Колин Декстер

Безмолвный мир Николаса Квина

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЖЕКУ ЭШЛИ

ПРОЛОГ

— Итак, что вы думаете? — декан Синдиката по экзаменам для иностранных учащихся адресовал свой вопрос непосредственно Седрику Воссу, председателю комиссии по истории.

— Нет, нет, господин декан. Думаю, первым должен высказаться наш секретарь. В конце концов, кого бы мы ни назначили — работать с этим человеком придётся штатным сотрудникам.

В менее официальной обстановке Восс добавил бы, что его не волнует, кто из соискателей получит должность, но в данный момент он вновь принял откровенно сонливую позу, расположившись в удобном синем кожаном кресле, и молил Бога, чтобы всё это поскорей закончилось. Собрание продолжалось уже без малого три часа.

Декан обратился к сидевшему слева от него маленькому подвижному мужчине лет под шестьдесят, который по-мальчишески щурился из-под пенсне.

— Ну что ж, доктор Бартлет, послушаем, что вы нам скажете.

Бартлет, бессменный секретарь Синдиката по экзаменам для иностранных учащихся, добродушно обвёл глазами присутствующих, прежде чем опустить взгляд на свои аккуратные записи. Он привык к такому регламенту.

— Господин декан, мне кажется, что, вообще говоря, в общем, так сказать, и в делом (здесь декан и несколько старейших членов синдиката заметно поморщились) все мы сходимся на том, что этот короткий список состоит из весьма и весьма достойных людей. Все соискатели представляются мне довольно компетентными, большинство из них достаточно опытны, чтобы справиться с этой работой. Но… — он опять поглядел вниз, на свои бумаги, — откровенно говоря, мне лично не хотелось бы назначать на эту должность ни одну из обеих претенденток. Дама из Кембриджа, как мне показалось, была немного… э-э… немного визглива, не так ли? — Он выжидательно уставился на членов комиссии по назначениям, и некоторые из них закивали, выражая решительное согласие. — Вторую даму я нашёл самую малость неподготовленной, кроме того… э-э… меня не вполне убедили отдельные её ответы. — У притихших членов комиссии вновь не обнаружилось видимых признаков несогласия, и Бартлет довольно почесал своё обширное брюшко. — Итак, теперь перейдём к трём претендентам. Дакэм? Что-то сомнительно. Прекрасный малый, слов нет, но я не уверен, что он обладает той высокой эрудицией, которая приветствуется у нас на гуманитарном отделении. В моём списке он номер три. Далее: Квин. Этот мне приглянулся: умный паренёк, честный, твёрдых взглядов, с ясной головой. Может быть, нет ещё того опыта и… Позвольте мне быть с вами до конца откровенным. Думаю, что… э-э… думаю, что его… физический недостаток может оказаться слишком большой помехой. Вы понимаете, что я имею в виду: телефонные разговоры, заседания и прочее. Жаль, но это так. Поэтому я поставил его вторым. Следовательно, остаётся Филдинг. Человек, за которого я голосую обеими руками. Он и педагог превосходный, и результаты у его учеников отличные, и возраст самый что ни на есть подходящий. Скромен, приятен в общении, с отличием окончил исторический факультет Бейллиола[1]. Имеет блестящие характеристики. Я бы слукавил, сказав, что среди соискателей найдётся лучшая кандидатура. Итак, господин декан, на мой взгляд, он претендент номер один, вне всяких сомнений.

Не стараясь сделать это незаметно, декан захлопнул папку с бумагами и размеренно закивал в знак согласия, с удовлетворением заметив, что ещё несколько голов кивают тоже. Вместе с деканом присутствовал полный состав синдиков, то есть двенадцать человек. Каждый из них был видной фигурой в своём колледже Оксфордского университета, каждого приглашали на заседания, проводившиеся дважды в семестр в здании синдиката с целью выработки официальной политики в вопросах проведения экзаменов. Никто из них не числился в постоянном штате синдиката, никто не получал ни пенни (разве что командировочные) за посещение этих заседаний. И тем не менее большинство принимали активное участие в различных предметных комиссиях и с живым интересом обсуждали наиболее благоприятные варианты процедуры публичных экзаменов, а в течение июня — июля, когда студенты разъезжались на большие каникулы, они выступали в качестве главных экзаменаторов и арбитров на школьных выпускных испытаниях как обычного, так и повышенного уровня. Из постоянных служащих синдиката лишь Бартлет автоматически получал приглашение на заседания этого управляющего органа (хотя даже он не обладал правом голоса), и вместе с Бартлетом число собравшихся в комнате составляло тринадцать человек. Тринадцать… Декан, однако, был несуеверен и смотрел на членов комиссии с чувством лёгкого обожания. Почти все были надёжными, испытанными коллегами. Впрочем, кое-кого из молодёжи он знал не слишком хорошо. Например, вон того, с длинными волосами, или того — с бородой. Квин тоже носит бороду… Однако надо поторапливаться! Теперь назначение пройдёт очень быстро, и, если всё сложится удачно, он успеет вернуться в Лонсдейл-колледж к шести часам вечера. Сегодня у них торжественный ужин в честь бывших выпускников и… Ну да ладно!

— Итак, если я правильно понял, комиссия согласна назначить Филдинга. Нам осталось обсудить вопрос о его жалованье. Судите сами, ему тридцать четыре. Думаю, нижняя граница вилки ставок для лекторов класса «В» вполне может устроить…

— Разрешите всего одно замечание, прежде чем вы продолжите, господин декан? — вмешался один из молодых преподавателей. Один из длинноволосых. Тот, у которого борода. Химик из Крайст-Чёрч-колледжа.

— Разумеется, мистер Руп. Не подумайте, будто я…

— Вы решили, что все согласны с мнением секретаря, и, конечно, может статься, все остальные и правда согласны. А я не согласен. Мне кажется, сама цель нашего собрания…

— Это ваше право, мистер Руп. Как я уже сказал, прошу меня извинить, если вы подумали, будто я… э-э… ну, вы меня понимаете… Это определённо не входило в мои намерения. Просто мне показалось, что я уловил общее настроение. Однако воля ваша. И если вам кажется…

— Благодарю вас, декан. Мне действительно очень даже кажется. Я не могу согласиться со шкалой достоинств и недостатков наших претендентов, предложенных господином секретарём. Честно говоря, я считаю, что Филдинг слишком безропотен и угодлив и, на мой взгляд, чересчур мягкотел. Если он займёт это место, то ему придётся думать не о том, как устоять в бурном потоке, а о том, как не утонуть в тихом омуте.

Негромкий ропот одобрения пронёсся в воздухе, и лёгкое напряжение, различимое всего лишь минуту назад, заметно улеглось. Пока Руп продолжал, некоторые из старших коллег слушали его с растущим интересом и вниманием.

— Насчёт остальных кандидатур я согласен с господином секретарём, хотя и не могу сказать, что полностью разделяю его доводы.

— Значит, вы ставите первым Квина, я вас правильно понял?

— Именно так. У него верный подход к экзаменовке и светлая голова. Но, на мой взгляд, гораздо важнее то, что Квину свойственна подлинная прямота, а в наши дни…

— В Филдинге вы этого не замечаете?

— Нет.

Декан проигнорировал то, как секретарь вслух проворчал: «Чепуха!» — и поблагодарил Рупа за откровенную точку зрения. Его взгляд скользил по членам комиссии, приглашая тех к обсуждению. Но высказаться никто не спешил.

— Ещё кто-нибудь желает… э-э?..

— Думаю, совершенно несправедливо раздавать глобальные характеристики на основании лишь нескольких коротких бесед, господин декан, — Слово взял председатель комиссии по английскому языку. — Мы должны составить личное впечатление об этих людях. Безусловно, должны. Это единственная причина, по которой мы здесь сидим. Но я согласен с секретарём. Мои предпочтения такие же, как у него. В точности такие же.

Руп опрокинулся на спинку кресла и стал смотреть в потолок. В зубах у него покачивался жёлтый карандаш.

— Кто-нибудь ещё желает?

Замдекана неловко ёрзал в кресле, бесконечно утомившись происходящим и горя желанием поскорей отсюда уйти. Его записи представляли собой чрезвычайно причудливые загогулины и завитки; он успел добавить ещё одну кудрявую закорючку к витиеватой линии, пока вносил свою первую и последнюю лепту в острую дискуссию этого дня:

— Оба они хорошие парни, это очевидно. Мне кажется, большой разницы нет, на ком из них мы остановимся. Если господину секретарю хочется, чтобы это был Филдинг, то я за Филдинга. Может быть, поставим на голосование, господин декан?

— Ну, если… э-э… если это…

Несколько членов комиссии бессловесно, но явно одобрительно промычали, и декан с неясной досадой в голосе объявил:

— Хорошо. Тогда открытым голосованием. Прошу, кто за то, чтобы назначить Филдинга?

Поднялось семь или восемь рук, но Руп вдруг заговорил опять, и руки начали медленно опускаться.

— Прежде чем мы проголосуем, господин декан, мне хотелось бы получить у секретаря некоторые сведения. Я вполне уверен, что он ими располагает.

Секретарь разглядывал Рупа из-под пенсне с холодной неприязнью, а несколько членов комиссии едва скрывали своё нетерпение и раздражение. Зачем они приняли в свои ряды этого Рупа? Он, безусловно, блестящий химик, и два года, проведённые им в англо-арабской нефтяной компании, в своё время оказались решающим плюсом для членов синдиката. Но он ещё слишком молод, слишком задирист, слишком шумен и кипуч, словно грубая моторная лодка, всколыхнувшая гладь, по которой безмятежно скользили изящные парусники синдиката. Уже не в первый раз он схватывается с секретарём. А ведь сам он ничего не сделал у себя в комиссии по химии, даже ни разу не принимал экзамены. Всегда ссылался на страшную занятость.

— Уверен, что секретарь будет рад… э-э… Что конкретно вы бы хотели узнать, мистер Руп?

— Как вам известно, господин декан, я с вами сотрудничаю относительно недавно, но устав синдиката я видел, и, по счастью, у меня с собой есть экземпляр.

— О Господи! — пробормотал замдекана.

— В параграфе двадцать третьем, господин декан, сказано… Хотите, чтобы я зачитал?

Поскольку добрая половина комиссии никогда не видела текст устава и тем более не читала его, казалось совершенно неуместным демонстрировать ложную фамильярность, и декан неохотно кивнул в знак согласия:

— Я надеюсь, это займёт немного времени, мистер Руп?

— Нет, это очень быстро. Здесь говорится, цитирую: «Синдикат во всех случаях обещает учитывать то, что, будучи полностью зависим в части денежных поступлений от общественных средств, он обязан и должен принимать соответствующую ответственность как по отношению к обществу в целом, так и по отношению к своим постоянным сотрудникам. А именно: он гарантирует работу в своих службах небольшому проценту лиц с различными физическими недостатками, если последние не оказывают существенного влияния на исполнение этими лицами своих должностных обязанностей». — Руп закрыл тонкую брошюру и отложил её в сторону. — А теперь мой вопрос: не будет ли господин секретарь столь любезен сообщить нам, какой процент служащих с физическими изъянами работает в настоящее время в синдикате?

Декан сделал пол-оборота к секретарю, который, очевидно, вновь обрёл свойственное ему добродушие.

— У нас когда-то работал одноглазый паренёк. В отделе упаковки корреспонденции…

Разразившийся смех позволил замдекана, чьим единственным физическим недостатком был слабый мочевой пузырь, выскользнуть вон из комнаты, где Руп с нешуточным педантизмом продолжал отстаивать свою точку зрения:

— Однако, надо полагать, больше он у вас не работает?

Секретарь покачал головой:

— Не работает. К сожалению, он, как выяснилось, питал неуправляемую слабость к похищению туалетной бумаги, поэтому мы…

Конец фразы потонул в непристойном ржании. Декану потребовалось некоторое время, чтобы призвать собрание к порядку. Он напомнил комиссии, что параграф двадцать три не является, конечно, незыблемой установкой — а всего лишь второстепенной рекомендацией в интересах нормальной, цивилизованной… э-э… жизнедеятельности. Но, видимо, он сказал не то, что надо было сказать. Гораздо мудрее было бы позволить секретарю Бартлету привести ещё пару анекдотов из опыта общения с неполноценными. А так разговор зашёл куда-то не туда. Ущербный кандидат вновь подвергся рассмотрению, причём его минусы уменьшались по мере того, как Руп аккуратно и точно продолжал настаивать на своём:

— Понимаете, господин декан, на самом деле всё, что я хочу знать, — это считаем ли мы, что глухота мистера Квина будет серьёзным препятствием в работе? Только и всего.

— Что ж, как я уже сказал, — ответил Бартлет, — для начала возьмём телефон, вы согласны? Мистер Руп, возможно, не вполне представляет себе, какое у нас огромное количество телефонных разговоров. Мы звоним, нам звонят. И да простит меня мистер Руп, если я предположу, что знаю об этом чуточку больше, чем он. Это весьма непростая проблема, если человек глухой…

— Уверен, что нет! В наши дни существует множество приспособлений. Можно носить слуховой аппарат, у которого микрофон…

— Мистеру Рупу действительно известен случай, когда глухой…

— Нет, если на то пошло, но мне…

— Тогда я полагаю, что мистер Руп опасно недооценивает такого рода проблемы…

— Джентльмены, джентльмены! — Пикировка становилась всё более ожесточённой, и вмешался декан. — Думаю, мы все согласимся, что это действительно создаст некоторые проблемы. Вопрос в том — насколько они серьёзные?

— Дело ведь не только в телефоне, не так ли, господин декан? Возьмём заседания — за год их набирается не один десяток. Заседания вроде сегодняшнего, например. Предположим, возникнет спор с коллегой, что сидит по ту сторону стола через три-четыре человека… — Бартлет распалился и приводил доводы без запинки. Он был в своей стихии, он это знал. В такие моменты он и сам становился немножко глухим.

— Но разве так уж сложно рассадить участников собрания таким образом, чтобы…

— Несложно, — огрызнулся Бартлет. — Несложно также наладить миниатюрную систему наушников, микрофонов и Бог знает чего ещё. В конце концов, мы можем даже выучить азбуку глухих!

Становилось всё более очевидным, что Бартлет и Руп питают друг к другу стойкую личную неприязнь, и лишь немногие из старых членов синдиката могли понять её природу. Бартлет слыл человеком удивительно ровного темперамента. Между тем он продолжал:

— Все читали заключение врачей. Все видели аудиограмму. Квин очень плохо слышит. Очень, и это факт.

— Однако мне показалось, что он способен прекрасно слышать, разве нет? — тихо проговорил Руп, и если бы Квин собственной персоной присутствовал здесь, он почти наверняка не расслышал бы этих слов.

Однако комиссия расслышала, и стало совершенно ясно, что у Рупа имеется довод. Сильный довод.

Декан обратился к секретарю:

— М-м. Знаете, это удивительно, но, кажется, он и правда слышит неплохо, а?

Завязалась хаотичная дискуссия, постепенно уходившая всё дальше и дальше от вопроса, решение по которому по-прежнему необходимо было принять.

Миссис Сет, председатель комиссии по науке, думала об отце… Её отец скоротечно оглох на исходе пятого десятка, когда она ещё училась в школе. Его уволили с работы. Выходное пособие и скудная пенсия по инвалидности от фирмы — о, да, они старались быть справедливыми и сострадательными. Но у него сохранился такой ясный ум, а он больше так и не работал. Доверие было безвозвратно подорвано. Он мог ещё сделать очень много и куда более эффективно, чем добрая половина бездельников, праздно протиравших кресла в офисе. Думая об отце, она и печалилась и негодовала…

Вдруг миссис Сет поняла, что голосование уже началось. Пять рук почти без промедления поднялось за Филдинга, и она, как и секретарь, подумала, что он, вероятно, лучший в списке. Она тоже отдаст за него свой голос. Но по какой-то странной причине рука её осталась лежать на листе промокательной бумаги.

— А теперь за Квина, пожалуйста.

Руку подняли трое, включая Рупа; потом поднялась четвёртая рука. Декан начал считать слева направо:

— Раз, два, три… четыре… — Поднялась ещё одна рука, и декан начал снова: — Раз, два, три, четыре, пять. Похоже…

И тут драматически медленно за Квина проголосовала миссис Сет.

— Шесть… Что ж, вы сделали ваш выбор, дамы и господа. Назначение получает Квин. Разрыв минимален: шесть против пяти. Но как уж есть, — Декан вымученно повернулся налево, — Секретарь, вы довольны?

— Лучше сказать, что каждый остался при своём мнении, господин декан, и мнение комиссии не совпадает с моим.

Но, как вы сказали, выбор сделан, и мой долг принять этот выбор.

Руп опять опрокинулся на спинку кресла, неопределённо глядя в потолок. Изо рта у него по-прежнему торчал жёлтый карандаш. Может быть, внутренне он торжествовал свою небольшую победу, но лицо его оставалось бесстрастным — почти отрешённым.

Через десять минут декан и секретарь спускались по лестнице, что вела на нижний этаж. Они направлялись в кабинет Бартлета.

— Вы действительно считаете, что мы совершили крупную ошибку, Том?

Бартлет остановился и посмотрел на высокого седовласого теолога.

— О да, Феликс. Можете в этом не сомневаться.

Руп, спустившийся следом, протиснулся между ними и выдавил невнятное:

— Всего хорошего…

— Э-э… доброй ночи, — промолвил декан, но Бартлет остался мрачно молчалив.

Он посмотрел вслед Рупу, медленно преодолел несколько оставшихся ступенек и вошёл в свой кабинет.

Над дверью кабинета была установлена двухцветная лампа вроде тех, что можно было увидеть в больницах. Свет включался от двух кнопок, вмонтированных в письменный стол Бартлета. От первой кнопки загорался красный цвет, означавший, что Бартлет имеет с кем-то беседу и не хочет, чтобы его беспокоили (его и не беспокоили); от второй кнопки зажигался зелёный свет, разрешавший постучаться и войти. Если кнопки не были нажаты, свет не горел вовсе, из чего следовало сделать вывод, что кабинет пуст. Со времени назначения на секретарство Бартлет твёрдо установил: если кто-нибудь пожелает обсудить с ним важный вопрос, он (то есть Бартлет) обязан любезно обеспечить невмешательство со стороны и конфиденциальность беседы. И его штат весьма ценил и почти неизменно соблюдал это соглашение. Лишь в редких случаях на это правило посягали, и тогда Бартлет проявлял совершенно нехарактерный для него гнев.

Оказавшись внутри кабинета, секретарь надавил на красную кнопку, прежде чем открыть маленький бар и налить себе стакан джина с сухим вермутом. Затем он сел за стол, выдвинул ящик и достал пачку сигарет. На собраниях он никогда не курил, но сейчас позволил себе расслабиться: глубоко затянулся и отхлебнул напиток. Утром он пошлёт Квину телеграмму. Сейчас для этого слишком поздний час. Он открыл папку с документами и ещё раз перечитал досье на Квина. Ха! Они выбрали не того парня — конечно же! А всё из-за этого Рупа, идиота проклятого!

Он аккуратно отодвинул бумаги, освободил стол и откинулся в кресле. Странная полуулыбка появилась у него на губах.

ПОЧЕМУ?

1

Пока остальные четверо занимали свои места в верхнем холле мотеля «Черуэлл», он подошёл к стойке бара и заказал напитки: два джина с тоником, два медиум-шерри и один сухой — для себя. Он обожал сухой шерри.

— Запишите всё это на счёт Синдиката по экзаменам для иностранцев, ладно? И ещё мы хотим пообедать. Будьте любезны, скажите официанту, что мы уже здесь. Сидим вон там. — Его северный акцент до сих пор был заметен, хотя и не так, как раньше.

— Вы заказывали столик, сэр?

Ему понравилось, что его назвали сэром.

— Да. Меня зовут Квин.

Он захватил пригоршню орешков, взял поднос с напитками и присоединился к остальным членам комиссии по истории.

Это было уже его третье совещание по редактированию экзаменационных билетов с тех пор, как он стал членом синдиката, и ещё несколько предстояло провести до конца семестра. Он удобно устроился в глубоком кожаном кресле, одним глотком выпил половину своего шерри и посмотрел в окно. На магистрали А40, как обычно во время ленча, движение было интенсивным. Вот это жизнь! Скоро принесут отличную еду, вино, кофе — а после обеда опять на службу. Закончит работу в пять. Если немного повезёт, то даже раньше. С утра они сосредоточенно, безотрывно трудились в поте лица; но зато и поработали на славу. Опросные листы, охватывающие период с крестовых походов до гражданской войны в Англии, приобрели теперь окончательную и незыблемую форму, в которой они предстанут перед теми, кто летом будет держать экзамен по истории на повышенном уровне. Осталось составить всего пять листков, от правления Ганноверов до Версальского договора, а в новой истории он чувствовал себя гораздо уверенней, чем в средневековой. В школе история была его любимым предметом. Именно благодаря отличиям в исторической науке он выиграл стипендию для обучения в Кембридже, но после предварительных экзаменов перешёл на английское отделение и в качестве учителя английской словесности был принят в штат классической школы Пристли в Бредфорде, что всего в двадцати с лишним милях от йоркширской деревни, где он родился. Оглядываясь назад, он понимал, какой удачей было переключение интересов на английский: в объявлении о вакантном месте в синдикате подчёркивалась необходимость иметь квалификацию как в истории, так и в английском языке, и он подумал, что имеет весьма неплохие шансы на успех, хотя даже теперь не мог окончательно поверить в то, что получил эту работу. Дело даже не в его глухоте…

— Вот меню, сэр.

Квин не услышал приближения официанта, и, только когда в поле его зрения возникло непомерно большое меню, до него дошло, что официант стоит перед ним. Да, возможно, его глухота окажется более существенным недостатком, чем он предполагал, но пока он справляется прекрасно.

Некоторое время Квин, как и остальные, сидел, прислонясь к спинке, и изучал пугающе сложные изыски меню: дорогое — это касалось почти всех блюд, но по двум предыдущим визитам он знал, что готовят здесь очень вкусно, с аппетитным гарниром. Он надеялся только на то, что его спутники не станут заказывать слишком экзотическое, поскольку в прошлый раз Бартлет как бы между прочим заметил, что ресторанный счёт оказался самую малость великоват. Для себя он решил, что суп, окорок и ананас будут синдикату вполне по средствам — даже в эти трудные для него дни. Ну, разве что ещё глоток вина. Он знал, что в любом случае выберет красное вино. В Оксфорде многие пили только красное — даже под рыбу.

— У нас есть время, давайте повторим, вы не против? — Седрик Восс, председатель комиссии по истории, передал свой пустой стакан через стол. — Выпьем, господа. Нам нужно средство, которое поможет выдержать этот день до конца.

Квин услужливо собрал пустые стаканы и отнёс их в бар, куда только что прибыла группа вальяжных боссов. Пятиминутное ожидание ничуть не ослабило смутного чувства раздражения, которое начало исподволь терзать его душу.

Когда он вернулся за стол, официант принимал заказы. Восс, выяснив, что вишня консервированная, горох свежемороженый, а мясо завезено ещё в прошлый уик-энд, рассудил, что лучше будет пересмотреть прежнее решение и взять улитки и лобстера. Квин поморщился, взглянув на цены. Втрое перекрывает его собственный скромный заказ! Он подчёркнуто не стал брать себе вторую порцию спиртного (хотя с величайшим удовольствием осушил бы ещё три-четыре стакана) и сидел с довольно несчастным видом, уставясь на огромную фотографию центральной части Оксфорда с высоты птичьего полёта, что висела на стене напротив. Весьма впечатляет, право: чёткие квадраты колледжей и…

— А ты почему не пьёшь, Николас, мальчик мой?

Николас! Впервые Восс назвал его по имени. Раздражения как не бывало.

— Да так…

— Послушай, если старый Том Бартлет ныл что-то насчёт расходов, забудь об этом! Как ты думаешь, во сколько обошлась синдикату в прошлом году поездка Бартлета по нефтедобывающим странам? Он шлялся там целый месяц! Ха! Ты только представь себе: исполнительницы танца живота…

— Сэр, вы хотели выбрать к обеду вино?

Квин передал карту вин Воссу, который впился в неё с жадностью профессионала.

— Только красное? — Это было скорее утверждение, нежели вопрос. — Вот превосходное лёгкое вино, мой мальчик, — Он ткнул мясистым пальцем в одно из бургундских, — И прекрасного года.

Квин заметил (хотя знал и без того), что это самое дорогое вино в меню, и заказал одну бутылку.

— Мне кажется, одной будет мало. На пятерых-то!

— Вы считаете, нужно взять полторы?

— Я считаю, надо взять две. А вы как, господа? — Восс обратился к остальным, и его предложение было с радостью одобрено.

— Две бутылки пятого номера, — покорно вымолвил Квин. Его опять стало грызть раздражение.

— И сразу откупорьте, пожалуйста, — добавил Восс.

Квин устроился на левом краю стола, Восс занимал место рядом с ним справа, ещё двое напротив, а пятый участник компании сидел во главе стола. Это было лучшее расположение, вне всяких сомнений. Несмотря на то что Квин плохо видел губы Восса, когда тот говорил, он всё же находился близко от него и мог уловить слова, зато остальных он видел отлично. Конечно, чтение по губам имело свои рамки: в нём было мало пользы, если говорящий цедил, не размыкая губ, или прикрывал рот ладонью; и оказывалось совершенно бесполезным, если говорящий поворачивался спиной или было темно. Но при нормальных условиях возможности этого метода поражали. Квин впервые посетил занятия по изучению техники чтения по губам шесть лет назад. Тогда же он с удивлением и радостью обнаружил, как это просто. Квин с самого начала понял, что сподобился иметь редкий дар: на первом же году обучения он настолько обогнал товарищей, что его педагог всего лишь через две недели предложил ему перейти в группу второкурсников, но даже там он оказался первым учеником. Он не мог объяснить свой дар даже себе самому. Ведь бывает же у некоторых талант к футболу или игре на фортепиано, а у него был талант читать по губам, только и всего. В самом деле, он так наловчился, что временами ему казалось, будто он опять начал слышать. Впрочем, строго говоря, он не окончательно утратил эту способность. Дорогой прибор в правом ухе (левое абсолютно потеряло чувствительность) улавливал достаточно громкий звук, раздававшийся на незначительном расстоянии. Вот и сейчас он мог слышать, как Восс возносит похвалу улиткам, только что появившимся перед ним на столе.

— Помните, как частенько говаривал старина Сэм Джонсон[2]: «Человек, забывающий о своём желудке, едва ли способен вообще что-либо помнить». Что-то в этом роде, — Он заткнул салфетку за пояс и стал пожирать тарелку взглядом Дракулы, наметившего себе очередную жертву.

Вино было отменное. Квина поразило, как с ним обращается Восс. Совершенно великолепно. Изучив этикетку с усилием умственно отсталого ребёнка, пытающегося постичь азбуку, он оценил температуру вина, легко и любовно приложив ладони к горлышку бутылки, а затем, когда официант налил полдюйма рубиново-красной жидкости в его бокал, он попробовал — нет, вовсе не глоток, но четыре-пять раз с сомнением втянул в себя букет, словно тренированная немецкая овчарка, вынюхивающая динамит.

— Недурно, — наконец изрёк он. — Долейте.

Квин решил запомнить этот эпизод. А как-нибудь при случае надо и самому попытаться.

— Да сделайте же потише эту противную музыку! — воскликнул Восс, когда официант собрался их покинуть. — Мы не можем друг друга расслышать.

Музыку услужливо приглушили на несколько децибел, и одинокий посетитель за соседним столиком подошёл к ним, чтобы выразить свою признательность. Квин же прежде и не подозревал, что в зале играет музыка.

Когда наконец принесли кофе, Квин уже чувствовал себя более благодушно и немного расслабленно. Действительно, он уже начал путаться: то ли Ричард Третий участвовал в Первом крестовом походе, то ли в Третьем — Ричард Первый. Или, если уж на то пошло, может, ни один из них ни в каком крестовом походе не участвовал. Жизнь вдруг опять стала прекрасна. Он думал о Монике. Возможно, он к ней заглянет — на одну минутку, — прежде чем они начнут послеобеденную деятельность. Моника… Должно быть, это всё от вина.

Наконец, без двадцати три они вернулись в здание синдиката, и пока остальные неторопливо поднимались на второй этаж в комнату, где проходило составление билетов, Квин быстренько пробежал по коридору и постучался в дальнюю комнату с табличкой «Мисс М. М. Хайт». Он осторожно отворил дверь и заглянул в кабинет. Никого. Однако на аккуратно прибранном столе он увидел записку, торчавшую из-под пресс-папье. Квин вошёл и прочитал: «Ушла в «Паоло». Буду в три». Это была типичная черта их внутрисиндикатской жизни. Бартлет не имел ничего против того, чтобы его сотрудники приходили и уходили куда и когда им заблагорассудится, если это не мешало работе. Он неукоснительно требовал одного — чтобы его всегда ставили в известность, где их можно найти. Итак, Моника пошла причесать свои красивые волосы. Ну и ладно. Всё равно он не знал, о чём будет с ней говорить. Да, так даже лучше: увидится с ней завтра утром.

Он пошёл в комнату, куда направились его коллеги. Седрик Восс откинулся на спинку стула, полуприкрыв глаза. Пустая улыбка застыла на его дряблом, сонном лице.

— Что ж, господа, самое время уделить внимание Ганноверам.

2

В середине девятнадцатого столетия в Оксфорде начались радикальные реформы, а на рубеже веков целый ряд законодательных актов, декретов и постановлений закрепил перемены, призванные преобразовать жизнь университетского города. Учебные программы были расширены с целью включения новейших дисциплин и современной истории; высокие академические стандарты, установленные в Бейллиоле Бенджаменом Джовитом[3], постепенно распространялись на остальные колледжи; создание новых кафедр всё больше привлекало в Оксфорд учёных с мировым именем; секуляризация начала подрывать традиционно религиозную структуру университетской организации и дисциплины; молодёжь из числа католиков, иудаистов и прочих менее известных конфессий стали теперь допускать в качестве студентов и кормить не только Цицероном и Хризостомом. Но самое главное, университетское преподавание больше не сосредоточивалось в руках замкнутого, исповедующего целибат духовенства, иные представители которого, как во времена Гиббона[4], хорошо помнили, что им причитается жалованье, да только забывали, что у них есть обязанности; большинство из вновь назначенных преподавателей и некоторые из старых отказались от прелестей холостяцких комнат при колледже, завели семьи и купили дома для себя, своих жён, отпрысков и слуг в непосредственной близости от древнего духовного центра. Особенно им приглянулось обширное пространство к северу от Сент-Джилса, где дороги на Вудсток и на Бенбери уходили в поля северного Оксфорда, в сторону деревни Саммертаун.

Путешественник, который посетит Оксфорд сегодня и пройдёт к северу от Сент-Джилса, будет поражён большими, солидными домами, в основном датируемыми второй половиной девятнадцатого столетия, что выстроились вдоль Бенбери и Вудсток-роуд, а также вдоль улиц, их пересекающих. Если не считать наличников из подпорченного временем жёлтого камня вокруг крашенных белой краской оконных рам, эти трёхэтажные здания сделаны из добротного красноватого кирпича и крыты мелкой прямоугольной черепицей, большей частью оранжево-красной, которая спускается вниз от дымовых труб, обтекая чердачные оконца. Сегодня лишь немногие из этих домов занимает одна семья. Они чересчур велики, чересчур холодны, и их чересчур дорого содержать. Расходы слишком высоки, жалованье слишком мало (воистину!), а стремительно исчезающая каста домашних слуг требует наличия в людской цветного телека. Поэтому большинство домов было перестроено под квартиры, переделано в гостиницы, приобретено врачами, дантистами, курсами английского языка для проезжающих иностранцев, университетскими факультетами, отделениями больниц, или — как в случае обширного и хорошо оборудованного владения на Чосер-роуд — Синдикатом по экзаменам для иностранных учащихся.

Здание синдиката стоит в глубине, примерно в двадцати ярдах от сравнительно спокойной улицы, которая соединяет шумную Бенбери и оживлённую Вудсток-роуд. Оно скромно прячется от любопытного взгляда за строем высоких конских каштанов. К фасаду ведёт плавно изогнутый, посыпанный гравием проезд, заканчивающийся местом, достаточным для парковки десяти — двенадцати автомобилей. Но за последнее время штат синдиката так возрос, что этой парковки стало явно не хватать, и дорога была продолжена вдоль левого крыла здания. Теперь она упирается в небольшую бронированную площадку позади дома, где по сложившемуся обычаю ставят свои машины научные сотрудники синдиката.

В постоянном штате их пятеро: четверо мужчин и одна женщина. Каждый курирует свою область, связанную главным образом с теми дисциплинами, в которых они специализировались в университете и которые преподавали, работая учителями. Ибо незыблемое правило состоит в том, что ни один выпускник университета не может быть принят на службу в синдикат, если он (или она) не отработал по меньшей мере пять лет в средней школе. Имена всех пятерых научных сотрудников напечатаны жирным шрифтом в верхней части официального бланка синдиката, и на таких бланках в большой комнате на втором этаже, служившей некогда спальней, четыре из пяти молоденькие машинистки-стенографистки печатают письма, которые затем рассылаются директорам и директрисам тех заморских школ (избранного, но постоянно растущего круга), которым доверено почётное право принимать экзамены на обычном и на повышенном уровне под эгидой синдиката. Четыре девушки стучат по клавишам своих машинок с различной сноровкой; частенько кто-то из них наклоняет голову, чтобы исправить ошибку или случайную опечатку; порой бумагу выдёргивают из каретки, копирку оставляют, а первый экземпляр и нижние листы с яростью посылают в мусорную корзину. Пятая девушка читала еженедельник для женщин, но сейчас отложила его в сторону и открыла блокнот со стенограммами. Пора приниматься за дело. Привычным движением она потянулась к линейке и аккуратно зачеркнула третью фамилию на бланке. Доктор Бартлет требовал, чтобы до того, как будут готовы новые бланки, девушки вручную исправляли каждый лист, а Маргарет Ральстон обычно делала то, что ей приказывают.

Т. Г. Бартлет, д-р философии, магистр словесности, секретарь

Ф. Оглби, магистр наук, заместитель секретаря

Д. Бланд, магистр словесности

Мисс М. М. Хайт, магистр словесности

Д. Дж. Мартин, бакалавр словесности

Под последней фамилией она напечатала: «Н. Квин, магистр словесности». Её новый босс.

После того как Маргарет Ральстон вышла из его кабинета, Квин открыл один из шкафов, достал черновики опросных листов по истории, решив, что ещё часа два — и можно будет отдавать их на машинку. Во всех отношениях он был вполне доволен жизнью. Диктовка (совершенно новое для него занятие) получалась неплохо, и наконец он начал приобретать навык выражать свои мысли вслух сразу, вместо того чтобы сперва записать их на бумаге. К тому же он был сам себе хозяин; Бартлет умел не вмешиваться, и покуда кого-нибудь не заносило, он позволял своим сотрудникам полную самостоятельность в делах. Да, Квину нравилась его новая работа. Только телефоны были сущим бедствием, а также (и он это признавал) источником существенных неудобств. В каждом кабинете было установлено по два аппарата: белый для внутренней связи и серый для внешних звонков. Вот они — пузатые и угрожающие — стоят справа от стола, за которым сидит и пишет Квин и молит Господа, чтобы они не зазвонили, поскольку он до сих пор не может справиться со страхом, переполнявшим его, когда их глухое, отдалённое стрекотание заставляет его снимать ту и другую трубку (ему всегда невдомёк какую). Но ни один телефон в то утро не звонил, и Квин со спокойной сосредоточенностью продвигался вперёд по списку уже согласованных поправок к вопросам по истории. Без четверти час он покончил с четырьмя опросными листами и был приятно удивлён, обнаружив, как быстро пролетело утро. Он вновь запер бумаги в шкаф (Бартлет был поборником строжайшей дисциплины во всём, что касалось секретности) и позволил себе поинтересоваться у Моники, собирается ли та пропустить стаканчик с сандвичем в пабе «Дон Кихот», название которого он, услышав впервые, неправильно принял за «Тонкий ход». Комната Моники находилась прямо напротив его кабинета. Он тихо постучался и приоткрыл дверь. Она уже ушла.

В пабе «Дон Кихот» высокий молодой человек с прямыми волосами, осторожно лавируя между столиками, направился в дальний угол зала. В левой руке он держал тарелку с сандвичем, в правой стакан джина и кружку горького пива. Он сел рядом с женщиной лет тридцати пяти, которая курила длинную сигарету. Она была очень хороша собой, и мужчины, сидевшие поблизости, уже не раз одобрительно окинули её взглядом с головы до ног.

— Твоё здоровье! — Он приподнял кружку и погрузил нос в пену.

— Взаимно.

Она отхлебнула джин и потушила сигарету.

— Ты думала обо мне? — спросил он.

— Я была слишком занята, чтобы думать о ком-то.

Такое начало не слишком воодушевляло.

— А я о тебе думал.

— Неужели?

Они вдруг погрузились в молчание.

— Пора с этим кончать, ты понимаешь? Пора! — В первый раз за всё время она посмотрела ему прямо в глаза и различила в них боль.

— Ты сказала вчера, что тебе понравилось. — Он говорил очень тихо.

— Конечно, мне понравилось, ещё бы. Но это не важно, ты понимаешь? — Её голос выдавал раздражение, а говорила она довольно громко.

— Тш-ш! Ты же не хочешь, чтобы нас все услышали?

— Будет тебе, ты просто глупец! Мы ведь не можем, чтобы так продолжалось вечно. Если до сих пор никто ничего не заподозрил, то, должно быть, потому, что все кругом ослепли. Надо остановиться! У тебя есть жена. Речь в первую очередь не обо мне, а о том…

— Но мы могли бы просто…

— Послушай, Дональд, я говорю «нет». Я много думала об этом, и знаешь, мы просто должны остановиться, вот и всё. Мне тоже жаль, но…

Это и правда было рискованно, а больше всего она боялась, что обо всём узнает Бартлет. С его викторианскими устоями…

Они возвращались в синдикат молча, но Дональд Мартин был вовсе не так расстроен, как это казалось на первый взгляд. Похожие разговоры велись и раньше, однако всякий раз, стоило ему выбрать подходящий момент, она оказывалась ещё более ненасытной. Поскольку у неё не было другого способа утолить свою сексуальность, он всегда рассчитывал на успех. А однажды они были вместе в её коттедже, заперли дверь, сдвинули шторы, и — о Боже! Она умела быть такой страстной! Он знал, что как-то раз она приходила сюда с Квином, но Мартина это не беспокоило. Или всё-таки беспокоило? Когда без десяти два они вошли в здание синдиката, он вдруг впервые спросил себя, а не надо ли ему, часом, призадуматься об этом наивном с виду Квине с его слуховым аппаратом и крупными простодушными глазами?

Филип Оглби услышал, как Моника вошла в свой кабинет, и решил действовать без промедления. Он занимал первую комнату справа по коридору, далее шёл кабинет секретаря. Следующей была комната Моники — в самом конце коридора. Он допил вторую чашку кофе, закрутил пробку термоса и свернул давнишний номер газеты. Оглби служил в синдикате уже четырнадцать лет, но по-прежнему оставался такой же загадкой для своих теперешних коллег, как и для бывших. В свои пятьдесят три года он был старым холостяком с сухим, аскетичным лицом и вечно скорбным, усталым взглядом. То, что осталось от его волос, поседело, а что осталось от жизни — казалось ещё более бесцветным, чем его волосы. В дни молодости предметы его восторгов были столь же многочисленны, сколь курьёзны: костюмы и танцы средневековья, фонари викторианской эпохи, разведение ирисов, паровые локомотивы и римские монеты. А когда он с отличием закончил Кембридж и сразу же был принят старшим преподавателем математики в престижную частную школу, жизнь, казалось, посулила выдающуюся, завидную карьеру. Но он был лишён честолюбия даже тогда и в тридцать девять лет занял своё теперешнее положение не по какой ином причине, как из смутного чувства, что он уже так долго катится по одной колее, что стоит попробовать как можно мягче сменись её на другую. В жизни у него осталось немного радостей, главной из которых было путешествовать по свету. И хотя полтора месяца ежегодного отпуска — это меньше, чем хотелось бы, тем не менее его приличное жалованье позволяло ему устремляться в дальние пределы, и не далее, как прошлым летом он сподобился провести две недели в Москве. Помимо исполнения обязанностей заместителя Бартлета, он отвечал за математику, физику и химию; а поскольку больше никто в этом учреждении (даже Моника Хайт, лингвист) не мог потягаться с ним в малоупотребительных языках, он прекрасно управлялся с уэльсским и русским. С коллегами он держался чрезвычайно индифферентно: даже к Монике относился так, как культурный муж относился бы к тёще. В свою очередь коллеги принимали его таким, каким он был: интеллектуально выше их на голову, в административных вопросах — дока, как личность — пустое место. Только один человек в Оксфорде знал его с другой стороны.

Двадцать минут четвёртого Бартлет набрал «пятёрку» по внутренней связи:

— Квин, это вы?

— Алло?

— Можете зайти ко мне в кабинет на минутку?

— Простите, я не очень хорошо вас слышу.

— Говорит Бартлет. — Он почти кричал в трубку.

— Простите. Понимаете, я плоховато вас слышу, доктор Бартлет. Я зайду сейчас к вам в кабинет.

— Это как раз то, о чём я вас прошу!

— Простите?

