистера Бенсона и узнал некоторые семейные тайны, мне сообщать вам не обязательно. Достаточно того, что я нахожусь здесь уже около часа, слышал, как вскрикнул Джонас на балконе, видел, как мистер Бенсон пришел из своей спальни, выпил вино из стакана, а потом упал к ногам сына и дочери. Будучи свидетелем всего этого, я могу поклясться, что мистер Бенсон выпил яд из этого графина. Он выпил яд, который попал туда еще до того, как сам он или человек в желтом домино вошли в эту комнату. Кто его подмешал в вино, решать вам, я свой долг на сегодня исполнил.

И я с поклоном направился к двери.

Но голос мисс Кэрри, полный стыда и мольбы, остановил меня.

– Не уходите, – сказала она. – Скажите хотя бы, где мой брат Джозеф. Он в городе или задумал этот обман со стороны? Я… Я сирота, сэр, потерявшая разом не только любимого отца но, боюсь, и брата, которому до этой минуты полностью доверяла. Скажите, осталась ли у несчастной девушки хоть какая-то опора или мне стоит оставить надежды даже на сочувствие и защиту брата Джо?

– Ваш брат Джо, – ответил я, – не имеет никакого отношения к моему появлению здесь. Мы не знакомы, но если он высокий, широкоплечий молодой человек, фигурой похожий на меня, с румянцем на щеках и светлыми вьющимися волосами, то могу сказать, что я видел, как примерно час назад он входил в сад на юго-западном углу.

– Нет, он здесь! – неожиданно раздалось у меня за спиной.

Джо Бенсон легким прыжком оказался рядом со мной и встал – красивый, высокий, внушительный – посредине комнаты.

– Хартли! Кэрри! Эдит! Что я слышу? Отец умирает или умер, а меня заставили блуждать по саду, пока вы стояли у смертного одра, слушая его прощальные напутствия? Это то возмещение, которое ты мне сулил, Хартли? Это твоя сестринская преданность, Кэрри? Это твоя любовь и внимание ко мне, Эдит?

– О Джо, милый Джо, не вини нас! – поспешила ответить Кэрри. – Мы думали, что ты здесь. Но здесь и правда был человек, человек, который стоит у тебя за спиной, он притворялся тобой, это ему мы дали домино и от него узнали, что…

– Что? – взревел тот, резко разворачиваясь ко мне.

– Что ваш брат – преступник, – заявил я, невозмутимо глядя ему в глаза.

– Боже! – только и промолвил он и посмотрел на дрожащего брата.

– Сэр, – произнес я, сделав шаг к дяде Джо, который, разрываясь между желанием обнять вновь прибывшего и опасаясь последствий этой неожиданной встречи, стоял, растерянно покачиваясь из стороны в сторону, – как вы считаете, сейчас вам уместно произнести те подозрения, которые вы любезно шепнули мне на ухо час назад? Есть ли у вас причины изменить свое мнение о том, кто из двух сыновей мистера Бенсона взломал письменный стол и присвоил облигации, позже найденные в их общем комоде, теперь, когда вы видите перед собой поникшую голову одного и недрогнувший лик другого?

– Нет! – неожиданно рьяно ответил он и, встав между братьями, окинул сначала одного, а потом другого долгим, мрачным взглядом, который заставил бледные щеки Хартли заалеть, а Джо гордо воздеть голову. – Джо, – сказал он, – три года ты жил в тени. Отец обвинил тебя в страшном злодеянии, но ты наотрез отказался оправдываться, хотя милая юная девушка ждала, когда твоя невиновность будет доказана, чтобы выйти за тебя замуж. Для твоей семьи молчание это означало признание вины, но для меня и для моих близких оно говорило только о самоотречении и преданности. Джо, я был прав в этом? Эдит была права? Отец, которого ты так любил и так боялся огорчить, мертв. Говори же! Ты брал или не брал облигации, которые были найдены в комоде у твоей кровати в этот же день ровно три года назад? Будущее не только этой преданной девушки, но и твоей беззащитной сестры, которая хоть и поверила в твою вину, не отреклась от тебя, зависит от этого ответа.