Бартлет в сердцах бросил трубку и тяжело вздохнул. Очень скоро он перестанет звонить этому парню. И все остальные тоже. Это бессмысленно.

Квин постучался и вошёл в кабинет.

— Садитесь и позвольте мне ввести вас в курс дела. Когда вы вчера занимались составлением билетов, я познакомил остальных с некоторыми деталями небольшой… э-э… вечеринки, которая состоится у нас на будущей неделе.

Квин довольно легко схватывал сказанное.

— Вы имеете в виду — с нефтяными шейхами, сэр?

— Да. Это будет весьма важная встреча. Я хочу, чтобы вы это понимали. За последние несколько лет синдикат еле-еле остался при своих, и, видите ли, если бы не наши связи с некоторыми из молодых нефтяных государств, то мы быстро обанкротились бы. Это чистая правда, запросто обанкротились бы. Так вот, мы проконтактировали с нашими школами, расположенными в тех краях, и нас очень просили подумать о новой программе экзамена по новейшей истории. Для начала на обычном уровне. Вы знаете, что это за круг вопросов: Суэцкий канал, Лоуренс Аравийский[5], колониализм, э-э… культурное наследие, разработка природных ресурсов. Такой ют круг вопросов. Как вам кажется, по-моему, гораздо актуальней, чем вариации на тему Алой и Белой розы?

Квин неопределённо кивнул.

— Суть вот в чём: я хочу, чтобы вы подумали над моим предложением до понедельника. Набросайте ваши соображения. Ничего особо не детализируйте. Только план. В понедельник покажете мне.

— Постараюсь, сэр. Не могли бы вы повторить одну фразу? Вы сказали — вариации на тему «Алла имела розу»?

— Алой и Белой розы, молодой человек, Алой и Белой розы!

— Ах да. Простите.

Квин слабо улыбнулся и покинул комнату в глубоком смущении. Он бы не возражал, если бы Бартлет порой шевелил губами немного выразительнее.

Когда Квин ушёл, секретарь полуприкрыл глаза, скривил рот, словно только что выпил ложку уксуса, и обнажил зубы. Он опять вспомнил о Рупе. Руп! Какой однако же осёл!

3

Весь октябрь самочувствие фунта стерлингов оставалось темой, вызывающей всеобщий, хотя и унылый, интерес. О его значительном обесценении по отношению к другим европейским валютам и доллару торжественно сообщалось (с точностью до сотых долей) во всех выпусках радио- и теленовостей: утро вроде бы начиналось для фунта неплохо, но позже он едва держался на ногах по сравнению со своими континентальными соперниками. Казалось, что фунт случайно привстал на одре, дабы показать миру, что слухи о его смерти преувеличены; однако почти неизменно такая попытка оказывалась непосильной, и очень скоро он опять лежал в прострации, соскальзывал, падал, почти отдавая концы, — пока наконец вновь не привставал на одном локте, скромно хлопал глазами на суетящихся вокруг иностранных финансистов и поднимался на один-два пункта на международном денежном рынке.

И хотя в ту осень расхождение в балансе платежей увеличивалось ещё значительней; и хотя огромный нефтяной дефицит мог быть покрыт только при помощи интенсивных вливаний из Международного валютного фонда; и хотя число безработных возросло до немыслимой отметки; и хотя на долговые ссуды свалилась беспрецедентная куча дел; и хотя зарубежные инвесторы считали, что Лондон более не является достойным адресатом для их финансовых излишков, — всё же, несмотря ни на что, у наших зарубежных друзей оставалась твёрдая и трогательная вера в действенность и результативность британской образовательной системы и, как следствие этого, в честность и справедливость британской системы публичных экзаменов. Ура!

Вечером третьего ноября, в понедельник, многие держали путь в номера оксфордских гостиниц: деловые люди и мелкие коммерсанты; гости из-за границы и гости местные — каждый выбирал себе отель в соответствии с размерами командировочных, суточных, достоинством дорожных чеков или суммой, отложенной на отпуск. Выбирали дешёвые отели и отели шикарные, но в основном более дешёвые, хотя и они (видит Бог) были достаточно дороги. Комнаты, в которых по ночам журчали и гудели смывные бачки; комнаты с заклинившими оконными рамами и скрипучими досками под вытертым половиком. Но пятеро эмиссаров из княжества Аль-Джамара благополучно поселились в прекрасных номерах, которые мог им предложить отель «Шеридан». Ранним вечером они славно подкрепились, умеренно выпили, щедро оделили прислугу чаевыми и, как один, поднялись к себе в номера, чтобы нырнуть в крахмальные белые простыни. Домашние проблемы, личные проблемы, проблемы со здоровьем — любая из этих проблем, несомненно, могла бы нарушить безмятежное течение их мирного сна, но деньги были той проблемой, которая не беспокоила никого из них. Сразу после Второй мировой войны под, казалось, бесплодными песками их страны разведали нефть — притом высокого качества, в огромном количестве, — и доброхотный, относительно совестливый деспот в лице родного дяди, нынешнего шейха Ахмеда Дубала, не только привлёк американский капитал для разработки месторождения, но и неизмеримо украсил жизнь большинства подданных Аль-Джамары. Дороги, больницы, торговые центры, плавательные бассейны и школы не только планировались — но строились; и в таком, всё сильнее тяготеющем к западным стандартам обществе настоятельной потребностью наиболее богатых подданных стало хорошее образование для их детей. И вот прошло уже пять лет с тех пор, как в Аль-Джамаре были установлены прямые связи с Синдикатом по экзаменам для иностранных учащихся.

Двухдневная конференция началась в десять тридцать утра во вторник, четвёртого ноября, и на предварительной беседе за чашкой кофе состоялось много рукопожатий, много знакомств, все улыбались друг другу и царило общее благодушие. Смуглые арабы были одеты почти одинаково: в тёмно-синие костюмы, ослепительной белизны сорочки и спокойные галстуки. Квин ещё недавно ждал этого дня с опаской, но вскоре он, к своему величайшему облегчению, обнаружил, что арабы говорят на изумительно точном и беглом английском, подпорченном, правда, нечастыми ляпсусами в употреблении простейших идиом, но отчётливом и (для Квина) почти по-детски понятном. Два дня пролетели быстро и восторженно: пленарные заседания, личные встречи, общие дискуссии, частные беседы, оживлённые разговоры, хорошая еда, кофе, шерри, вино. В целом мероприятие имело большой успех.

В среду вечером арабы заказали анфиладу Дизраэли в отеле «Шеридан» для прощального ужина, и все постоянные сотрудники синдиката вместе с жёнами и возлюбленными, а также правление синдиката были приглашены на банкет. Сам шейх Ахмед, облачённый в традиционную одежду Ближнего Востока, занял место подле блистательной Моники Хайт, одетой в изысканный бледно-сиреневый брючный костюм. А Дональд Мартин, поскольку он сидел рядом со своей неказистой маленькой женой, чья белая юбка была измята, а чёрный джемпер усыпан перхотью, чувствовал себя всё более и более несчастным. Шейх, очевидно, присвоил себе миловидную Монику на этот вечер. Он периодически наклонялся к ней, сверкая бело-золотой улыбкой — интимной, доверительной. И она улыбалась в ответ — польщённая, внимательная, манящая… Квин, конечно, их тоже заметил. Доедая салат из креветок, он стал наблюдать за ними более внимательно. Речь шейха так и лилась, но были его слова предназначены одной только Монике или нет — оставалось для Квина открытым вопросом.

— Как мне говорил однажды один из ваших соотечественников, мисс Хайт, «устрицы пленительны, лобстеры соблазнительны, но креветки — Бог ты мой!».

Моника рассмеялась и что-то сказала шейху на ухо. Квин не мог уследить, что именно. Как глупо с его стороны было питать какие-то надежды! Потом он сумел ухватить ещё один короткий фрагмент их беседы. Квин знал, что эти слова, несомненно, были произнесены pianissimo[6]. Он почувствовал, как быстро и сильно у него забилось сердце. Должно быть, он всё-таки ошибся…

К полуночи гостей уменьшилось втрое. Филип Оглби, который в этот вечер выпил больше любого другого, казался единственным трезвым в этой компании. Чета Мартинов отправилась восвояси некоторое время тому назад; Моника и шейх Ахмед неожиданно появились вновь после необъяснимой отлучки примерно на полчаса; Бартлет говорил, пожалуй, слишком громко, а его крупная заботливая жена уже несколько раз напоминала ему, что от джина у него вечно заплетается язык; один из арабов вёл серьёзные переговоры с девушкой из обслуги; а из синдиков только декан, Восс и Руп казались способными выдерживать темп ещё сколь угодно долго.

Полпервого ночи Квин решил, что пора уходить. Он чувствовал жар и смутную тошноту, поэтому зашёл в мужскую комнату, где приложил голову к холодному настенному зеркалу. Квин знал, что наутро ему будет худо, а сейчас ещё надо вести машину до своей холостяцкой квартиры в Кидлинггоне. Почему он не догадался заказать такси? Квин плеснул в лицо холодной воды, подержал руки под струёй, причесался и почувствовал себя немного лучше. Сейчас он со всеми распрощается, поблагодарит хозяев и уедет.

К этому времени из гостей осталось только несколько человек. Он ощутил себя непрошеным посетителем, когда вышел в зал. Он старался перехватить взгляд Бартлета, но секретарь был увлечён беседой с шейхом Ахмедом, и Квин несколько минут довольно беспомощно оглядывался по сторонам, пока наконец не присел, посматривая на Бартлета и шейха. Но те по-прежнему разговаривали. Вскоре к ним присоединился Оглби; затем подошёл Руп, и Бартлет с Оглби отошли в сторону; потом возникли декан и Восс; наконец, в поле зрения показалась Моника. Квин чувствовал себя почти загипнотизированным, наблюдая за сменой действующих лиц, и пытался уловить, а чем они говорят. Он испытывал одновременно ощущение вины и восторга, глядя на их губы и следя за беседой, словно стоял в непосредственной близости от них. Инстинктивно он понимал, что некоторые слова произносились очень тихо, но большинство казались ему столь же ясными, как если бы их выкрикивали в мегафон. Ему вспомнился один случай (тогда со слухом у него было всё в порядке), когда он поднял телефонную трубку и услыхал вследствие ошибочного соединения, как мужчина и его любовница договаривались о тайном свидании, с похотливым восторгом предвкушая грядущее любодейство…

Он вдруг испугался, когда Бартлет перехватил взгляд и направился прямо к нему. Следом шея шейх Ахмед.

— Ну? Вам понравилось, юноша?

— Да, очень. Я… я просто ждал, чтобы поблагодарить вас обоих…

— Для нас это тоже огромное удовольствие, мистер Квин, — улыбнулся Ахмед своей бело-золотой улыбкой и протянул на прощание руку. — До встречи, и, надеюсь, очень скорой.

Квин вышел на Сент-Джилс. Он не заметил, что несколько последних минут за ним внимательно следит один из гостей, и очень удивился, почувствовав на плече руку. Он обернулся и увидел человека, который провожал его до машины.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, Квин, — сказал Филип Оглби.

В половине первого на следующий день Квин оторвался от работы, на которой почти безуспешно старался сосредоточиться всё утро. Он не услышал стука, но кто-то уже открывал дверь. Это была Моника.

— Ты не хочешь пригласить меня выпить, Николас?

4

В пятницу, 21 ноября, мужчина лет тридцати с небольшим сел в поезд, отправлявшийся с Паддингтонского вокзала в Оксфорд. Он без труда нашёл пустое купе первого класса, откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету. Достав из портфеля довольно пухлый конверт, адресованный ему самому («При отсутствии адресата просьба возвратить в Синдикат по экзаменам для иностранных учащихся»), он вытащил несколько обширных отчётов. Отцепил шариковую ручку от внутреннего кармана пиджака и начал делать пометки. Но он был левша, а при узких полях, да и то имевшихся с правой стороны листов плотного текста, это оказалось непростой задачей, которая стала ещё труднее, когда междугородный поезд набрал полную скорость, достигнув северных окраин Лондона. Дождь чертил наклонные параллельные линии на грязном стекле, мелькали телеграфные столбы, то падали, то уходили вверх провода, а человек этот бездумно смотрел на скудеющий осенний пейзаж и даже когда заставил себя вновь переключиться на скучные документы, то понял, что не может сосредоточиться. Немного не доезжая Рединга, он сходил в буфет и взял себе виски. Потом ещё. Стало лучше.

В четыре часа он спрятал бумаги в конверт, зачеркнул своё имя, К. А. Руп, и написал на лицевой стороне: Т. Г. Бартлет. Бартлета как человека он не любил (и не мог этого скрыть), но он был достаточно справедлив, чтобы отдать должное его опыту и административным способностям. Он обещал привезти эти протоколы в синдикат сегодня. Бартлет никогда не позволит, чтобы хоть единая фраза вошла в окончательный вариант отчёта, пока каждый из присутствовавших на заседании не прочитает черновик. И (Руп должен был это признать) такая дотошность в ведении протоколов часто оказывалась весьма благоразумной. Как бы то ни было, с постылыми бумагами покончено, и Руп защёлкнул замок на портфеле и вновь посмотрел на дождь за окном. Путь оказался не таким долгим, как ожидалось. Через несколько минут справа стали видны мокрые серые шпили Оксфорда, и поезд прибыл на станцию.

Руп прошёл по подземному переходу, терпеливо выстоял у барьера билетного контролёра и на секунду задумался, надо ли ему волноваться. Хотя всё равно знал, что волноваться будет. Он достал из бумажника обратный билет во второй класс и протянул его контролёру.

— Мне, наверно, надо доплатить. Обратно я ехал первым классом.

— Контроль на линии был?

— Нет.

— Что ж… Тогда это не имеет значения, не так ли?

— Вы уверены?

— Если бы все были такими честными, как вы…

— Тогда ладно, если вы так считаете.

Руп взял такси и, добравшись до синдиката, оставил щедрые чаевые водителю. На верхних этажах соседних административных зданий загорелись бледно-жёлтые квадраты окон, на фоне темнеющего неба нависли мрачные очертания огромных деревьев перед особняком синдиката Дождь не кончался.

Чарльз Ноукс, занимающий в настоящее время ключевой пост смотрителя синдиката, был (для своего племени) сравнительно молодым и толковым человеком, чья душа тем не менее ожесточилась за годы непрестанной заботы об окнах, которые надо закрывать, паркете, который надо натирать, титане, за которым надо следить, и сигнализации, которую надо включать на ночь. Он заменял перегоревшую лампу дневного света в коридоре первого этажа, когда Руп вошёл в здание.

— Привет, Ноукс. Секретарь здесь?

— Нет, сэр. После обеда он так и не появился.

Руп постучал в кабинет Бартлета и приоткрыл дверь. Свет был включён, но потом Руп вспомнил, что свет должен гореть повсюду. Бартлет утверждал, что для простого включения-выключения люминесцентной трубки требуется столько же электроэнергии, сколько для непрерывной работы в течение четырёх часов, и, следовательно, свет должен гореть весь день во всём офисе — «из соображений экономии». Рупу на секунду показалось, что внутри кабинета раздался звук, но там никого не было. Только записка на столе: «Пятница пополудни. Уехал в Бенбери. Возможно, вернусь около пяти».

— Ну что, убедились, сэр? — Ноукс спустился со стремянки и стоял в дверях.

— Да, вы правы. Впрочем, не важно. Я поговорю с кем-нибудь ещё.

— А почти никого нет. Думаю так, сэр. Хотите, посмотрю?

— Нет, не беспокойтесь. Я сам.

Он постучался и сунул голову в дверь кабинета Оглби. Нет Оглби.

Он заглянул к Мартину. Нет Мартина.

Он тихонько постучал в дверь Моники Хайт и наклонился вперёд, стараясь уловить какой-либо отклик изнутри, но тут в ярко освещённом, начищенном коридоре вновь появился смотритель.

— Похоже, что из научных сотрудников здесь только мистер Квин, сэр. Во всяком случае, его машина по-прежнему стоит за домом. Думаю, все остальные уже разъехались.

Ну вот, когда надо, так никого нет, подумал Руп… Он открыл дверь Моники и заглянул в кабинет. Комната была сама опрятность, стол безупречно прибран, кожаное кресло аккуратно придвинуто к столу.

Смотритель направился проверить кабинет Квина. Руп подошёл к нему, когда тот уже заглянул внутрь. На спинке кресла висела зелёная куртка с капюшоном, верхняя дверца одного из шкафов была распахнута, на полке в ряд стояли коричневого цвета папки. На столе, под дешёвеньким пресс-папье, была записка от Квина для секретарши. Но самого Квина нигде не было видно.

Рупу часто рассказывали о педантичных инструкциях Бартлета своим сотрудникам не только касательно их первейшей обязанности соблюдать строгую дисциплину в обращении с материалами, содержащими экзаменационные вопросы, но также касательно необходимости уведомить о месте и времени возможной отлучки.

— По крайней мере, он хоть записку оставил. Не то что некоторые.

— Однако не думаю, что господин секретарь обрадуется, узнав об этом.

Ноукс с важным видом прикрыл дверцу верхнего отделения шкафа и щёлкнул замком.

— Что, старик Бартлет в этих вопросах педант?

— Он во всём педант, сэр. — И всё же Ноукс каким-то образом дал понять, что если он был на чьей-то стороне, то определённо на стороне Бартлета.

— Вы не находите, что он большая заноза?

— Нет, сэр. Разные люди сюда заходят. В таком месте никакие предосторожности не будут лишними.

— Да, вы совершенно правы.

Ноукс почувствовал себя приятно удовлетворённым. Отстояв свою точку зрения, он решил немного уступить нападкам Рупа.

— Впрочем, для пожарной тревоги он мог бы выбрать недельку потеплее, сэр.

— Он что, сам проводит пожарные учения? — ухмыльнулся Руп. На подобных мероприятиях ему не приходилось бывать со школы.

— А как же! Сегодня как раз было первое. Ровно в двенадцать, сэр. Он всех нас собрал, поставил на холоде минут на пятнадцать. Морозильник это, вот что. Я согласен, здесь, например, жарковато, но… — Ноукс готов был перейти к рассказу о своей неравной борьбе с устарелой системой отопления в здании синдиката, но Рупа, очевидно, гораздо больше интересовал Бартлет.

— На пятнадцать минут, говорите? По такой погоде?

Ноукс кивнул.

— Видите ли, он предупредил нас всех об этом за неделю, поэтому мы запаслись и пальто, и всем остальным, да и дождь ещё не пошёл, слава Богу, но всё-таки…

— А почему так долго — пятнадцать минут?

— Ну, у нас теперь довольно много постоянных служащих, всем надо было отметиться в списке. Ха-ха-ха! Как будто мы школьники. И потом господин секретарь провёл с нами небольшую беседу…

Но Руп уже не слушал Ноукса — не мог же он весь вечер болтать со смотрителем, поэтому он медленно пошёл по коридору.

— Как странно, вам не кажется? Утром были все, а после обеда — никого!

— Вы правы, сэр. Вы уверены, что я вам ничем не могу помочь?

— Нет-нет. Это не важно. Я пришёл только затем, чтобы передать этот конверт Бартлету. Я оставлю его у него на столе.

— Я скоро пойду на второй этаж пить чай, вот только налажу свет. Не желаете чайку, сэр?

— Нет, мне пора идти. В любом случае спасибо.

Руп воспользовался мужской комнатой у выхода и только сейчас понял, как жарко в здании: словно в турецких банях.

Бартлет тем временем проводил совещание с директорами школ округа Бенбери в связи с изменением порядка проведения экзаменов, и последний вопрос повестки дня был авторитетно (и с юмором) изложен как раз в тот момент, когда Руп поймал такси, чтобы ехать в синдикат. Вскоре Бартлет уже сидел за рулём своей гордости и отрады, тёмно-коричневого «ванден-пласа», выдерживая шестьдесят миль в час по отрезку шоссе до Оксфорда (двадцать с небольшим миль). Жил он в Ботли, на западной окраине города, и по дороге он размышлял, стоит ли заезжать на службу или прямиком направиться домой. Но в Кидлингтоне начался обычный для этого часа затор, поэтому Бартлет решил сразу же свернуть на окружную дорогу, а не продвигаться черепашьим темпом к центру города. В синдикат он, может быть, заглянет чуть позже, когда рассосутся вечерние пробки.

Добравшись в начале шестого до дома, он узнал от жены, что ему несколько раз звонили. Окаянный предмет зазвонил даже тогда, когда она сообщала ему подробности. Как ей хотелось бы, чтобы их номера не было в телефонном справочнике!

В субботу, 22 ноября (как почти во всякую субботу), сигнализация была отключена в восемь тридцать утра, на час позже, чем в будни. В течение зимних месяцев субботы лишь от случая к случаю был нерабочими, и утром двадцать второго ноября в здании было по всем признакам совершенно пусто. Оглби вошёл тихо. Запах политуры для пола, подобно запаху сидений в кинотеатре и старых библиотечных книг, дразнил его обоняние, возвращая к далёким школьным дням, но ум его был занят совсем другими мыслями. Он заглянул по порядку во все комнаты первого этажа, чтобы убедиться, что в здании никого нет. Хотя он был уверен в этом инстинктивно: повсюду царила жутковатая, гулкая пустота, которую лишь подчёркивали щелчки дверных защёлок. Он зашёл в свой кабинет и набрал номер:

— Доброе утро, господин секретарь. Надеюсь, я не поднял вас с постели? Нет? Ну, хорошо. Послушайте. Я знаю, это прозвучит глуповато, но не могли бы вы мне напомнить, во сколько отключают сигнализацию по субботам? Мне помнится… в восемь тридцать? Да, я так и думал, просто хотел удостовериться… Нет. Странно, однако. У меня почему-то отложилось в голове, что произошли какие-то изменения… Нет, я понимаю. Ну что ж, простите, что потревожил вас. Кстати, как прошло совещание в Бенбери? Отлично. Ну что же, пока.

Оглби зашёл в кабинет Бартлета. Он быстро осмотрелся по сторонам и достал свои ключи. До Ботли отсюда как минимум двадцать минут езды: пожалуй, можно позволить себе по меньшей мере полчаса. Но Оглби человек осторожный, и он позволил себе ровно двадцать минут.

Спустя двадцать пять минут, уже сидя за своим столом, он услышал, как в здание кто-то вошёл и почти немедленно — так ему показалось — открыл дверь в его кабинет.

— Как ты вошёл, Филип? Без проблем?

— Да, спасибо. В это утро в полицию не поступало никаких тревожных сигналов.

— Хорошо. — Бартлет прищурился из-под пенсне, — Я располагаю кое-какими сведениями, но хотелось бы сперва разобраться самому.

Бартлет прикрыл дверь снаружи и вошёл к себе в кабинет. Он, конечно, догадывался, что тут происходило. Оглби умный человек, и сигнализация в качестве предлога — это явная натяжка. Но что он искал? Бартлет открыл шкаф, выдвинул ящики — всё было в порядке. На первый взгляд ничего не пропало. А что должны были взять? Он откинулся на спинку кресла и мрачно сдвинул брови. Всё это странным образом тревожило и угнетало его. Он прошёл по коридору в кабинет Оглби, но того уже не было.

5

Морс смотрел в большое зеркало прямо перед собой и в нём изучал отражение маленького ручного зеркала, которое Держали за его головой и в котором, в свою очередь, он рассматривал затылочную область того, что не без удовольствия считал незаурядным черепом. Он невозмутимо кивнул, когда ручное зеркало держали слева от его шеи, кивнул во второй раз, когда зеркало переместили на правую сторону, отказался от применения беловатого, сального на вид масла для волос, что стояло на зеркале прямо перед ним, поднялся с кресла, словно памятник, с которого сдёрнули покрывало, взял предложенную бумажную салфетку, энергично вытер лицо и уши и полез за бумажником. Теперь совсем другое дело! Он терпеть не мог, когда волосы неопрятно отрастали, изобильно кудрявясь над воротничком. Морс печально недоумевал, почему такая роскошь уже недоступна на макушке. Он щедро отстегнул парикмахеру и вышел на Саммертаун. Накрапывал дождь, хотя было не так холодно, как в последние дни, и он решил подождать автобус, чтобы добраться до своей холостяцкой квартиры на северной окраине Оксфорда. Было десять пятнадцать утра 25 ноября, вторник.

Казалось маловероятным, что нечто важное потребует его немедленного присутствия в управлении, тем более что в любом случае он должен заехать домой. Для Морса это было ритуалом. Его, юного новобранца, едва не доводило до бешенства колючее казённое бельё, колючие сорочки и колючие брюки. Мать говорила, что у него очень чувствительная кожа, и он ей верил. После стрижки всегда происходило одно и то же. Он снимал рубашку и погружал голову в ванну с горячей водой. Блаженство! Он дважды мыл волосы шампунем и потом тщательно промокал лицо и уши мягким полотенцем. Затем досуха вытирал голову и шею, смывал короткие чёрные волоски со стенок ванны, надевал чистую рубашку и наконец любовно расчёсывал волосы перед зеркалом.

Но в это утро случилось иначе. Только он собирался ополоснуть волосы после второго применения лечебного шампуня, как зазвонил телефон. Морс сердито выругался. Какого дьявола?

— Я так и думал, что вы дома, сэр. На работе никто вас не видел.

— И что с того? Я был в парикмахерской. Это не преступление, верно?

— Можете приехать прямо сейчас, сэр? — Голос Льюиса вдруг стал очень серьёзен.

— Дай мне хотя бы пять минут. А что случилось?

— Найден труп, сэр.

— Ты откуда звонишь?

— Из управления. Знаете, где находится Пайнвуд-клоуз?

— Нет.

— Ладно, всё равно будет лучше, если вы приедете сначала сюда, сэр.

— Ладно. Жди.

Шеф полиции Стрейндж тоже его ждал. Он нетерпеливо переминался на ступеньках перед входом в управление полиции «Темз-Вэлли» в Кидлингтоне, когда Морс торопливо припарковал свою «ланчию» и выскочил из машины.

— Где вы пропадали, Морс?

— Простите, сэр. Я был у парикмахера.

— Что-что?

Морс ничего не ответил. Его серые глаза не выдали ни малейшего признака вины или досады.

— Ну и заявочки, а? Граждан, которые должны находиться под защитой полиции, средь бела дня отправляют на тот свет, а единственный дежурный инспектор идёт стричь свои чёртовы волосы!

Морс ничего не сказал на это.

— Послушайте, Морс. Следствие поручается вам, вы меня поняли? Можете взять Льюиса, если он вам нужен. — Стрейндж повернулся и пошёл, но вдруг о чём-то вспомнил. — И вы не войдёте в парикмахерскую раньше, чем расследуете это дело. Это приказ!

— Может, мне раньше и не понадобится, сэр. — Морс довольно подмигнул Льюису и направился в здание. — Ну, как я смотрюсь сзади?

— Прекрасно, сэр. Вас очень аккуратно подстригли.

Морс привалился к спинке своего чёрного кожаного кресла и, сияя улыбкой; посмотрел на Льюиса.

— Ну? Что хорошего можешь мне сообщить?

— Фамилия парня Квин, сэр. Снимает квартиру на первом этаже в сдвоенном особняке на Пайнвуд-клоуз. Судя по виду, уже давно был мёртв. Не удивлюсь, если выяснится, что его отравили. Работает («Работал», — проворчал Морс) в Синдикате по экзаменам для иностранцев где-то в районе Вудсток-роуд. Как раз один из его коллег и забеспокоился, поехал к нему и обнаружил, что он мёртв. Мне позвонили примерно без четверти десять, я тут же взял Диксона, и мы поехали осмотреть место. Диксон остался там, а я вернулся, чтобы позвонить вам.

— Ну, вот я здесь. Что мне прикажешь делать?

— Зная вас, сэр, я подумал, что вы, наверно, захотите задержать того парня, который его нашёл?

Морс улыбнулся.

— Он тут?

— В комнате для допросов. Я взял у него показания, но их надо ещё довести до ума, прежде чем давать ему на подпись. Хотите, наверно, с ним поговорить?

— Успеется. Машина готова?

— Ждёт у входа, сэр.

— Надеюсь, ты ещё не звонил ребятам из анатомички?

— Нет. Решил подождать вас.

— Правильно. Ступай, приведи в порядок протокол. Буду ждать тебя у выхода через десять минут.

Морс сделал пару телефонных звонков, ещё раз причесался и почувствовал себя необычайно счастливым.

Несколько лиц высунулось из-под кисейной занавески в окнах первого этажа, когда полицейская машина остановилась на Пайнвуд-клоуз, маленькой, ничем не примечательной улочке, вдоль которой полукругом стояло восемь сдвоенных особняков, построенных лет пятьдесят тому назад. Теперь они тихо, с достоинством старели. Деревянные заборы, некогда ограждавшие владения, теперь большей частью ухитрялись лишь сохранять видимость, что они занимают вертикальное положение. Столбы, не пропитанные креозотом, оставались беззащитными, перекладины были поражены грибком, отсырели от дождей и подгнили. Только у крайних домов переулка архитектор предусмотрел место для гаражей, и у одного из них, крайнего левого, маячила грузная фигура констебля Диксона, притопывавшего на мокрой бетонной дорожке перед въездом в сборный некрашеный гараж. Диксон разговаривал с женщиной лет пятидесяти с небольшим, как выяснилось владелицей этого дома и полдюжины других домов по соседству. Какие бы выгоды ни приносили ей её разнообразные доходы, на её одежде богатство не сказалось никак: когда Морс и Льюис вышли из машины, она зябко натягивала на себя потёртое пальтецо, надетое поверх неопрятной белой кофты, и к тому же была без чулок.

— А вот и наш мозговой центр, миссис, — пробормотал Диксон и сделал приветственное движение к старшему инспектору. — Это миссис Джардайн, сэр. Она владеет этим домом и разрешила нам сделать осмотр.

Морс дружески кивнул, взял ключ у Диксона и приказал ему отвести миссис Джардайн в полицейский автомобиль и там взять у неё официальные показания. Сам он постоял немного в молчании спиной к дому, осматриваясь вокруг. На овальном участке, окружённом бордюрным камнем, густо росли кусты и низкие деревья, закрывая дома от главной дороги и придавая полукруглой улочке некое подобие уединённости. Но сама улочка содержалась из рук вон плохо, была неровно укатана, прорезана длинной неправильной трещиной, что шла параллельно тротуару, где недавно в который раз раскопали водопроводную магистраль. Сточная канава была полна прелой коричневой листвы, а фонарь перед домом номер один был вдребезги разбит. Вдруг дверь соседнего дома приоткрылась, и дама средних лет выглянула полюбопытствовать, что тут происходит.

— Доброе утро! — игриво воскликнул Морс.

Дверь моментально захлопнулась, а Морс развернулся, чтобы обследовать гараж. Несмотря на то, что замок не был закрыт, он ни к чему не притрагивался, удовольствовавшись беглым осмотром через стеклянные вставки. Он разглядел внутри тёмно-синий «Моррис-1300», стоявший так, что между стенкой гаража и дверцей водителя оставалось не более фута. Затем он поднялся на крыльцо и вставил ключ в замочную скважину.

— Слава Богу, что он не водит «кадиллак», верно, Льюис?

— Не водил, — тихо поправил его Льюис.

Парадная дверь дома номер один по Пайнвуд-клоуз открывалась в узкий коридорчик. У лестницы, поднимавшейся вдоль левой стены, были прибиты крючки для одежды. Морс зашёл и показал на дверь справа от него.

— Она?

— Следующая, сэр.

Нужная дверь оказалась закрытой. Морс достал авторучку и осторожно надавил на рукоять замка.

— Льюис, надеюсь, ты не насажал повсюду своих пальцев?

— Я открывал её так же, как вы, сэр.

В комнате до сих пор горел свет. Скучные апельсиновые шторы были задёрнуты; газ в обогревателе горел тихим пламенем. На ковре лежало тело молодого мужчины. У обогревателя стояла пара не новых, но удобных с виду кресел; рядом с одним из них — тем, что правее, — на полированном кофейном столике стояла бутылка сухого шерри, почти полная, и дешёвенький с виду стакан, почти пустой. Морс нагнулся и понюхал прозрачную жидкость.

— Тебе известно, Льюис, что процентов восемнадцать мужчин и около четырёх процентов женщин не различают запах цианида?

— Значит, правда яд?

— Запах похожий. Персиковый цвет, горький миндаль — выбирай, что тебе больше по душе.

Лицо мертвеца было повёрнуто к ним, а не к обогревателю, и Морс стал на колени и осмотрел его. Небольшое количество пены запеклось на перекошенных губах, челюсти были крепко стиснуты в предсмертной агонии, зрачки открытых глаз сильно расширены, а кожа на лице покрылась отвратительными синими пятнами.

— Классические симптомы, Льюис. В данном случае и вскрытие не требуется. Синильная кислота. Впрочем, ребята из анатомички должны появиться здесь с минуты на минуту, — Он встал и подошёл к зашторенному окну. Занавески сели после не столь уж недавней стирки и потому едва сходились вверху. В щёлку Морс рассмотрел узкий садик с клочковатой скверной травой, маленьким огородом в дальнем конце и выломанной секцией в заборе. Открывшийся вид мало что сказал Морсу, поэтому он опять переключил внимание на комнату. Вдоль стены, напротив обогревателя, громоздились стопы книг, аккуратно перевязанные толстым шпагатом, а также стоял сервант тёмного красного дерева, левая створка которого была приоткрыта и за ней виднелся небольшой набор разноцветных бокалов и стаканов и непочатая бутылка виски. Всё вокруг выглядело удивительно чисто и прибрано. Слева от обогревателя, в мелкой нише, стояла небольшая корзина для мусора. В корзине лежала скомканная бумага, которую Морс достал и бережно разгладил на крышке серванта. В записке говорилось:

Мистер Квин, я не смогла закончить уборку, потому что мистер Фарт заболел и мне надо сходить за лекарством. Скоро вернусь и всё сделаю после шести, если это вам удобно.

Миссис Л. Фарт

Морс протянул записку Льюису:

— Любопытно.

— Как вы думаете, сэр, когда наступила смерть?

Морс ещё раз посмотрел на Квина и пожал плечами:

— Не знаю. Думаю, что два-три дня назад.

— Непонятно, почему его не обнаружили раньше.

— Да-а. Ты говоришь, он занимал только эти комнаты на первом этаже?

— Так сказала миссис Джардайн. Наверху живёт молодая пара, но жена сейчас рожает в госпитале Джона Радклиффа, а он работает в ночную смену в Коули и временно проживает с родителями где-то в Оксфорде.

— М-м…

Морс сделал движение, как будто собрался идти, но вдруг остановился. Низ двери был непрофессионально подструган, чтобы не задевать ковёр, и в щель заметно сквозило, так что время от времени тихое синее пламя газовой горелки лихорадочно вздрагивало и окрашивалось в синий цвет.

— Забавно, правда, Льюис? Если бы я жил в этой комнате, я бы не стал ставить кресло прямо на сквозняке.

— А он, похоже, поставил, сэр.

— Не уверен. — В парадную дверь позвонили, и Морс попросил Льюиса открыть. — Скажи, что они могут начинать.

Он вышел из комнаты и заглянул на кухню в задней части дома. Там тоже было чисто и прибрано. На красном пластиковом столе лежали недавно купленные продукты: полдюжины яиц в пластмассовой упаковке, полфунта сливочного масла, полфунта английского чеддера, два больших ломтя превосходной вырезки в целлофане и бумажный пакет с грибами. Рядом с покупками лежал свёрнутый в кольцо чек из супермаркета «Кволити». В серых глаза Морса промелькнула искорка волнения, когда он изучал чек.

— Льюис!

Больше ничего особо интересного здесь не было: раковина, газовая плита с духовкой, холодильник, две табуретки и у чёрного хода, под лестницей, маленькая кладовка. Льюис, вынужденный прервать беседу с судебным врачом, появился в дверях.

— Сэр?

— Ну, что там новенького?

— Доктор говорит, что он был отравлен.

— Удивительная всё-таки вещь — медицина, Льюис! Но в данную минуту нас должно волновать другое. Я хочу, чтобы ты сделал подробную опись всего, что находится в холодильнике и в кладовой.

Льюис вздохнул. Он был почти убеждён, что человек с его положением и опытом должен стоять выше подобной канцелярской рутины, однако, успев достаточно поработать с Морсом, он знал, что, каковы бы ни были недостатки старшего инспектора, тот редко тратил своё время и время своих подчинённых на пустые, ненужные занятия. И Льюис обещал выполнить поручение немедленно.

— Я еду в управление. Ты оставайся здесь, пока я не вернусь.

На улице Морс встретил Диксона и миссис Джардайн. Они стояли рядом с полицейской машиной.

— Отвезите меня в «Темз-Вэлли», Диксон. — Он обернулся к миссис Джардайн. — Вы были очень любезны. Большое спасибо за помощь. Вы на машине?

Владелица недвижимости кивнула и удалилась. По правде, она чувствовала себя разочарованной, ибо её скромная роль в расследовании, очевидно, уже подходила к концу, а она так и не удостоилась ничего, кроме пустячного вопроса от резковатого мужчины, который у них тут, кажется, за главного. Но когда она отъезжала от Пайнвуд-клоуз, мысли её приобрели другой, более практичный оттенок. Захочет ли кто-нибудь вселиться в комнаты, которые так недавно снял у неё этот приятный молодой человек, мистер Квин? Люди не в восторге от подобных нюансов. Однако, достигнув пригородов Оксфорда, она успокоила себя тем, что о мёртвых скоро забывают. Да, скоро она опять сможет пустить жильцов. Где-нибудь через месяц.

Морс вслух читал показания моложавому мужчине, который довольно нервно сидел за маленьким столом в первой комнате для допросов.

Я знаю Николаса Квина три месяца. Первого сентября этого года он поступил на работу в Синдикат по экзаменам для иностранных учащихся в качестве помощника секретаря.

В понедельник, двадцать четвёртого ноября, он не появился на службе и не позвонил, чтобы объявить своё отсутствие. Научным сотрудникам разрешается брать день или два отгула, но секретарь, доктор Бартлет, настоятельно требует, чтобы его ставили об этом в известность заранее. Никто из моих коллег в понедельник не видел мистера Квина, никто не знал, где он находится. Сегодня утром, во вторник, двадцать пятого ноября, доктор Бартлет зашёл ко мне в кабинет и сказал, что мистер Квин до сих пор не появился. Он сообщил, что пробовал до него дозвониться, но номер не отвечал. Тогда он попросил меня съездить домой к мистеру Квину, что я и сделал, прибыв на место около половины десятого. Парадный вход был закрыт, никто не вышел на звонок. Я увидел, что машина мистера Квина стоит в гараже, поэтому решил обогнуть дом. В комнате на первом этаже горел свет, шторы были задёрнуты, но неплотно. Я заглянул внутрь, увидел, что на полу перед обогревателем кто-то лежит, и понял, что случилось что-то неладное. Поэтому я немедленно позвонил в полицию из уличного таксофона. Мне было велено ждать у дома, пока не приедет полиция. По прибытии сержант Льюис с констеблем выяснили, кто владелец дома. Минут через десять подъехала хозяйка с ключами, после чего полицейские на короткое время проследовали в дом. Выйдя, сержант Льюис сказал, чтобы я приготовился к худшему. Он сообщил мне, что мистер Квин мёртв.

— Вы готовы это подписать? — Морс протянул лист с показаниями через стол.

— Я не употреблял слова «проследовали».

— Я вас умоляю, сэр. Видите ли, у нас в полиции не принято говорить «пошли». Мы говорим «проследовали».

Дональд Мартин принял объяснение с кривой улыбкой и нервной завитушкой подписал показания.

— Насколько хорошо вы знали мистера Квина, сэр?

— Не слишком хорошо. Просто работал с ним…

— Это ясно из ваших показаний. Но почему доктор Бартлет послал вас, а не кого-то другого?

— Не знаю. Думаю, я знал его не лучше остальных.

— И что вы рассчитывали обнаружить?

— Ну, что он заболел и не смог нам сообщить.

— В доме есть телефон.

— Да, но с ним мог случиться… у него мог быть сердечный приступ или что-нибудь в этом роде.

Морс кивнул:

— Понятно. Вы случайно не знаете, где живут его родители?

— Кажется, где-то в Йоркшире. Но на работе можно узнать точно…

— Разумеется. У него была девушка?

Мартин почувствовал на себе холодный, пристальный взгляд Морса.

— Нет. Не знаю.

— А на работе он заигрывал с барышнями?

— Думаю, что нет. — Колебание было минимальным, но для Морса достаточным, чтобы тот весь затрясся от фантастических предположений.

— Мне казалось, подобное трудно утаить. Насколько я понял, он был холостяк?

— Да.

— А вы женаты, сэр?

— Да.

— Гм-м. Возможно, вы подзабыли, как живут холостые мужчины.

Морсу куда больше понравилось бы, если бы Мартин велел ему не пороть чушь, но Мартин сдержался.

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, инспектор.

— О, не берите в голову, сэр. Я и сам часто не понимаю, куда меня заносит. — Он встал. Мартин встал тоже, застёгивая пальто. — А вы возвращайтесь сразу на работу, а то и о вас начнут беспокоиться. Скажите господину секретарю, что я при первой же возможности хочу с ним побеседовать. Да! И попросите, чтобы он запер кабинет мистера Квина.

— Вы не знаете, что с ним случилось? — тихо поинтересовался Мартин.

— Боюсь, что знаю, сэр. Я почти уверен, что его убили.

Страшное слово повисло в воздухе. В комнате вдруг установилась жуткая тишина.

6

За последние десять лет Синдикат по экзаменам для иностранных учащихся накрыл своей сетью добрую половину земного шара, и для сотни его зарубежных филиалов утро вторника двадцать пятого ноября было датой, назначенной для проведения экзамена по английскому языку на обычном уровне. Для подавляющего числа иностранных учащихся это утро давало шанс показать всё, на что они были способны. Важность хорошей оценки по английскому была столь велика — для получения в будущем как хорошей работы, так и высшего образования, — что лишь немногие из кандидатов отнеслись к двум вопросам (сочинение на заданную тему и текст на понимание) без должного уважения. Впервые экзамен сдавали лишь единицы — те, кто пропустил по болезни летний, основной экзамен. Остальные были «отказниками», то есть лицами, в силу врождённой неспособности или по более уважительной причине — собственной лени — не сумевшие убедить экзаменаторов в том, что они достигли приемлемого уровня в искусстве владения английским языком.

В одиннадцать пятьдесят пять утра, в точном соответствии с инструкцией, дежурные экзаменаторы в Женеве, в Восточной и Западной Африке, в Бомбее и в странах Персидского залива напомнили испытуемым, что до того момента, как работы будут собраны, осталось ровно пять минут, что каждый должен ещё раз проверить, верно ли указано его полное имя и списочный номер на каждом листе работы, что все листы должны быть сложены в правильном порядке. Некоторые из экзаменующихся ещё что-то лихорадочно строчили, и чаще всего это было напрасно; но большинство в последний раз проверяли свои ответы, раскладывали по порядку листы, отдыхали в расслабленных позах, улыбались товарищам, сидевшим за партами (по инструкции не ближе пяти футов один от другого) в отведённых под экзамены классах или временно переоборудованных спортзалах.

Ровно в полдень в княжестве Аль-Джамара, в по-европейски обставленной классной комнате с кондиционером, молодой англичанин, проводивший свой первый экзамен, попросил испытуемых сдать работы. В классе сидели всего лишь пять учащихся, все пятеро арабы, и каждый уже несколько минут как кончил писать. Один мальчик (не ученик этой школы, но сын одного из шейхов) даже закончил работу гораздо раньше и оставшееся время сидел, прислонившись к спинке стула и скрестив руки. Чванная, самодовольная ухмылка застыла на его смуглом восточном лице. Последний в списке, он сдал работу, не проронив ни слова.

Оставшись один, молодой англичанин с предельной внимательностью стал заполнять экзаменационную форму. К счастью, сегодня явились все заявленные, посему канитель, связанная с графой «отсутствующие», отменялась. В соответствующие колонки он внёс имена и шифры всех пятерых кандидатов и приготовился положить присутственный лист вместе с работами в большой коричневый конверт. В этот момент его взгляд упал на работу Мухаммада Дубала, пятого в списке. И он мгновенно оценил, что она очень хороша — много лучше, чем остальные четыре. Ещё бы, ведь сын шейха, несомненно, пользовался услугами высококлассных репетиторов. Ну и ладно. У него тоже будет возможность к лету повысить уровень своих учеников.

Он вышел из класса, по пути облизывая клапан конверта, и направился в кабинет школьного секретаря.

Морс возвратился на Пайнвуд-клоуз тоже сразу после полудня. Он не стал разгонять толпу любопытствующих, собравшихся в узком переулке, поскольку не понимал, почему так часто преследуют обывателей за их желание быть очевидцами тех редких моментов, когда по соседству происходит несчастный случай или трагедия. (Он и сам мог бы принадлежать к их числу.) Морс миновал три полицейские машины, «скорую помощь» с синим пульсирующим маяком и вошёл в дом, где побывал сегодня утром. Внутри было почти так же многолюдно, как и снаружи.

— Печальная штука — смерть, — изрёк Морс.

— Морс, мортис — женского рода, — пробормотал стареющий судебный врач.

Морс угрюмо кивнул:

— Не напоминайте.

— Ничего, Морс. Все мы медленно умираем.

— Сколько времени он уже мёртв?

— Не знаю. Четыре, может быть, пять дней. Но не меньше чем три.

— От вас не слишком много пользы, а?

— Я должен более внимательно его осмотреть.

— Ну хотя бы примерно — когда?

— Неофициально?

— Неофициально.

— В пятницу вечером или в субботу утром.

— Цианид?

— Цианид.

— Он долго мучился?

— Нет. Действует быстро, если принять нужную дозу.

— Минуты?

— Немного быстрее. Разумеется, я заберу бутылку и стакан на экспертизу.

Морс обратился к двум криминалистам, которые обрабатывали специальным порошком все поверхности, где могли остаться отпечатки пальцев.

— Что-нибудь есть?

— Такое впечатление, что тут повсюду его пальцы, сэр.

— Неудивительно.

— И ещё чьи-то.

— Вероятнее всего, домработницы.

— На бутылке и на стакане отпечатки одного и того же человека.

— Гм.

— Можно забирать тело?

— Чем скорее, тем лучше. Полагаю, нам стоит проверить содержимое его карманов. — Он опять обратился к врачу: — Вы сделаете это, док?

— Становитесь слабонервным, Морс? Кстати, вы знали, что он носил слуховой аппарат?

Без одной минуты два Морс встал и посмотрел сверху вниз на Льюиса.

— Допивай, пора повторить.

— Без меня, сэр. Я уже хорош.

— Секрет счастливой жизни, Льюис, состоит в том, чтобы знать, когда остановиться, и после этого пойти немного дальше.

— Ладно, тогда ещё полпинты.

Морс подошёл к стойке и лучезарно улыбнулся продавщице бара. Хотя, по правде говоря, ему было не до улыбок. Давно он подметил несомненный факт, заключавшийся в том, что пиво, особенно пиво, выпитое в значительном количестве, почти безотказно подстёгивало его воображение. Однако сегодня по непонятной причине мозг его тормозил, став на удивление вялым и неповоротливым. После того как труп увезли, он некоторое время провёл в комнате на первом этаже, которую Квин использовал в качестве спальни и кабинета. Он выдвинул все ящики, перерыл бумаги и папки, перетряс постель. Однако это оказалось пустым, бесплодным занятием. Он не нашёл ничего более предосудительного, чем номер «Плейбоя» за прошлый месяц. И вот когда он сидел на матрасе, рассматривая подборку голых грудей и промежностей, вошёл Льюис, закончивший утомительную опись, и застал его за этим занятием.

— Что-нибудь интересное, сэр?

— Нет. — Морс смущённо положил журнал на место и начал застёгивать пальто.

Когда они собрались уходить, Морс увидел зелёную куртку с капюшоном, висевшую на крючке в узком коридоре.

7

Бартлет с удивлением и разочарованием понял, что этот человек порядочно пьян. Он весь день ждал звонка, но звонка не было до половины четвёртого. После обеда они вчетвером сидели в его кабинете (снаружи горел красный свет) и вполголоса обсуждали страшную новость. Мартин вновь и вновь в подробностях описывал своё утреннее открытие и даже в эти тяжкие минуты испытывал сдержанное удовольствие, нежданно-негаданно обнаружив себя в центре внимания коллег. И всякий раз разговор возвращался к тупиковому вопросу: кто — и где — видел последний раз Квина живым? Кажется, все они сошлись на том, что это было в пятницу, но когда и где именно — никто не мог вспомнить. Или не хотел говорить…

Моника Хайт не сводила глаз с инспектора, когда того знакомили с сотрудниками, и отметила про себя, что его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем это было необходимо. Голос его ей тоже понравился, а когда он сообщил, что с каждым будет беседовать отдельно или он сам, или сержант Льюис (молча стоявший у двери), она поймала себя на мысли, что ей хочется, чтобы её допрашивал именно он. Монике не стоило беспокоиться на этот счёт: Морс решил непременно оставить эту женщину себе. Но сначала он должен выяснить, что может сообщить Бартлет.

— Надеюсь, вы заперли кабинет Квина, сэр?

— Да. Сразу же, как мне передали вашу просьбу.

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали что-нибудь о вашем учреждении: чем вы занимаетесь, как это происходит — словом, всё, что, на ваш взгляд, могло бы оказать помощь следствию. Квин был убит, сэр, я в этом почти не сомневаюсь. Наша задача найти того, кто его убил. Не исключено, конечно, что убийца не имеет никакого отношения к вашему учреждению и тем, кто тут работает, но мне представляется гораздо более вероятным, что именно здесь можно обнаружить нечто, что даст мне какую-то зацепку. В общем, боюсь, я буду по необходимости докучать вам в течение нескольких дней — надеюсь, вы меня понимаете?

Бартлет кивнул:

— Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вам, инспектор. Прошу вас, не стесняйтесь и производите любые следственные действия, какие сочтёте нужным.

— Благодарю вас, сэр. Итак, что вы можете мне рассказать?

В течение получаса Морс узнал много интересного. Бартлет разъяснил ему цели, задачи и организационную структуру синдиката, сообщил о том, кто принимает участие в проведении публичных экзаменов на различных этапах. Морс обнаружил, что его это удивило и впечатлило: удивила неожиданная сложность процедуры, и ещё более впечатлила необычайная энергичность и хватка маленького, как мистер Пиквик, секретаря, восседавшего за своим столом.

— А что вы скажете о самом Квине?

Бартлет выдвинул ящик и достал папку.

— Я приготовил это для вас, господин инспектор. Тут материалы к избранию Квина на должность. Они скажут вам больше, чем я.

Морс открыл папку, торопливо пробежал глазами содержимое: автобиография, характеристики, рекомендации, письменные отзывы трёх независимых экспертов, заявление с анкетой, поперёк которого рукой Бартлета было начертано: «Принят на работу 1-го сентября». Однако в голове Морса было по-прежнему возмутительно пусто. Шестерёнки в машине начали крутиться, как надо, но почему-то не происходило сцепления. Он закрыл папку, пробормотав, что, мол, изучит её попозже, и вновь посмотрел на Бартлета. Его интересовало, каким образом этот светлый и весьма продуктивный ум взялся бы разрешить загадку смерти Квина. Бартлет словно прочитал его мысли:

— Вам известно, что он был глух, не так ли, господин инспектор?

— Глух? Да-да.

Судебный врач что-то упоминал, но Морс не обратил на это особого внимания.

— Мы были приятно удивлены тем, как он справляется со своим недостатком.

— Насколько он был глух?

— Скорее всего, через несколько лет он должен был полностью утратить слух. Таков был прогноз.

Впервые за всё время беседы Бартлет уловил в глазах Морса проблеск интереса.

— Удивительно, что вы взяли его на эту должность, не правда ли?

— Думаю, что вы удивились бы, господин инспектор. Общаясь с ним, вы ни за что не сказали бы, что он глух. Ну, разве что телефонные разговоры — вот действительно проблема. А в остальном всё было просто замечательно.

— Вы… Вы взяли его, потому что он был глухим?

— То есть взяли ли мы его из жалости? О нет. Комиссия решила, что он… э-э… самый подходящий из всех кандидатов.

— Что за комиссия?

Правда ли, что во взгляде Бартлета появилась настороженность, или это только показалось? Морс не был уверен. Что он действительно знал — так это то, что зубья самой маленькой шестерёнки начали потихоньку захватывать соседние. Он с радостным видом привалился к спинке кресла.

— В этой комиссии двенадцать синдиков… э-э… плюс, разумеется, ваш покорный слуга.

— Синдики? А это что за птицы?

— Это что-то вроде школьных попечителей.

— Они у вас не работают?

— Бог миловал. Все они преподают в университете и собираются здесь дважды в семестр, чтобы проверить, хорошо ли мы выполняем свою работу.

— У вас есть список этих людей?

Морс с интересом посмотрел на машинописный лист, протянутый ему Бартлетом. Против фамилии каждого синдика были детально указаны все титулы и регалии, почётные звания, степени и прочие академические знаки отличия. Одно слово повторялось особенно часто и потому бросалось в глаза.

— Большинство, как я погляжу, преподают в Оксфорде, сэр.

— Довольно естественно, не так ли?

— И только один-двое из Кембриджа.

— Да-а.

— А Квин, кажется, окончил кембриджский колледж Магдалены? — Морс потянулся к папке, но Бартлет поспешил подтвердить этот факт. — Мистер Руп тоже воспитанник этого колледжа, сэр.

— Правда? Я как-то раньше не замечал.

— Однако вы замечаете многое, смею вас уверить.

— Видимо, Руп ассоциируется у меня с Крайстчерч-колледжем. Там он был избран в совет. Учёный совет, если быть педантичным, господин инспектор.

Взгляд Бартлета стал простодушным, и Морс начал сомневаться, не ошибался ли он ранее.

— А чем занимается Руп?

— Он химик.

— Ну-ну. — Морс постарался скрыть волнение в голосе, но понял, что у него это плохо получилось. — Сколько ему лет, вы знаете?

— Он довольно молод. Лет тридцать.

— А Квину?

— Примерно столько же.

— А теперь, сэр, ещё один вопрос, — Морс взглянул на часы и обнаружил, что уже без четверти пять. — Когда вы последний раз видели Квина? Можете вспомнить?

— В прошлую пятницу. Это точно. Но тут одна странность. Перед тем как вы вошли, мы все пытались выяснить, когда видели его в последний раз. И, знаете ли, оказалось очень трудно установить точное время. Лично я видел его на исходе Утра, но не могу поручиться, что видел его днём. Мне надо было ехать в Бенбери на совещание, назначенное на три часа, и я не уверен, что видел его перед отъездом.

— В какое время вы покинули офис?

— Примерно в четверть третьего.

— Должно быть, вы хороший водитель.

— У меня хорошая машина.

— До Бенбери двадцать две мили? Или двадцать три?

Бартлет заморгал:

— У каждого есть свои слабости, инспектор, но я стараюсь не превышать разрешённую скорость.

Морс пробормотал что-то типа «надеюсь» и решил, что настало время поговорить с мисс Моникой Хайт. Но прежде он должен был справить настоятельную нужду.

— Где тут мужской туалет? Я просто помираю…

— Можете воспользоваться моим.

Бартлет поднялся и отворил дверь справа от письменного стола. За дверью располагалась крохотная уборная с маленьким умывальником, спрятанным в нише. И когда Морс начал с блаженством опорожнять свой мочевой пузырь, Бартлету вспомнились могучие потоки Ниагары.

После нескольких минут беседы с Моникой Хайт Морса начала мучить мысль, как мужской половине синдиката удаётся держать себя с ней в рамках приличия. Он цинично предположил, что им это не удаётся вовсе. Ярко-зелёное платье слишком откровенно обтягивало её крутые бёдра и в то же время мягко и вызывающе облегало пышную грудь. Косметики на её лице было совсем немного, но её чуть припухшие губы влажно блестели из-за привычки поминутно облизывать рот. А запах её духов, казалось, обещал сиюминутное изумительное наслаждение. Морс был уверен, что в подходящее время и в подходящей обстановке она казалась молодым и влюбчивым мужчинам совершенно неотразимой. Быть может, Мартину? Квину? Да, искушение не могло не возникнуть. Морс, человек не молодой, но влюбчивый, ощущал это на себе… Однако он решительно прогнал подобные мысли подальше. А как насчёт Оглби? Или даже самого Бартлета? А ведь это мысль! Морс вспомнил место из Гиббона, где говорилось об одном испытании, которому подвергали молодых послушников: их держали всю ночь в одной постели с молодой монашкой и наблюдали, не станет ли… Морс потряс головой и провёл рукой по глазам. Вот так всегда, стоит только перегрузиться пивом.

— Вы не возражаете, если я позвоню дочери, господин инспектор? (Дочери?) В это время я обычно уже выезжаю домой, так что она, вероятно, будет недоумевать, куда я запропастилась.

Морс прислушивался, пока Моника набирала номер и объясняла, где она находится.

— Сколько лет вашей дочери, мисс… э-э… мисс Хайт?

Она понимающе улыбнулась:

— Всё в порядке, инспектор. Я разведена, а Салли шестнадцать.

— Должно быть, вы рано вышли замуж. (Шестнадцать!) — Я имела глупость выскочить в восемнадцать лет, господин инспектор. Уверена, что вы были более благоразумны.

— Я? О да. То есть нет, я сам, знаете ли, не женат. — Их взгляды опять встретились на мгновение, и Морс почувствовал приближение опасности. Пора было задавать красотке вопросы по существу. — Когда вы последний раз видели мистера Квина?

— Странно, что вы меня об этом спрашиваете. Мы всего лишь…

Это было всё равно что слушать знакомую пластинку. Она видела его в пятницу утром — это несомненно. А в пятницу днём? Она не помнит. Затрудняется ответить. В конце концов, с пятницы минуло — сколько уже? — целых пять дней. «Четыре, быть может, пять дней», — кажется, так сказал судебный врач?

— Вам нравился мистер Квин? — Морс внимательно наблюдал за её реакцией. Ему показалось, что к такому вопросу она была не вполне готова.

— Я знаю его совсем недавно. Точнее? Два-три месяца. Впрочем, да, он мне нравился. Приятный молодой человек.

— А вы ему нравились?

— Что вы имеете в виду, инспектор?

Что он имел в виду?

— Просто я подумал… В общем, я подумал, что…

— Что он находил меня привлекательной?

— Полагаю, иначе и быть не могло.

— Вы очень любезны, господин инспектор.

— Он приглашал вас куда-нибудь сходить?

— Да, раз или два он приглашал меня в паб во время обеденного перерыва.

— И вы пошли?

— А почему бы нет?

— Что он пил?

— Кажется, шерри.

— А вы?

Она в очередной раз облизала губы.

— Мои вкусы обошлись ему несколько дороже.

— Куда именно вы ходили?

— В «Дон Кихот». В самом конце этой улицы. Приятное, уютное местечко. Вам там понравилось бы.

— Может, сходим туда на днях?

— Почему бы нет?

— Говорите, ваши вкусы дорого обходятся?

— Думаю, мы что-нибудь сообразим.

Их глаза опять повстречались, и колокола в мозгу Морса возвестили опасность. Он поднялся со словами:

— Простите, что отнял у вас столько времени, мисс Хайт. Надеюсь, вы извинитесь за меня перед вашей дочерью.

— Ничего с ней не случится. В последнее время она уже привыкла быть дома одна: готовится к школьным экзаменам.

— Ясно, — Морс стоял на пороге и, казалось, не хотел уходить. — Мы ещё увидимся, я в этом не сомневаюсь.

— Надеюсь, инспектор. — Она говорила обворожительно, спокойно и — о дьявол! — невероятно сексуально.

Последние её слова продолжали звучать в голове Морса, когда он растерянно брёл по коридору.

— Наконец-то! — тихо проворчал Льюис.

Он уже минут двадцать сидел в парадном вестибюле в компании Бартлета, Оглби и Мартина. Последние трое были в пальто и с портфелями, но им, видимо, не хотелось уходить, пока Морс не скажет своё слово. Смерть Квина, очевидно, привела всех в уныние, поэтому они сидели молча. Льюису понравился Оглби, но узнал он от него очень немного: тот помнил, что видел Квина в пятницу утром, но не уверен, что видел его днём. На все вопросы Льюиса Оглби отвечал честно, но неинформативно. Мартин, впрочем, произвёл совершенно иное впечатление: теперь он был излишне взвинчен и нервозен. Казалось, потрясение от этой трагедии только сейчас настигло его. Он заявил, что вообще не помнит, видел ли Квина в пятницу.

Морс довольно принуждённо поблагодарил их за сотрудничество и получил от Бартлета добро на то, чтобы остаться с Льюисом в здании синдиката. Рабочий день смотрителя заканчивается в полвосьмого, но он задержится на столько, на сколько будет необходимо. Однако, прежде чем передать Морсу ключи от кабинета Квина и его шкафов, Бартлет с суровым лицом прочитал полицейским небольшую лекцию относительно строго конфиденциального характера большинства материалов, которые они здесь обнаружат. Эти документы имеют большую важность, следовательно, господам надо помнить, что… Да, да, да. Морс понял, как он ненавидел бы Бартлета, если бы работал под началом этого человека, в глазах которого смертным грехом считалось выйти по малой нужде, не заперев шкафы.

После того как все трое ушли, Морс предложил Льюису прогуляться, на что Льюис охотно согласился. В здании было очень душно, а холодный ночной воздух чист и свеж. На углу Вудсток-роуд они набрели на вывеску «Дон Кихот», и Морс машинально взглянул на часы.

— Говорят, хороший паб. Ты здесь когда-нибудь бывал, Льюис?

— Нет, сэр. Да и довольно мне на сегодня пива. Я бы лучше выпил чашку чаю. — С облегчением заметив, что до открытия оставалось ещё десять минут, он начал рассказывать Морсу о том, что ему удалось выяснить из разговоров с сотрудниками синдиката. Морс, в свою очередь, вкратце изложил суть беседы с Бартлетом и Моникой Хайт. Как выяснилось, ни Морс, ни Льюис не почувствовали, что смотрели в глаза убийце.

— Симпатичная она, правда, сэр?

— Гм-м? Кого ты имеешь в виду, Льюис?

— Да будет вам, сэр!

— По-видимому, симпатичная. Для тех, кому такие по вкусу.

— Я заметил, как вы старались оставить её себе.

— Это моё право, не так ли?

— И всё-таки удивительно, что вам не удалось добиться от неё большего. Судя по всему, её раскрутить легче всего. Быстренько всё расскажет.

— Подстелет и ляжет, — осклабившись, закончил Морс.

Льюису порой казалось, что юмор Морса бывает неоправданно груб.

8

Кабинет Квина представлял собой просторную, хорошо обставленную комнату. Два синих кожаных кресла, по одному с каждой стороны, были буквально придвинуты к письменному столу, поверхность которого была девственно чиста, если не считать двух коробок — для поступившей и для готовой к отправке корреспонденции (в первой лежало несколько писем, вторая была пуста) — и большого ежедневника с разнообразными именами и телефонными номерами, а также бессмысленными каракулями, нарисованными на полях чёрной капиллярной ручкой. Вдоль двух стен, от пола до потолка, выстроились стеллажи с изданиями английских классиков и трудами по истории в переплётах с жёлтыми, красными, зелёными и белыми корешками, которые вносили дополнительные цветовые брызги в ярко освещённую, праздничную комнату. Три тёмно-зелёных шкафа для бумаг стояли вдоль третьей стены, а на четвёртой висели большая деревянная доска для объявлений и одна над другой репродукции картин Аткинсона Гримшоу, изображающих доки в Халле и Ливерпуле. И лишь белый ковёр, покрывавший большую часть пола, имел очевидные признаки обветшалости, а когда Морс вальяжно уселся в кресло Квина, он заметил под столом пустую корзину для бумаг, которая маскировала почти полностью облысевшее место. Справа на боковом столике с чёрной крышкой стояли два телефона, белый и серый, а рядом с ними несколько телефонных справочников.

— Льюис, ты проверь шкафы. А я посмотрю в ящиках письменного стола.

— Мы ищем что-нибудь конкретное, сэр?

— Ах, если бы знать!

Льюис, как всегда методично, приступил к работе, которая обещала быть хоть немного занятнее, нежели составление описи банок с концентратом рисового пудинга.

Почти сразу он начал осознавать, сколько любви и труда вложено в подготовку экзаменационных билетов. Верхняя полка первого шкафа была забита пухлыми коричневыми папками, каждая из которых содержала копии набросков, пробных оттисков, первых корректур, вторых корректур — иногда даже третьих — листов с вопросами к экзамену по английскому языку на обычном уровне.

— Клянусь, имея это, я мог бы запросто сдать сразу несколько экзаменов, сэр.

Морс проворчал, что не стоило, мол, тратить столько бумаги на такую ерунду, и продолжал свои беспорядочные поиски в правом верхнем ящике письменного стола Квина, в результате чего вскоре стало в полной мере ясно, что он едва ли совершит большое открытие: там лежали разнообразные скрепки, клейкая лента, четыре капиллярных ручки с чёрной пастой, линейка, ножницы, две поздравительные открытки (на одной из которых было написано: «Моника, любовь моя» — ну-ну!), упаковка простых карандашей, точилка, несколько писем из университетской бухгалтерии относительно перехода на новую схему начисления пенсий по старости и послание из Центра слабослышащих, уведомляющее, что курсы чтения по губам переведены из Окспенса в Хедингтонское техническое училище. После бессистемных поисков Морс повернулся к книгам, что стояли у него за спиной. Начал он с полки на букву «М», выбрав «Собрание стихотворений» Марвелла[7], и, словно кто-то совсем недавно изучал эту страницу, книга сама раскрылась на стихотворении «К стыдливой возлюбленной». Морс перечитал строки, которые составляли часть его интеллектуального багажа на протяжении большего количества лет, чем ему хотелось бы:

В могиле не опасен суд молвы,

Но там не обнимаются, увы[8].

Да, Квин лежит сейчас в полицейском морге — Квин, который, подобно всякому смертному, надеялся и мечтал… Морс захлопнул том, поставил его на полку и в более философском расположении духа перешёл ко второму ящику письменного стола.

Они трудились три четверти часа. Льюис постепенно терял энтузиазм.

— Вам не кажется, что мы зря тратим время, сэр?

— Тебя что, жажда замучила?

— Просто я не знаю, что именно надо искать, вот и всё.

Морс промолчал. Он тоже не знал.

К семи часам Льюис просмотрел содержимое двух шкафов из трёх стоявших в кабинете и теперь вставил ключ в последний, извлёк оттуда охапку толстых папок и вновь принялся за дело. В первой папке лежали машинописные копии писем за последние два года, все помеченные инициалами «Д. Б. / М. Р.», и ответы различных членов комиссии синдиката по английскому языку, все начинающиеся обращением «Дорогой Джордж».

— Сэр, должно быть, это тот, кому принадлежал кабинет до Квина.

Морс сухо кивнул и возобновил изучение чёрного ежедневника, единственного предмета, который вызвал у него маломальский интерес. Однако Квина, очевидно, не волновала слава Ивлина и Пеписа[9], поэтому в его дневнике не было почти ничего, кроме дат и времени предполагаемых встреч. «День рождения» (запись значилась под 23 октября), «отдать Дональду 1 фунт» — вот то немногое, что имело хоть какое-то отношение к биографии Квина. Не придумав ничего лучшего, Морс стал бесцельно подсчитывать количество встреч. За двенадцать недель их набралось около десяти, в основном по поводу составления экзаменационных материалов. Неплохой темп. И две-три встречи по другим поводам: одна с членами комиссии по английскому языку (состоялась 30 сентября) и одна — двухдневные консультации с МПА — что бы это значило? — четвёртого и пятого ноября.

— Льюис, что такое МПА?

— Не знаю, сэр.

— Подумай.

— Медико-психиатрическая ассоциация.

Морс улыбнулся и захлопнул ежедневник.

— Ты закончил?

— Осталось две полки.

— Думаешь, надо?

— Сэр, я быстро управлюсь.

— Ладно.

Морс откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, и в очередной раз обвёл взглядом комнату. Возможно, это не слишком запоминающееся начало следствия, но ведь это только начало. Он решил позвонить в управление. Похоже, что для звонков в город использовался серый аппарат, поэтому Морс придвинул его поближе. Но, только сняв трубку, он тут же положил её на место. Под оранжевой книжкой с кодами междугородней связи он увидел письмо, которое раньше не замечал. Оно было написано на официальном бланке школы имени Фредерика Делиуса[10] в Бредфорде и было датировано понедельником семнадцатого ноября.

Дорогой Ник.

Не забудь про меня, когда начнёшь формирование экзаменационных комиссий на будущий год. Надеюсь, ты уже получил мою анкету. Грайс сперва не был расположен давать мне лестную характеристику, зато теперь ты узнаешь, что у меня солидная эрудиция и большой опыт в приёме экзаменов как на обычном, так и на повышенном уровне». Чего ж тебе ещё? Марта передаёт привет. Надеемся увидеть тебя на Рождество в пенатах. Мы не в состоянии угодить тем и другим предкам, поэтому решили не угождать никому — и остались дома. Кстати, старую стерву назначили директрисой во вновь открытую объединённую школу. О времена, о нравы!

Твой Брайан

На письме были пометки, сделанные чёрной капиллярной ручкой. Морс некоторое время тщательно обдумывал прочитанное. Позвонил ли Квин своему другу? Вероятно, бывшему коллеге? Если звонил, то когда? Это необходимо во что бы то ни стало выяснить.

Но не Морсу, а Льюису по чистой случайности суждено было оступиться на канате и, сверзившись с высоты, произвести такое потрясение, от которого ларчик легко открылся, хотя сам Льюис в тот момент не догадывался о своём подвиге. Он собирался запихнуть в шкаф последнюю порцию папок, но тут его взгляд упал на помятый, ободранный конверт, который застрял между стенкой шкафа и ящиком для хранения бумаг. Льюис вынул ящик, вытащил конверт и достал оттуда один-единственный листок.

— Кажется, я могу расшифровать, что такое МПА, сэр! — радостно воскликнул он.

Морс посмотрел на него без всякого энтузиазма и взял протянутое письмо. Это был непрофессионально отпечатанный на машинке текст на официальном бланке Министерства просвещения Аль-Джамары, датированный третьим марта:

Дорогой Джордж Привет всем в Оксфорде. Большое спасибо за твои письма и летние экзаменационные пакеты.

Заявки и квитанции об оплате должны быть готовы к отправке в синдикат в пятницу 20-го или, самое позднее, 21-го.

Организация здесь стала получше, но место не ахти какое. Отстоял ли ты своё прежнее мнение или не удалось? Очень тебя прошу, не позволяй идиотским новациям уничтожить твои старые разработки. Несомненно, это преобразование, если его проводить немедленно, внесёт только хаос.

Искренне твой

и далее следовала неразборчивая подпись.

Морс едва заметно нахмурился, рассматривая конверт, адресованный Д. Бланду, эсквайру, магистру словесности. Большими буквами сверху было напечатано: «СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Но лицо его быстро прояснилось, и он вернул письмо Льюису, не произнося ни слова. Им действительно пора было уходить.

Морс ещё раз лениво полистал ежедневник, и туг взгляд; его упал на календарь на обороте обложки. И вдруг кровь застыла в его конечностях. По тихому, упрямому тону Льюис немедленно догадался, что инспектор пребывает в крайнем волнении.

— Льюис, какая дата стоит на почтовом штемпеле?

— Третье марта.

— Этого года?

Льюис посмотрел ещё раз.

— Да, сэр.

— Ну и ну!

— А что такое?

— Забавно, не правда ли, Льюис? В пятницу двадцатого, говорится в письме. Но в каком месяце пятница была двадцатым числом? — Он опять заглянул в календарь. — В марте нет. В апреле нет. В мае нет. И в июне нет. И в июле. А речь идёт о летних экзаменах.

— Видимо, ошиблись с числом, сэр. Или с днём недели. Видимо, посмотрели в прошлогодний…

Но Морс уже не слушал. Он вновь взял письмо и несколько минут рассматривал, впившись в него взглядом. Затем он медленно кивнул самому себе, и спокойная улыбка расплылась по его лицу.

— Льюис, мальчик мой, ты молодчина!

— Я молодчина?

— Я не утверждаю, что мы сильно приблизились к установлению личности убийцы Николаса Квина, имей это в виду. Но вот что я тебе скажу: я начинаю догадываться, почему он был убит! Если это не жестокое совпадение, то…

— Может быть, лучше объясните, сэр?

— Взгляни на письмо ещё раз, Льюис, и спроси себя, почему такое, казалось бы, заурядное послание было отмечено грифом «строго конфиденциально»? Ну, что скажешь?

Льюис покачал головой.

— Согласен, сэр, в нём нет ничего сверхважного, но…

— Но оно на самом деле важно, Льюис. В том-то вся я штука! Мы начинаем читать слева и затем движемся направо, согласен? Но мне рассказывали, что кое-кто из косоглазых начинает читать справа и затем движется вниз!

Льюис ещё раз изучил письмо. Глаза его постепенно расширились.

— А вы умный старый хрыч, сэр.

— Бывает иногда, — потупился Морс.

В семь тридцать пять вечера смотритель почтительно постучался и просунул голову в дверь.

— Не хочу вам мешать, сэр, но…

— Ну и не мешайте, — огрызнулся Морс, и дверь тихо закрылась.

Офицеры полиции смотрели через стол друг на друга и счастливо улыбались.

КОГДА?

9

Морс никогда не испытывал ни малейшего интереса к техническим деталям патологии как науки, поэтому в среду утром он читал медицинское заключение с избирательностью завзятого любителя порнографии, листавшего журнал в поисках клубнички. «Минимальная доза, оказавшаяся смертельной, составляет 0,5 драхмы[11] фармацевтического препарата или 0,6 грамма безводной синильной кислоты… после смерти в результате соединения с серой в организме произошло быстрое химическое превращение…» А, вот оно: «…внешние признаки в этом случае позволяют заключить, что смерть наступила почти мгновенно… из-за отсутствия царапин и ссадин нет оснований предполагать, что тело после смерти перемещали…» Любопытно. Морс продолжал скользить по строкам: «…предположительно за 72 — 120 часов до момента обнаружения тела. Более точную оценку в этом случае сделать затруднительно…» И во всех остальных случаях тоже, проворчал Морс. Он не переставал удивляться, почему при явном прогрессе в медицине заключения относительно времени наступления смерти всегда оказываются столь обескураживающе размытыми. Ибо оставался реальный вопрос: когда умер Николас Квин? Если верить Аристотелю (а почему бы ему не верить?), истина лежит где-то посередине. Скажем, не семьдесят, не сто двадцать, а девяносто четыре часа. Это означало, что смерть наступила в пятницу, примерно в середине рабочего дня. Возможно ли это? Морс отложил заключение и ещё раз сопоставил то немногое, что он знал о местонахождении Квина в прошлую пятницу. Да. Вероятно, ему следовало поинтересоваться у сослуживцев Квина, где они были в пятницу, а не когда видели Квина в последний раз. Но времени ещё предостаточно. Всё равно он должен вскоре поговорить с каждым из них. По крайней мере, ясно одно: человек, оставивший свои отпечатки на бутылке шерри, кем бы он ни был, должен знать кое-что о ядах. И знать немало. Но кто?.. Морс направился к полкам, взял объёмистый, исчерпывающий справочник Глейстера и Рентула по судебной медицине и токсикологии и раскрыл его на статье «Синильная кислота» (страница 566). Пробегая глазами подзаголовки, он внутренне улыбался. Составитель медицинского заключения, которое он только что читал, его опередил: некоторые фразы были заимствованы почти дословно. Впрочем, почему бы и нет? За прошедшие годы цианид не претерпел никаких изменений… Он вспомнил Гитлера в берлинском бункере вместе со своей кликой. Там ведь тоже был цианид? Цианид. Может, самоубийство? Ага! Очевидное, как правило, приходило на ум Морсу в последнюю очередь, и он вдруг понял, что самый очевидный ответ на его вопрос таков: Квин покончил с собой. Но это, если призадуматься, вовсе не было ответом. Ибо если он совершил самоубийство, то почему тогда?..

Льюис был озадачен, когда через полчаса Морс привёз его к себе на квартиру в северном Оксфорде. Последний раз Льюис был здесь два года тому назад. Он приятно удивился, обнаружив квартиру сравнительно прибранной и чистой. Морс куда-то ненадолго исчез, но прежде просунул голову в дверь и велел Льюису чего-нибудь выпить.

— За меня не беспокойтесь, сэр. Вам налить?

— Да. Налей мне шерри. И себе заодно.

— Я бы предпочёл…

— Делай, как тебе говорят!

Ничего необычного в столь стервозном поведении шефа не было, и Льюис подчинился капризу начальника. В баре было полно спиртного. Льюис взял две рюмки и наполнил их шерри, потом опять сел в кресло и стал гадать, что приготовил для него Морс.

Он нежась потягивал свой шерри, когда тот вдруг подошёл, взял свою рюмку, поднёс её к губам и тут же поставил на столик.

— Льюис, до тебя доходит, что, будь шерри отравлен, ты был бы уже покойник?

— Как и вы, сэр.

— О нет, я к своему не притрагивался.

Льюис медленно поставил наполовину пустую рюмку и начал постигать смысл этой небольшой шарады.

— И на бутылке, и на рюмке остались бы мои отпечатки пальцев…

— А если бы я заранее протёр эти предметы, то мне осталось бы лишь вылить свой шерри в раковину, вымыть рюмку — и дело в шляпе.

— Значит, кто-то приходил домой к Квину, чтобы отравить его шерри?

— Необязательно. Кто-то мог преподнести бутылку Квину в качестве подарка.

— Но нельзя же подарить открытую бутылку! А запечатать шерри как следует — морока. Да и не выйдет ничего.

— Может, в этом не было необходимости, — медленно проговорил Морс, но до Льюиса никак не доходило.

Морс замер, вглядываясь в туманное прошлое, где далёкое воспоминание задержалось на пороге сознания, но отказывалось от приглашения войти. Что-то связанное с одной симпатичной молодой девушкой, но она сливалась с другими симпатичными молодыми девушками. Когда-то их у него было так много… Подумай о чём-нибудь другом. Он залпом допил свой шерри и налил себе ещё.

— Будто лимонад пьёшь, правда Льюис?

— Какие планы на сегодня, сэр?

— В общем… Думаю, нам надо вести игру более деликатно. Может, мы ходим рядом с разгадкой. Ты должен понимать это, однако не стоит пороть горячку. Я хочу знать, что делали сослуживцы Квина в пятницу днём, но пусть они знают заранее, что я собираюсь их об этом спросить.

— Не лучше ли, если…

— Нет. Всё равно они будут юлить.

Льюис всё больше приходил в растерянность.

— Вы думаете, кто-то из этих четверых убил Квина?

— А ты что думаешь?

— Я не знаю, сэр. Но если поставить их в известность заранее…

— Что тогда?

— Ну, они что-нибудь приготовят. Выдумают что-нибудь…

— Именно это мне и надо.

— Но если кто-то из них действительно убил Квина?

— У него будет готово алиби, ты хочешь сказать?

— Да.

Морс несколько секунд помолчал, а потом вдруг резко изменил курс:

— Вот ты, Льюис, видел меня в прошлую пятницу?

Льюис открыл рот и тут же его закрыл.

— Ну, давай вспоминай же! Мы работаем в одном здании, верно?

Льюис напрягал память, но не мог справиться с задачей. Пятница. Это казалось так давно. Что он делал в пятницу? Видел ли Морса?

— Понимаешь, куда я клоню? Нелегко вспомнить, верно? Мы должны предоставить им шанс.

— Но, как я уже сказал, убийца Квина сочинит что-нибудь насчёт прошлой пятницы.

— Правильно.

Льюис отступился. Многое в шефе его озадачивало, но слова, которые тот произнёс, провожая его до дверей, буквально поставили его в тупик:

— А почему ты так уверен, что Квин был убит именно в пятницу?

Маргарет Ральстон была не замужем — стройная, но довольно страшненькая девушка с поникшими ресницами, проработавшая в синдикате больше трёх лет. Сначала она была личной секретаршей мистера Бланда, потом автоматически перешла в распоряжение мистера Квина. В прошлую ночь она никак не могла заснуть, и только когда наступил серый поздний рассвет, ей удалось совладать со своими страхами. Но Морса (который думал, что разбирается в подобных вещах) очень удивило, что она разрыдалась всего после нескольких минут вполне мирной беседы. Квина она в пятницу видела, это точно. Он продиктовал ей целую пачку писем приблизительно в десять сорок пять утра. С этими письмами она занималась почти всю первую половину дня, потом отнесла их в кабинет Квина и положила в коробку для поступившей корреспонденции. В пятницу днём она его не видела, но тем не менее у неё было ощущение, что он где-то рядом, поскольку она может вспомнить (однако не без старательного подстёгивания), что зелёная куртка Квина висела на спинке одного из кресел, и — да-да! — там лежала записка для неё, с её инициалами «М. Р.», и ещё одна короткая записка («Мистер Бартлет любит, когда ему оставляют записки, сэр»), но она не помнит… что-то вроде… нет. Что-то наподобие «ушёл туда-то» — кажется, так. А как насчёт «буду тогда-то»? Нет, она не могла вспомнить точнее — это было очевидно.

Морс допрашивал её в кабинете Квина. Когда она ушла, он закурил сигарету и принялся обдумывать всё заново. Это было весьма любопытно. Почему эта записка не сохранилась? Квин, должно быть, вернулся, скомкал её… Но корзина для бумаг была пуста. Уборщица! И всё-таки Квин был ещё жив в пятницу около одиннадцати утра. Это уже кое-что.

Льюису было дано задание разузнать у смотрителя, что происходит с мусором, который скапливается в синдикате. И на сей раз ему сопутствовала удача. Два больших чёрных пластиковых мешка с ненужными бумагами стояли в специально отведённом, огороженном месте во дворе, готовые к отправке на свалку, и порыться в бумагах было по крайней мере гораздо более приятным занятием, нежели копаться в мусорных бачках. К тому же сравнительно быстрым. Большинство ненужных бумаг было разорвано пополам, но не скомкано: в основном то были устаревшие формы и несколько первоначальных набросков каких-то мудрёных посланий. Никакой записки от Квина своей личной секретарше не обнаружилось, и Льюис испытал разочарование, поскольку это было главной целью его поисков. Однако ему попалось несколько идентичных записок Бартлета, которые, как почувствовал Льюис, могли представлять какой-то интерес; и он принёс их в кабинет Квина, где застал Морса с прижатой к уху телефонной трубкой, испускавшей отрывистые гудки сигнала «занято». Он получше разгладил одну из записок, и Морс, положив трубку, прочитал её:

Понедельник, 17 ноября

К сведению всех сотрудников

ПРАКТИЧЕСКИЕ ПОЖАРНЫЕ УЧЕНИЯ

Пожарная тревога назначается на полдень, пятницу, 21 ноября. В это время все сотрудники должны прекратить работу, выключить свет и электроприборы, закрыть окна и двери и выйти через главный вход на автостоянку перед домом. Никто не должен оставаться в здании ни по какой причине. Работа в обычном режиме не будет возобновлена, пока все не выйдут на площадку. Поскольку погода, скорее всего, будет сырой и холодной, советую взять пальто и проч., хотя есть надежда, что учения продлятся не более десяти минут. Я прошу и вправе рассчитывать на ваше сотрудничество в этом вопросе.