– Пусть скажет брат, – ответил молодой человек спокойным, полным достоинства голосом.

– Брат ничего не скажет, – возразил дядя. – Разве ты не видишь, что должен сам отвечать? Говори же: прав был отец, подозревая тебя, или нет? Мы слушаем, Джо.

– Нет! – промолвил молодой человек, склонив голову в неком подобии благородного стыда, что, должно быть, доставило его брату новые мучения.

– Ах, я знала, я знала! – радостно воскликнула Эдит и, бросившись к Джозефу, схватила его за одну руку, в то время как сестра сжала другую с раскаянием и стыдом, которые наглядно показали, насколько она была далека от махинаций старшего брата.

Эта картина довела Хартли Бенсона до безумия. Переводя взгляд с одной на другую, он издал вопль, который до сих пор не изгладился из моей памяти:

– Кэрри! Эдит! Вы обе меня бросаете? Из-за каких-то слов, которые мог произнести кто угодно? Такова-то женская преданность? Этого я должен был ждать от сестры и… и друга? Кэрри, ну ты же всегда мне верила! Все кончено только потому, что ловкий шпион и брат-предатель сговорились уничтожить меня?

Но Кэрри лишь с тоской взглянула на него и сокрушенно покачала головой, а Эдит, не отрывавшая глаз от взволнованного лица возлюбленного, похоже, даже не услышала слов обращенной к ней мольбы.

Для Хартли Бенсона разочарование оказалось непосильным. Прижав руку к груди, он издал стон отчаяния и боли и безвольно опустился на стул. Но прежде чем кто-либо из нас успел сделать к нему хоть шаг, прежде чем мы с доктором успели понимающе переглянуться, он снова вскочил на ноги и, в порыве безысходности схватив стул, на котором сидел, воздел его над головой.

– Болваны! Слабоумные! – закричал Хартли, в бешенстве перебегая взглядом с одного лица на другое, но дольше всего задержавшись на моем, точно на нем он увидел объяснение своего низвержения и будущую судьбу. – Думаете, со мной все кончено? Что вам остается только стоять и смотреть, как я принимаю поражение? Но я никогда не проигрываю! Я еще скажу последнее слово, которое уравняет наше положение. Послушайте, это недолго. И когда оно будет произнесено, пусть брат скажет, сколько радости принесла ему эта победа.

Размахивая над головой стулом, Хартли Бенсон заставил нас расступиться и выскочил в коридор.

Какое-то мгновение мы ошеломленно молчали, потом Кэрри, издав долгий пронзительный крик, бросилась к двери. Я протянул руку, чтобы остановить ее, но это уже не было нужно. Не успела она перешагнуть порог, как раздался громкий хлопок пистолетного выстрела, и мы поняли, что последнее слово в этой жуткой истории прозвучало.

* * *

Истинную роль Хартли Бенсона в этом деле мне так и не удалось установить. В том, что он замышлял убийство отца, никто из присутствовавших при последнем разговоре с ним не сомневался. То, что он пошел дальше и спланировал убийство таким образом, чтобы вина, если таковая будет обнаружена, пала на его невинного брата, также не вызывало сомнений, особенно после того, как Джонас признался, что выйти на балкон и заглянуть в комнату его подбил младший хозяин. Но что заставило этого законченного негодяя пойти на столь отвратительное преступление и подставить под удар человека, которого он так ненавидел, навсегда останется загадкой, если, конечно, ответ не кроется в его очевидной страсти к прекрасной Эдит и в давлении определенных тайных долгов, о погашении которых он не осмеливался просить отца.

Я так и не раскрыл членам этой семьи истинной подоплеки роли, которую сыграл в тот роковой вечер. Мисс Кэрри и остальные решили, что я исполнял указания мистера Бенсона, и я не стал их переубеждать. Мне было слишком стыдно за собственное любопытство, послужившее основной движущей силой моих действий, чтобы разглашать подробности своего поведения вне дома, хотя мне оставалось только похвалить себя, когда через какое-то время я прочитал о свадьбе Джо и Эдит.