Подпись: Т. Г. Бартлет (секретарь)

— Каков буквоед, не правда ли, Льюис?

— Кажется, довольно опытен в своём деле, сэр.

— Он не из тех, кто оставляет что-нибудь воле случая.

— Ну и что это, по-вашему, означает?

— Просто я задал себе вопрос, почему он не упомянул в разговоре со мной об этих учениях, вот и всё, — Он улыбнулся себе под нос, и Льюис понял, что это далеко не всё.

— Может, он потому и не сказал, что вы не спрашивали.

— Может быть. Ладно, иди и узнай у него, сохранился ли список присутствовавших на учениях. Как знать, вдруг нам удастся передвинуть смерть Квина с одиннадцати пятнадцати на двенадцать пятнадцать?

Над кабинетом Бартлета горела красная лампочка. Пока Льюис в нерешительности маялся перед дверью, мимо прошёл Дональд Мартин.

— Красный свет означает, что у него кто-то есть, верно?

Мартин кивнул.

— Он бывает очень недоволен, если кто-то из сотрудников его прерывает, но — я хочу сказать… — Видно было, что Мартин чем-то сильно обеспокоен, и Льюис воспользовался случаем (как его научил Морс), чтобы распространить весть о том, что коллегам Квина вскоре предстоит дать ответ на вопрос, где они были и что делали в прошлую пятницу.

— Но зачем? Не думает же он…

— Нет, он-то как раз много думает, сэр.

Льюис постучался к Бартлету и зашёл в кабинет. С несколько недовольным лицом обернулась Моника Хайт, но сам секретарь, милостиво улыбаясь, даже не пожурил за нарушение золотого правила. Отвечая на вопрос Льюиса, он сообщил, что лучше справиться у главного клерка на втором этаже — тот отвечает за операцию в целом и почти наверняка хранит регистрационный лист тех, кто присутствовал на пожарных учениях.

После того как Льюис вышел из комнаты, Моника повернулась и тягостно посмотрела на Бартлета.

— Зачем всё это, Господи?

— Не надо винить полицию за то, что они пытаются выяснить, когда мистера Квина видели живым последний раз. Должен сознаться, я не упомянул об учениях…

— Но он был ещё жив в пятницу днём — в этом никаких сомнений, не так ли? Его машина стояла тут без двадцати пять. Так утверждает Ноукс.

— Да, мне эго известно.

— Вам не кажется, что мы должны немедленно сообщить об этом полиции?

— У меня есть странное подозрение, моя милая, что инспектор Морс способен выяснить гораздо больше, чем хотелось бы некоторым из нас.

Что бы ни означала эта таинственная фраза, Моника сделала вид, что не обратила на неё внимания.

— Вы не думаете, что это может оказаться очень важным, сэр?

— Несомненно. Особенно если они считают, что мистера Квина убили в прошлую пятницу.

— А вы так не считаете?

— Я? — Бартлет посмотрел на неё с любезной улыбкой, — То, что считаю я, не имеет большого значения.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Бартлет замялся и встал из-за стола.

— Если на то пошло, то нет, не считаю.

— В таком случае когда?

Но Бартлет поднёс палец к губам и покачал головой.

— Вы задаёте столько же вопросов, сколько они.

Моника поднялась со стула и направилась к двери.

— И тем не менее, я по-прежнему считаю, что вам надо поставить их в известность о том, что мистер Ноукс…

— Послушайте, — сказал он дружелюбным тоном, — если вам от этого станет легче, я поставлю их в известность сию же минуту. Вы довольны?

Когда Моника Хайт вышла из комнаты, к ней подошёл Мартин и что-то настойчиво зашептал на ухо. Вместе они вошли в кабинет Моники.

Главный клерк хорошо помнил эту учебную тревогу. Всё происходило по плану, и секретарь самолично проверил окончательный список, прежде чем разрешил сотрудникам продолжить работу. Из двадцати шести человек постоянного штата не отметились только трое. Но все они объяснили своё отсутствие: мистер Оглби был в издательстве «Оксфорд юниверсити пресс», одна из машинисток болела гриппом, а один из младших клерков был в отпуске. Против имени Квина стояла жирная галочка, выведенная чёрной капиллярной ручкой. И это было так. Льюис спустился на первый этаж и возвратился к Морсу.

— Льюис, ты заметил, что все в этой конторе пишут чёрными капиллярными ручками?

— Бартлет приучил их к организованности, сэр, даже к тому, какой ручкой писать.

Морс, казалось, пропустил это замечание как несущественное и вновь взялся за телефонную трубку.

— А ведь эта проклятая школа должна иметь больше одной линии, как по-твоему?

Но на сей раз раздались продолжительные гудки, и на звонок ответили почти немедленно. Морс услышал бодрый женский голос с северным акцентом, сообщивший, что говорит школьный секретарь, и поинтересовавшийся, чем можно помочь. Морс объяснил, кто он такой и какая информация ему необходима.

— В пятницу, говорите? Да, помню. Из Оксфорда, верно… Примерно двадцать минут первого. Помню, я взглянула на расписание, а у мистера Ричардсона урок до без пятнадцати час… Нет, нет. Он велел его не беспокоить. Просто попросил меня передать ему… Сказал, что пригласит этим летом мистера Ричардсона поработать на экзаменах… Нет, к сожалению. Я не помню сейчас, как его зовут, но мистер Ричардсон, конечно, знает… Да, да, я уверена, это был он. Квин, правильно. Надеюсь, ничего… Господи помилуй… Могу я сказать об этом мистеру Ричардсону?.. Хорошо… Хорошо, сэр. До свидания.

Морс положил трубку и посмотрел через всю комнату на Льюиса.

— Что скажешь?

— Скажу, что мы делаем успехи, сэр. Сразу после одиннадцати он заканчивает диктовать письма, в двенадцать он на учениях, а двадцать минут первого звонит в эту школу. — Морс кивнул, и воодушевлённый Льюис продолжил: — Чего мне действительно хотелось бы знать — так это когда он оставил записку мисс Ральстон: до или после обеда? А ещё лучше, наверное, попытаться узнать, куда он ходил перекусить.

Морс опять кивнул, но смотрел при этом как бы в никуда.

— Я начинаю сомневаться, что мы на правильном пути. И знаешь почему, Льюис? Я нисколько не удивился бы, если бы… — Зазвенел внутренний телефон, и Морс с интересом выслушал информацию. — Спасибо, что сказали, доктор Бартлет. Вы можете попросить, чтобы он немедленно зашёл ко мне?

Когда вкрадчивый Ноукс начал свой короткий рассказ, Морс задавался вопросом, какого дьявола он сразу доверительно не побеседовал со смотрителем? Ведь прекрасно знал, что на официальных бланках всех без исключения учреждений первым должно бы стоять имя смотрителя. Куда бы ни призвал Морса служебный долг (включая полицейское управление), он убеждался, что именно смотритель, с его странно отталкивающим сочетанием услужливости и угодливости, был тем человеком, чьё расположение ценилось превыше всего, чьё содействие по части ключей, чашки чая, кабинетов и прочих сиюминутностей было абсолютно незаменимо. Приняв это за аксиому, следовало отметить, что Ноукс являлся приятнейшим образчиком своей разновидности.

— Да, сэр, его куртка там висела… я это запомнил очень хорошо, потому что его шкаф был открыт, и я сам его закрывал. Секретарю не нравится, когда шкафы незаперты. В этом вопросе он очень привередлив.

— На его столе лежала записка?

— Да, мы её видели.

— Вы сказали «мы»?

— Я и мистер Руп, сэр. Он был со мной. Дело в том, что…

— Что он тут делал? — спокойно спросил Морс.

— Он хотел видеть господина секретаря. Но доктора Бартлета не было. Я знал это точно, сэр. Поэтому мистер Руп спросил меня, нет ли кого-нибудь из помощников господина секретаря. Дело в том, что он привёз какие-то документы и хотел их кому-нибудь передать.

— И кому же он их в конце концов передал?

— В том-то и дело. Я хотел сказать, сэр, что мы обошли все кабинеты, но никого не застали.

Морс внимательно на него посмотрел:

— Вы совершенно в этом уверены, мистер Ноукс?

— О да, сэр. Мы никого не смогли найти, и тогда мистер Руп оставил бумаги на столе у господина секретаря.

Морс посмотрел на Льюиса, и его брови заметно подскочили.

— Ну-ну. Это весьма любопытно. Весьма любопытно.

Но если это, действительно, было так любопытно, как Морс хотел внушить смотрителю, то дальнейших вопросов это не вызвало. По крайней мере, в данный момент. Всё дело в том, что это сообщение для Морса оказалось совершенно неожиданным, и он теперь сожалел о своём преждевременном решении (до глупости театральном) распространить в офисе слух (который теперь ходит по всему синдикату), что он собирается поговорить с каждым на предмет их перемещений днём в прошлую пятницу. Меньше всего он ожидал, что всем четверым потребуется алиби. Он знал, что Бартлет был в Бенбери. Но где были остальные в ту роковую пятницу? Моника, Оглби, Мартин и Квин. Никого из них не было в синдикате. Вот это да!

— В какое время всё это происходило, мистер Ноукс?

— Примерно в полпятого, сэр.

— А кто-нибудь ещё оставил записку?

— Кажется, нет.

— А мог кто-нибудь из них находиться на втором этаже, как вы думаете?

— Мог, сэр, но… В общем, я пробыл здесь довольно долго. Менял в коридоре перегоревшую лампу, когда вошёл мистер Руп.

Морс, по-видимому, всё ещё был сбит с толку, и Льюис решил ему помочь:

— Мог кто-нибудь быть в туалете?

— Долго ж в таком случае он там сидел! — По слегка презрительной ухмылке, пробежавшей по лицу Ноукса, было совершенно ясно, что он не готов проявлять особенное почтение к предположениям простоватого сержанта, и почти неизбежное «сэр» было нарочито опущено.

— В пятницу днём шёл дождь, верно? — спросил наконец Морс.

— Да, сэр. Шёл дождь, дул ветер. Скверный был денёк.

— Надеюсь, мистер Руп вытер обувь? — бесхитростно поинтересовался Морс.

Впервые Ноукс заметно смутился. Он скрестил руки и спросил, что означает этот вопрос.

— Видели ли вы в тот день хотя бы кого-нибудь — позже, я имею в виду?

— Нет, не видел, сэр. То есть видел, как мистер Квин отъезжал на своей машине примерно в…

— Что-что? — Морс выпрямился и в замешательстве уставился на Ноукса. — Говорите, видели, как он отъезжал?

— Да, сэр. Примерно без десяти пять. Его машина была…

— А других машин уже не было? — прервал его Морс.

— Нет, сэр. Только машина мистера Квина.

— Что ж, спасибо, мистер Ноукс, вы были нам очень полезны. — Морс встал и проводил его до дверей. — И после этого вы никого — совсем никого — не видели?

— Нет, сэр. Разве что самого господина секретаря. Он возвратился в офис примерно полшестого, сэр.

— Понятно. Что ж, большое вам спасибо.

У Морса плохо получалось скрыть сильное волнение. Он еле удержался от того, чтобы поскорей вытолкать Ноукса в коридор.

— Если я смогу быть вам чем-нибудь полезен, сэр, надеюсь, вы… — Ноукс стоял в дверях, подобно вассалу, прощающемуся со своим сеньором. Но Морс его уже не слушал. Тихий голосок в его голове нашёптывал: «Проваливай, раболепный подхалим», однако он добродушно кивнул, и смотритель наконец бочком вышел из кабинета.

— Ну как, Льюис? Что скажешь после этого?

— Надеюсь, мы скоро найдём свидетеля, который видел Квина вечером в пятницу в пабе. Когда заведение уже закрывали на ночь.

— Ты так считаешь?

Но Морса на самом деле совершенно не интересовало, что думает обо всём этом Льюис. Вчера шестерёнки вовсю завертелись, но, как теперь выяснилось, не в том направлении. Пока Ноукс говорил, они временно прекратили вращаться вовсе. А теперь опять понеслись со всё большей скоростью, причём два или три из них бешено жужжали. Морс взглянул на часы и понял, что утро уже миновало.

— Пойдём узнаем, чем они там потчуют из спиртного в этом «Дон Кихоте», а, Льюис?

10

Очень немногие здания, построенные в Оксфорде после Второй мировой войны, были встречены его жителями с одобрением. Наверно, это неудивительно, что публика, избалованная ежедневным созерцанием старинных благородных особняков, испытывала естественное предубеждение против армированного бетона послевоенных построек; а возможно, современные архитекторы — обыкновенные безумцы. Однако в том, что госпиталь Джона Радклиффа на Хединггон-Хилл является одним из наименее вызывающих образчиков современного дизайна, сходились все. Все, кроме, разумеется, тех, кто жил по соседству и в один прекрасный день обнаружил, что их дорогие особняки выглядят карликами на фоне гигантского строения, а садики смотрят теперь не на открытое пространство Мэнор-парка, а на широкое и беспокойное шоссе. Семиэтажный госпиталь построен из глянцевого беловатого кирпича, окна выкрашены шоколадно-коричневой краской, и расположен он на просторной, засаженной деревьями территории, где ярко-синие указатели с белыми крупными надписями направляют новеньких к месту их назначения. Однако новеньких здесь бывает мало, поскольку госпиталь Джона Радклиффа в основном предназначен для безопасного появления на свет младенцев, которым суждено родиться под эгидой Оксфордширского управления здравоохранения, так что почти все будущие мамаши заблаговременно, и не раз, подвергали здесь свои драгоценные эмбрионы проверкам, тестам и обследованиям. И Джойс Гринуэй тоже. Но в её случае («Одном на тысячу», — как сказали врачи) всё произошло не совсем так, как гарантировали гинекологи.

Фрэнк Гринуэй был свободен от работы днём в среду, поэтому он подъехал на стоянку при больнице в час дня. Настроение у него значительно улучшилось, поскольку всё шло к тому, что теперь наконец-то всё образуется. Хотя он до сих пор не мог думать спокойно об идиоте мастере из Коули, который не сообразил вечером в прошлую пятницу передать, что ему звонили из дому, в результате чего Фрэнку казалось, что он бросил жену на произвол судьбы. Это же первенец! Нельзя сказать, что Джойс растерялась: когда она почувствовала, что наступает критический момент, она проявила свойственную ей смекалку и напрямую связалась с госпиталем. Но вспоминать об этом до сих пор было стыдно, и нечего делать вид, будто не стыдно. Ибо когда он наконец прибыл в госпиталь, было полдесятого вечера, и их недоношенный ребёнок — появившийся на свет на три недели раньше срока — уже начал отважную и успешную борьбу за жизнь в отделении интенсивной терапии. Это была не его вина, ведь правда? Но для Фрэнка (имевшего слабое воображение, но развитое чувство сострадания) это было всё равно что опоздать на десять минут на футбольный матч любимой команды и обнаружить, что он пропустил единственный гол в той игре.

Он тоже не был здесь новичком. Двери открылись перед ним автоматически, и он уверенно зашагал по широкому, крытому синим ковром вестибюлю, мимо двух столов справок прямиком к лифту, войдя в который он нажал на кнопку и со свежевыстиранной ночной сорочкой, коробочкой «Чёрной магии» и экземпляром еженедельника для женщин стал подниматься на шестой этаж.

И Джойс и ребёночек по-прежнему находились в отдельной палате — с подозрением на желтуху («Нет повода для беспокойства, мистер Гринуэй»), и Фрэнк в очередной раз вошёл в комнату под номером двенадцать. Почему он испытывал лёгкую робость — он и сам понять не мог; однако он прекрасно знал, что у него есть все поводы для продолжающихся опасений. Доктора твёрдо настаивали, чтобы он пока ничего не рассказывал об этом («Ваша жена ещё очень слаба, мистер Гринуэй»), Впрочем, она и так скоро узнает, просто не может не узнать. Однако он охотно согласился подыграть врачам, а сестра обещала предупредить каждого из навещавших Джойс («Послеродовый период очень сложен, мистер Гринуэй»). И ни одного номера «Оксфорд мейл», разумеется.

— Ну, как ты, любимая?

— Отлично.

— А маленький?

— Отлично.

Они расцеловались и скоро перестали стесняться.

— Приходил телевизионщик? Хотела тебя вчера об этом спросить.

— Пока нет, любимая. Но он всё починит — не бойся.

— Надеюсь. Долго я здесь не пробуду — ты это понимаешь?

— Да не беспокойся ты об этом телевизоре.

— А кроватку ты уже поставил?

— Повторяю: перестань волноваться. Ты должна скорее стать на ноги и присматривать за парнем — это всё, что от тебя требуется.

Она счастливо улыбнулась, и, когда он поднялся и обнял её одной рукой, она с любовью припала к его плечу.

— Забавно, не правда ли, Фрэнк? Мы приготовили имя только для девочки. Ведь мы были уверены, что это будет Девочка.

— Да-a. Хотя я думал… Что, если Саймон? Прекрасное имя, как тебе? Саймон Гринуэй — правда неплохо? Звучит Достойно. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да. Видимо, да. Впрочем, для мальчика есть много чудесных имён.

— Например?

— В общем… Знаешь нашего соседа внизу, мистера Квина? Его зовут Николас. Хорошее имя, как тебе оно? Николас Гринуэй. Мне очень нравится, Фрэнк.

Пристально наблюдая за его лицом, Джойс могла поклясться, что возникло нечто такое. На мгновение она испытала приступ паники. Но он не мог знать. Это всё её виноватое сознание: она воображала Бог весть что.

В «Дон Кихоте» было довольно пустынно, когда они сели за столик в самом дальнем от стойки бара углу, и Льюис никогда ещё не видел, чтобы Морс проявлял столь очевидное равнодушие к пиву, которое он никак не мог допить, точно старая дева — рюмку домашнего вина на утреннике в церкви. Они сидели молча вот уже несколько минут, и первым нарушил молчание Льюис:

— Думаете, мы продвинулись в расследовании, сэр?

Морс, казалось, глубоко задумался над вопросом.

— Полагаю, да. Продвинулись.

— И уже есть какие-нибудь мысли?

— Нет, — солгал Морс. — Надо собрать побольше фактов, прежде чем заниматься гипотезами. Да… Послушай, Льюис, я хочу, чтобы ты пошёл и поговорил с этой, как там её, с домработницей. Знаешь, где она живёт?

Льюис кивнул.

— И можешь ещё позвонить миссис Джардайн — правильно? — владелице дома. Возьми мою машину: думаю, я пробуду в синдикате весь день. Вечером за мной заедешь.

— Вы хотите, чтобы я узнал что-нибудь особенное?..

— Господи Иисусе! Тебе сиделку не подать, чтобы сопли вытирала? Выясни всё, что сумеешь, чёрт тебя дери! Ты знаешь об этом деле столько, сколько я!

Льюис откинулся назад и ничего не сказал. На себя он сердился гораздо больше, чем на инспектора, и допивал свою пинту в молчании.

— Ну, тогда я поеду, сэр? И мне ещё хотелось бы заскочить домой, если вы не возражаете.

Морс сделал неопределённый жест, и Льюис поднялся, чтобы уйти.

— Дали бы вы мне ключи от машины.

Морс почти не прикасался к пиву, и со стороны казалось, что он с необычайным вниманием рассматривает пол у себя под ногами.

Миссис Фарт убирала первый этаж дома номер один по Пайнвуд-клоуз уже несколько лет, и для вереницы одиноких мужчин, снимавших комнаты у миссис Джардайн, она стала чуть ли не частью арендованной собственности. Большинство из них пребывали в поисках чего-то лучшего и редко останавливались надолго; но все они были довольно милы. Главным образом грязь скапливалась на кухне, и хотя она чистила и пылесосила остальные комнаты, её основной задачей являлась именно кухня, где она обыкновенно проводила полчаса, отмывая плиту, и ещё полчаса утюжила сорочки, нижнее бельё и носовые платки, то, что каждую неделю подвергалось стирке в ближней прачечной. Работа отнимала около двух часов в день — редко больше, а часто даже немного меньше. Но она всегда брала как за два часа, и никто из постояльцев никогда не возражал. Ей нравилось выполнять свои обязанности, когда никого не было дома. У Квина она работала по пятницам, с трёх до пяти.

Это по поводу бедного мистера Квина, догадалась она, пригласила войти и вкратце рассказала то, что знала. Обычно она заканчивала и уходила раньше, чем он возвращался с работы. Но в прошлую пятницу ей нужно было сходить в Кидлингтонский центр здоровья за мистером Фартом. У него был бронхит, и ему было назначено в тот день прийти на приём к доктору в половине пятого. Но погода так испортилась, что она велела ему оставаться дома. Поэтому пошла сама за новым рецептом для мистера Фарта, заглянула в аптеку и потом отправилась домой и выпила чаю. К Квину она пришла во второй раз примерно четверть седьмого и пробыла там около получаса, закончив глажение.

— Вы ведь ему оставляли записку, верно, миссис Фарт?

— Я подумала, что он будет беспокоиться, почему я не закончила.

— Это было около четырёх часов, вы сказали?

Она кивнула и вдруг разнервничалась. Бедный мистер Квин умер в пятницу вечером, сразу после её ухода, да?

— Мы обнаружили записку в мусорной корзине, миссис Фарт.

— А где же ещё, сэр? Он её, наверно, скомкал и выкинул.

— Разумеется, — Льюис поймал себя на мысли, что нуждается в участии Морса, но он прогнал эту мысль. Начали проклёвываться интересные идеи. — Вы оставили записку в гостиной?

— Да. На серванте. Я всегда там оставляю записки в конце месяца — отработав четыре недели, вот.

— Ясно. А можете вспомнить, машина мистера Квина была в гараже, когда вы вернулись?

— Нет, сержант, к сожалению. Шёл дождь, я ехала на велосипеде что есть мочи. Да и к чему мне заглядывать в гараж?

— Значит, вы не видели мистера Квина?

— Нет, не видела.

— Ясно. Ну ничего. Естественно, мы озабочены…

— Значит, вы думаете, что он умер в пятницу вечером?

— Нет, я ничего не говорил. Но если мы сумеем установить, в какое время он возвратился из офиса — это нам здорово поможет. На данный момент мы считаем, что он вообще не возвращался домой в пятницу вечером.

Миссис Фарт посмотрела на него с озадаченным видом.

— Зато я могу вам сказать, в котором часу он вернулся домой.

В комнате вдруг стало очень тихо, и Льюис поднял напряжённый взгляд, оторвавшись от своих записей.

— Повторите, что вы сказали, миссис Фарт?

— Да-да, сержант. Я оставила ему эту записку, и он её видел.

— Видел, говорите?

— Да, обязательно видел. Вы сами только что сказали, что нашли её в мусорном ведре.

Льюис погрузился в мягкий диван, и его возбуждение улеглось.

— Боюсь, он мог обнаружить вашу записку в любое другое время, миссис Фарт.

— Да нет же, вы не понимаете. Он видел записку перед тем, как я пришла во второй раз в четверть седьмого.

Льюис опять словно застыл и внимательно слушал.

— Видите ли, он оставил мне ответную записку, потому-то…

— Он оставил вам записку?

— Да. В ней говорилось, что он пошёл по магазинам, что-то наподобие. Я точно не помню — но что-то в этом роде.

— Значит, вы… — вновь начал Льюис, — вы оставили записку в четыре и возвратились в четверть седьмого, говорите?

— Верно.

— И вы думаете, что он заходил домой? Когда? Примерно в пять?

— Видимо, да. Обычно он приходит с работы приблизительно в это время.

А вы уверены, что записка предназначалась вам?

— О да. Он обратился ко мне по имени.

— А можете вы… Можете вспомнить точнее, что именно там говорилось?

— Вряд ли. Но вот что я вам скажу, сержант: она, может быть, сохранилась у меня до сих пор. Наверно, я положила её в передник. Я всегда ношу передник…

— Постарайтесь найти эту записку.

Пока миссис Фарт ходила на кухню, Льюис молился всем известным ему богам, чтобы они сжалились над ним, и, когда она вернулась и протянула ему маленький, сложенный вдвое листок бумаги, от облегчения у него закружилась голова. Он прочитал его с благоговейным трепетом друида, задумавшегося над священными руинами:

М-с Ф.

Ушёл за покупками — ненадолго. Н. К.

Короче не придумаешь, и это слегка озадачило Льюиса. Однако он не сомневался в огромной важности записки.

— Тут говорится: «за покупками». Странное время для похода по магазинам, не так ли?

— Да нет же, сэр. Супермаркет по пятницам работает до девяти вечера.

— Вы имеете в виде супермаркет «Кволити»?

— Да, сэр. Он прямо за домом. К нему ведёт тропинка, на которую можно выйти из сада через упавшую изгородь.

Пять минут спустя Льюис сердечно поблагодарил добрую женщину и ушёл. Старик Морс, ей-богу, будет доволен!

В начале второго Моника вошла в бар. Она заметила Морса сразу же (хотя он сделал вид, что не замечает её) и, взяв джин с кампари, прошла через зал и встала за его спиной.

— Вам что-нибудь принести, инспектор?

Морс поднял голову и отрицательно покачал головой.

— Сегодня я воздерживаюсь от пива.

— А вчера совсем наоборот.

— Да неужели?

Она села рядом и приблизила губы к его уху:

— Я почувствовала запах.

— От вас тоже порядочно несло, — парировал Морс, но он знал, что сейчас не получится высокого романа. Он умел различать знаки за добрую милю.

— Почему-то я подумала, что найду вас здесь.

Морс неопределённо пожал плечами:

— Что вы имеете мне сообщить?

— Вижу, вы любите сразу брать быка за рога.

— Временами.

— В общем… Это насчёт пятницы.

— Новости распространяются быстро.

— Вы хотели знать, что каждый из нас делал днём в ту пятницу, верно?

— Допустим. Получается, что никого из вас не было на работе. Тогда где вы были?

— Ну, насчёт остальных не знаю. Впрочем, нет, это не совсем так. Понимаете, о Господи! Как мне об этом трудно говорить! Я отсутствовала всю вторую половину дня и, в общем… Я была не одна. Полагаю, рано или поздно вы узнаете, с кем именно, не так ли?

— Думаю, я уже знаю, — спокойно промолвил Морс.

Моника помрачнела лицом.

— Вы не можете знать. Вы успели поговорить…

— С мистером Мартином? Нет пока. Но намерен это сделать в скором времени и полагаю, что он поведает мне всё без утайки, с обычной для него долей смущения и неохоты. И возможно, с некоторой опаской. Ведь он женат?

Моника приложила ладонь ко лбу и печально качала головой.

— Вы ясновидец?

— Если бы так, я решал бы свои проблемы гораздо быстрее.

— Так мне рассказывать? — Она смотрела на него с жалким видом.

— Не сейчас. Я предпочёл бы узнать об этом от вашего друга. Лжец из него никудышный. — Он встал и посмотрел на её пустой стакан, — Джин с кампари?

Она кивнула и поблагодарила его. И пока Морс ходил к стойке бара, она закурила вторую сигарету и сделала глубокую затяжку. Её безупречно выщипанные брови сошлись в обеспокоенной гримасе. Что ей делать, если он?..

Морс вскоре вернулся и аккуратно поставил стакан на подставку.

— Теперь понятно, что вы имели в виду, говоря о дорогостоящих вкусах, мисс Хайт.

Она подняла глаза и жалко улыбнулась.

— А вы… вы не хотите присоединиться?

— Нет. Не сейчас, благодарю вас. На этой неделе я, видите ли, занят немного больше, чем обычно. Мне надо расследовать убийство. Кроме того, я не якшаюсь с профурсетками.

После того как он ушёл, Моника почувствовала себя глубоко несчастной. Её мысли бесцветной массой дрейфовали по пасмурным водам. Он обошёлся с ней очень жестоко! Не далее как вчера она испытала в его компании неожиданно радостное тепло. Но как она ненавидела его теперь!

Морс тоже был далёк от того, чтобы быть довольным собой. Не следовало ему поступать с ней столь бессердечно. Это было неумно — ревновать, подобно юнцу! Ведь он видит её всего второй раз в жизни. Конечно, можно вернуться и взять ей ещё одну порцию. Извиниться перед ней. Да, он мог это сделать. Но не сделал. Ибо к ревности примешивался ещё один мотив: интуитивно он чувствовал, что Моника сказала ему неправду.

11

Если не считать того, что миссис Гринуэй, жиличка со второго этажа, вечером в прошлую пятницу разрешилась мальчиком, Льюис не узнал от миссис Джардайн ничего нового. Она не смогла добавить ничего интересного к показаниям, которые дала накануне констеблю Диксону, и Льюис задержался с ней не более десяти минут. Однако какого успеха он добился чуть раньше! Вот это да! И когда в тот же день он излагал Морсу свою беседу с миссис Фарт — и преподнёс свой сюрприз, — он был весьма собой доволен. Между тем Морс реагировал довольно вяло: долго и трудно всматривался в короткую записку Квина, но в основном казалось, что он поглощён совсем другими мыслями.

— Верно, вы не очень довольны жизнью, сэр.

— Большинство людей проводят жизнь в тихом отчаянии.

— Ну, если даже это вас не взбодрило…

— О чём ты говоришь? Перестань валять дурака! — Морс почти физически постарался стряхнуть с себя мизантропическое настроение и ещё раз взглянул на записку, — Я и сам не мог бы сработать лучше.

Он произнёс эти слова легкомысленным тоном, но Льюис знал, что это обман.

— Давайте разберёмся, сэр.

— Что тебе от меня надо?

— О чём бы спросили её вы на моём месте?

— О том же, о чём и ты, — я же тебе сказал.

— И всё?

Морс, казалось, тщательно раздумывал над ответом:

— Ну, может быть, прояснил бы ещё пару вопросов.

— Например?

— Возможно, я поинтересовался бы у неё, заглядывала ли она в мусорную корзину.

— Вы это серьёзно? — разочарованно произнёс Льюис.

— Возможно, спросил бы у неё, не попадалась ли ей на глаза зелёная куртка Квина.

— Но… — Льюис не успел закончить фразу.

— И уж точно поинтересовался бы, горел ли в тот день обогреватель.

Льюис начал улавливать направление мыслей Морса. Он медленно кивнул самому себе:

— Видимо, нам придётся встретиться с ней ещё раз.

— Да, — спокойно сказал Морс, — мы обязательно с ней поговорим. Ведь это не проблема, верно? Главное предположение состоит в том, что Квин, получается, был жив примерно до шести вечера. Любопытно… — Его мысли опять уплыли далеко-далеко, но вдруг он выпрямился и достал свой «паркер», — У нас здесь ещё много работы. Сиди, попивай пиво да наблюдай, вернётся ли он после обеда.

— Кого вы имеете в виду, сэр?

— Я только что сказал тебе — Мартин. Ты что, оглох?

Пока Мартин мучительно подтверждал рассказ Моники, выражение лица Морса напоминало мину человека, к носу которого поднесли тухлое яйцо. Они покинули офис примерно десять минут второго. Нет, не вместе — каждый в своей машине. Да, поехали домой к Монике. Да, легли в постель. (Гнилое, смрадное яйцо!) Вот и всё, на самом деле. (Всё! Господи! Вот и всё, сказал он.) — В котором часу вы ушли из её дома?

— Примерно без четверти четыре.

— И больше не возвращались в офис?

— Нет, я сразу поехал домой.

— Приятная неожиданность для вашей супруги.

Мартин промолчал.

— Льюис! Ступай к мисс Хайт. Ты слышал, что говорит этот человек. Узнай, что скажет она, и сравни их показания.

Когда Льюис вышел, Морс повернулся к Мартину и пристально посмотрел ему в глаза:

— Ловкий же вы бабник, а?

Молодой человек печально помотал головой:

— Вовсе нет, поймите, господин инспектор. Я изменил жене только с Моникой, больше ни с кем.

— Вы её любите?

— Не знаю. Наша связь, она… Не знаю, господин инспектор. Она… Ах, да разве теперь это имеет значение!

— Почему вы ушли от неё так рано?

— Из-за Салли. Это дочь Моники. Обычно она возвращается из школы в четверть пятого.

— И вам не хотелось, чтобы она увидела, как вы забавляетесь с её матерью, не так ли?

Мартин поднял на Морса несчастный взгляд:

— Вы ни разу не изменяли жене, господин инспектор?

Морс отрицательно потряс головой:

— Нет, парень, ни разу. Дело в том, что мне некому изменять.

— Я могу надеяться… что всё это останется между нами?

— Можете. Если только…

— Если что? — В глазах Мартина появилась тревога, но Морс не сделал ничего, чтобы её рассеять.

— Скажите, эта девушка, Салли, — она учится в оксфордской школе?

— Да, в оксфордской средней школе.

— С экзаменами немножко неудобно получается, верно? Учитывая место работы её матери…

— Нет, вы не совсем понимаете, инспектор. Наша команда вообще не занимается экзаменами в Англии.

— А кто занимается экзаменами в оксфордских школах?

— Видимо, местные органы образования.

После того как Мартин ушёл, Морс позвонил в управление полиции и дал подробные указания констеблю Диксону. Он всё ещё улыбался, когда возвратился Льюис.

— Сэр, она подтверждает всё, что сказал Мартин.

— Точно?

— Вы сомневаетесь?

— А что, похоже?

— Вы им не верите?

— Если на то пошло, Льюис, то они пара отпетых лжецов. Впрочем, я могу ошибаться. Как ты знаешь, со мной это часто бывает.

Его лицо приобрело самодовольно-пренебрежительное выражение, которое многие находили одной из наименее привлекательных черт старшего инспектора, и Льюис решил не унижать себя дальнейшим углублением в его беспардонную логику. Что до самого Льюиса, то он верил Мартину и Монике, а кичливый Морс пускай ворчит, если ему нравится.

— Ты слышишь меня, Льюис?

— Простите, сэр?

— Да что с тобой сегодня, чёрт возьми? Я сказал: ступай и позови Оглби. Можешь оказать мне эту маленькую любезность?

Льюис вышел, хлопнув дверью, и направился по коридору.

В прошлый раз, когда состоялось их очное знакомство, Морс успел перекинуться с Оглби всего несколькими фразами, тем не менее он проникся неосознанным расположением к этому человеку, и это впечатление укрепилось, когда Оглби информативно, со знанием дела стал рассказывать о работе синдиката.

— А как у вас обстоят дела с секретностью? — осторожно поинтересовался Морс, точно робкий конькобежец, пробующий лёд.

— Это, конечно, причиняет постоянную головную боль. Но каждый отдаёт себе отчёт, поэтому проблема решается как бы сама собой, если вам понятно, что я имею в виду.

Морсу, кажется, было понятно.

— У меня сложилось впечатление, что ваш начальник — дока по этой части.

— Пожалуй, вы правы.

Морс пытливо на него посмотрел. Он не ошибся — это правда, что в реплике Оглби промелькнула ирония, быть может, даже ревность?

— И у вас ни разу не было злоупотреблений по этой части?

— Я бы этого не сказал. Впрочем, это совсем другой вопрос.

— Вот как?

— Видите ли, если экзаменующийся решится сплутовать в аудитории, где происходит экзамен, — списывая ли у соседа, взяв ли с собой шпаргалки, — это непременно заметит дежурный преподаватель, который за всем внимательно следит и сообщает обо всём подозрительном непосредственно нам.

— Такое бывает?

— Раза два-три в год бывает.

— И как вы в таких случаях поступаете?

— Мы аннулируем результаты экзаменов провинившегося кандидата по всем предметам.

— Ясно. — Морс решил подъехать с другого бока. — Билеты рассылаются до экзаменов, верно?

— Разумеется, иначе как же их проводить?

Морс понял, что задал глупый вопрос, и поспешил оправдаться:

— Нет, я имел в виду: вдруг кто-то из преподавателей окажется нечист на руку?

— Опросные листы высылаются непосредственно экзаменационным департаментом, а потом их раздают главам наших центров, а не отдельным преподавателям.

— Тогда возьмём директора школы. Если он окажется мошенником — скажем, вскроет пакет и покажет билеты своим ученикам…

— Уж лучше тогда директору сразу сделать себе харакири.

— Хотите сказать, что вам об этом стало бы известно?

Оглби улыбнулся:

— Да, слава Богу. У нас есть экзаменаторы и наблюдатели, которые учуют нечто подобное за милю. Понимаете, мы получаем годовые отчёты с указанием процента сдавших экзамен по каждому предмету, поэтому нам известно, что за учащихся мы экзаменуем, каков уровень подготовки в той или иной школе, и так далее. Но главное даже не в этом. Подобно каждой организации, ведающей публичными экзаменами, мы регулярно проверяем наши центры, и они должны отвечать довольно высоким стандартам неподкупности и административной состоятельности, прежде чем получат право принимать экзамены.

— Значит, вы регулярно делаете проверки в школах?

— О да!

— Именно такой деятельностью занимается в Аль-Джамаре мистер Бланд?

Морс внимательно следил за Оглби, но заместитель секретаря безмятежно продолжал плавание.

— Да, помимо всего прочего. Он является ответственным за административную часть в целом.

Морс решил, что надо попробовать подойти к этому вопросу с другой стороны, и вновь осторожно Начал нащупывать путь по скользкому льду.

— Возможно ли, чтобы кто-то из посторонних, скажем уборщица, залез в шкафы в вашем офисе? И взял оттуда те бумаги, какие ему нужны?

— Чисто технически, я думаю, это возможно. Если у этого человека есть ключи, если он знает, где искать, если он знаком со сложной системой нумерации материалов и обладает достаточным интеллектом, чтобы понять разнообразные поправки и значки. Далее: он конечно же должен снять копию. Каждая страница корректуры и сверки тщательнейшим образом пронумерована, и никто не может просто так похитить ни одного листа.

— Гм-м. А как насчёт экзаменаторов? Что, если они выставят общий высокий балл какому-нибудь прохиндею, который туп как бревно?

— Боюсь, ничего не выйдет. Проходные баллы, выставляемые за каждую отдельную работу, сверяются с общей ведомостью.

— Ну а вдруг экзаменатор оценит высоким баллом каждый ответ, даже если это полная чушь?

— Если бы он так поступил, его выгнали бы поганой метлой много лет назад. Понимаете, экзаменаторов самих проверяет бригада так называемых наблюдателей, которые пишут рапорты на всех членов различных педагогических коллективов после каждого экзамена.

— Но и наблюдатели могут…

Нет, Морс решил не продолжать. Он пришёл к пониманию, что всё не так просто, как ему казалось вначале.

Но Оглби закончил его мысль:

— О да, инспектор. Если один из представителей верхушки захочет сплутовать, это будет сделать гораздо легче, в самом деле. Но почему вы задаёте мне все эти вопросы?

Морс на мгновение задумался, а затем объяснил:

— Мы ищем мотив убийства Квина, сэр. Разумеется, существует тысяча и одна возможность, но мне просто интересно — вдруг он раскрыл чьи-то махинации, и в этом всё дело. В любом случае вы мне здорово помогли.

Оглби встал, чтобы удалиться, и Морс тоже поднялся с кресла.

— Я уже спрашивал остальных, что они делали днём в прошлую пятницу. Полагаю, вас тоже надо спросить. Если вы, конечно, сможете вспомнить.

— О да. Это достаточно просто. Утром я ездил в издательство «Оксфорд юниверсити пресс», довольно поздно пообедал в ресторане «Берни» с заведующим типографией и возвратился около, да, около половины четвёртого. Кажется, так.

— И остальное время вы провели у себя в кабинете?

— Да.

— Вы в этом уверены, сэр?

Оглби легко выдержал его взгляд.

— Вполне.

Морс помялся, раздумывая, выложить ли свой козырь сейчас или сделать это в другой раз.

— В чём дело, инспектор?

— Мне несколько неловко, сэр, об этом говорить, но я выяснил из… из других источников, что в пятницу после обеда вас здесь не было.

— Что ж, значит, ваши источники лгут.

— А может, вы ненадолго отлучались? Ну, поднялись наверх к главному клерку или за чем-нибудь ещё?

— Я не выходил из своего кабинета. Может, и правда поднимался на второй этаж, не припомню. А если и так, это ' заняло самое большее одну-две минуты.

— В таком случае что вы скажете, сэр, если некто готов подтвердить, что в пятницу между четвертью пятого и без четверти пять вас здесь не было?

— Скажу, что этот некто ошибается, господин инспектор.

— Но что, если он будет настаивать?

— Значит, он лжец, — с безмятежной улыбкой промолвил Оглби и мягко прикрыл за собой дверь.

Или ты лжец, подумал Морс, оставшись один. И хотя ты этого не знаешь, друг мой Оглби, целых два человека заявляют, что тебя здесь не было, а если не было, то где же ты, чёрт возьми, был?

12

Полицейская машина — белая, с широкой бледно-синей полосой на борту — стояла у тротуара, а констебль Диксон стучался в элегантный особняк в Олд-Марстоне. Дверь немедленно отворила модно одетая, красивая женщина.

— Мисс Хайт?

— Да?

— Ваша дочь дома?

Мисс Хайт прыснула совсем по-девчоночьи:

— Не смешите, мне всего шестнадцать лет!

Диксон сам туповато улыбался, принимая приглашение юной леди пойти в дом.

— Вы по поводу мистера Квина, верно? Жуть, только подумать. Он работал с мамой в одной конторе!

— Вы когда-нибудь встречались с ним, мисс?

— Нет, к сожалению.

— Он ни разу к вам не приходил?

Она прыснула опять:

— Нет, если только мамочка не приводила его сюда, пока я корпела в школе.

— Но она ведь этого не делала, не так ли?

Девочка радостно просияла:

— Вы ещё не знаете мою маму!

— А почему вы сегодня не в школе, мисс?

— А, у меня опять экзамены! Я сдавала их летом, но боюсь, не подготовилась как следует.

— А какие предметы вы сдаёте?

— Анатомию, французский и математику. Сегодня утром спихнули вторую письменную. Такая гадость. Хотите взглянуть?

— Не сейчас, мисс. Я… э-э… так просто поинтересовался, почему вы не в школе, вот и всё.

Это прозвучало не слишком умно.

— Нас всегда отпускают, когда нет экзамена. Здорово, правда? После перерыва на обед я свободна.

— И вы всегда идёте сразу домой? Я имею в виду, когда свободны?

— А что же ещё мне делать?

— Наверно, зубрите?

— Немножко. Но больше я смотрю телек. Знаете, разные детские программы. Очень хорошие, серьёзно. Иногда мне кажется, что я так и не стала взрослой.

Диксон почувствовал, что на это не следует возражать.

— Получается, что в последнее время вы всё больше сидите дома?

— В основном. — Она посмотрела на него невинным взглядом. — Завтра опять буду дома.

Диксон неловко кашлянул. Отчасти он уже выполнил поручение Морса.

— Я как-то смотрел один из этих детских фильмов. Про собаку. В прошлую пятницу, кажется.

— Да, я видела. Проплакала почти до самого конца. А вы тоже плакали, когда смотрели?

— Согласен, мисс, слезу вышибает. Но не буду отвлекать рас от занятий. Собственно, я хотел поговорить с вашей мамой.

— Но вы сказали, что хотели видеть меня!

— Боюсь, произошла небольшая путаница, мисс. Я почему-то подумал… — Он не закончил и встал. Неплохо получилось. Диксон решил, что старший инспектор останется им доволен.

В семь вечера в тот же день Морс сидел один у себя в кабинете. Из единственной на всю комнату лампы лился резкий белый свет, а единственный жёлтый фонарь на дворе за незашторенным окном только подчёркивал черноту ночи. Порой в такие вечера Морсу очень хотелось, чтобы дома его кто-то ждал — жена, приготовившая для него тёплые домашние тапочки. Порой в такие вот вечера расследуемое убийство казалось ему ужасным, жестоким… Диксон доложил о своём визите к Салли Хайт, и силуэты на самой дальней стене тёмной пещеры стали приобретать более чёткие очертания. Моника ему солгала. И Мартин солгал. Многое говорило за то, что Оглби тоже солгал. Неужели и Бартлет лжёт, как остальные? Коренастый, осторожный маленький Бартлет, аккуратный, точно метроном. Если он убил Николаса Квина…

На целых полчаса Морс дал своим мыслям полную свободу, словно похотливым кроликам в необузданном совокуплении. Но затем он резко прекратил всё это. Ему требовались новые факты. И факты глядели на него оттуда и отсюда: из тёмно-синего пластикового пакета с содержимым карманов Квина, из зелёной куртки Квина, из описи, составленной Льюисом. Морс освободил стол и принялся за работу. Карманы Квина не принесли никаких неожиданностей и почти не вызвали интереса: бумажник, несвежий носовой платок, блокнот (без единой записи), полпачки «Поло», сорок три с половиной пенса, розовая расчёска, билет в кино с оторванной половинкой, две чёрные капиллярные ручки, полоска марок общества «Зелёный щит» потёртого вида и распечатка из банка «Ллойд» (саммертаунского отделения), из которого явствовало, что на текущем счёте Квина лежит сто четырнадцать фунтов стерлингов. Вот и всё, что было. Морс аккуратно разложил все предметы перед собой и несколько минут сидел, изучая их, пока наконец не взял листок бумаги и не составил подробную опись. Да-а. Эта мысль промелькнула у него в голове несколько раньше. Решительно странно… Затем он взял куртку с капюшоном и вытащил из боковых карманов очередную порцию предметов: ещё один несвежий носовой платок, ключи от машины, чёрный чехол для ключей, два древних лотерейных билета, ещё двадцать три пенса и адресованный Квину пустой белый конверт, на клапане которого карандашом было написано «Боллокс». «Ну-ну», — пробормотал Морс про себя. Его похотливые кролики могли на славу порезвиться со всем этим, но он решил не давать им никакого шанса. И снова с величайшей точностью описал каждый предмет и откинулся на спинку кресла. Всё именно так, как он предполагал, но отправляться в опустевшие комнаты на Пайнвуд-клоуз уже поздно. Да и страшновато.

Покончив с общим описанием лежащих перед ним вещественных улик, Морс приступил к обстоятельному осмотру каждого предмета в отдельности. Во-первых, бумажник: внутри водительские права, членский билет научного общества, расчётная карта банка «Ллойд», просроченный рецепт на отоспорон, счёт за прошлый месяц, синяя карточка амбулаторного больного в отделении госпиталя Джона Радклиффа, пятифунтовая банкнота, три бумажки по одному фунту и фирменная визитка синдиката, на которой было написано два телефонных номера. Морс поднял трубку и набрал первый, но в ухе раздались лишь продолжительные монотонные гудки. Тогда он набрал второй номер.

— Алло? Моника Хайт на проводе.

Морс спешно положил трубку на рычаг. Это было неприлично с его стороны, он это знал, однако он опасался, что Моника не слишком обрадуется ему в данную минуту; Ни ему, ни констеблю Диксону. И всё-таки он не переставал гадать, что за взаимоотношения сложились в синдикате.

Его внимание теперь привлекла правая половинка билета в кино. Клочок коричневой бумаги. Наверху стоял номер 102, ниже слово «амфитеатр», и вдоль правого края снизу вверх сбегали цифры 93550. На обратной стороне билета — печать в форме пентаграммы. Необходимо выяснить, какой это кинотеатр, подумал Морс. Вероятно, этим займётся Льюис… И вдруг его осенило. Дурак из дураков! Поперёк верхней части стоял вовсе не номер сто два. Между «О» и двойкой можно было разглядеть небольшой зазор, и название кинотеатра встало перед глазами Морса: STUDIO 2. Он знал это место — на Уолтон-стрит. Морс взял купленный накануне номер «Оксфорд мейл» (в котором кратко сообщалось об убийстве Квина). Он полистал газету и обнаружил, что вторник — этот тот день, когда критики делают для жителей Оксфорда обзор качественного уровня развлечений, доступных в настоящее время. Да, вот то, что он искал:

Легко понять, почему демонстрацию «Нимфоманки» в «STUDIO 2» продлили ещё на неделю. Аффектированные поклонники собирались толпой, чтобы поглазеть на шведскую секс-бомбу Ингу Нильсон, исправно показывающую свою грудь обхватом в сорок дюймов. Толпа осталась очень довольна.

Морс читал обзор со смешанным чувством. Очевидно, критики ещё не перешли на метрическую систему мер. А этот отдельно взятый аффектированный поклонник не мог даже правильно написать слово. Но большегрудая Инга представлялась Морсу весьма лакомым кусочком и, несомненно, многим ему подобным. Особенно если босс в пятницу днём был в разъездах. Морс взял телефонный справочник, нашёл нужный номер и попросил к телефону администратора, который, к удивлению Морса, оказался администраторшей.

— О да, сэр. Происхождение каждого нашего билета можно проследить. Коричневый, вы говорите? Амфитеатр? О да. Мы наверняка сумеем вам помочь. Понимаете, все билетные книги у нас пронумерованы, и мы регистрируем, какие номера проданы на дневной сеанс, затем на шесть и потом на девять вечера. Вы знаете номер?

Морс назвал номер и почувствовал необычное возбуждение.

— Одну минуту, сэр. — Одна минута превратилась в три или четыре, и Морс нервно поигрывал справочником. — Вы меня слушаете, сэр? Да, всё верно. В прошлую пятницу. Это один из первых билетов, проданных на этот сеанс. Кинотеатр открывается четверть второго, а показ начинается полвторого. Первый билет в амфитеатр был под номером 93543, так что ваш билет куплен в первые пять — десять минут, так я думаю. Обычно ещё до открытия у дверей собирается человек пятьдесят.

— Вы совершенно уверены в том, что мне сообщили?

— Абсолютно, сэр. Если хотите, можете приехать и сами проверить, — У неё был молодой, приятный голос.

— Может, и приеду. Какой у вас сейчас идёт фильм? — Ему показалось, что вопрос прозвучал достаточно невинно.

— Думаю, не в вашем вкусе, инспектор.

— Как знать, мисс.

— Миссис, — поправила та, — но если надумаете прийти, позовите меня, и я прослежу, чтобы для вас нашлось свободное место.

Морс печально спросил себя, скольким ещё дарёным коням он будет заглядывать в зубы. Но это было вовсе не так. Он просто боялся, что его там увидят. Вот если бы она сказала…

Но она говорила нечто иное, и Морс выпрямился на стуле, как свечка.

— Видимо, я должна вам сообщить, господин инспектор, что на прошлой неделе мне задали точно такой же вопрос и…

— Что? — почти крикнул он в телефонную трубку, но потом его голос стал очень спокойным. — Повторите ещё раз, что вы сказали, будьте добры.

— Я сказала, что кто-то на прошлой неделе…

— Когда именно это было, вы не помните?

— Не совсем. Погодите, я должна вспомнить. Не так часто мне задают…

— Может, в пятницу? — Морс был нетерпелив и возбуждён.

— Не знаю. Стараюсь вспомнить. Это было днём, я уверена, потому что дежурила в кассе, когда зазвенел телефон, и я ответила на звонок сама.

— В начале или в конце дня?

— Скорее в конце. Погодите. Думаю, это было… Погодите… — Морс услышал какой-то глухой разговор, потом голос администраторши опять зазвучал в его ухе, — Инспектор, думаю, это было ближе к вечеру, где-то так. Может быть, часов в пять. Простите, что не могу…

— А это могло быть в пятницу, как вы думаете?

— Да-а. А может, в субботу. Я просто не помню…

— С вами говорил мужчина?

— Да. У него был приятный голос. Культурный… Вы понимаете, что я имею в виду?

— О чём он вас спрашивал?

— Знаете, это довольно забавно. Он представился детективным писателем и попросил уточнить кое-какие детали.

— Что за детали?

— Кажется, он сказал, что на билете, который находит его детектив, должен быть проставлен номер. Ему хотелось выяснить, сколько знаков бывает в номере, и всё в таком духе.

— И вы ему сказали?

— Нет, не сказала. Велела ему приехать, если есть такая необходимость. В наше время, как вы понимаете, никакая осторожность не бывает лишней.

Морс тяжело дышал в трубку:

— Понимаю. Что ж, большое вам спасибо. Вы были исключительно любезны. Вероятно, мне, как я уже сказал, придётся побеспокоить вас ещё раз…

— Никакого беспокойства, господин инспектор.

Морс положил трубку и присвистнул: фью-ю-у! Мог ли кто-нибудь ещё обнаружить тело Квина и билет в кино до того, как его обнаружили во вторник утром? Вдруг это произошло намного раньше? Например, в субботу: администраторша говорит, что это могло быть в субботу. Но в пятницу этого быть не могло или могло? Она сказала, примерно в пять. Морс вновь быстро взглянул на расписание сеансов в «Оксфорд мейл» — «Нимфоманка» шла с часу тридцати до двадцати минут четвёртого. В пятницу до пятнадцати двадцати Квин пялил глаза на могучую грудь Инги Нильсон, и мало что могло заставить его покинуть кинотеатр до конца фильма. Если, конечно… Наконец-то его осенило: довольно велика вероятность, что Квин сидел в «STUDIO 2» в ту пятницу не один.

13

Назавтра в два часа дня Морс, стоя с Льюисом на Пайнвуд-клоуз в ожидании миссис Джардайн, почти безуспешно пытался отвлечься от грустных событий этого утра. Поездом из Хаддерсфилда прибыли мистер и миссис Квин, которые, превозмогая жизненное крушение, подавив слёзы, скрепив разбитые сердца, умудрились найти силы для спокойного достоинства и мужества. Морс сопровождал Квина-старшего в морг на формальное опознание сына и почти больше часа провёл с ними обоими в своём кабинете, не в состоянии поддержать беседу, не зная, что им сказать, кроме обычных тщетных слов соболезнования. Наблюдая за трагической четой, садившейся в полицейскую машину до Оксфорда, Морс чувствовал огромное восхищение — но ещё больше испытывал облегчение. Встреча в целом сильно расстроила его, и, если не считать нескольких коротких минут с репортёром из «Оксфорд мейл», он был не в настроении управляться с беспрестанно множащимися нитями к последним часам, прожитым Николасом Квином.

Двое рабочих меняли фонарь перед домом номер один, и Морс направился к ним.

— Долго ли ждать, когда его опять кокнут? — спросил он.

— Кто знает, сэр. Но, если честно, здесь редко безобразничают, верно, Джек?

Однако Морсу не удалось услышать точку зрения Джека на местное хулиганьё, поскольку в этот момент показалась машина миссис Джардайн. Втроём — она, Морс и Льюис — они вошли в дом, где провели полчаса в гостиной. Миссис Джардайн рассказала им всё, что знала о своём бывшем жильце: о том, как он пришёл к ней впервые в середине августа; о своём разговоре с Бартлетом (избранном Квином в качестве поручителя); об аккуратности Квина; о его пунктуальности в оплате жилья; о том, как он обычно проводил выходные, и ещё о многом, о чём её догадался спросить Морс, чтобы лучше понять, каким был Квин при жизни. Но ничего нового он не узнал. Квин был образцовым жильцом — получалось так. Спокойным, аккуратным. К тому же не пользующимся' проигрывателем. Приводил ли он девушек? По крайней мере, она об этом не знала. Разумеется, она не могла бы этого запретить, но гораздо лучше, если её жильцы… в общем, вы понимаете, если они ведут себя прилично. Другие? Наверху? О, они прекрасно ладили с мистером Квином, как ей казалось, хотя знать наверняка она не могла, так ведь? Впрочем, как хорошо, что миссис Гринуэй не было здесь во вторник. Никогда не знаешь заранее, как скажется такое потрясение. Да, это была истинная Божья благодать.

День опять выдался промозглый, и Морс потянулся, чтобы включить газовый обогреватель. Он повернул ручку до отказ, но ничего не произошло.

— Возьмите спичку, господин инспектор, — сказала миссис Джардайн, — автоматика вечно не работает. И как это производителям удаётся оставаться безнаказанными…

Морс вспыхнул спичкой, и газ в обогревателе вспыхнул оранжевым пламенем.

— За газ и электричество вы берёте дополнительно?

— Нет. Это включено в плату за квартиру, — ответила мисс Джардайн. Но, словно желая рассеять подозрения в своей излишней щедрости, она торопливо добавила, что жильцы, разумеется, коллективно оплачивают счета за телефон.

Морс был озадачен.

— Я вас не совсем понял.

— Ну как же, у них общая линия. Один аппарат стоит наверху, в спальне Гринуэев, а другой в этой комнате.

— Ясно, — тихо проговорил Морс.

После того как хозяйка дома их оставила, Морс и Льюис отправились в комнату, где был найден труп Квина. И хотя шторы были теперь раздвинуты, помещение казалось не менее мрачным, чем в последний раз. И гораздо более холодным. Морс наклонился, чтобы включить газовый обогреватель. Он пытался сделать это раз, другой, но всё безуспешно.

— Наверно, нет батареек, сэр. — Льюис отсоединил боковую панель и извлёк оттуда два пальчиковых аккумулятора, покрытых вязким слоем вытекшего электролита.

В тот же четверг Джойс Гринуэй с утра перевели из отделения интенсивной терапии госпиталя Джона Радклиффа в обычную палату. Когда в половине третьего её пришла навестить школьная подруга, Джойс уже находилась двумя этажами ниже, в обществе трёх недавно родивших мам. Говорили о детях, о детях и ещё раз о детях. У Джойс улучшилось настроение. Через несколько дней её выпишут. Она ощущала, как глубоко внутри её поднимается непривычно приятная волна материнских чувств. Как она обожала своего дорогого маленького мальчика! С ним всё будет в полном порядке — в этом она не сомневалась. Но проблема с именем оставалась нерешённой. Фрэнк сказал, что ему не очень нравится имя Николас, и Джойс хотела, чтобы теперь он сделал свой выбор. Сама она вовсе не сходила с ума от имени Николас. С её стороны было ужасно неосмотрительно назвать это имя в первую очередь. Но она должна была выяснить, не подозревает ли Фрэнк что-нибудь, и, несмотря на первоначальные опасения, теперь она была уверена, что он ничего не подозревает. Впрочем, и подозревать-то её было почти что не в чем.

Это началось сразу после того, как под ними поселился новый жилец, то есть в начале сентября. Создалось впечатление, будто у Николаса вечно не оказывалось под рукой то спичек, то сахара, то молока. Он был с ней так обходителен, так внимателен — а ведь тогда она была на седьмом месяце! А однажды сентябрьским утром у неё самой в холодильнике не оказалось молока, а Фрэнк пропадал на одном из своих бесконечных дежурств, и тогда Джойс спустилась вниз, накинув халат поверх ночной рубашки. Они долго сидели у него на кухне, пили кофе. Ей очень хотелось, чтобы он её поцеловал. И он действительно поцеловал её, подойдя к ней и положив руки ей на плечи, а потом, осторожно спустив халат, он погрузил правую руку под её ночную рубашку и нежно приласкал её маленькую твёрдую грудь. После того дня это происходило ещё три раза; она испытывала к нему сильную нежность, ибо от её тела он не требовал ничего большего, кроме как ласково проводить кончиками пальцев вдоль её ноги и по выпирающему животу. А один раз она сама пошла на большее, нежели пассивно полулежать, и уступила необычному ощущению, какое вызывали в ней его руки. Всего один раз — когда так робко, так легонько её вытянутые пальцы приласкали его. Да-да, очень, очень легонько! Она испытала огромную внутреннюю радость, когда он наконец утопил голову в её плече, а слова, что она шептала ему тогда, теперь были главным объектом её покаянных мыслей. Но Фрэнк об этом никогда не узнает. Она дала себе слово, что впредь никогда, никогда не будет… не будет…

Её потревожил звон чашек. Было четыре часа дня, а через четверть часа привезли тележку с книгами и свежими газетами. Она купила «Оксфорд мейл».

Морс пришёл на несколько минут раньше назначенного времени, но декан синдиката уже ждал его в своём отделанном дубовыми панелями кабинете, расположенном у старинной лестницы. Они дипломатично поговорили о том, о сём. Пять минут пятого постучался слуга и вошёл с подносом в руках.

— Думаю, надо выпить по чашечке дарджилинга. Вы не против? — Голос, как и его обладатель, был приторный и культурный.

— Охотно, — согласился Морс, пытаясь сообразить, что такое дарджилинг.

Одетый в белое слуга разлил тёмно-коричневую жидкость в чашки из костяного фарфора с рельефным изображением герба Лонсдейл-колледжа.

— Молока, сэр?

Морс с умилением беспристрастного человека наблюдал за происходящим. Декан, вероятно, как и всегда, получил непременный ломтик лимона и пол чайной ложки сахарного песку, отмеренного слугой с точностью едва ли не до крупинки. Сахар с крайней серьёзностью размешал тот же слуга. Старый негодник, поди, заставляет и шнурки ему завязывать! Мир идиотских грёз! Морс отхлебнул чаю, откинулся на спинку кресла и увидел, что декан с холодноватой улыбкой смотрит на него.

— Вижу, вы не одобряете. Я вас не виню. Он со мной вот уже почти тридцать лет. Он мне почти что… Однако простите, я отвлёкся. Ведь вы пришли поговорить со мной о мистере Квине. Что именно вы хотели бы услышать?

Декан определённо был воспитан и по натуре чувствителен: через год ему предстояло оставить пост — исполнялось шестьдесят пять лет, — и он определённо был огорчён, что трагическая история с Квином могла омрачить его долгое и достойное сотрудничество с синдикатом. Морсу это показалось, гак ни странно, жалостью к самому себе.

— Сэр, как по-вашему, синдикат можно назвать счастливым местом?

— О да. Полагаю, вам каждый это подтвердит.

— Никакой враждебности? Никаких… э-э… личных счетов?

Декана немного смутил вопрос. Стало ясно, что счастливым местом синдикат можно назвать с одной-двумя оговорками — разумеется, несущественными:

— Всегда бывают некоторые… э-э… трудности. Вы их найдёте в любом… э-э…

— Какие трудности?

— Ну, главным образом, я полагаю, не обходится… э-э… без… э-э… трений, так сказать, между старшим поколением — то есть моим поколением — и некоторыми более молодыми синдиками. Это неизбежно. То же самое происходило, когда мне самому было столько же, сколько им сейчас.

— У молодых собственные идеи?

— Да, и я этому рад.

— Не можете вспомнить какой-нибудь конкретный случай?

Декан опять сделал нерешительную паузу.

— Вы ведь не хуже меня понимаете, о чём идёт речь. Ну, погорячатся люди, потом остынут.

— Нечто подобное было хоть раз как-то связано с Квином?

— Если откровенно, думаю, что нет, господин старший инспектор. Видите ли, один из инцидентов, о котором мне подумалось, произошёл до назначения Квина. Если быть совсем точным, это случилось, когда мы обсуждали его кандидатуру.

И декан вкратце изложил разногласия членов комиссии по назначениям. Морс слушал с огромным интересом.

— Вы утверждаете, что Бартлет не хотел назначать Квина?

Декан отрицательно покачал головой:

— Вы меня не так поняли. Секретаря он вполне устраивал. Но, как я сказал, лично он отдавал предпочтение другому кандидату.

— А вы, сэр? Каково было ваше мнение?

— Я… э-э… Мне показалось, что секретарь прав.

— Значит, мистер Руп испортил вам всю обедню?

— Нет-нет! Вы опять меня не так поняли. Квина назначила комиссия, а вовсе не Руп.

— Послушайте, сэр. Прошу вас быть со мной до конца откровенным. Я окажусь прав, предположив, что Бартлет и Руп недолюбливают друг друга?

— Вам не понравился чай, господин инспектор? Вы едва притронулись к чашке.

— Вы не хотите отвечать на мой вопрос, сэр?

— Мне кажется, будет честнее, если вы спросите об этом у них самих, не так ли?

Морс кивнул и быстро допил остывший чай.

— А что вы можете сказать о штатных работниках? Среди них тоже существуют какие-то… э-э… трения?

— Вы имеете в виду научных сотрудников? Не-ет, не думаю.

— Однако в вашем голосе чувствуется сомнение.

Декан сел поглубже в кресло и медленно допил чай. Морс понял, что ему надо не упустить свой шанс.

— Например, как насчёт мисс Хайт?

— Очаровательная женщина.

— По-вашему, мы не должны порочить других, если…

— Если разговор заходит на такую тему, я могу сообщить только то, что ничего об этом не знаю.

— А сплетни?

— У нас хватает разума не прислушиваться к сплетням.

— Неужели? — Однако было ясно, что декана не разговорить, и Морс ещё раз поменял направление расспросов. — А что вы скажете о Бартлете? Его недолюбливают?

Декан пытливо посмотрел на Морса и не торопясь налил ещё чаю.

— Что вы имеете в виду?

— Просто меня интересует, нет ли у кого-то из сотрудников какой-либо причины… ну, вы понимаете, — Морс сам не знал, что его интересует, а декан, кажется, знал.

— Вы, наверно, подумали об Оглби?

Морс глубокомысленно кивнул и постарался придать себе всезнающий вид.

— Да, именно о мистере Оглби я и подумал.

— Ну, это давняя история! Сколько лет прошло с тех пор! Ха! Помнится, тогда я считал Оглби более достойным кандидатом. Я даже голосовал за него. Но потом мне стало очевидно, что Бартлет — гораздо более мудрый выбор, и все были очень рады, что Оглби согласился занять пост заместителя секретаря. Он очень способный человек. Я абсолютно убеждён, что он, если бы хотел, мог бы…

Теперь декан говорил совершенно свободно, а Морс чувствовал, как его внимание всё больше и больше уходит в сторону. Итак, Бартлет и Оглби одновременно добивались места секретаря синдиката, и Оглби потерпел поражение в этой борьбе. Возможно, обида неотступно мучила его долгие годы. Может быть, она терзает его и сейчас. Но какое, чёрт побери, отношение это могло иметь к убийству Квина? Вот если бы убили Бартлета — или, на худой конец, Оглби, — тогда да! Однако…

Декан стоял у окна и наблюдал, как Морс торопливо пересекает внутренний дворик. Он знал, что последние десять минут его слова падали на мёртвую почву и что ему до конца жизни не понять выражения невозмутимого удовольствия, которое так неожиданно появилось на лице старшего инспектора.

Льюис допил свой чай и собирался уходить из столовой при управлении, когда туда вошёл констебль Диксон.

— Вижу, вы решили просить помощи, сержант. Старину Морса основательно заклеймило, да?

Он протянул Льюису номер «Оксфорд мейл» и показал на заметку в самом низу первой страницы:

РАССЛЕДОВАНИЕ УБИЙСТВА Следствие по делу об убийстве мистера Н. Квина, проживавшего по адресу Кидлингтон, Пайнвуд-клоуз, 1, тело которого было обнаружено во вторник утром его коллегой из Синдиката по экзаменам для иностранных учащихся, просит откликнуться всех, кто мог видеть убитого вечером в пятницу 21 ноября или в субботу 22 ноября. Старший инспектор полиции Морс, возглавляющий расследование, заявил сегодня, что любая информация может оказаться крайне важной для установления точного времени смерти мистера Квина. Судебное дознание назначено на следующий понедельник.

Льюис взглянул на фотографию рядом с заметкой и возвратил газету Диксону. У него во внутреннем кармане лежал оригинальный снимок, который супруги Квин привезли из Хаддерсфилда по просьбе Морса. Иногда, вынужден был признать Льюис, Морс действительно брал на себя неприятную работу, по сравнению с которой его нынешнее маленькое задание казалось сущей безделицей.

Он быстро нашёл администратора и от него узнал, что ролик тонкой бумаги, который он принёс с собой, на самом деле был богатейшим источником информации: вверху дата, справа «цифровой код покупателя», все купленные товары были рассортированы по различным отделам, обозначаемым одной из первых четырёх римских цифр, внизу был проставлен номер кассы. «Покупательский поток» (как выяснил Льюис) по пятницам достаточно устойчив, хороший оборот в течение всего дня, и (хотя администратор отказался уточнить) указанные товары были приобретены, вне всяких сомнений, в конце дня или ранним вечером. А если подумать? Ну, скажем, где-то между пятью и половиной седьмого. К сожалению, толстая, низенькая, переваливающаяся женщина, кассирша той самой кассы, не могла ничего вспомнить. У неё не возникло даже смутных воспоминаний и когда ей показали фотографию. Она всегда смотрит на товары и очень редко на лица.

Увы!

Поблагодарив администратора, Льюис ушёл из кидлингтонского супермаркета «Кволити». Возможно, Морс останется не слишком доволен, но все нити, кажется, сплелись в прочную, чёткую структуру.

— Но почему, почему, почему ты мне не сказал? Ты же понимаешь, что…

— Хватит об этом, Джойс. Ты знаешь почему. Это тебя расстроило бы, а нам…

— Гораздо хуже узнать об этом из газет!

Он грустно покачал головой.

— Мне казалось, что я поступаю правильно, любовь моя. Только и всего. Но порой получается совсем не так, как хотелось. Верно?

— Видимо, ты прав. — Она его поняла, но он её, и она это знала, нет. Да и как он мог?

— Говорю тебе, не надо ни о чём тревожиться. Когда тебе станет лучше, мы обо всём поговорим. Но не сейчас. Скоро всё утрясётся — вот увидишь, — и мы обсудим наши планы на будущее.

Нет, он по-прежнему ничего и не понимал. Старательно уходил от этой темы, но совсем по другой причине. Факт состоял в том, что она до сих пор не решила, жить ли им дальше на Пайнвуд-клоуз или нет. В данный момент её занимали куда более важные мысли, но об этом она не сказала ему ни слова. Во всяком случае, пока.

14

Кристофер Руп охотно согласился встретиться с Морсом в пятницу, сразу после полудня, в «Блэк Дог» на Сент-Олдейт, что напротив величественного портала церкви Христа. Руп предупредил, что может на несколько минут опоздать — у него консультация до двенадцати, — но Морс ждал его за кружкой пива в радужном настроении. Он предвкушал встречу с молодым химиком, поскольку если кто-то со стороны и был причастен к убийству Квина, то Руп был самой вероятной кандидатурой, и Морс уже собрал о нём кое-какие важные факты. Во-первых, он выяснил, что Руп некоторое время работал с одной из нефтяных компаний Персидского залива и, таким образом, мог войти в контакт с сильными мира сего. Ибо на определённом этапе тамошние дела, в которые несомненно (хотя и позже) оказался вовлечённым Бланд — с оксфордской стороны, должны были привести к преступной, хотя и выгодной, измене общественному долгу. Такую возможность нельзя было исключать. Во-вторых, Руп — химик: а убийца Квина, кто бы это ни был, имел изрядные познания в вопросе смертельных доз цианида. Кто мог разбираться в этом лучше Рупа? В-третьих, не кто иной, как Руп, неожиданно материализовался в здании синдиката в столь неурочное время — в полпятого вечера или около того (если следовать Ноуксу) в прошлую пятницу; не кто иной, как Руп, заглянул по очереди во все кабинеты научных сотрудников. Что именно он там делал? И что он делал, когда Ноукс ушёл наверх пить чай?.. В-четвёртых, между Рупом и Бартлетом существует странная вражда. Морсу представлялось, что эта вражда объясняется причиной более глубокой, намного более глубокой, чем временное несходство взглядов по поводу назначения на должность Квина. Да… Любопытно, что стычка произошла из-за Квина. И это прекрасно увязывалось с пятым по счёту фактом, который Морс терпеливо раскопал ранним утром в университетской картотеке. Факт этот заключался в том, что Руп окончил частную школу в Бредфорде — городе, где Квин прожил почти всю свою короткую жизнь, сначала учеником, потом учителем. Были ли они знакомы до того, как Квин поступил на службу в синдикат? И почему, интересно, Руп столь очевидно добивался назначения Квина? (Морс не принимал всерьёз прекраснодушную мысль декана касательно того, что имело место коллективное мнение.) Тогда почему? И ещё: Квину было тридцать один, Рупу — тридцать, и если они когда-то были друзьями… Но где же в этом логика? Друзей не убивают. Конечно, если они…

В бар зашли трое смеющихся, длинноволосых и бородатых старшекурсников в футболках и джинсах. Морс подумал о том, как меняются времена. Он в их возрасте носил галстук и порой даже блейзер. Но это было давным-давно. Он осушил кружку и посмотрел на часы.

— Инспектор Морс?

Вопрос был задан одним из бородатой троицы, и Морс понял, что он отстал от жизни куда сильней, чем ему казалось.

— Мистер Руп?

Молодой человек кивнул.

— Позвольте принести повторную?

— Я сам…

— Нет-нет. Доставьте мне удовольствие. Что будете пить?

За второй кружкой пива смущённый Морс разъяснил ситуацию настолько, насколько считал благоразумным, подчеркнув важность установления точного времени смерти Квина. Когда он начал задавать Рупу вопросы насчёт его визита в синдикат в прошлую пятницу, на Морса произвело приятное впечатление то, как тщательно и в самом деле точно (если верить Ноуксу) Руп прослеживал свои шаги, начиная с момента, когда он вошёл в здание. Всё одно к одному — Руп и Ноукс словно договорились о каждой мелочи. Тем не менее нашлось несколько обстоятельств, которые Руп помнил не так ясно, как прочие, и Морс немедленно решил усилить натиск в этом направлении.

— Вы говорите, на столе Квина лежала записка?

— Да. Я уверен, что смотритель её тоже заметил. Мы оба…

— А вы не помните, о чём в ней говорилось?

Руп замолчал на несколько секунд.

— Приблизительно. Что-то вроде «скоро вернусь». Кажется, так.

— Куртка Квина висела на кресле?

— Да, несомненно. На спинке кресла у его стола.

— Вы не заметили, на улице шёл дождь?

Руп покачал головой.

— И шкаф, вы сказали, был открыт?

— Один из них — да, в этом я уверен. Смотритель подошёл и запер его.

— Несколько странно, что шкаф был оставлен открытым — учитывая порядки, заведённые Бартлетом.

Морс внимательно смотрел на химика, но не заметил никакой реакции.

— Да. — И тут Руп обезоруживающе улыбнулся. — Вы знаете, что Бартлет немного зануда. Заставляет их всех ходить по струнке.

Руп закурил сигарету, левой рукой аккуратно спрятав использованную спичку в коробок.

— А как вы с ним находили общий язык?

— Я? — Руп громко рассмеялся. — Боюсь, никак. Мы с ним почти не встречаемся с глазу на глаз. Полагаю, вы слышали…

— Мне известно, что закадычными друзьями вас не назовёшь.

— О, не стоит драматизировать. Вы не должны верить всему, что вам наговорят.

Морс пропустил это мимо ушей.

— Мистера Оглби тоже не было в своём кабинете, так вы сказали?

— По крайней мере, пока я там находился.

Морс кивнул, поверив Рупу.

— И как долго вы там находились?

— Видимо, с четверть часа. Да, наверно, так. Если Оглби или кто-нибудь ещё там был — что ж, значит, я их просто не видел, вот и всё. Но я почти уверен, что увидел бы их, если бы они там были.

Морс опять кивнул:

— Думаю, вы правы, сэр. Мне тоже кажется, что в здании тогда никого не было.

Мысли его стали уходить в сторону, и на короткое мгновение один из размытых силуэтов на дальней стене пещеры сфокусировался в чёткий профиль — профиль, который Морс мог узнать без всякого труда…

Руп прервал его размышления:

— Есть что-нибудь ещё, о чём я мог бы вам рассказать?

Морс допил пиво и утвердительно кивнул. Он попросил Рупа восстановить в деталях прошлую пятницу, и Руп с радостью подчинился: в восемь часов пять минут он сел в поезд до Лондона, прибыл на Паддингтонский вокзал в девять десять, добрался на метро (по внутреннему кольцу) до «Мэншн-Хаус», обсудил со своими издателями окончательную вёрстку будущего опуса по промышленной химии, ушёл оттуда примерно без четверти одиннадцать, съел куриный салат где-то в районе Стрэнда, провёл час или около того в Национальной портретной галерее на Трафальгарской площади и затем возвратился на Паддингтонский вокзал, откуда отправился в Оксфорд поездом, отбывшим в три часа пять минут.

Морсу самому было невдомёк, по какой причине, но вдруг он проникся убеждением, что где-то в чём-то Руп лжёт. Всё получалось у него слишком гладко, слишком правдоподобно. Большая часть сказанного им (к примеру, упоминание о встрече с издателями), конечно, правда. Гм-м. Очевидно, он действительно доехал до Лондона, но во сколько он возвратился? Руп сказал, что он ушёл из издательства в десять сорок пять. А если взять такси до Паддингтонского вокзала? Запросто! Руп мог возвратиться в Оксфорд ещё до обеда.

— Так, ради простого любопытства, сэр, — Морс задал этот вопрос очень мягко, — могли бы вы всё это чем-то подкрепить, как вы считаете?

Руп бросил на него острый взгляд.

— Видимо, не смогу, нет.

Глаза Рупа стали непреклонными, стальными.

— В Лондоне вы никого из знакомых не встретили?

— Я же вам говорил, я ездил в издательство…

— Разумеется. Я имею в виду — позже.

— Нет, не встретил.

Последние слова были произнесены медленно и подчёркнуто ровно, и Морс почувствовал, что, несмотря на субтильное сложение и манерность, Руп, вероятно, значительно крепче как физически, так и умственно, чем это кажется на первый взгляд. Одно несомненно: его раздражает, когда его слова подвергаются сомнению. Быть может, поэтому они с Бартлетом?..

— Ничего, ничего, сэр, не волнуйтесь покамест. Лучше вот что ещё скажите, если не против: вы были знакомы с Квином до того, как тот приехал в Оксфорд?

— Нет.

— Однако вы земляки, не так ли?

— Хотите сказать, что я так и не приобрёл оксфордское произношение?

— Да, у вас йоркширский говор.

— Вы хорошо подготовились к нашему разговору, как я погляжу.

— За это мне платят деньги, сэр.

— Я из Бредфорда, так же как Квин. Однако позвольте мне разъяснить. Впервые в жизни я увидел его на собеседовании накануне заседания комиссии по назначениям. Вы мне верите?

— Я верю всему, что вы мне рассказываете, сэр. Почему, собственно, я должен вам не верить?

— Вы были бы глупцом, если бы верили всему, о чём вам говорят.

Теперь он почти не скрывал враждебности в голосе. Морс был доволен.

— Думаю, вы должны понимать, сэр, — спокойно произнёс Морс, — что кем-кем, а глупцом меня не назовёшь.

Руп ничего не возразил, и Морс продолжал расспросы:

— У вас есть машина?

— Нет. Раньше была, но теперь я живу на Вудсток-роуд…

— В домах для несемейных?

Руп вдруг успокоился и простодушно улыбнулся:

— Послушайте, инспектор, почему бы вам не спросить меня о чём-то, что вам действительно не известно?

Морс пожал плечами:

— Будь по-вашему. Тогда вы мне вот что скажите — когда вы возвращались из Лондона, шёл дождь?

— Лил как из ведра. Я… — В его глазах вдруг забрезжил свет, — Да. На вокзале я взял такси до синдиката! Как вы Думаете, это было где-то зафиксировано?

— Вы запомнили водителя?

— Нет. Но думаю, сумею вспомнить название парка, которому принадлежал автомобиль.

Руп, конечно, был прав. Установить факт его поездки будет нетрудно.

— Можно попытаться…

— А почему бы не сейчас? — Руп поднялся из-за стола и подхватил стопку книг. — Как говорится, не будем откладывать в долгий ящик.

Они вышли на Карфакс и затем свернули влево на Квин-стрит. Морс шёл молча. Ему казалось, что разговор с Рупом получился не совсем такой, как хотелось. У вокзала они увидели выстроившиеся в ряд вдоль тротуаров таксомоторы.

— Предоставьте это мне. Вы не против, инспектор?

Морс дал ему свободу действий и отошёл под вывеску «Буфет», где ждал, чувствуя себя (по его же собственному выражению) в качестве пресловутого свадебного генерала.

Минут через пять вернулся упавший духом Руп. Дело оказалось не таким простым, как представлялось вначале, хотя он по-прежнему хотел довести его до конца самостоятельно, если, конечно, Морс не возражает. А почему, собственно, Морс должен возражать? Если молодой преподаватель так горит желанием подтвердить своё алиби…

— Ещё по пивку?

Они миновали билетную зону и подошли к барьеру контролёра.

— Мы только хотим выпить пива, — объяснил Морс.

— Боюсь, вам всё равно надо взять перронный билет, сэр.

— Что за дьявольщина, — проворчал Морс и обернулся к Рупу: — Давайте прогуляемся до «Ройял Оксфорд».

— Подождите! — тихо вскричал Руп. Глаза его вновь заблестели, он вернулся и похлопал контролёра по плечу. — Вы меня помните?

— Не припоминаю, приятель.

— Вы дежурили здесь в прошлую пятницу, верно?

— Нет.

Осечка.

— А кто дежурил, вы знаете?

— Вам лучше справиться в дирекции.

— Где это?

Контролёр неопределённо махнул рукой.

— Но сейчас без толку, обеденный перерыв.

Для Рупа сегодня был явно не его день, и Морс сочувственно положил руку ему на плечо и обратился к контролёру:

— Дайте нам два перронных билета.

Через полчаса, распрощавшись с Рупом, Морс погрузился в глубокое раздумье. Парню и девушке, что сидели напротив, его лицо казалось совершенно бесстрастным. Но если бы они меньше смотрели друг на друга и вгляделись в него попристальней, они заметили бы слабую тень довольной улыбки, которую Морс старательно прятал в уголках губ. Он сидел совершенно неподвижно, воззрившись немигающими серыми глазами в нечто голубое, огромное вдали, а в голове, точно птицы, порхали неугомонные мысли… Так продолжалось, пока к платформе не подошёл с тяжёлым перестуком лондонский поезд. Тогда чары рассеялись.

Юная парочка поднялась из-за стола, он быстро, но пылко её поцеловал, и они распрощались.

— На платформу не пойду, — сказал он. — Сразу становится грустно.

— Да-а. Ступай. В субботу увидимся.

— Замётано!

Девушка засеменила на высоких каблуках к выходу на первую платформу, а парнишка смотрел ей вслед и искал в кармане перронный билет.

— Не забудь. На сей раз выпивку принесу я.