* * *

Фальшивомонетчики были найдены и пойманы, но не мною.

1

Перевод Б. Пастернака. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Перевод Т. Гнедич.

3

Продолговатый мозг (лат.).

4

Перевод А. Радловой.

5

Перевод А. Радловой.

6

Перевод Б. Пастернака.

7

Перевод Б. Пастернака.

8

Перевод Ю. Корнеева.

9

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

10

Перевод Б. Пастернака.

11

Перевод Е. Бируковой.

12

Перевод Н. Мелковой.

13

Перевод М. Зенкевича.

14

Английское судно, на котором в 1620 г. пересекли Атлантический океан 102 пилигрима из Старого света. Так автор указывает на дряхлость данного предмета мебели.

15

Перевод М. Лозинского.

16

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

17

Перевод Б. Пастернака.

18

Перевод А. Карельского.

19

Перевод К. Павловой.

20

Перевод Б. Пастернака.

21

Перевод Б. Пастернака.

22

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

23

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

24

Перевод М. Лозинского.

25

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

26

Перевод Ю. Корнеева.

27

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

28

Перевод А. Штейнберга.

29

Перевод Е. Бируковой.

30

Уильям Шекспир. Укрощение строптивой. (Перевод П. Мелкова.)

31

Матушка Хаббард – персонаж известного детского стишка Сары Кэтрин Мартин.

32

Речь, очевидно, идет о христианской святой Кунигунде Люксембургской, которая, по преданию, после обвинения в супружеской неверности встала босыми ногами на раскаленные лемехи, чтобы доказать свою невиновность, и осталась невредима.

33

Перевод Б. Пастернака.

34

Перевод Б. Пастернака.

35

Перевод А. Дружинина.

36

Перевод А. Радловой.

37

Перевод М. Лозинского.

38

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

39

Перевод Б. Пастернака.

40

Перевод А. Радловой.

41

Перевод М. Зенкевича.

42

Перевод М. Лозинского.

43

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

44

Кейт Гринуэй (1846–1901) – художница, писатель, один из наиболее известных британских иллюстраторов детских книг.

Content

Анна Кэтрин Грин
Дело Ливенворта

Убийца всегда рядом

Дело Ливенворта

Книга первая Задача

Глава 1 Великое дело

Глава 2 Коронерское дознание

Глава 3 Факты и выводы

Глава 4 Допрос свидетелей

Глава 5 Показания экспертизы

Глава 6 Огни

Глава 7 Мэри Ливенворт

Глава 8 Косвенные улики

Глава 9 Открытие

Глава 10 Мистер Грайс получает новый стимул

Глава 11 Вызов в суд

Глава 12 Элеонора

Глава 13 Задача

Книга вторая Генри Клеверинг

Глава 14 Дома у мистера Грайса

Глава 15 Открываются дороги

Глава 16 Завещание миллионера

Глава 17 Начало больших неожиданностей

Глава 18 На лестнице

Глава 19 В моем кабинете

Глава 20 «Трумен! Трумен! Трумен!»

Глава 21 Предубеждение

Глава 22 Мозаика

Глава 23 История очаровательной женщины

Глава 24 Отчет и новые загадки

Глава 25 Тимоти Кук

Глава 26 Мистер Грайс дает объяснения

Книга третья Ханна

Глава 27 Эми Белден

Глава 28 Странное происшествие

Глава 29 Исчезнувший свидетель

Глава 30 Сожженные бумаги

Глава 31 Вот тут и начинается история

Глава 32 Рассказ миссис Белден

Глава 33 Неожиданное признание

Книга четвертая Задача решена

Глава 34 Мистер Грайс снова берет дело в свои руки

Глава 35 Тонкая работа

Глава 36 Собранные нити

Глава 37 Кульминация

Глава 38 Полное признание

Глава 39 Последствия великого преступления

X. Y. Z., история, поведанная сыщиком

Глава 1 Загадочное свидание

Глава 2 Черное домино

Глава 3 Неожиданная беда

Глава 4 В библиотеке

Глава 5 Желтое домино

1