Она сказала это почти одними губами, но паренёк понял и кивнул. Затем она скрылась из виду, и Морс почувствовал, как ледяные пальцы пробежались вдоль его позвоночника. Это было именно тем воспоминанием, что так упорно от него ускользало. Да! Теперь всё стало возвращаться мощным потоком. Давно, ещё в студенческие годы, он пригласил ветреную пигалицу медсестру в свою берлогу на Иффли-роуд, и она настояла на том, что спиртное принесёт сама, поскольку папаша у неё был владельцем паба. Она даже спросила, какой у него любимый напиток, а Морс ответил, что скотч, и тогда она сказала, что ей тоже нравится скотч, но не очень, то есть вкус ей нравится, но от виски она становится такой сексуальной и… о Господи!

Морс положил конец далёким волшебным воспоминаниям. Главный силуэт опять начал терять чёткость очертаний, но зато остальные проступили на стене тёмной пещеры, и вместе они сгруппировались более логично. Гораздо более логично. Пока Морс подавал контролёру свой перронный билет, пока он выходил на солнечную улицу, он всё больше и больше убеждался в том, что в ту пятницу в кинотеатре «STUDIO 2» был кто-то ещё. Он посмотрел на часы: тринадцать сорок пять. Заманчиво. Ей-богу, заманчиво! Кинотеатр находился всего в трёх-четырёх минутах ходьбы от вокзала, и Инга наверняка показывает сейчас кое-что из своих трюков. Увы!

Он остановил такси:

— Синдикат по экзаменам для иностранцев, пожалуйста.

15

— Меня не волнует, о чём ты с ней будешь говорить, — огрызнулся Морс, — Когда я приведу её сюда, просто побеседуй с ней минут десять — это всё, о чём я прошу.

Льюис, который полчаса назад вновь был вызван в синдикат, выглядел по-особенному растерянно.

— Что именно я должен выяснить?

— Всё что угодно. Спроси, какой у неё размер бюстгальтера.

— Я думал, вы серьёзно, сэр.

— Тогда спроси, твердеют ли у неё соски от выпитого джина или что-нибудь в этом роде.

Льюис понял, что он ничего не добьётся от Морса, когда тот в таком настроении. Что с ним произошло? А ведь что-то произошло наверняка, поскольку он вдруг стал весёлым, как ди-джей.

Морс вышел в коридор, постучался в дверь Моники и переступил порог.

— Вы могли бы уделить нам несколько минут, мисс Хайт? Это недолго.

Он вежливо проводил её в кабинет Квина, предложил сесть в кресло напротив Льюиса, её собеседника поневоле, а сам праздно стал в стороне.

Спустя несколько минут зазвонил телефон. Льюис взял трубку.

— Это вас, сэр.

— Морс слушает.

— Инспектор, можно вас на минутку? Это очень важно. Вы можете прийти прямо сейчас?

— Уже иду.

И Льюис и Моника ясно слышали говорящего на том конце линии. Морс, не вдаваясь в подробности, извинился.

Оказавшись в кабинете Моники, он начал расторопно действовать. Первым делом объёмная дублёная куртка, висевшая в стенном шкафу. Ничего особенного ни в том, ни в другом кармане. Во всяком случае, ничего интересного. Далее сумочка. Если он сохранился, то наверняка должен быть здесь. Косметика, чековая книжка, ежедневник, авторучка, расчёска, пробный флакончик духов, пара серёжек, программа предстоящего исполнения «Мессии»[12], пачка «Данхилла», спички. И кошелёк. Его руки слегка дрожали, когда он открывал застёжку, разгребал пальцем мелочь, марки, ключи — и вот он, здесь. Слава Богу. Он оказался прав! Взволнованно и шумно дыша, Морс закрыл сумку, аккуратно поставил её на прежнее место, вышел из кабинета, тихо прикрыл за собой дверь и встал в коридоре. Он предвидел последствия — исключительно серьёзные последствия — своего открытия. Конечно, он почти не сомневался, что при определённом везении обнаружит нечто важное. И вот сейчас, обнаружив это важное, он понимал: что-то здесь не так, что-то звучит фальшиво — то, о чём он раньше не задумывался. Ничего, теперь уже недолго выяснять.

Отсутствовал он не более двух-трёх минут. Льюис с облегчением воспринял его раннее возвращение. Морс придвинул стул к углу стола, сел и стал смотреть на Монику. Бывали моменты (довольно редкие, надо признаться), когда он терял всяческий интерес к женскому полу. Сейчас наступил именно такой момент. Сейчас она производила на него не больше впечатления, чем статуя из холодного мрамора. Подобное происходит со всеми мужчинами, или, по крайней мере, так слышал Морс. Кажется, кое-кто называет это «женопаузой». Он тяжело вздохнул.

— Почему вы меня обманули насчёт прошлой пятницы?

Щёки Моники покрылись пунцовым румянцем, но особого удивления у неё этот вопрос, как показалось, не вызвал.

— Вам Салли насплетничала? Я же понимаю, зачем приходил ваш человек.

— Итак?

— Не знаю. Я сочла, что будет выглядеть не так убого, если я скажу, что мы поехали ко мне.

— Менее убого, чем что?

— Как что? Мы катались по всем окрестностям, останавливались на придорожных стоянках и боялись, что кто-нибудь нас заметит.

— Это всё?

— Да.

— Мистер Мартин готов это подтвердить?

— Да. Если вы объясните ему, почему…

— Хотите сказать, что вы этого ещё не сделали?

Тон Морса становился всё более резким, и Моника опять зарделась.

— Давайте спросим у него.

— Ну уж нет! Вы крутите им как хотите! Это очевидно. Меня не интересуют ваши враки. Я хочу знать правду! Мы ведём дело об убийстве — а не об угоне автомобиля.

— Послушайте, инспектор, мне нечего вам больше сказать…

— Конечно, есть что! Вы можете сказать мне правду.

— Вы, по-видимому, уверены в том…

— Разумеется, уверен, милая дама! И в чём же, чёрт побери, я, по-вашему, уверен?

Он яростно ударил кулаком правой руки по столу и разжал пальцы. На ладони лежал билет в кино с оторванным корешком контроля. По верху шли буквы 10 и почти сразу вслед за ними цифра 2; ниже было напечатано «Амфитеатр», а по правому краю набран номер 93556.

Моника смотрела на билет так, словно её загипнотизировали.

— Итак?

— Значит, этот трюк с телефонным звонком доктора Бартлета вы подстроили?

— В своё время я вытворял и не такое, — парировал Морс.

И вдруг, совершенно неожиданно, на него накатила волна сочувствия и расположения к Монике. Он посмотрел ей в глаза и, смягчив суровость в голосе, промолвил:

— Всё тайное рано или поздно становится явным. Вам это известно. Прошу вас, скажите мне правду.

Моника испустила глубокий вздох:

— Вы не против, если я закурю? Угостите меня сигаретой, инспектор. Мои, как вы знаете, остались в сумке.

Да (сказала она), Морс был прав. Салли в тот день пришла из школы раньше обычного, поэтому им не удалось поехать к ней домой. К тому же она не горела особым желанием. Разумеется, вина за всё лежит в той же степени на ней, что и на Дональде; но в последнее время ей всё больше хотелось порвать бесплодную и опасную связь. Сходить в кино предложил Дональд. Она в конце концов согласилась. Риск оказаться замеченными в тёмном зале кинотеатра был невелик, тем более что они договорились войти туда порознь: он двадцать минут второго, она на несколько минут позже. Билеты они тоже купили отдельно, каждый себе. Он должен был сесть в последнем ряду амфитеатра и ждать, когда она войдёт в зал. Так они и поступили. Всё получилось, как было задумано. Из кинотеатра они вышли примерно полчетвёртого. Каждый приехал на собственной машине, свою она оставила на Кренем-террес, с боковой стороны кинотеатра. Она сразу поехала домой, и, насколько ей известно, так же поступил Дональд. Естественно, они беспокоились, узнав, что полиция собирается выяснить, как кто провёл прошлую пятницу, вот поэтому они и сваляли дурака… В общем, Морс знает, о чём идёт речь. Но ведь то, что они говорили раньше, недалеко ушло от правды, не так ли? Хотя да, насчёт прошлой пятницы они солгали. Разумеется, это была ложь.

— Вы не возражаете, если мы приведём сюда вашего дружка? — спросил Морс.

— Да, так будет лучше.

Теперь она выглядела гораздо более счастливой, несмотря на нервные смешки. Гораздо более счастливой, чем Морс.

Мартин начал трогательно излагать старую версию, но Моника его остановила.

— Скажи правду, Дональд. Я только что это сделала. Теперь им точно известно, где мы были в прошлую пятницу после обеда.

— А! Понимаю.

Боевой дух Морса падал всё ниже, когда он слушал, как Мартин, запинаясь, повторяет ту же дешёвую историю. Никаких разночтений, впрочем, не было. Он, как и предполагала Моника, сразу отправился домой. И всё тут.

— Ещё один вопрос. — Морс поднялся из-за стола и прислонился спиной к ближайшему шкафу. Это был принципиальный вопрос — конкретный принципиальный вопрос, — и Морс хотел засвидетельствовать первую реакцию на него. — Позвольте ещё раз спросить вас обоих: кто-нибудь из вас видел мистера Квина в прошлую пятницу? Прошу вас очень, очень подумать, прежде чем ответить.

Но, по всей видимости, ни он, ни она не имели ни малейшего желания чрезмерно задумываться. Лица их оставались тупыми. Они помотали головой и с наигранной серьёзностью простодушно ответили, что не видели.

Морс ещё раз тяжело вздохнул. Он размышлял, а не сказать ли им? Если, конечно, они правда не знают.

— Вас удивит, если я сообщу вам, что… — Морс выдержал паузу. Он надеялся, что драматическую. — Что в пятницу на дневном сеансе в «STUDIO 2» находился ещё один ваш коллега.

Мартин вдруг смертельно побледнел, а Моника открыла рот, как хронический астматик во время приступа. Морс (как он понял впоследствии) поступил бы гораздо мудрее, если бы дождался полного эффекта от своего короткого выступления. Но он не дождался.

— Вижу, вы и впрямь удивлены. Дело в том, что нами точно установлено, где был мистер Квин в пятницу после обеда. Он сидел рядом с вами — в амфитеатре «STUDIO 2»!

Мартин и Моника уставились на Морса в полном ошеломлении.

Когда они ушли, Морс сказал Льюису:

— Это даст им пищу для размышлений.

Но Льюис был далеко не в радостном настроении, поэтому он начал так:

— Надеюсь, вы меня простите, сэр, но…

— Хватит, Льюис. Довольно об этом!

— Хорошо. Но я всё-таки думаю, что вы поступили не лучшим образом.

Льюис откинулся на спинку кресла в ожидании гневной отповеди.

— Я того же мнения, — спокойно произнёс Морс. — Пошли.

— Понимаете, сэр, у меня создалось впечатление, что когда вы сказали о том, что в кинотеатре был ещё один из них… В общем, мне показалось, что они совсем не удивились. Почти как если бы…

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Почти как если бы они ждали, что я назову другое имя, верно?

Льюис с готовностью кивнул.

— А когда вы сказали, что это был Квин, вот тогда они действительно удивились.

— Да-а. Ты прав. Но ещё там мог быть только один человек, не так ли? Бартлет в тот день находился в Бенбери.

— Мы этого не проверяли.

— Полагаю, не составит особого труда разыскать нескольких директоров школ, чтобы удостовериться в его алиби. Нет, у меня нет особых сомнений в том, где был в тот день Бартлет.

— Тогда остаётся Оглби.

Морс кивнул.

— Мне за ним сходить, сэр? — Льюис направился к двери.

— Думаешь, надо? — В голосе Морса не чувствовалось обычной уверенности. — Нет, Льюис. Погоди немного. Я хочу всё хорошенько взвесить.

Льюис пожал плечами с некоторым нетерпением и сел на место. Морс сегодня был каким-то не таким. Но из своего опыта Льюис знал, что интересных событий осталось ждать недолго. Всегда случалось нечто, когда за дело брался Морс.

Пока Льюис ещё раз обмозговывал только что сделанные им веские выводы, сам Морс был далёк от уверенности в своих способностях к логическому анализу. Ну просто клоунада! Мартин и Моника Хайт! Зачем они вначале нагородили столько убогой лжи? Насколько велик был риск (учитывая, как часто бывала дома Салли), что любой мало-мальски компетентный детектив быстро выведет их на чистую воду. Тогда почему? И вдруг ответ возник сам собой, прозрачный и ясный: сказав правду, они подвергли бы себя ещё большему риску. Если они вместе ходили в кино, почему не сказать об этом прямо? Это показалось бы бесконечно менее предосудительным поведением, нежели жалкая любовная интрижка, в которой они оба с готовностью признались. Сослуживцы вместе ходят в кино. Это могло вызвать разговоры — и непременно вызвало бы, — если бы кто-то их увидел. Но… Силуэты на стене вновь обрели форму, и теперь они сгруппировались вокруг одного человека. Арнольда Филипа Оглби.

— А знаешь, ты прав, Льюис. Ступай и немедленно приведи его.

Выйдя из кабинета Квина, Дональд и Моника несколько секунд молча стояли в коридоре, блестевшем натёртым полом.

— Зайди ко мне на минутку, — шепнула Моника.

Оказавшись у себя в кабинете, она закрыла дверь и грозно посмотрела на Мартина. Произнесла тихо, отчётливо и внушительно:

— Никому об этом ни слова. Ты понял? Ни единого слова!

16

Оглби выглядел утомлённым, и Морс решил, что он должен действовать точно и быстро. Он понимал, что идёт на известный риск, но ему и прежде доводилось стрелять издалека — и не промахиваться.

— Вы сказали, что в прошлую пятницу возвратились в офис сразу после обеда?

— По-моему, мы это уже обсудили.

Морс проигнорировал замечание Оглби и продолжал:

— Однако вы мне солгали. В прошлую пятницу после обеда вас видели совсем в другом месте. Чтобы быть точным, вас видели на Уолтон-стрит. Вы входили в кинотеатр «STUDIO 2».

Оглби спокойно сидел в кресле. Казалось, он ничуть не удивлён. Если кто-то и был удивлён, так это Морс, ожидавший любого другого ответа, кроме того, который он получил:

— Кто меня видел?

— Значит, вы не отрицаете?

— Я попросил назвать имя человека, который меня там видел.

— Боюсь, я не могу сделать этого, сэр. Уверен, что вы понимаете, по какой причине.

Оглби равнодушно кивнул:

— Как угодно.

— Ещё мы имеем свидетельство того, что в «STUDIO 2» в тот день побывал мистер Квин.

— Правда? Его там тоже кто-то видел?

Морсу становилось всё более неудобно общаться с этим человеком. Главная проблема заключалась в том, что Оглби лгал. А свои проблемы он решал, попросту отказываясь их обсуждать.

— На какой сеанс вы ходили в кино, сэр?

— Разве вы не знаете?

Опять!

— Я хочу узнать это от вас.

В течение нескольких секунд Оглби, казалось, взвешивал все «за» и «против» своего признания.

— Согласен, инспектор. Я действительно вам некоторым образом солгал. — (Льюис строчил протокол на пределе своих возможностей.) — Рабочий день у нас заканчивается официально в пять. Обычно я стараюсь честно отсидеть положенные часы. Думаю, вам это всякий подтвердит. Я никогда не опаздываю и часто остаюсь, когда остальные уже разошлись. Но в пятницу, согласен, я ушёл с работы несколько раньше положенного. Кажется, без четверти пять или около того.

— И сразу направились в «STUDIO 2»?

— Я живу на Уолтон-стрит, как вы знаете. Это недалеко; от кинотеатра.

— Вы его посетили?

Оглби покачал головой:

— Нет.

— Скажите, зачем вы туда пошли?

— Я не ходил.

— А раньше приходилось там бывать?

— Да.

— Что вас туда влекло?

— Я похотливый старец.

Морс изменил направление атаки.

— Когда в прошлую пятницу приходил мистер Руп, вы ещё не ушли?

— Нет. Я слышал, как он разговаривал со смотрителем. И опять был ответ, которого Морс менее всего ожидал.

Он чувствовал, что сбит с толку.

— Но вас не было в кабинете. Ваша машина…

— В пятницу я был без машины.

— Вы не видели Квина — в кинотеатре, я имею в виду?

— Я не был в кинотеатре.

— А мистера Мартина и мисс Хайт вы там случайно не заметили?

Теперь на его лице отразилось несомненное удивление.

— Разве они там были?

Морс мог поклясться, что Оглби этого не знал. Почему-то ему очень хотелось верить этому человеку.

— Вам понравился фильм, сэр?

— Я иногда думаю, что если бы я был продюсером, то снял бы что-нибудь по-настоящему эротическое. Мне кажется, у меня богатое воображение.

— Вы сохранили билет?

— У меня не было билета.

— А если поискать, сэр?

— Какой смысл?

Уф!

Морс понял, что он может теперь пойти ва-банк. В такой конторе, какой является синдикат, секреты быстро становились известны каждому, поэтому он решил, что ничего не потеряет, — может быть, даже приобретёт, — если начнёт действовать в открытую.

Когда Оглби удалился, он пригласил к себе Бартлета и рассказал ему о том, что удалось узнать за этот день: рассказал, что в офисе после того, как Бартлет уехал в Бенбери, практически никого не осталось, поведал о притягательности бюста мисс Инги Нильсон, рассказал о своих трудностях в установлении места пребывания научных сотрудников синдиката в прошлую пятницу — короче, рассказал почти обо всём, что полагал или предполагал несомненным. Но считать, что он сболтнул лишнее, было бы неверно, ибо многое из этого всё равно скоро стало бы достоянием сплетен. Наконец он сказал Бартлету, что был бы ему очень признателен, если бы тот указал более точно время своих передвижений. Бартлет отнёсся к этому с пониманием. Он сказал, что может без труда восстановить всё, что он делал в ту пятницу. Затем он позвонил директору бенберийской политехнической школы и передал трубку Морсу. Да, Бартлет выступил на совещании директоров. Приехал он примерно без пяти минут три, они вместе выпили по стаканчику шерри, совещание закончилось около двадцати — двадцати пяти минут пятого. Казалось, всё сходится.

Бартлет попросил разрешения изложить свои соображения по поводу услышанного, и стало совершенно очевидно, что он гораздо более трезвый судья своим коллегам, нежели полагал Морс.

— Я совсем не удивлён, господин инспектор, в связи с мисс Хайт и Мартином. Она весьма привлекательная особа. Мне она тоже кажется привлекательной, хоть я и стареющий мужчина. А Мартин несчастлив в браке, поэтому я склонен им верить. Разумеется, у нас об этом время от времени поговаривали, но я ничего не предпринимал. Надеялся, что это всего лишь кратковременное увлечение — с каждым иногда случается подобное. Я думал, что самое лучшее здесь — не вмешиваться, пусть само пройдёт. Но… Но, должен честно признаться, я очень удивлён тем, что вы мне рассказали об Оглби. Это совершенно с ним не вяжется. Я знаю его вот уже много лет, и он… В общем, он не такой.

— У каждого есть свои слабости, сэр.

— Нет, вы меня не так поняли. Я не имел в виду то, что он ходит на сексуальные фильмы. Я и сам часто… Ну да ладно. Нет. Речь о том, что он утверждает, будто был здесь. Видите ли, он не из тех людей, которые могут сказать неправду. И тем не менее вы говорите, что он настаивает на том, что был здесь, когда сюда приехал Руп.

— Именно так он и говорит.

— А Руп заявляет, что его не было ни в кабинете, ни поблизости?

— Да, и смотритель подтверждает его слова.

— Оглби мог быть наверху.

— Не думаю. Мистер Оглби сам сказал, что слышал, как пришёл Руп.

Бартлет медленно покачал головой и нахмурился.

— А что говорят девушки?

— Какие девушки?

— Девушки, занимающиеся отправкой корреспонденции.

Морс мысленно дал себе тумака.

— В какое время они собирают письма?

— Каждый день около четырёх часов. Почтовый фургон обычно приезжает сюда примерно в четверть пятого, и у нас заведено, чтобы к его приходу всё было готово.

«Ещё бы, с таким, как ты, — да не готово», — подумал Морс.

Бартлет позвонил в регистратуру, и почти немедленно в кабинет Квина вошла молодая белокурая девушка, старавшаяся сохранять присутствие духа, пока Морс задавал ей вопросы. В пятницу корреспонденцию собирала она. Да, это было в четыре. Внизу никого не было. Ни Оглби, ни мисс Хайт, ни Мартина, ни Квина. Да, она абсолютно в этом уверена. Она даже сказала девочкам, как это странно.

Бартлет с неприязнью проводил её взглядом, когда та уходила. Он пытался представить себе, чем занимаются «девочки», стоит ему покинуть офис.

Морс, медленно шагая с Бартлетом по коридору, начал проникаться пониманием, как мало он знает о запутанных, сложных отношениях в этом заведении.

— Мне бы хотелось как-нибудь обстоятельно с вами поговорить, сэр. О синдикате, я имею в виду. У вас так много…

А почему бы вам не прийти ко мне домой на ужин? Моя жена превосходно готовит, вы убедитесь в этом. Ну как?

— Очень любезно с вашей стороны, сэр. И когда же?

— В любое время. Если вам удобно, то сегодня вечером.

— Но ваша жена…

— О, об этом не беспокойтесь. Предоставьте это мне. — Он скрылся за дверями своего кабинета и вышел через несколько минут. — Вы любите бифштекс, господин инспектор?

Направляясь к машине, и Льюис и Морс пребывали в глубокой задумчивости. Они нашли в этом деле достаточно зацепок, чтобы решить головоломку, но почему-то ничего у них не складывалось в стройную картину.

— Хороший мужик этот Бартлет, — отважился заговорить Льюис, когда они ехали по Вудсток-роуд к окружной дороге.

Морс ничего не ответил. «Не чересчур ли хороший?» — подумалось ему. Да и правда, слишком уж он хорош. Как герой детектива, в котором до последней страницы не подозреваешь преступника. Возможно ли это? Имелся ли хоть один способ для того, чтобы умный, деятельный крепыш-секретарь мог осуществить убийство Николаса Квина? Пока Льюис притормаживал автомобиль на протяжённом спуске перед Кидлингтоном, Морс начал понимать, что такой способ имелся. Очевидно, это был дьявольски умный способ, но, судя по тому, что известно Морсу… Оксфорд богат умными людьми, не так ли? И вдруг Морсу пришло в голову, что он подвергается реальной опасности недооценки всех, с кем до последнего времени вёл беседы. Быть может, сейчас они сидят и тихо смеются над ним.

17

Морс был один в своём служебном кабинете. До визита к Бартлету оставалось два с лишним часа, и он наслаждался возможностью посидеть в одиночестве и хорошенько обо всём подумать.

Продукты, купленные Квином, и список припасов, обнаруженных у него на кухне, оказались любопытнее, чем Морс предполагал. Взять, к примеру, два куска вырезки и пакет грибов. Несколько экстравагантно для одинокого мужчины. Может быть, это предназначалось для двоих? Любовное свидание? Морсу опять представилась девушка у двери, что вела из вокзального буфета на первую платформу, а потом девушка превратилась в Монику Хайт. Правдоподобно ли это? Теперь Моника призналась, что ходила в кино — впрочем, она была там с Мартином. Как он мог забыть про Мартина? Бесхребетное создание. Настолько одурманен Моникой, что готов — выполнить всё, что она ему прикажет или на что подговорит. Думай, Морс, думай! Далее, Моника и Квин. Последний ряд амфитеатра, неловкое расстёгивание, лихорадочные ласки с обещанием чего-то более упоительного — чуть позже. Да, позже. Но где? Не у неё: невозможно, когда дома всё время ошивается Салли. А почему бы не у него? Он мог прикупить продуктов (вырезка, грибы), а она приготовила бы. С радостью. «И не забудь, Ник, на сей раз выпивку принесу я. Шерри подойдёт? Сухой шерри? Я тоже его люблю. И ещё я принесу бутылку виски. От виски я всегда становлюсь…» Возможно. Во всяком случае, это зацепка.

Морс ещё раз просмотрел оба списка и заметил то, на что раньше не обращал внимания. У Квина в холодильнике уже имелось сливочное мало: две полфунтовые упаковки, но он по какой-то причине купил новую. И притом другого сорта. Очень странно. Как и кое-что ещё. Морс взял лист бумаги и набросал, что его насторожило: (а) Положение кофейного столика в гостиной Квина указывало на то, что он, вероятно, сидел на сквозняке. (Спокойно, Шерлок!) (б) Ни в кухне, ни в гостиной не было обнаружено ни одной использованной спички; не было спичек также в карманах Квина. (Запомнить: миссис Ф. уже сделала уборку, второй раз она приходила только затем, чтобы погладить, и не вытряхивала мусорную корзину.) (в) Купил ещё масла, хотя его было предостаточно в холодильнике. (Забыл?) (г) Записка, оставленная Квином для миссис Ф.: достаточно расплывчата, чтобы подойти практически к любой ситуации. (Впрочем, не столь уж расплывчата.) Морс откинулся на спинку стула и посмотрел на свои каракули. По отдельности каждый пункт казался довольно натянутым, но собранные вместе — указывали ли они на что-то? На что-то типа того, что Квин вообще не возвращался домой с работы в ту пятницу. Значит, кто-то другой зажёг обогреватель, принёс продукты и оставил записку миссис Фарт? Думай, Морс, думай! Шевели мозгами, мой мальчик! Это вполне допустимо. Ещё одна зацепка. Могла ли этим таинственным посетителем оказаться Моника? (Он всё время обращался мыслями к ней.) Но ведь ей надо было возвратиться домой, к Салли. (Задание для Льюиса — проверить.) Мартин? Но и он должен был возвратиться домой, к жене. В котором часу? (Задание для Льюиса — узнать.) Кроме того, ни он, ни она не могут знать слишком много о цианиде. Или могут? Отравительство — это высоко специализированное занятие. (Женское орудие, впрочем.) С другой стороны, Руп — химик. И Оглби знает об этом достаточно… Руп и Оглби — гораздо более вероятная пара, из неё и выбирать. Однако Рупа не было в Оксфорде до пятнадцати минут пятого. (Во всяком случае, так он утверждает.) И Оглби отправился домой лишь ненамного раньше обычного. (Во всяком случае, по его словам.) Гм-м. А как насчёт Бартлета? Кидлингтон находится на шоссе Бенбери — Оксфорд, а от шоссе до Пайнвуд-клоуз рукой подать. Если он выехал из Бенбери в шестнадцать двадцать пять и двигался, скажем, со скоростью семьдесят миль в час, он мог быть в Кидлингтоне где-то без десяти пять. Существует реальная возможность, что любой из них… Ведь если Квин обнаружил, что кто-то из этих четверых…

Морс понимал, что продвинулся не слишком-то далеко. Он не мог понять сам метод. Но в одном он всё сильней убеждался: кто бы ни приехал на Пайнвуд-клоуз вечером в прошлую пятницу, это был не Квин. Отложи это на время, Морс. Подумай о чём-нибудь другом. Неизменно лучший способ, кроме того, есть одна вещь, которую можно проверить прямо сейчас.

Он заглянул к Петерсу, учёному-графологу, показал ему записку, адресованную миссис Фарт, и вместе с запиской протянул один из листков, написанных рукой Квина, который он подобрал в квартире на Пайнвуд-клоуз.

— Что ты об этом думаешь?

Петерс замялся.

— Это надо основательно изучить…

— Что тебе мешает?

Было известно, что Петерс никогда не берётся за дело второпях. Но если уж он брался, то ничто не могло заставить его потерять голову. Работавший в полиции по совместительству, он в молодые годы обеспечил себе изрядное имя и известное состояние тем, что отказался следовать двум главным законам успеха — быстро думать и решительно действовать. Ибо Петерс думал с быстротой хромой черепахи, а действовал с решительностью медведя в спячке. И Морс счёл за лучшее спокойно сидеть и ждать. Как Петерс скажет, так и будет. Если Петерс скажет, что записку, несомненно, написал Квин, значит, записку, несомненно, написал Квин. Если он скажет, что не уверен, значит, он не уверен. И не найдётся после него человека, который заявил бы, что уверен.

— Сколько тебе нужно времени, Петерс?

— Минут десять — двенадцать.

Следовательно, подумал Морс, через одиннадцать минут он получит ответ. Оставалось спокойно сидеть и ждать. Через несколько минут зазвонил телефон.

— Морс. Чем могу быть полезен?

В трубке раздался голос дежурного по коммутатору.

— Звонит миссис Гринуэй, сэр. Из госпиталя Джона Радклиффа. Просит соединить её со следователем, занимающимся делом об убийстве Квина.

— Это я, — сказал Морс без всякого энтузиазма. (Миссис Гринуэй? Соседка сверху? Ну-ну.) Она прочла сообщение об убийстве Квина в «Оксфорд мейл» (начала она) и поняла, что должна позвонить в полицию. Муж не одобрил бы этого, но… (Давай, девушка, вперёд!) В общем, ей сказали, что ребёнок появится на свет не ранее декабря, но она поняла… примерно в четыре часа вечера в прошлую пятницу… начались схватки… (Вперёд, девушка!) В общем, она позвонила на работу Фрэнку («Это мой муж, господин инспектор») и попросила, чтобы ему передали, что она звонила. Но там, видимо, забыли. Она сидела у окна, ждала, ждала, но Фрэнк всё не приходил; тогда она ещё раз позвонила ему на работу, примерно без четверти пять. Она особо не волновалась, но ей было бы гораздо спокойней, если бы рядом находился Фрэнк… Конечно, она могла сама позвонить в госпиталь. За ней бы немедленно прислали машину, но у неё не было абсолютной уверенности. Это могло оказаться просто… (Быстрей, девушка, быстрей!) Ну, так вот, она увидела, как к дому подъехал Квин на своей машине. Это было в самом начале шестого.

— Вы его видели?

— Да. Приблизительно в пять минут шестого это было. Он подъехал и поставил машину в гараж.

— С ним кто-нибудь был?

— Нет.

— Продолжайте, миссис Гринуэй.

— Вот, собственно говоря, и всё.

— Он потом выходил из дома?

— Я не видела.

— А увидели бы, если бы выходил?

— О да. Как я уже сказала, я всё время смотрела в окно.

— Нам известно, что он выходил за покупками, миссис Гринуэй. А вы говорите…

— Но он мог воспользоваться чёрным ходом. Можно пролезть через дырку в заборе и выйти на тропинку, но…

— Но вы не думаете, что он пошёл этой дорогой?

— Понимаете, я бы услышала, но он не выходил на задний Двор. Там так грязно.

— Понимаю.

— В общем, я надеюсь…

— Миссис Гринуэй, вы точно уверены, что видели мистера Квина?

— Вообще-то, я на самом деле не разглядела… Зато я слышала, как он разговаривал по телефону.

— Что?

— Да-да. У нас общая линия. Это было сразу после того, как он вошёл в дом. Я начала волноваться и решила попробовать ещё раз позвонить на работу мужу, но не смогла, потому что в этот момент мистер Квин говорил по телефону.

— Вы послушали, о чём он говорил?

— Нет, прошу меня простить. Я не настолько любопытна. — (Разумеется!) — Поймите, я только хотела, чтобы он скорее освободил телефон, вот и всё.

— Долго он разговаривал?

— Прилично. Я раза три снимала трубку, а он всё…

— Вы не помните имя, какое-нибудь имя, которое называл мистер Квин? Имя или фамилию? Всё что угодно. Это могло бы нам здорово помочь.

Джойс Гринуэй на минуту умолкла. Было, было какое-то смутное воспоминание, но оно упорно от неё ускользало.

— Нет… Не могу вспомнить.

— Но он говорил не с женщиной?

— О нет. Это точно был мужчина. С таким, знаете, культурным голосом… Понимаете, что я имею в виду? Такие голоса нечасто встретишь.

— Они ругались?

— Нет, кажется, нет. Но я не прислушивалась. Правда. Просто мне нужен был телефон, вот и всё.

— Почему вы не спустились вниз и не объяснили это мистеру Квину?

Джойс Гринуэй замялась. Морс пытался сообразить, по какой причине.

— Видите ли, у нас были не настолько приятельские отношения.

— Послушайте, миссис Гринуэй. Подумайте, крепко подумайте. Это крайне важно — вы меня понимаете? Если сумеете вспомнить, хоть самую малость…

Однако ничего не получалось, хотя рисунок того имени мелькал в подсознании. Вот только бы…

Морс ей подсказывал:

— Оглби? Мистер Оглби? Напоминает?

— Не-а.

— Руп? Мистер Руп? Бартлет? Доктор Бартлет? Мар…

В голосе Джойс раздался звоночек. Она пыталась выудить имя, по ритму схожее с «Бартлетом». Может, Бартлет? Теперь она толком не слушала Морса.

— Я не совсем уверена, господин инспектор, но, кажется, это мог быть Бартлет.

Уф! Ну и поворот в детективе! Морс пообещал прислать к ней кого-нибудь из своих подчинённых, но не ранее чем завтра. Джойс Гринуэй, ощущая странное сочетание облегчения и тревоги, медленно побрела к себе в палату.

Петерс уже две-три минуты сидел совершенно неподвижно, не таясь слушая телефонный разговор, но никак его не прокомментировал.

— Ну что? — спросил Морс.

— Записку написал Квин.

Морс открыл рот и тут же его закрыл. Протестовать было бесполезно. Петерс сказал, значит, так оно и есть.

Почему бы тебе, Морс, не подчиниться фактам и не отбросить зыбкие фантазии? Квин возвратился домой около пяти часов вечера, он написал записку миссис Фарт, он позвонил какому-то человеку, чьё имя, быть может, Бартлет.

18

Миссис Бартлет несколько удивила Морса своим лицом. Она была на три или даже четыре дюйма выше своего мужа и обращалась с ним так, словно тот был непослушным, но любимым ребёнком. И ещё кое-что удивило Морса. Прежде никто не упоминал, что у Бартлета есть сын. Замкнутый, довольно неряшливо одетый, бородатый молодой человек, представившийся Ричардом, не особенно старался сразу произвести приятное впечатление. Но когда они сидели вчетвером и, ощущая некоторую неловкость, потягивали шерри, стало очевидно, что под неприветливой внешностью Ричарда скрывается привлекательная, славная личность. Пока в его стакане таял лёд, он говорил с непринуждённым юмором и полным отсутствием застенчивости. А когда они с Морсом начали обсуждать сравнительные достоинства записей «Кольца нибелунга» Солти и Фуртвенглера[13], миссис Бартлет удалилась, дабы вилкой проверить готовность брюссельской капусты, а затем позвала супруга, чтобы тот откупорил вино. Накрытый на четверых стол был безупречен: столовое серебро поблёскивало на белоснежной скатерти в неярко освещённой комнате. Овощи были готовы.

Бартлет собственноручно вновь наполнил стакан Морса.

— Отличный шерри, не правда ли?

— В самом деле, — ответил Морс. И заметил, что этикетка была не такая, как на бутылке, найденной в квартире Квина.

— Тебе налить ещё, Ричард?

— Нет.

Отказ прозвучал довольно резко, словно в семействе Бартлетов существовала непонятная, тщательно скрываемая враждебность.

Подоспел суп, и Морс опрокинул в себя остатки шерри, поднялся и прошёлся по просторной комнате, потирая ладони.

— Ричард, садись к столу, — ласково позвала мать, однако Морс различил в её голосе нотки подспудного напряжения.

— Обо мне не беспокойтесь, я не голоден.

— Но так надо, Ричард.

Молодой человек встал, и в его глазах на миг вспыхнул странный свет.

— Я же тебе сказал, мама, я не голоден.

— Но я старалась, готовила. Ты просто…

— Не хочу я вашей вонючей еды! Сколько раз тебе говорить, глупая женщина? — Слова были резкими и жестокими, а в голосе звучало едва сдерживаемое бешенство. Ричард выбежал из комнаты, и затем почти немедленно тяжело хлопнула входная дверь.

— Простите нас, ради Бога, господин инспектор.

— Не волнуйтесь обо мне, миссис Бартлет. В наше время молодёжь, знаете ли…

— Это не совсем то, господин инспектор. Видите ли… Видите ли, Ричард страдает шизофренией. Он может быть совершенно очарователен, а потом… В общем, он становится таким, каким вы его видели.

Она была готова расплакаться. Морс с трудом старался подобрать нужные слова. Этот случай с неизбежностью омрачил весь вечер. Некоторое время они сидели в неловком молчании.

— Это излечимо?

Миссис Бартлет грустно улыбнулась:

— Хороший вопрос, господин инспектор. Мы потратили буквально целое состояние, правда, Том? Сейчас он добровольный пациент в Литтлморе. Иногда он приезжает домой на уик-энд и очень редко, как сегодня, заглядывает ненадолго вечерком — посидеть, поужинать с нами.

Голос её задрожал, и доктор Бартлет погладил её по плечу.

— Не беспокойся обо мне, дорогой. И не будем обременять господина инспектора нашими проблемами. Полагаю, у него достаточно своих.

И только когда миссис Бартлет отправилась мыть посуду, мужчины получили возможность потолковать с глазу на глаз. Первоначальное впечатление о том, что секретарь синдиката в точности знает, что происходит во вверенном ему учреждении, полностью подтвердилось: если у кого-то и могли быть какие-нибудь соображения насчёт того, кто способен запятнать непорочную репутацию синдиката, так это у Бартлета. Морс чувствовал это. Однако Бартлет никого не подозревал. Морс призвал всё своё умение, дипломатично стараясь вытянуть из секретаря тайные сомнения, но тот отзывался о своих сотрудниках глубоко лояльно, и Морс понял, что слишком деликатничает. Он решил, что пора действовать решительно.

— Что нужно было от вас мистеру Квину, когда он вам звонил?

Бартлет несколько раз моргнул, потом опустил взгляд на чашку кофе и какое-то время молчал. Морс отлично понимал, что, если Бартлет станет отрицать, что он разговаривал с Квином, это будет конец всему, ибо факт разговора засвидетельствовать было некому. И чем дольше Бартлет колебался (он наверняка тоже понимал это), тем более очевидным это становилось.

— Значит, вам известно, что он мне звонил?

— Да, сэр.

Оставалось закрепить успех.

— Можно поинтересоваться, как вы об этом узнали?

Теперь настал черёд Морса колебаться, но он решил действовать в открытую:

— У Квина спаренный телефон. И некто слышал, что он разговаривал с вами.

Правда ли или Морсу показалось, что под стёклами пенсне Бартлета промелькнула тревога? Если правда, то она исчезла так же быстро, как появилась.

— Вы мне не хотите рассказать, о чём у нас шёл разговор?

— Думаю, сначала это должны сделать вы, сэр. Это избавит нас от многих неприятностей.

— Вы считаете, избавит? — Бартлет посмотрел инспектору прямо в глаза, и Морсу подумалось, что он по-прежнему весьма далёк от разгадки.

— Тайное рано или поздно всё равно становится явным, сэр. Я действительно считаю, что вы достаточно благоразумны, чтобы рассказать мне всё об этом звонке.

— Но разве вас об этом не проинформировали? Вы же сказали, нас кто-то подслушивал. Омерзительная привычка, не правда ли?

— Может, и правда, сэр, но, видите ли, э-э… лицо, о котором я упомянул, совсем даже не подслушивало — просто пыталось сделать один очень важный звонок, вот и всё. И речи не было о преднамеренном…

— Выходит, вы не знаете о содержании нашей беседы?

Морс набрал побольше воздуху и сказал:

— Нет, сэр.

— Что ж, тогда я не буду рассказывать вам об этом. Это было очень личное дело, моё и Квина…

— Возможно, это личное дело как раз и привело к тому, что его убили, сэр.

— Да, это я понимаю.

— И тем не менее не хотите рассказать?

— Нет.

Морс медленно допил свой кофе.

— Видимо, вы не до конца осознаёте всю важность этого, сэр. Понимаете ли, пока мы не выясним, где был Квин и что он делал в ту пятницу вечером…

Бартлет бросил на него проницательный взгляд.

— Вы ничего не говорили о пятнице.

— Что вы имеете в виду?

— Я имел в виду то, что Квин действительно звонил мне на прошлой неделе, да, но это было не в пятницу.

Умный маленький мерзавец! Морс выпустил кота из мешка — точно не зная, чему был посвящён тот телефонный разговор, — и вот теперь кот перемахнул через забор. Бартлет был, конечно, прав. Ведь он действительно не упомянул, что это было в пятницу, но…

Миссис Бартлет вошла в комнату с кофейником и наполнила чашки. Она, по-видимому, не догадывалась, что прервала беседу в кульминационной точке, села и с невинным видом поинтересовалась у Морса, как продвигается расследование ужасного случая с бедным, бедным мистером Квином.

И Морс решил разыграть последнюю карту:

— Мы как раз говорили о телефонных звонках, миссис Бартлет. Проклятье нашего времени, вы согласны? Думаю, вам звонят ничуть не меньше, чем мне.

— О, как вы правы, господин инспектор! Не далее как на прошлой неделе я говорила — когда это было, Том? Ты не помнишь? Ах да. Это было в тот день, когда ты ездил в Бенбери. Телефон трезвонил весь день, и я сказала Тому, когда он пришёл домой, что мы должны сменить номер и не включать его в справочник. И знаете что? Когда я всё это говорила, телефон зазвонил опять! И тебе опять пришлось куда-то пойти, помнишь, Том?

Секретарь кивнул и жалобно улыбнулся. Иногда жизнь бывает очень несправедлива. Право, очень несправедлива.

Сразу после восьми пятнадцати в тот же вечер некий мужчина снимал крышку с отполированного до блеска бронзового ведёрка для угля, когда услыхал стук в дверь. Он медленно поднялся и открыл.

— А, прекрасно! Заходите. Подождите меня минутку. Садитесь.

Он опустился на колени у камина и ухватил щипцами крупный кусок блестящего антрацита.

В его голове возник звук, как если бы он с хрустом откусил огромный кусок от большого яблока. Ему показалось, что челюсти его сомкнулись, и на какое-то мгновение, жуткое и пугающее, он судорожно искал в пустых, отдающихся эхом коридорах сознания воспоминание о себе самом. Правой рукой он по-прежнему сжимал каминные щипцы, и всё его тело стремилось подложить угля в яркий огонь. По какой-то необъяснимой причине он почему-то подумал о лаве, всепоглощающим потоком вытекающей из Везувия на улицы древних Помпей; но даже когда его левая рука инстинктивно начала медленно подниматься к проломленному черепу, он знал, что жизнь его кончена. Свет неожиданно померк, словно кто-то включил темноту. Он был мёртв.

19

Миссис Бартлет встала, чтобы ответить на телефонный звонок, без четверти одиннадцать, и Морс понял, что лучшей возможности пораньше откланяться не представится.

— Это, наверно, Ричард, — сказал Бартлет. — Он часто чувствует себя потом виноватым и старается извиниться. Я не удивился бы, если…

Миссис Бартлет вернулась в комнату.

— Это вас, инспектор.

Льюис быстро и толково, насколько только мог, доложил о случившемся. Звонок в городскую полицию Оксфорда поступил примерно в девять часов. Дежурил старший инспектор Белл. И лишь некоторое время спустя там осознали, что это может быть как-то связано с делом Квина, попытались разыскать Морса и наконец связались с Льюисом. Покойный был убит на месте ударом кочерги в затылок. Удар был страшной силы. Преступник не оставил ни отпечатков пальцев, ни каких других улик. По-видимому, он рылся в ящиках, но без всякой последовательности. Вероятно, ему кто-то помешал.

— Я постараюсь приехать на место как можно быстрее, Льюис. Там и встретимся.

Когда Морс возвратился в комнату, лицо его было бледно от потрясения. Ему едва удалось сохранять спокойствие в голосе, сообщая Бартлету о трагических новостях:

— Убили Оглби.

Миссис Бартлет уронила голову в ладони и зарыдала, тогда как сам секретарь синдиката, провожая Морса до дверей, явно испытывал трудности со связной речью. Он вдруг стал похож на старика, дрожащего и склеротичного.

— Вы спрашивали о Квине… когда тот звонил… когда он мне звонил… вы спрашивали… а я сказал…

Морс осторожно положил руку на его плечо:

— Да. Говорите.

— Он сказал, что… он сказал, что обнаружил нечто, о чём мне необходимо знать. Он сказал, что… что один человек из нашего учреждения организует утечку информации, связанной с экзаменационными билетами.

— Он вам сказал, кто этот человек? — тихо спросил Морс.

— О да, инспектор. Он сказал, что этот человек — я.

Когда Морс подъехал к небольшому опрятному дому с террасой на Уолтон-стрит, Льюис занимался тем, что тихонько беседовал с Беллом. Зрелище было ужасное, Морс отвернулся, прикрыл глаза и почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Послушай, Льюис, я хочу, чтобы ты прямо сейчас занялся вот чем: хочешь, по телефону или, лучше, поезжай и спроси… Мне надо знать в точности, где сегодня вечером был Руп, где был Мартин, где была мисс Хайт, где…

Вмешался Белл:

— Я только что говорил с сержантом. Где была мисс Хайт, мы знаем. Она была здесь. Ведь она нам сообщила.

Для Морса это явилось неожиданностью. Такой поворот событий, похоже, нарушал всю спланированную им предварительную процедуру.

— А где она сейчас?

— Боюсь, она в неважном состоянии. Она позвонила по «999», а потом, кажется, потеряла сознание. Кто-то видел, как она упала прямо у телефонного автомата на улице. После врачебного осмотра её увезли в Радклифф, где ей придётся провести как минимум ночь.

— У неё дочь-подросток.

Белл положил руку на плечо Морса:

— Успокойтесь, друг мой. Мы всё предусмотрели. Хоть иногда доверяйте нам.

Морс опустился в кресло и задумался. Кажется, он начал терять ориентиры. Он вновь прикрыл глаза и несколько раз тяжело вздохнул.

— Всё равно делай, как я говорю. Немедленно отправляйся к Рупу и к Мартину. И ещё: наведайся на досуге в Литтлмор, узнай всё, что сможешь, о Ричарде Бартлете — запомнил? Ричард Бартлет. Он их добровольный пациент. Выясни, в какое время он вернулся туда сегодня, если вообще вернулся.

Морс заставил себя ещё раз взглянуть на жидкую размазню из крови и мозгов на ковре в отсветах догоравшего камина.

— И постарайся выяснить, не пришлось ли им сегодня вечером переодеваться. Верно, Белл? Кровь должна была забрызгать всё вокруг.

Белл пожал плечами:

— У этой мисс Хайт ладони и рукава тоже были в крови.

— Мне надо её увидеть, — сказал Морс.

— Боюсь, сегодня не выйдет, старина. Врач сказал, что ей нельзя ни с кем разговаривать. Она в глубоком шоке.

— Зачем она сюда приходила? Она должна была объяснить.

— Сказала, что хотела поговорить с убитым о чём-то важном.

— Дверь была не заперта?

— Нет, она сказала, было заперто.

— Тогда как ж, чёрт возьми, она сюда попала?

— У неё есть ключ.

Морс дал себе некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

— У неё, видите ли, есть ключ! Эта женщина не даст соскучиться, верно?

— Что вы сказали? — переспросил Белл.

Под утро в субботу Морс нашёл то, что искал, и скептически зашевелил губами. В доме оставались только он и Льюис, не считая двух констеблей оксфордской городской полиции, дежуривших на улице.

— Льюис, подойди сюда. Взгляни-ка на это.

То был ежедневник, найденный у Оглби в боковом кармане брюк. Белл несколько ранее бегло пролистал его, но не нашёл ничего интересного и отложил в сторону. То был фирменный университетский ежедневник в синем переплёте с внутренним кармашком на задней корке, который можно было использовать для железнодорожных билетов и тому подобного. И когда Морс приподнял клапан, он с трудом поверил своим глазам. Там был билет, неровно разорванный пополам, в верхней части которого было напечатано «IO 2», ниже — «Амфитеатр», а по правому краю, снизу вверх, цифры 93592.

— Что ты на это скажешь?

— Получается, он всё-таки там был, сэр.

— Все четверо. Подумать только! Четверо из пяти.

Льюис взял ежедневник в руки и поочерёдно, со свойственной ему тщательностью, изучил каждую страницу. Было ясно, что за последний год Оглби не пользовался этим ежедневником. Но в самом конце, на странице «Для заметок», Льюис обнаружил нечто, что заставило его выпучить глаза.

— Сэр! — Он произнёс это очень тихо, словно малейший шум мог спугнуть это самое нечто. — Посмотрите сюда.

Морс взглянул на ежедневник и почувствовал знакомый спазм в висках, словно в голове произошёл электрический разряд. Перед ним был аккуратно выполненный чертёж.

— Господи! — вымолвил Морс. — Это же номер билета, найденного у Квина.

Через полчаса, когда оба полицейских вышли из дома на Уолтон-стрит, Морсу вспомнились слова доктора Ханса Гросса, в прошлом профессора криминологии Пражского университета. Он знал их наизусть: «Никакой человеческий поступок, совершённый по чистой случайности, не может находиться в полном отрыве от прочих событий. Ни один поступок нельзя считать необъяснимым». Эта мысль неизменно согревала инспектора Морса. И тем не менее, оказавшись на пустынной улице, он начал сомневаться, что слова эти истинны.

Не более чем в ярдах пятидесяти — шестидесяти вниз по улице он увидел здание, в котором размещалось сразу два кинотеатра: «STUDIO 1» и «STUDIO 2». Неоновые вывески всё ещё горели над входом. В почти зловещей тишине красные и ярко-синие буквы кричали: «Нимфоманка» (сеанс только для взрослых). Может быть, она пытается вывести его на верный след? Вместе с Льюисом они подошли к кинотеатру и остановились, глядя на рекламные кадры. Она действительно была крупной и роскошной девицей, хотя какой-то неслыханный идиот наклеил поверх неслыханных сосков Инги по пятиконечной звезде.

20

В полвосьмого утра Морс уже был у себя в кабинете, усталый и небритый. Он пытался хотя бы несколько часов поспать, но мысли не давали ему покоя, и в конце концов он уступил в неравной борьбе. Морс понимал, что ему будет гораздо проще справиться с проблемами, если произойдёт крутая перемена. А пока этого не случилось, можно поломать голову над кроссвордом. Он развернул лондонскую «Таймс» на последней странице, посмотрел на часы, записал время на полях слева и приступил к решению. На это понадобилось двенадцать с половиной минут. Не лучший результат на этой неделе, но и не худший. А если бы не это слово, то он уложился бы в десять минут. Слово, определяющее, где находятся островки Лангерганса (8). АКЕС — стояло перед его глазами добрых две с лишним минуты, покуда он не нашёл ответ. И вспомнил он его, в конце концов, благодаря радиовикторине: один из участников предположил тогда, что эти островки находятся в Южно-Китайском море, другой — на Балтике, а третий — в Средиземном. И какой же смех раздался в студии, когда ведущий объявил правильный ответ!

В течение всего утра поступал поток новостей, казавшийся нескончаемым. Льюису удалось встретиться с Мартином, который (по его словам) накануне вечером почувствовал какое-то беспокойство, почти тревогу, и ушёл из дому около половины восьмого, а домой возвратился примерно без четверти одиннадцать. Он воспользовался своим автомобилем, заглянул в несколько пабов в районе Радклифф-сквер, а по возвращении получил нагоняй от жены. Руп (по его словам) весь вечер провёл дома за работой. Нет, к нему никто не заходил, у него редко бывают посетители. Он готовился к лекции по некоторым вопросам неорганической химии, формулировку которых Льюис тогда не понял, а теперь не мог повторить.

— Итак, насколько я могу судить, сэр, оба остаются очень вероятными кандидатами. Беда в том, что мы начинаем терять подозреваемых. Если, конечно, вы не считаете, что мисс Хайт…

— Полагаю, это вполне возможно.

Льюис нехотя согласился с шефом:

— Даже в этом случае их остаётся всего трое, сэр.

— А про Оглби ты забыл, что ли?

Льюис недоумённо уставился на Морса.

— Я не совсем вам понимаю, сэр.

— Он по-прежнему в моём списке, Льюис, и я не вижу причин его вычёркивать. А ты?

Льюис открыл было рот, но тут же его закрыл. В этот момент зазвонил телефон.

На проводе был декан синдиката, говоривший из Лонсдейла. Накануне ему позвонил Бартлет. Как это страшно! Ужасающе. Он просто хотел упомянуть об одной небольшой детали, которая пришла ему в голову. Господин инспектор не забыл про свой вопрос об отношениях между членами синдиката? Так вот, после убийства Оглби он кое-что вспомнил. В своё время это показалось ему чуточку странным. Это произошло во время большого вечернего приёма в отеле «Шеридан», устроенного делегацией из Аль-Джамары. Некоторые засиделись до глубокой ночи, когда остальные давно уже разошлись. Квин был одним из припозднившихся, и Оглби тоже. Декану показалось тогда (разумеется, он может ошибаться), что Оглби ждал, когда Квин соберётся уходить, — он следил за ним как-то странно. И только Квин вышел, Оглби немедленно последовал за ним. Эта весьма незначительная деталь, а на словах она выглядит ещё ничтожнее. Но это было. Теперь у декана словно гора с плеч. Он надеется, что не зря отнял время у господина инспектора.

Морс поблагодарил его и положил трубку. Как выразился когда-то декан, это почти ничего не прибавляло.

Утром позвонил Белл. Медицинское заключение предполагало, что Оглби скончался всего за несколько минут до того, как был найден мёртвым. На кочерге и на столе, где были разбросаны бумаги, не нашли ничьих отпечатков, кроме пальцев Оглби. Разумеется, Морс может ознакомиться с заключением в любое время, однако (по мнению Белла) тут мало что могло ему помочь. Удар, проломивший тонкий череп Оглби, был нанесён с изрядной жестокостью, но мог потребовать лишь минимального усилия. Убийца произвёл удар предположительно правой рукой, а центральная точка области поражения находилась примерно в пяти сантиметрах выше затылочной кости и в двух сантиметрах правее теменного шва. Результатом удара…

— Опусти, — попросил Морс.

— Я вас понимаю.

— Мисс Хайт всё ещё?..

— До обеда к ней никого не пускают. Распоряжение врача.

— Она по-прежнему в Радклиффе?

— Да. И вы будете вторым посетителем, которого к ней допустят. Обещаю.

Молодая сестра заглянула за ширму, стоявшую в одной из палат женского травматологического отделения.

— К вам ещё один посетитель.

На Монике не было лица, когда Морс увидел её, сидящую в подушках на кровати. Мешковатая больничная рубаха скрывала контуры её красивого тела.

— Расскажите мне всё по порядку, — попросил Морс.

Голос её был тих, но твёрд:

— На самом деле мне почти нечего рассказывать. Я пришла к нему в половине девятого. А он лежал…

— У вас есть ключ?

Она кивнула:

— Да.

Глаза её вдруг стали очень печальны, и Морс решил больше не продолжать эту тему. Ходил ли Филип Оглби на «Нимфоманку» — до сих пор остаётся вопросом, но было совершенно ясно, что нимфоманка ходила к нему, притом довольно регулярно.

— Он там лежал?..

Она кивнула:

— Я подумала, что у него, должно быть, сердечный приступ или что-то в этом роде. Я не испугалась, ничего подобного. Опустилась на колени, дотронулась до его плеча, а его… его голова была… была почти что в самом камине, и я увидела кровь… — Она потрясла головой, словно стараясь прогнать ужасную картину. — Я испачкала руки в крови и… и слизи — и не знала, что мне делать. В этой страшной комнате я просто не могла оставаться. Я знала, в доме есть телефон, но вышла на улицу и позвонила в полицию из автомата. Больше я ничего не помню. Должно быть, я вышла из будки и… потеряла сознание. А потом уже очнулась в машине «скорой помощи».

— Зачем вы к нему приходили? — Он заставил себя это спросить.

— Я… у меня всё никак не получалось поговорить с ним о… о Нике и…

Опять лжёт!

— Вам кажется, он что-то знал о смерти Квина?

Она улыбнулась грустно и устало.

— Он был очень умён, господин инспектор.

— Больше вы никого не видели?

Она отрицательно покачала головой.

— А мог в доме находиться кто-нибудь ещё?

— Не знаю. Я просто не знаю.

Можно ли ей верить? Она ему так много лгала. Но для лжи должна была иметься какая-то причина. Морс был уверен, что если бы только он обнаружил эту причину, то сделал бы громадный рывок вперёд в той пещере… Больше всего его беспокоила головоломка со «STUDIO 2». Почему, снова и снова спрашивал он себя, почему Моника и Дональд Мартин так неуклюже лгали ему? И чем больше он ломал голову над этой проблемой, тем больше убеждался в том, что все четверо — Моника, Мартин, Оглби и Квин — должны были иметь общую причину для посещения в ту пятницу «STUDIO 2», ибо он просто не мог заставить себя поверить, что их путл сошлись там по чистой случайности. Даже он, который принимал самые невероятные совпадения с излишней доверчивостью, не мог этого допустить! Должно быть, в тот день в «STUDIO 2» что-то произошло. Но что именно? Шевели мозгами, Морс, думай о чём угодно — не имеет значения. Квин пришёл туда рано — как только открыли двери. Затем вошёл Мартин, прошмыгнул на последний рад, нервно озираясь по сторонам. Видел ли он Квина? Видел ли Квин его? Свет мог гореть вполнакала, но это не важно, тем более что глаза постепенно привыкают к полумраку. А что потом? Вошла Моника, Мартин её увидел, они сели рядом, и он сказал ей, что в зрительном зале сидит Квин. Каковы их действия? Они ушли. Отлично! Давай, Морс! Если Мартин заметил Квина — а Квин его нет, — он мог покинуть кинотеатр немедленно и ждать Монику на улице. Дождавшись, он объяснил ей, что они не могут туда пойти, и предложил пойти куда-нибудь ещё… Да. Но с какого боку сюда пристроить Оглби? Номер его билета — на сорок с лишним больше, чем у Квина, — позволял предположить (если только администраторша ничего не напутала со своей арифметикой), что Оглби появился в «STUDIO 2» не раньше четырёх или пяти часов. Но как это согласуется с другими фактами? Увы, никак. Давай-ка попробуй ещё разок, Морс. Возможно, что-то спугнуло Монику. Да. Это более перспективная гипотеза. Что же она заметила? Или кого? В чём причина её лжи? Узнав, что Квин был в «STUDIO 2», она солгала ещё раз, и… о Боже мой! Ну и неразбериха у него в голове! Картинки так и мелькали на стене, лица сменяли одно другое, пропадали и появлялись вновь…

— Вы меня не слушаете, инспектор.

— М-м? О, простите. Замечтался.

— Обо мне?

— И о вас тоже.

На прикроватной тумбочке лежал номер лондонской «Таймс», раскрытый на последней странице с кроссвордом. В рисунок было вписано только три-четыре слова. Морс продолжал размышлять, уносясь мыслями всё дальше и дальше. Ему было интересно, знает ли Моника, где расположены островки Лангерганса… Ну а если не знает, то медсестра может легко ей… Погоди-ка! Его редеющие волосы стали дыбом, а в скальп точно впились сотни иголок. Да-да! Прекрасная мысль! В голове толпой теснились знакомые вопросы. В каком море находятся островки Лангерганса? Когда был убит Джордж Вашингтон? Кто такой Билль Канзас — Небраска? В каком году Р. А. Батлер стал премьер-министром? Кто сочинил квартет «Форель»![14] Под каким именем был известен Чёрный Принц[15] до того, как стал королём? Все эти вопросы вовсе не были вопросами. Джорджа В. никто не убивал, а Б. Канзас — Небраска вообще не был никем — это законопроект Сената США. То же самое и с остальными. На эти вопросы нельзя дать ответы, потому что нельзя задать такие вопросы. Морс в угаре пытался выяснить, кто был в «STUDIO 2», когда они там были, почему там были. Но что, если это вообще не вопросы? Что, если никто из них не был в «STUDIO 2»? В его пещере всё было устроено так, чтобы навести его на ложную мысль, будто они там были. Кто-то из них — а может, и все — хотели, чтобы он так думал. И он, оступаясь, шёл по проходу в затемнённом кинозале, на ощупь, точно слепец, стараясь разглядеть (о, глупейший из глупцов!), кто там сидит. А возможно, никого там и не было. Ты слышишь, Морс, никого!

— Кого вы встретили в «STUDIO 2», мисс Хайт?

— Почему вы не называете меня Моникой?

Из-за ширмы выглянула медсестра и сказала Морсу, что ему пора уходить, он и так пробыл лишнее. Морс поднялся, ещё раз посмотрел вниз на Монику и прикоснулся губами к её лбу.

— Моника, может быть, вы видели, как кто-то входил в «STUDIO 2»?

На секунду в её глазах появилось сомнение, но потом она посмотрела на него открытым, честным взглядом.

— Нет, не видела. Вы должны мне верить.

Она взяла руку Морса и нежно прижала её к своей груди.

— Вы придёте ещё? И берегите меня.

Она старалась заглянуть ему в глаза, и Морс понял ещё раз, что она всегда будет безумно желанной для одиноких мужчин — для мужчин вроде него. Но было в её глазах ещё что-то: выражение подранка, убегающего от охотника. Затравленный, полный ужаса взгляд.

— Мне страшно, инспектор. Мне очень страшно.

Морс в глубоком раздумье шагал по коридору, пока наконец не вышел через прозрачную пластиковую дверь на стоянку перед госпиталем Радклиффа, где под знаком «Только для машин «скорой помощи» была припаркована его «ланчия». Он завёл двигатель и медленно поехал по извилистым аллеям, что вели на Уолтон-стрит. В этот момент он увидел знакомую фигуру, шагающую к госпиталю. Морс остановил машину и опустил стекло.

— Рад вас видеть, мистер Мартин. Я как раз собирался к вам. Садитесь.

— Простите, не сейчас. Я иду навестить…

— Ничего не выйдет.

— Кто сказал?

— К ней никого не пускают без моего разрешения.

— А когда?..

— Садитесь.

— Это приказ?

Морс пожал плечами:

— Нет. Поступайте, как хотите. По крайней мере, до тех пор, пока я не решу вас задержать.

Что вы хотите этим сказать?

— То, что слышали, сэр. Пока я не решу вас задержать и предъявить обвинение в…

— Обвинение — мне? И в чём же?

— О сэр, можно что-нибудь очень быстро придумать.

Понурые глаза смотрели на Морса в тревожном замешательстве.

— Вы, должно быть, шутите.

— Разумеется, не шучу, сэр.

Морс наклонился, открыл дверь «ланчии», и Дональд Мартин уныло пристроил своё долговязое тело на пассажирском сиденье.

Движение на узких улочках было интенсивным, поэтому Морс решил свернуть направо, чтобы сократить путь к Вудсток-роуд. Остановившись на очередном перекрёстке, он только сейчас понял, насколько близко от здания синдиката находился кинотеатр «STUDIO 2». Когда светофор загорелся подмигивающим янтарём, он придержал машину, чтобы пропустить опоздавшего пешехода, галопом перебегавшего улицу, — бородатого молодого человека. Тот слишком торопился, чтобы заметить Морса, но Морс его сразу узнал, и последние слова, сказанные Моникой, эхом прозвучали у него в голове. В зеркале заднего вида ему было видно, что этот молодой человек резво шагает по правую сторону Вудсток-роуд в направлении госпиталя Джона Радклиффа. Тогда он внезапно развернул свою «ланчию», в сердцах проклиная ползущий с черепашьей скоростью поток автомобилей. Он припарковался на служебной стоянке госпиталя, велел Мартину оставаться в машине и побежал, точно хромой олень, в отделение травматологии. Она была там, всё так же сидела в окружении подушек, когда он просунул голову за ширму. Уф! С сестринского поста он позвонил на службу и велел Диксону прибыть сюда немедленно, а затем встал и не мог отдышаться.

— Вам плохо, господин инспектор?

— Ничего, благодарю вас, сестра. Послушайте меня. Я не хочу, чтобы кто-либо беседовал с мисс Хайт или приближался к её кровати. Ясно? А если кто-нибудь всё же пожелает её навестить, я хочу знать, кто этот человек. Мой коллега будет здесь через десять минут.

Он неторопливо шагал туда-сюда по коридору, ожидая приезда Диксона. Подобно Паломнику[16], он делал очень скромные успехи — попеременно, то одолевая трудные вершины, то скатываясь в трясину отчаяния. Однако поблизости не было видно никаких признаков присутствия Ричарда Бартлета. Возможно, Морсу мерещатся призраки.

21

Через сорок пять минут, когда часы в здании синдиката показывали половину третьего, раздражение Морса начало перерастать в открытую злобу к молодому донжуану. Какое же бесхребетное существо этот Дональд Мартин! Он признался почти во всём, хотя и с большой неохотой. Его отношения с Моникой выродились в спорадическую страсть, за которой следом наступило неизбежное сожаление и бесплодные обещания, что эту связь надо кончать. Именно он всегда пытался ускорить развязку, но, когда они занимались любовью (Морс в этот момент отключил своё воображение), он видел, что она рада. Она умела полностью отдаваться физической любви; это было прекрасно, он прежде не знал ничего подобного. Но когда страсть оказалась растрачена, она всё чаще стала прибегать к безразличию, почти что бессердечию. Она никогда не делала секрета из того, по какой причине отдалась ему. Причина была чисто физического свойства. Она никогда не говорила не то что о любви, но даже о глубокой привязанности… Его жена (он в этом уверен) не могла подозревать его в неверности, хотя она должна была чувствовать (конечно, должна была!), что беззаботные утехи первых дней их супружества миновали — возможно, навсегда.

Какой презренный человечишка! Тёмные прямые волосы, роговые очки, длинные, почти женские пальцы. Фу! Мрачное отвращение не покидало Морса даже тогда, когда Мартин повторял то, что он уже сообщил Льюису, — насчёт своих похождений вчерашним вечером. Ему удалось втиснуть машину на стоянку в центре города, у Брод, после чего он первым делом пошёл в «Кингс-Армс». Тамошняя барменша наверняка его запомнила. Потом он заглянул в «Уайт Хорс», там его никто не знает. Выпил ещё пинту. Затем отправился в бар «Терл». Ещё пинту. Нет, он не часто выезжает на кутёж. На самом деле очень даже редко. Но в последние несколько дней ему снятся кошмары. Он почти не может заснуть; а пиво немного помогает. Во всяком случае, так было раньше. Но почему Морс с такой настойчивостью расспрашивает его об этом? Он даже не приближался к жилищу Оглби! Да и зачем? К чему ему, ради всего святого, убивать Оглби? Он с ним даже почти незнаком. И вообще сомнительно, что в синдикате есть человек, который хорошо знает Оглби.

Морс не сказал ничего, что могло бы открыть глаза Мартину:

— Давайте вернёмся к позапрошлой пятнице.

— Не стоит, право! Я уже вам всё рассказал. Верно, сперва я солгал, но потом…

— Вы и теперь лжёте! Если не будете вести себя благоразумно, то проведёте в камере ровно столько, сколько потребуется, чтобы вы начали говорить мне правду.

— Но я не лгу, — Он с несчастным видом помотал головой. — Почему вы мне не верите?

— А вы зачем мне сказали, что провели день в доме мисс Хайт?

— Я правда не знаю… Моника думала… — Он осёкся.

— Да, она мне говорила.

— Правда?

В его взгляде вдруг появилось облегчение.

— Да, — соврал Морс. — Но если вы не захотите рассказать об этом сами, то мы можем подождать, сэр. Лично я никуда не спешу.

Мартин уставился на ковёр.

— Не знаю, почему она хотела скрыть, что мы были в кино. Честно, не знаю! Я не думал, что это имеет большое значение, поэтому и согласился со всем, что она мне сказала.

— Довольно странно выдумывать, что вы лежали с ней в постели, тогда как всего-навсего ходили в кино!

Мартин, казалось, был согласен с очевидностью этого утверждения, поэтому он кивнул:

— Но это правда, господин инспектор. Это чистая правда! Мы были в кино примерно до без пятнадцати четыре. Вы должны мне поверить! Я не имею никакого отношения — никакого! — к смерти Ника. Равно как и Моника. Мы были вместе — весь день.

— Расскажите мне о фильме.

Мартин рассказал, и Морс убедился, что такое похабство просто так не высосешь из пальца. Мартин действительно видел фильм. Во всяком случае, он его когда-то смотрел. Необязательно в ту пятницу, необязательно с Моникой, но…

Мартин был убедителен, он понимал это. Предположим, он был там в ту пятницу. С Моникой? Предположим, что с Моникой. Ну и что ж, Морс, пусть сидят себе на последнем ряду амфитеатра. Мартин ждал Монику, и вот она вошла в зал. Так, продолжай! Она вошла, и… и они остались! Кого они увидели, если вообще кого-то увидели? Нет. Вернись чуть назад. Кто видел Мартина, когда тот заходил в кинотеатр? Нет. Кто видел Монику? Когда та входила? Или… Да. Да!

Взгляни на это с другого бока. Оглби вошёл в кинотеатр примерно без четверти пять. Пусть так. Однако он должен был знать всё про билет Квина, не правда ли? Более того, он должен был его видеть. Оглби должен был знать или, по крайней мере, догадываться о важности этого билета. Правильно. Допустим, Мартин и Моника вместе просмотрели фильм. А Квин, получается, ушёл, не дождавшись конца сеанса? Или кому-то очень хотелось заставить всех думать, что он ушёл? Кому именно? Кто знал о его билете? Кто его перерисовал? Где этот человек нашёл его билет? Боже мой, конечно же! Ну и болван же ты был, Морс!

Мартин уже несколько минут молчал и с любопытством смотрел на человека, который сидел в чёрном кожаном кресле и тихонько себе улыбался. Всё свершилось, как часто бывает с Морсом, в мгновение ока. Сидя в своём чёрном кожаном кресле, забыв обо всём вокруг, Морс чувствовал, что он наконец понял, когда Николас Квин встретил свою смерть.

КАК?

22

В субботу, ранним вечером, мистер Найджел Деннистон решил начать. Убедившись, что большинство работ письменного экзамена по английскому на обычном уровне уже доставлено, он приступил к стандартной предварительной процедуре: расположил большие коричневые конверты в алфавитном порядке и сверил их с приложенным перечнем. До совещания экзаменаторов оставалось два дня, и за это время он должен был просмотреть примерно двадцать работ, выставить карандашом предварительные отметки и представить на утверждение старшему экзаменатору, который будет лично беседовать с каждым по окончании общего совещания. Аль-джамарская школа была первой в списке мистера Деннистона. Он осторожно вскрыл запечатанный пакет и достал содержимое. Присутственный лист лежал сверху, и Деннистон с надеждой машинально пробежал глазами графу «отсутствующие». Для него всегда было огромной радостью, если одного-двоих испытуемых подкашивала какая-нибудь восточная хворь. Но Аль-Джамара его разочаровала. Согласно присутственному листу экзамен держали пятеро учащихся, и все пятеро были исправно внесены рукой далёкого коллеги-экзаменатора в графу «присутствующие». Ничего страшного. Всегда остаётся шанс, что найдутся один-двое очаровательных детишек, которые ничего не знали и ничего, стало быть, не написали, — детишек, чей источник вдохновения иссяк после второго трудного предложения. Но нет. И тут ему не повезло. Ни один из пятерых соискателей не сдался раньше времени. Напротив, всё было, как обычно: страница за страницей дурно написанного, лишённого образности, ненужного пустословия, которое ему предстояло перепахать (уж за этим у него дело не станет!), выправить красными чернилами несметное количество грамматических, синтаксических, орфографических и пунктуационных ошибок. То было скучное занятие, и мистер Деннистон не понимал, отчего он из года в год берётся за это дело. Нет, всё-таки понимал. Это давало дополнительный заработок, а если он не занимался исправлением ошибок, то сидел бы сейчас перед телевизором, вечно споря с домашними, какой канал смотреть… Он быстренько пробежался по первой странице. Боже милостивый! Эти иностранцы, быть может, сильны в математике, или экономике, или тому подобном. Но они не умели писать по-английски — это факт. И это неудивительно. Бедные дети! Английский для них, — второй язык. И мистер Деннистон с меньшей предвзятостью взялся за карандаш и приступил к проверке.

Через час он просмотрел четыре работы из пяти. Испытуемые старались — конечно же они старались. Но мистер Деннистон не был склонен выставлять баллы, которые позволили бы им преодолеть планку. В правом верхнем углу каждой работы он осторожно вывел предварительный результат: 27 %, 34 %, 35 %, 19 % процентов. И понял, что управится с последней работой до ужина.

Она оказалась на порядок выше. И это была сущая правда! Читая её, он убеждался в том, что это, без всяких скидок, превосходная работа. Деннистон отложил карандаш и с неподдельным интересом дочитал сочинение до конца. Его чувства граничили с восторгом. Кем бы ни был этот мальчик, он написал замечательно. Всего несколько не вполне удачных фраз и малая толика второстепенных ошибок. Деннистон не был уверен, что сам написал бы лучше в трудной обстановке экзамена. Впрочем, подобное ему встречалось и прежде. Порой испытуемый заучивал готовое сочинение наизусть и потом с лёгкостью выдавал его в письменном виде: и прекрасный слог, и целый прозаический фрагмент позаимствованы у какого-нибудь великого английского стилиста. Но почти неизменно в таких случаях сочинения столь сильно отклонялись от предложенной темы, что никуда не годились. А здесь совсем другое дело. Или парень и впрямь исключительно способный, или просто ему необыкновенно повезло. Впрочем, это решать не Деннистону, его дело — оценить работу по заслугам. Он вывел карандашом 90 % и подумал, а почему бы не поставить 95 % или даже 99 %? Но, подобно большинству экзаменаторов, он опасался использовать всю шкалу оценок. Парень и так пройдёт. Чудесный малый! Деннистон небрежно взглянул на имя: Дубал. Оно ему совершенно ни о чём не говорило.

В самой Аль-Джамаре последний из осенних экзаменов, втиснутый в одну календарную неделю, завершился только накануне, и Джордж Бланд блаженствовал под джин со льдом и тоником у себя в квартире, оборудованной кондиционером. Ему понадобилось всего несколько недель, чтобы пожалеть о своём шаге. Конечно, здесь платят больше, но, только оказавшись вдали от Оксфорда, он начал ценить в полной мере преимущества своей охваченной забастовками, доведённой до банкротства прекрасной родины. А больше всего ему недоставало ощущения принадлежности к тому, о чём он, как ни странно это звучит, привык думать, как о своём доме: ночного паба; корнуоллских деревень с древними церквами посреди зелёных лугов; концертов, спектаклей, лекций и общей атмосферы познания; оригиналов, вечно цепляющихся за свои чудачества; никчёмных тропинок в роще муз. Раньше он не сознавал, как много всё это значит для него… А климат в Аль-Джамаре вообще невыносимый, лишающий сил, губительный; народ враждебный — внешне гостеприимный, но втайне подозрительный и настороженный… Как он теперь жалел о своём шаге!

Новости его встревожили, они кого угодно встревожили бы. На самом деле это было так — для информации, не более, но со стороны синдиката было очень мудро поставить его в известность. Международная телеграмма пришла в среду утром:

ТРАГИЧЕСКИЕ ИЗВЕСТИЯ ТЧК КВИН ПОГИБ ТЧК ПОДОЗРЕНИЕ НА УБИЙСТВО ТЧК БУДУ ПИСАТЬ ТЧК БАРТЛЕТ.

Но пришла и ещё одна телеграмма, отправленная только сегодня утром, на сей раз без подписи. Он её немедленно сжёг, хоть и понимал, что никто не мог бы проникнуть в истинный смысл коротких, невыразительных строк. И всё же надо было учитывать такую возможность, и он был готов. Бланд подошёл к столу и ещё раз взял в руки паспорт. Всё в порядке. А под обложкой — билет на рейс до Каира. Вылет завтра в полдень.

23

Когда Фрэнк Гринуэй подъезжал к дому номер один по Пайнвуд-клоуз, там стояла машина, но он не узнал её и не придал этому особого значения. Конечно, Фрэнк целиком и полностью разделял точку зрения Джойс. Он и сам был не склонен возвращаться на эту квартиру, а ждать, что она согласится сидеть здесь одна, когда он будет работать, было бы глупо. Правда, она будет не одна, а с ребёнком, но… Нет. Он был с ней полностью согласен. Они должны найти квартиру где-нибудь в другом месте, а пока надо воспользоваться любезным приглашением его родителей. Впрочем, оставаться у них слишком долго ему тоже не хотелось. Как сказал кто-то, рыба и гости начинают смердеть на четвёртый день… Они имели право оставить в Пайнвуд-клоуз большинство своих пожитков ещё на недельку-другую, но ему нужно было захватить кое-что из вещей для Джойс (которая выписывалась из госпиталя Джона Радклиффа на следующее утро). Полиция дала на это добро.

Выйдя из машины, он заметил, что разбитый фонарь заменили на новый, а дом, где они жили с Джойс и где был найден мёртвым Николас Квин, опять стал казаться вполне заурядным. Калитка с улицы была открыта, он подошёл к парадному входу, нашёл на кольце нужный ключ. К распахнутым настежь дверям гаража было приставлено по кирпичу, Фрэнк очень тихо открыл дверь в переднюю. Он не был нервным молодым человеком, однако он чувствовал непроизвольную дрожь, входя в тёмный коридор. Две двери справа, лестница — почти прямо перед ним. Надо поспешить, у него нет особого желания тут задерживаться. Положив руку на перила, он заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери в кухню. Должно быть, полиция забыла… Но затем он услышал звуки, услышал отчётливо. В кухне кто-то был. Там кто-то тихо ходил… Дьявольский страх схватил его за плечо холодной ладонью, и через несколько секунд Фрэнк уже опрометью нёсся по бетонированной дорожке к своей машине.

Морс услыхал щелчок входной двери и выглянул в коридор. Никого. Опять померещилось. Он вернулся на кухню и занял прежнюю позицию — встал на корточки у двери чёрного хода. Да, он оказался прав. На коврах в комнатах первого этажа не было никаких следов грязи, а ведь их пропылесосили примерно за час до предполагаемого прихода Квина. Но у двери на задний двор были струпья засохшей грязи, и Морс понял, что кто-то снял ботинки (или туфли) и оставил их на коврике у чёрного хода. Ступив на коврик, Морс почувствовал, как под его обувью похрустывает песок, словно он раздавил кукурузные хлопья.

Он вышел из дома и сел в свою «ланчию». Но тут же вылез, подошёл к гаражу, закрыл двери и притворил садовую калитку.

Через десять минут он остановился перед тёмным домом на Уолтон-стрит, у дверей которого дежурил констебль.

— Никто не пытался проникнуть в дом?

— Нет, сэр. Ходили вокруг любопытные, но близко никто не подходил.

— Хорошо. Я минут на десять.

Спальня Оглби казалась покинутой и унылой. Ни картин на стенах, ни книжки на тумбочке, никаких безделушек на туалетном столике, и словно нетоплено. Большую часть ограниченного пространства комнаты занимала огромная Двуспальная кровать. Морс отвернул покрывало. Под ним было две подушки и пара бледно-жёлтых пижам, засунутых под одеяло. Морс приподнял одну подушку — ту, что была поближе, — и обнаружил под ней аккуратно сложенное нижнее бельё: чёрное, тонкое, почти прозрачное, с ярлыком от «Сент-Майкла».

Никто не удосужился убраться в другой комнате, и камин, ещё тлеющий прошлой ночью, теперь хранил только кучку холодной золы, куда кто-то из полицейских бросил окурки сигарет. У камина был почти отталкивающий вид. Морс переключил внимание на книги, выстроившиеся на высоких полках по обеим сторонам камина. Подавляющее большинство было по узкой специальности Оглби, но Морс заинтересовался лишь одной: справочником по судебной медицине и токсикологии Глейстера и Рентула. Старый знакомый. Над обрезом тома торчал сложенный пополам лист бумаги. Морс открыл книгу на месте закладки: страница 566. Жирным шрифтом примерно на четверть листа от верхнего поля было написано: «Синильная кислота».

В саммертаунской клинике Морса немедленно проводили в консультационный кабинет доктора Паркера.

— Да, инспектор, я наблюдал за мистером Оглби лет семь… или восемь. Это очень печально. Всё могло оказаться не так страшно, хотя едва ли. Очень редкое заболевание крови, о нём почти ничего не известно.

— Вы давали ему примерно год жизни, так вы сказали?

— Ну, может, полтора. От силы.

— Он знал об этом?

— Конечно. Он настаивал на полной откровенности. Кроме того, от него было бы бесполезно что-либо скрывать. Он был хорошо информированным человеком в вопросах медицины. Знал о своей болезни больше, чем я. Или, к слову сказать, чем специалисты из Радклиффа.

— Как вы думаете, он с кем-нибудь делился?

— Сомневаюсь. Впрочем, может, и сказал одному-двоим ближайшим друзьям. Хотя мне ничего не известно о его личной жизни. И, насколько я знаю, близких друзей у него не было.

— Почему вы так решили?

— Трудно сказать. Он был такой… одинокий. Необщительный.

— Он страдал от болей?

— Не думаю. Во всяком случае, мне ни разу не жаловался.

— Как вы считаете, у него могли быть намерения покончить жизнь самоубийством?

— Вряд ли. Оглби принадлежал к вполне уравновешенному типу. Если бы он действительно задумал убить себя, он сделал бы это быстро и просто, так надо полагать. И будучи в здравом уме.

— Что вы имеете в виду под быстрым и простым способом?

Паркер пожал плечами.

— Я бы на его месте воспользовался цианидом.

К машине Морс шёл в глубокой задумчивости. Он стал если не мудрее, то намного печальнее. Ему предстояла ещё одна встреча. Морс рассчитывал на то, что в этот субботний вечер Маргарет Ральстон не отправится на танцы.

Хоть Льюис и не мог до конца постичь намерения своего шефа, он с желанием взялся выполнять поручения Морса.

Джойс Гринуэй, к его радости, оказалась готовой к сотрудничеству. Она, как могла, старалась отвечать на странные вопросы сержанта. Как она уже говорила инспектору Морсу, у неё нет уверенности, что имя, которое она услышала, было именно Бартлет, и она не видит смысла в дальнейших попытках (хотя они и предпринимались) вспомнить, обращался ли Квин к собеседнику «Бартлет» или «доктор Бартлет». Ещё она была уверена в том, что не сумеет узнать этот голос: со слухом у неё всегда было плоховато, а тут… В общем, она не может узнать голос, а вы смогли бы? О чём они говорили? Кажется, договаривались о встрече. Но подробностей — где, когда, зачем — она не помнит.

Льюис записал всё это в блокнот. Собравшись уходить, он почмокал губами над маленьким комочком жизни, лежавшим в кроватке рядом.

— У вас есть семья, сержант?

— Две дочки.

— Мы уже выбрали имя на случай, если у нас родится девочка.

— Для мальчика тоже есть много хороших имён.

— Да, наверно. Но почему-то все… А вас как зовут, сержант?

Льюис назвал ей своё имя. Ему самому оно не слишком нравилось.

— А инспектора Морса как зовут?

Льюис нахмурил лоб. Смешно получается. Ему никогда даже в голову не приходило, что у Морса есть имя.

— Не знаю. Никогда не слышал, чтобы к нему обращались по имени.

Из госпиталя Джона Радклиффа Льюис поехал на вокзал. На привокзальной площади работало четыре таксомоторные фирмы, и Льюис получил противоречивые советы насчёт того, как лучше всего выполнить данное ему поручение. Вроде бы сравнительно просто было выяснить, кто (если вообще кто-то) подвозил Рупа от станции к синдикату примерно двадцать минут пятого пополудни 21 ноября. Однако это оказалось непросто: И когда Льюис наконец прекратил свои розыски, он сильно сомневался, является ли ответ, который он нашёл, тем ответом, на какой рассчитывал или надеялся Морс.

В Литтлмор Льюис попал только после половины девятого.

Доктор Эддисон, дежуривший в ту ночь, лично почти не занимался случаем Ричарда Бартлета, хотя он, разумеется, был наслышан об этом пациенте. Он принёс историю болезни, но отказался предоставить её Льюису для ознакомления.

— Видите ли, здесь упомянуты весьма личные обстоятельства. Думаю, я сумею дать интересующую вас информацию без того, чтобы…

— Собственно, меня не интересуют детали психического недуга мистера Бартлета. Мне нужен только список медицинских учреждений, в которых он лечился за последние пять лет, клиник, куда его направляли на консультацию, специалистов, у которых он наблюдался… И разумеется, с датами.

Эддисон досадливо поморщился:

— Вы хотите всё это получить? Ну что ж, если это действительно вам необходимо…

История болезни представляла собой скоросшиватель толщиной два дюйма. Льюис терпеливо заносил в блокнот то, что диктовал ему доктор. Это заняло у них почти час.

— Большое спасибо, сэр. Простите, что отнял у вас столько времени.

Эддисон промолчал.

Когда Льюис наконец собрался уходить, он задал один, последний вопрос, хотя его и не было в списке Морса:

— А что за болезнь у мистера Бартлета?

— Шизофрения.

— О!

Льюис ещё раз поблагодарил доктора и удалился.

Когда Льюис вернулся, Морса в кабинете не было. Они договорились встретиться в десять часов вечера, если ничто им не помешает. Неужели Морс ещё не закончил свои поиски? Скорее всего, закончил и пошёл выпить кружку пива. Льюис посмотрел на часы: десять минут одиннадцатого. Можно ещё подождать. Перед уходом Морс, должно быть, искал что-то для своего кроссворда, поскольку на столе среди разбросанных в беспорядке бумаг лежал толковый словарь Чамберса. Льюис открыл его. Ша?.. Нет. Он никогда не был силён в орфографии. Ше?.. Ах, не то. Вот оно: «Ши-зо-фре-ния, dementia ргаесох или родственные формы психических расстройств, отмеченные сосредоточенностью на самом себе и потерей связи между мыслями, чувствами и поступками».

Льюис застрял на «dementia», когда в кабинет вошёл Морс, и стало совершенно ясно, что в кои-то веки он не выпил ни капли. С большим вниманием он выслушал всё, что рассказал ему Льюис, но ничем не выказал ни удивления, ни волнения.

Было уже без четверти одиннадцать, когда он выдал свою новость:

— Ну, Льюис, старина, у меня есть для тебя сюрприз. В понедельник с утра мы произведём арест.

— На понедельник назначено судебное дознание.

— Да, и тут-то мы его и накроем.

— А можно это делать во время дознания? Это законно?

— Законно? Понятия не имею ни о каком законе. Впрочем, возможно, ты прав. Значит, мы арестуем его сразу после Дознания, он как раз…

— А что, если мы его не застанем?

— Да никуда он не денется, — спокойно промолвил Морс.

— Вы мне так и не скажете, кто он?

— Что? Испортить мой маленький сюрприз? А сейчас давай-ка пропустим по кружечке пива. Вроде как отпразднуем.

— Пабы скоро закроются, сэр.

— Неужели? — Морс изобразил удивление, подошёл к стенному шкафу и извлёк оттуда полдюжины бутылок пива, пару кружек и открывалку. — В нашей работе надо уметь предусматривать все неожиданности, так-то, Льюис.

Маргарет Ральстон ворочалась с боку на бок с одиннадцати часов, когда отправилась в постель. В половине второго она не выдержала и встала. На цыпочках прошла мимо спальни родителей в кухню и поставила чайник. Теперь бессонница уже была не от страха, как в начале недели, когда она возблагодарила судьбу за то, что живёт не одна, как некоторые девочки из синдиката. Теперь ей не спалось, потому что она была озадачена. Озадачена тем, о чём её расспрашивал Морс. Девочкам инспектор показался довольно-таки сексуальным, но не ей. Слишком стар и слишком тщеславен. То и дело зачёсывает волосы назад, чтобы прикрыть плешь на затылке! Глупо. А вот мистер Квин ей действительно нравился — нравился больше, чем это было позволительно… Она налила себе чаю и села на уголок стола. Почему Морс задал ей этот вопрос? Словно она скрывала нечто важное. Это очень важно, так он сказал. Но почему он хочет это знать? Она лежала без сна, всё думала, думала и спрашивала себя, почему он спросил у неё об этом? Почему для него было так важно знать, ставил ли мистер Квин на своих коротких записках к ней её инициалы? Конечно, ставил! Ведь ей, как никому другому, было необходимо знать всё, разве нет? В конце концов, она — его личная секретарша. Вернее, была его секретаршей… Маргарет Ральстон налила себе ещё чашку, взяла чай с собой в комнату и включила лампу на прикроватной тумбочке. Зловещие тени мелькали на дальней стене, когда она устроилась в постели. Она старалась сидеть очень тихо и вдруг опять испытала страх.

24

В понедельник с утра Льюис стоял и ждал в коридоре, когда распахнулась дверь кабинета шефа полиции Стрейнджа. Льюис услышал обрывок разговора: — … крепколобый…

— Я вас когда-нибудь подводил, сэр?

— Частенько.

Морс похлопал глазами, увидев Льюиса, и, выйдя, прикрыл за собой дверь. Было половина одиннадцатого. Дознание должно начаться через полчаса. Диксон ждал на улице у машины. Втроём они направились в Оксфорд.

Дознание должно было состояться в зале судебных заседаний за главным зданием Оксфордской городской полиции на Сент-Олдейт. Снаружи собралась горстка людей, ожидавших, когда завершится предыдущее слушание. Льюис обвёл их взглядом. Он (согласно подробной инструкции Морса) разослал приглашения всем, кто хоть как-то был связан с убийством Квина. Для некоторых явка была обязательна в любом случае, для остальных («Но ваше присутствие было бы желательно») — нет. Среди собравшихся были: декан синдиката, который держал руки в карманах дорогого тёмного пальто и был по-академически нетерпелив; секретарь синдиката, к месту и ко времени мрачный; Моника Хайт, бледная и оттого ещё более привлекательная; Мартин, вышагивающий по тротуару, как нервная гиена; Руп, покуривающий сигарету и глубокомысленно изучающий землю под ногами; мистер Квин-старший, одинокий, рассеянный, заглянувший в бездну отчаяния; миссис Фарт и миссис Джардайн, разделённые пропастью в социальной иерархии, однако умудрившиеся оживлённо судачить о трагических событиях, которые свели их вместе.

Десять минут двенадцатого их пустили в зал, где дежурный сержант, выступавший в роли капельдинера, спокойно, но твёрдо рассадил всех по своему усмотрению, прежде чем исчезнуть через заднюю дверь в недрах суда. Вскоре он вновь появился уже с самим коронёром[17]. Все встали, когда сержант провозгласил стандартную судебную формулу. Слушание началось.

Первым делом мистер Квин-старший засвидетельствовал личность покойного, затем пригласили миссис Джардайн, потом Мартина, потом Бартлета, за ним сержанта Льюиса, затем констебля Диксона. К показаниям, лежавшим на столе перед коронёром, не было прибавлено ничего нового. Затем тощий, сутулый судебный врач с головокружительной скоростью зачитал заключение о вскрытии, которое настолько изобиловало патологоанатомическими деталями, что с тем же успехом он мог бы цитировать по-гречески «Верую» в классе для умственно отсталых. Добравшись до последней точки, он с презрительным видом протянул документ коронёру, е достоинством отступил, а затем развернулся и резво вышел как из зала суда, так и из этого дела. Льюис лениво поинтересовался, какое у него жалованье…

— Старший инспектор Морс, прошу вас.

Морс подошёл к свидетельской кафедре и тихо пробормотал слова присяги.

— Вы ведёте дело о смерти Николаса Квина?

Морс кивнул:

— Да, сэр.

Прежде чем коронёр смог продолжить, у дверей в зал возникла небольшая потасовка, в результате которой в зал впустили бородатого молодого человека. Сопровождаемый перешептываниями, он прошёл к низкой скамье и уселся рядом с констеблем Диксоном. Льюис был рад его видеть: он уже начал волноваться, что его повестка мистеру Ричарду Бартлету не достигла адресата.

Коронёр спросил:

— Вы готовы показать перед судом настоящее состояние расследования по этому делу?

— Пока нет, сэр. И с позволения вашей чести я хотел бы официально попросить о переносе дознания на две недели.

— Надо понимать, господин старший инспектор, что ваше расследование будет завершено в указанный срок?

— Да, сэр. Надеюсь, даже раньше.

— Понятно. Значит, пока вы ещё никого не арестовали по этому делу?

— Ордер уже подписан.

— Вот как?

Морс извлёк из внутреннего кармана ордер на арест и продемонстрировал его суду.

— Наверно, не принято вносить столь мелодраматическую ноту в судебное заседание, ваша честь, однако немедленно после решения о переносе заседания — если, конечно, ваша честь на это пойдёт — моим долгом будет арестовать подозреваемого.

Морс сделал полуоборот в зал и пробежал глазами по сидящим на первой скамье: Диксон, Ричард Бартлет, миссис Фарт, миссис Джардайн, Мартин, доктор Бартлет, Моника Хайт, Руп и Льюис. Все в сборе, включая убийцу! События развивались в соответствии с планом.

Коронёр объявил об официальном переносе дознания на две недели. Все встали, когда августейшая особа неторопливо удалилась. В зале водворилась тишина. Казалось, все перестали дышать и боялись моргнуть, пока Морс медленно сходил с кафедры. Он на мгновение остановился перед Ричардом Бартлетом, после чего проследовал далее: мимо миссис Фарт, мимо миссис Джардайн, мимо Мартина, мимо Моники Хайт. Наконец он стал против Рупа. И уже не двигался с места.

— Кристофер Алджернон Руп, вот ордер на ваш арест в связи с убийством Николаса Квина. — Эти слова эхом прокатились по притихшему залу. Казалось, что все по-прежнему не смеют вздохнуть. — Мой долг сообщить вам…

Руп недоверчиво уставился на Морса:

— Что такое вы, чёрт возьми, несёте?

Он стрельнул глазами сначала налево, потом направо, словно оценивая свои шансы пуститься наутёк. Но по правую руку от него стоял могучий констебль Диксон, а по левую — Льюис, который положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Надеюсь, вы будете благоразумны и не станете оказывать сопротивления, сэр.

Руп заговорил хриплым шёпотом:

— Надеюсь, вы понимаете, что совершаете страшную ошибку. Я просто не знаю…

— Оставим разговоры на потом, — пресёк его Морс.

Все взгляды были прикованы к Рупу, когда его уводили из зала суда: Диксон справа, а Льюис слева. И опять никто не произнёс ни слова. Словно все онемели от потрясения, словно наблюдали чудо, словно заглянули в лицо Горгоны.

Первым сдвинулся с места Бартлет. С ошеломлённым видом он, точно робот, направился к сыну. Моника покосилась на пустое место, образовавшееся после ухода Бартлета, и заметила, что Мартин смотрит ей прямо в глаза. Может, это было почти неуловимо. Возможно, но всё-таки это было. Легчайшее подрагивание её головы, глубокая, смертельная неподвижность её глаз. Они словно кричали: «Молчи! Молчи, дурак!»

25

— Вы переворачивали грязное бельё с переменным успехом. Сначала вам везло, я знаю. И вы умело это использовали. Но потом вас постигла неудача: произошло то, чего никто, Даже вы, не мог предусмотреть. И хотя старались справиться, как могли, — и почти преуспели в том, чтобы всё обратить себе на пользу, — вам следовало вести себя хотя бы самую малость разумнее. Я понимал, что имею дело с исключительно хитрым и изобретательным убийцей, но в конце концов вас подвела ваша же собственная изворотливость.

Втроём: Морс, Льюис и Руп — они сидели в первой комнате для допросов. Льюис (которому Морс строго-настрого наказал не болтать лишнего, несмотря на любые провокации) расположился у двери, а Морс и Руп сидели напротив друг друга за маленьким столиком. Морс, охотник, выглядел совершенно уверенным в себе. Он откинулся на спинку жёсткого стула, голос его был спокоен, почти любезен:

— Мне продолжать?

— Как хотите. Я уже сказал вам, что вы валяете дурака, но вы, кажется, не намерены никого слушать.

Морс кивнул:

— Верно. Тогда начнём с середины. Начнём с того момента, когда вы приехали в синдикат — примерно в четыре двадцать пять в пятницу на позапрошлой неделе. Первым человеком, который вам встретился, был смотритель Ноукс, менявший перегоревшую лампу в коридоре. Однако скоро вам стало ясно, что в кабинетах первого этажа никого нет. Никого! Вы состряпали подходящую небылицу о том, что вам надо оставить для доктора Бартлета некие бумаги, и, поскольку тот был в отъезде, получили благовидный предлог, чтобы обойти все кабинеты якобы в поисках других сотрудников. Естественно, в кабинет Квина вы тоже заглянули, и убедились, что там всё именно так, как и должно быть, согласно вашим расчётам. Так, как вы спланировали. Настолько умно устроено, что любой, кто зашёл бы в эту комнату, решил бы, что Квин где-то рядом — в офисе или, на худой конец, куда-то вышел и скоро вернётся. В ту пятницу весь день шёл сильный дождь — с этим вам тоже повезло! — а на спинке кресла в кабинете Квина висела его зелёная куртка с капюшоном. Кто же выходит на улицы в такую погоду, не надев куртки? Кроме того, шкафы были оставлены открытыми. В них находятся экзаменационные материалы, а секретарь готов наброситься как коршун на всякого, кто проявляет хоть малейшую небрежность в вопросах секретности. Чему же прикажете верить в случае с Квином? Квин — недавно назначенный сотрудник, проинструктированный, безусловно, ad nauseam[18] о необходимости соблюдения строжайшей дисциплины каждый день, каждую минуту. И как же он поступает, Руп? Уходит и оставляет кабинет и шкафы открытыми! В то же самое время мы находим подтверждения пунктуальной приверженности Квина инструкциям господина секретаря. Получив работу несколькими месяцами раньше, он прекрасно знал, что в течение рабочего дня можно отлучаться — это вполне допустимо, однако если ему надо уйти, он должен оставить записку для тех, кому может понадобиться, с точным указанием того, где он находится и что делает. Другими словами, распоряжения Бартлета были для всех законом в последней инстанции. Поэтому я нахожу сочетание этих обстоятельств в высшей степени подозрительным. Некоторые из нас ленивы и небрежны, и некоторые суетливы и добросовестны. Но очень немногие умудряются соединить в себе те и другие качества. Вы со мной согласны?

Руп смотрел в окно на цементированный двор. Он был внимателен и насторожен, но ничего не говорил.

— Смотритель сообщил вам, что собирается пить чай, следовательно, очень скоро вы должны были остаться один — или так вам казалось — на первом этаже здания синдиката. Было всего лишь около половины пятого, и, хотя, подозреваю, первоначально вы предполагали подождать, пока не опустеет весь офис, такой шанс грех было упустить. Ноукс по простоте душевной выдал вам весьма любопытную информацию, хотя вы и сами легко могли её раздобыть. Единственной машиной на стоянке за домом был машина Квина. Итак, то, что происходило тогда, выглядело именно так или очень похоже. Вы ещё раз зашли в кабинет Квина. Взяли его куртку, надели на себя. Разумеется, вы не снимали перчаток, а свой клеёнчатый макинтош просто свернули вчетверо. Затем вы увидели ещё раз ту самую записку и решили, что её тоже невредно положить в свой карман. Квин определённо не оставил бы её по возвращении, а с этого момента вам пришлось думать и действовать в точности так же, как это делал бы Квин. Вы вышли через заднюю дверь и обнаружили — как и предполагали, — что ключи от машины находятся в кармане куртки Квина. Естественно, поблизости никого не оказалось: погода по-прежнему была мерзопакостная, но для вас идеальная. Вы сели в машину и отъехали от здания. Ноукс действительно видел, как вы отъезжали, сидя наверху и попивая чай. Но он подумал — а что ещё он мог подумать? — что это Квин. В конце концов, сверху ему было видно только крышу автомобиля. Так? Именно так. Удача в этой операции была на вашей стороне, и вы с лихвой её использовали. Первая стадия великого обмана была завершена, и вы прошли её с развёрнутым знаменем.

Руп неловко заёрзал на жёстком деревянном стуле. Его глаза стали угрожающе узкими, но он опять ничего не сказал.

— На машине Квина вы направились в Кидлингтон и благополучно поставили её в гараж на Пайнвуд-клоуз. Там вас вновь сопровождало забавное сочетание удачи и невезения. Начнём с удачи. Дождь по-прежнему хлестал как из ведра, и вряд ли кто-то стал бы приглядываться к человеку, вылезшему из автомобиля Квина, чтобы отпереть дверь «собственного» гаража. К тому же было темно, а на углу Пайнвуд-клоуз ещё темнее, поскольку кто-то — кто-то, вы слышите, Руп? — позаботился о том, чтобы уличный фонарь у дома незадолго до этого был вдребезги разбит. Я не обвиняю в этом конкретно вас, но вы должны простить мне мои невинные предположения. Итак, даже если кто-то вас видел, наклонившего голову под дождём в куртке Квина с надвинутым капюшоном, я сомневаюсь, что у него возникли какие-либо подозрения. Телосложение у вас почти такое же, как было у Квина, и вы, как и он, носите бороду. Но, с другой стороны, вам крепко не повезло. Случилось так, и вы не могли не заметить этого факта, что у окна второго этажа сидела женщина. Она уже долго просидела там в ожидании. Боялась, что начнутся преждевременные роды, поэтому несколько раз звонила мужу в Коули и в нетерпении ожидала с минуты на минуту его прихода. Итак, как я сказал, само по себе это не было фатальным обстоятельством. Она вас, конечно, видела, но ей ни на секунду не пришло в голову, что человек, вошедший в дом, был вовсе не Квин. И сами вы, должно быть, тоже взвесили свои шансы и предположили то же самое. Тем не менее она увидела, как вы входили в дом, где вы немедленно обнаружили, что миссис Фарт — у вас должно было иметься подробное досье на домашнюю прислугу — итак, как я сказал, миссис Фарт по чистой случайности не смогла завершить уборку. Более того, она оставила записку, в которой говорилось, что она скоро вернётся! Это была неудача, верно, но вы вдруг увидели, как это можно использовать себе во благо. Вы прочли записку миссис Фарт, скомкали её и выбросили в мусорную корзину. Затем вы зажгли газовый обогреватель и аккуратно спрятали использованную спичку в коробок. Вам не следовало этого делать, Руп! Однако все мы совершаем ошибки, не так ли? Затем — ловкий ход! У вас в кармане лежала записка — записка, написанная рукой самого Квина, записка, которая не только казалась подлинной, но и была таковой. Любой эксперт по графологии мог подтвердить чуть ли не с первого взгляда, что это почерк Квина. И такое подтверждение, разумеется, было дано. Почерк принадлежал Квину. Вам чертовски везло, не правда ли? Записка была адресована Маргарет Ральстон, личной секретарше Квин. Но имя адресата не было указано. Только инициалы: М. Р. В куртке Квина вы нашли тонкую чёрную капиллярную ручку и искусно переправили инициалы. Это было несложно не правда ли? Небольшая закорючка, и «М» превратилась в «М-с», а дополнительный кружочек слева превратил «Р» в «ф». Сама записка была очень подходящая — достаточно расплывчатая — для этой липы. Как громко, должно быть, вы смеялись, оставляя записку на видном месте — на крышке серванта. Право слово! Затем вы ушли. Но вам не хотелось рисковать ни в чём. Поэтому вы удалились через задний ход вышли на задний двор, а затем — через пролом в изгороди и по тропинке на пустыре — в супермаркет «Кволити». Всё равно вам надо было выйти из дома, так почему бы не довести обман до конца? Вы купили какие-то продукты, и даже когда вы ходили среди магазинных полок, ваш мозг работал без остановки. Купить что-то такое, что заставило бы подумать будто Квин в тот вечер ждал кого-то к ужину! Почему бы нет. Ещё один умный ход. Два куска вырезки и к ним ещё чего-нибудь. Однако вам не следовало покупать масло, Руп! Во-первых, вы купили не тот сорт, а во-вторых, у Квина было достаточно масла в холодильнике. Как я уже сказал вы поступили умно. Но при этом явно перестарались.

Как и вы, инспектор, — наконец-то встрепенулся Руп. Он достал сигарету, закурил и подчёркнуто положил использованную спичку в пепельницу. — Если честно, я не допускаю мысли, будто вы ждёте, что я поверю всему этому изощрённому бреду. — Он говорил взвешенно и рационально и выглядел более уверенным в себе. — Если у вас за душой нет ничего, кроме этой уморительной болтовни подростка начитавшегося детективных романов, то, полагаю, вы должны немедленно меня отпустить. Но если вы будете продолжать настаивать, мне придётся пригласить своего адвоката Я не стал этого делать раньше, когда вы сообщили мне о моих правах — кстати, я знаю свои права, инспектор! — но я решил, что лучше иметь на своей стороне невиновность, нежели казуиста, однако вы меня довели. У вас нет ни малейшего свидетельства ни одного из тех вымышленных фактов, которые вы ставите мне в вину. Ни малейшего! И если вы не можете придумать ничего лучшего, то, полагаю, в ваших же интересах, не только в моих, немедленно прекратить это дурацкое представление.

— Значит, вы отрицаете мои обвинения?

— Обвинения? Какие обвинения? По-моему, вы не предъявили мне никаких обвинений.

— Вы отрицаете, что та последовательность событий…

— Разумеется, отрицаю! Какого чёрта было разводить всю эту мороку кому бы то ни было?

— Убийце Квина требовалось обеспечить себе алиби. И он его обеспечил. Весьма умное алиби. Как вы видели, все факты в этом деле указывают на то, что Квин в пятницу вечером был жив. Во всяком случае, ранним вечером, и это имело решающее…

— Вы хотите сказать, что Квина в пятницу вечером не было в живых?

— Именно, — медленно выговорил Морс, — К тому времени Квин был мёртв уже несколько часов.

В небольшой комнате наступила долгая тишина, в конце концов нарушенная Рупом.

— Вы сказали, несколько часов?

Морс кивнул.

— Но я не вполне уверен, когда точно он был убит. Очень надеюсь, что вы сможете мне об этом рассказать.

Руп громко рассмеялся и недоумённо покачал головой.

— Вы думаете, что это я убил Квина?

— Именно поэтому вы здесь и находитесь, именно поэтому вы здесь останетесь — до тех пор, пока не надумаете рассказать правду.

Голос Рупа вдруг стал визгливым и раздражённым:

— Но… но я был в Лондоне в ту пятницу. Я же вам говорил. Я вернулся в Оксфорд в четыре пятнадцать. В четыре пятнадцать! До вас что, не доходит?

— Нет, не доходит, — спокойно ответил Морс.

— Ладно, послушайте, инспектор. Давайте выясним хотя бы одно. Думаю, мне будет трудно восстановить, чем я занимался, скажем, с пяти до восьми в тот вечер. Во всяком случае, то, что я скажу, вас не удовлетворит. И вы мне всё равно не поверите. Но если вы решили продержать меня в этом скорбном месте ещё какое-то время, то, по крайней мере, обвините меня в чём-то, что я действительно мог совершить! Ладно, я сел в машину Квина, купил для него продукты и ещё Бог знает что натворил. Будем считать правдой всю эту чушь, если вам так хочется. Можете обвинить меня также в том, что я убил Квина. Двадцать минут пятого — когда хотите, мне всё равно! В пять вечера. В шесть вечера. В семь вечера. Выбирайте. Однако, ради всего святого, будьте благоразумны. Я пробыл в Лондоне где-то до трёх часов, а потом находился в поезде, пока не приехал в Оксфорд. Это вы понимаете? Сочиняйте, если угодно, но, пожалуйста, скажите мне, когда и как я, по-вашему, убил этого человека? Это всё, о чём я прошу.

Льюис, наблюдая за Морсом, заметил, что у того вроде бы поубавилось самоуверенности. Он бессмысленно перебирал лежавшие перед ним бумаги. Где-то что-то дало осечку — это было очевидно.

— Я знаю только с ваших слов, мистер Руп (теперь уже мистер Руп), что вы сели в Лондоне именно на этот поезд. Вы были в издательстве, это я знаю. Мы проверили. Но вы могли…

— Можно воспользоваться вашим телефоном, господин инспектор?

Морс неопределённо пожал плечами. У него был унылый вид.

— Вообще-то это не полагается, но…

Руп посмотрел в справочник, набрал номер и несколько минут быстро говорил, прежде чем передать трубку Морсу. На проводе была таксомоторная фирма «Кабриолет». Морс слушал, кивал и не задавал никаких вопросов.

— Ясно. Благодарю вас.

Он положил трубку и посмотрел на Рупа:

— Вы добились гораздо больших успехов, чем мы, мистер Руп. Билетного контролёра вы тоже разыскали?

— Нет, он сейчас приболел, но выйдет на работу уже на этой неделе.

— Вы хорошо потрудились.

— Я беспокоился, а кто бы не беспокоился на моём месте? Вы продолжали расспрашивать меня, где я был, что делал, и я понял, что вы меня подозреваете, поэтому и решил, что вернее будет заняться поисками самому. У всех у нас, как вы понимаете, есть инстинкт самосохранения.

— Да-а, — протянул Морс, провёл указательным пальцем левой руки по носу — много-много раз и наконец принял решение. Он набрал номер и попросил редактора «Оксфорд мейл», — Понимаю. Мы слишком опоздали. На первой странице, говорите? Ладно, ничего не поделаешь. А если выдать как экстренное сообщение? Может, сообразим как-нибудь?.. Хорошо. Давайте дадим такой текст: «Подозреваемый в убийстве отпущен на свободу. Мистер К. А. Руп (см. стр. 1), арестованный сегодня утром в связи с убийством Николаса Квина, тем же днём был отпущен на свободу. Старый инспектор…» Что? Больше нет места? Понимаю. Что ж, это лучше, чем ничего. Простите, что оторвал вас от дел… Да, такое иногда случается. Всего доброго.

Морс бережно положил трубку и обратился к Рупу:

— Ну вот, сэр, наверно, вы слышали — такое иногда случается…

Руп поднялся из-за стола:

— Полно! Вы без того сегодня много чего наговорили. Я могу быть свободен, не так ли?

В голосе Морса почувствовалась язвительность:

— Да, сэр. И как я уже сказал…

Руп посмотрел на него с презрением, и Морс решил не продолжать вялую фразу.

— Вы на машине, сэр?

— Нет, у меня нет машины.

— Ах да, помню. Если хотите, сержант вас…

— Нет-нет! На сегодня с меня хватит вашего гостеприимства. Я доберусь автобусом, большое вам спасибо!

Прежде чем Морс успел открыть рот, Руп вышел из комнаты и быстро пересёк двор, ярко освещённый солнцем в этот морозный денёк.

Последние десять минут допроса Льюис чувствовал себя всё более и более сбитым с толку, а на каком-то этапе даже уставился на Морса, словно уличный зевака на слабоумного. Он хоть понимает, что он делает, этот Морс? Теперь Льюис опять смотрел на него, склонившего голову над бумагами. Но под взглядом Льюиса Морс поднял голову: странная, довольная улыбка освещала его лицо. Он заметил, что Льюис за ним наблюдает, и радостно ему подмигнул.

26

Человек в доме озабочен, но вполне спокоен. Пронзительно, требовательно звонит телефон — несколько раз на исходе дня и несколько раз в начале вечера. Но человек не отвечает, поскольку он видел аварийную машину, приехавшую чинить (чинить!) кабель на его улице. Шито белыми нитками. Видимо, его держат за дурака. А вот он знает, что они не дураки; это прочно засело у него в голове. Вновь и вновь он внушает себе, что они не могут знать; могут только догадываться — никогда не смогут доказать. Лабиринт оказался сильнее хитроумной Ариадны: клубок заводит лишь в тупики, в заложенные кирпичом проходы. Проклятый телефон! Он ждёт, когда у назойливого субъекта истощится поистине неистощимый запас терпения, и потом снимает трубку с рычага. Но она урчит — нестерпимо. Без десяти шесть он включает транзистор и слушает — но только краем уха, — слушает, как экономический обозреватель Би-би-си обсуждает колебания индекса «Файнэншл таймс» и судьбы плавающего фунта. Его не волнуют деньги. Совсем не волнуют.

Человек у дома продолжает наблюдать. Он наблюдает уже три с лишним часа, ноги у него промокли и замёрзли. Он смотрит на наручные часы С люминесцентными стёклами: семнадцать сорок. Смены осталось ждать всего двадцать минут. По-прежнему никаких передвижений, разве что иногда мелькнёт тень в зашторенном окне.

Если определить сон как отдых сознания, то человек в доме в ту ночь не спит. В шесть утра он одевается. Он ждёт. В шесть сорок пять он слышит звон молочных бутылок на тёмной улице за окном. Но он всё ждёт. Разносчик газет появляется с утренним выпуском «Таймс» не ранее семи сорока пяти. По-прежнему темно, поэтому задуманное совершается быстро. Без осложнений, незаметно.

Человек у дома почти расстался с надеждой, когда в тринадцать пятнадцать дверь открывается, оттуда выходит человек и неторопливой походкой направляется в центр Оксфорда. Человек у дома включает передатчик и говорит по рации. Затем он переходит на приём и получает короткий и точный приказ: «Следуй за ним, Диксон! И не позволяй себя обнаружить!»

Человек, который был в доме, идёт к железнодорожному вокзалу, где он оглядывается по сторонам, затем направляется в буфет, просит чашку кофе, садится у окна и начинает наблюдать за автостоянкой. В тринадцать сорок пять мимо медленно проезжает машина — знакомая машина, которая поворачивает на спуск к автостоянке. Поднимается автоматический шлагбаум, и машина забирается в дальний угол площадки. Автостоянка почти заполнена. Человек в буфете отставляет свой наполовину выпитый кофе, закуривает сигарету, аккуратно прячет использованную спичку в коробок и покидает буфет.

В два часа дня молоденькая девушка в тёмно-бордовом платье начинает терять терпение. Посетители, хотя их всего несколько, тоже косятся на него с подозрением. Девушка выходит из-за стойки бара и хлопает его по плечу. Он чуть выше среднего роста.

— Простите, сэр, но вы пришли выпить кофе или за чем ещё?

— Нет, принесите мне, пожалуйста, чашку чаю.

У него приятный голос. Он кладёт на стол сильный бинокль, и она видит вокруг его глаз бледные серые круги.

В начале пятого Льюис возвращается домой. Он устал, ноги у него ледяные.

— Будешь ночевать дома?

— Да, слава Богу, родная. Продрог до костей!

— Этот мерзкий тип Морс — он что, тебя уморить хочет? Так и до воспаления лёгких недолго.

Льюис слышит жену, но думает о своём.

— Он умный парень, этот Морс — ей-богу, умный! Хотя прав ли он…

Но жена его уже не слышит. До Льюиса из кухни доносится трижды благословенный звон кастрюль.

27

В здании синдиката в среду утром Морс откровенно поделился с Бартлетом своей уверенностью в том, что в их администрации имеют место преступные злоупотребления. Он особо подчеркнул свои подозрения насчёт утечки экзаменационных вопросов в Аль-Джамару и протянул через стол вещественное доказательство номер один.

3-го марта Дорогой Джордж Привет всем в Оксфорде. Большое спасибо за твои письма и летние экзаменационные пакеты.

Заявки и квитанции об оплате должны быть готовы к отправке в синдикат в пятницу 20-го или, самое позднее, 21-го.

Организация здесь стала получше, но место не ахти какое. Отстоял ли ты своё прежнее мнение или не удалось? Очень тебя прошу, не позволяй идиотским новациям уничтожить твои старые разработки. Несомненно, это преобразование, если его проводить немедленно, внесёт только хаос.

Искренне твой

Бартлет, нахмурившись, прочитал это письмо, затем раскрыл свой настольный ежедневник и сверился с нужными страницами.

— Это э-э… набор чепухи, неужели вы не понимаете? Все заявки на участие поступили к нам до первого марта. Мы установили мини-ЭВМ, и всё, что прибывает позже…

Морс его прервал:

— Вы хотите сказать, что заявки из Аль-Джамары уже были здесь, когда писалось это письмо?

— О да. Иначе этим летом мы не смогли бы провести там экзамены.

— А вы действительно их провели?

— Несомненно. И ещё что-то там про летние экзаменационные пакеты. Их никоим образом не могли получить ранее начала апреля. К тому времени едва ли была отпечатана и половина билетов. И ещё кое-какое несоответствие, вы не находите, инспектор? Двадцатое марта не было пятницей. Во всяком случае, по моему календарю. Нет уж, нет. Я не стал бы особенно полагаться на это письмо. Уверен, что оно не могло быть написано никем из наших…

— Разве вы не узнаёте подпись?

— А разве её можно узнать? Эта подпись больше напоминает моток колючей проволоки.

— А вы прочтите правую сторону письма, сэр. Последнее слово каждой строки, тогда поймёте, что я имею в виду.

Секретарь спокойным голосом прочитал слова вслух:

— Твои, пакеты, готовы, в Пятницу, 21-го, место, прежнее, прошу, уничтожить, это, немедленно, — Он заторможён — но кивнул, словно самому себе. — Я понимаю, что вы имели в виду, инспектор, хотя, должен сказать, сам бы я никогда этого не заметил… Вы хотите сказать, что Джордж Бланд участвовал…

— Да, участвовал в махинациях. Мне очевидно, что это письмо является точным указанием, где и когда он может забрать очередную порцию причитающихся ему денег.

Бартлет тяжело вздохнул и ещё раз заглянул в ежедневник.

— Возможно, вы правы. Двадцать первого, в пятницу, его не было на службе.

— Вам известно, где он был?

Бартлет покачал головой и протянул Морсу ежедневник, где среди десятка коротких, аккуратных записей от 21 марта значилась и эта: «Дж. Б. не появлялся на службе».

— Вы можете с ним связаться?

— Разумеется. Не далее как в среду я отправлял ему телеграмму… о Квине. Они встречались, когда…

— Он ответил?

— Пока нет.

Морс сделал решительный шаг:

— Естественно, я не могу рассказать вам всего, сэр, но, думаю, вы должны знать, что, на мой взгляд, как смерть Квина, так и смерть Оглби напрямую связана с Бландом. Думаю, что Бланд был достаточно коррумпирован, чтобы скомпрометировать репутацию синдиката любым способом — если ему за это заплатят деньги. Но я думаю, что был и здесь кто-то, необязательно из постоянных сотрудников, но кто-то, очень тесно связанный с работой синдиката, кто находился в сговоре с Бландом. И я почти не сомневаюсь, что Квин обнаружил, кто этот человек, и за это поплатился жизнью.

Бартлет внимательно слушал то, что говорил ему Морс, но не выказал при этом большого удивления.

— Я знал, что вы скажете нечто подобное, инспектор. Полагаю, вы считаете, что Оглби тоже это обнаружил и был убит по той же причине?

— Вполне возможно, сэр. Хотя, может быть, вы делаете ложное предположение. Видите ли, я не исключаю, что убийца Николаса Квина уже наказан за своё преступление.

Секретарь был теперь в шоке. Брови у него так и подскочили на целый дюйм, а пенсне съехало с переносицы, пока Морс неторопливо продолжал:

— Боюсь, необходимо учитывать реальную возможность того, что убийца Квина работал здесь, под самым вашим носом. Что этим человеком был ваш собственный заместитель — Филип Оглби.

Льюис подошёл через десять минут, когда Морс и Бартлет занимались организационными делами. Бартлету предстояло позвонить или написать всем членам синдиката и просить их присутствовать на чрезвычайном общем собрании в пятницу, в десять утра. Ему предстояло разъяснить каждому, что это мероприятие имеет исключительную важность, что они должны отменить все назначенные на это время встречи и непременно присутствовать. Ведь как-никак недавно были убиты двое сотрудников синдиката, не так ли?

В коридоре Льюис быстро зашептал Морсу:

— Вы оказались правы, сэр. Он звенел в течение двух минут. Ноукс это подтверждает.

— Отлично. Думаю, наступило время сделать ход, Льюис. Машина на улице?

— Да, сэр. Мне с вами?

— Нет. Иди к машине. Мы будем с минуты на минуту. Морс медленно прошёл по коридору, тихо постучал в дверь и вошёл. Она сидела за рабочим столом и подписывала письма, но тут же проворно сняла очки, встала из-за стола и слабо улыбнулась Морсу.

— Хотите пригласить меня выпить? Не рановато ли?

— Боюсь, с выпивкой ничего не получится. Машина ждёт у входа… Думаю, будет лучше, если вы возьмёте пальто.

Человек в доме в среду утром не выходит. Разносчик газет несколько секунд медлит, опустив в почтовый ящик лондонскую «Таймс», но на сей раз выгодного поручения не предвидится. Молочник доставил пинту молока. Почтальон не принёс писем; никто не приходит. Телефон уже звонил несколько раз, а в полдень он начинает звонить опять. Четыре раза, затем, почти без паузы, звонки возобновляются. Человек вновь начинает автоматически считать количество звонков — двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Телефон замолкает, и человек улыбается про себя. Это умная система. Раньше они уже использовали её неоднократно.

Человек у дома по-прежнему ждёт. Но теперь терпеливо, ибо знает, что приближается час расплаты. Днём, в четыре двадцать, он чувствует, что за домом что-то происходит, и минуту спустя человек, который был внутри дома, появляется с велосипедом. Он уезжает за поворот: несколько секунд — и он скрылся из виду. Это случилось так быстро, так неожиданно. Констебль Диксон тихо выругался себе под нос и позвонил в полицию, где сержант Льюис не мог скрыть недовольства.

На автостоянке сегодня опять яблоку негде упасть, а у окна в буфете стоит Морс. Он размышляет, что бы произошло, если бы на стоянку обрушился сильный снегопад и покрыл все машины толстым белым одеялом. Тогда каждому из оторопевших автомобилистов пришлось бы точно вспомнить, где он оставил свою машину, и идти прямо к тому месту, чтобы отыскать её. Вот так и Морс, глядя в бинокль, отыскивает нужное ему место. Но он ничего не может разглядеть, и полчаса спустя, в пять пятнадцать, ему по-прежнему ничего не видно. Он сдаётся, идёт к билетному контролёру и узнает — не находя никаких разумных причин для сомнений, — что Руп не лгал ему, утверждая, что проходил через барьер контроля, когда сошёл с поезда, отправившегося с Паддингтонского вокзала в пятнадцать часов пять минут в пятницу, двадцать первого ноября.

Когда на следующий день, в четверг, четвёртого декабря, он выходит в девять тридцать из дверей своего дома, его арестовывают сержант Льюис и констебль Диксон из уголовного розыска управления полиции «Темз-Вэлли». Ему предъявлено обвинение в соучастии в убийствах Николаса Квина и Филипа Оглби.

28

Дело было завершено или фактически завершено, и Морс, положив ноги на стол, сидел в своём кабинете, умеренно накаченный пивом и непомерно довольный собой, когда вошёл Льюис. Был четверг, половина третьего дня.

— Я его нашёл, сэр. Пришлось вытащить его прямо с занятий в Черуэлл-скул, но я его нашёл. Всё оказалось в точности так, как вы сказали.

— Что ж, вбит последний гвоздь в гроб… — Он вдруг замолчал. — Что-то ты нерадостен, Льюис. В чём дело?

— Я до сих пор не понимаю, что происходит.

— Льюис! Неужели сегодня утром ты хочешь испортить мне мой маленький праздник, а?

Льюис пожал плечами, нехотя уступая, однако он чувствовал себя как ученик, которому после экзамена кажется, что он мог ответить гораздо лучше.

— Сэр, вы, наверно, думаете, что я тупица.

— Ничего подобного! Это было очень запутанное преступление, Льюис. Просто мне в чём-то немного повезло, только и всего.

— А я, как всегда, упустил самые очевидные моменты.

— Но они вовсе не были очевидными, дорогой дружище. А вообще-то, возможно… — Он снял ноги со стола и закурил. — Хочешь, расскажу, что навело меня на след? Тогда слушай. Прежде всего в этом деле, как мне думается, единственным важным обстоятельством была глухота Квина. Насколько ты знаешь, у Квина имелись не просто трудности со слухом — он был очень, очень глух. Однако нам известно, что он превосходно владел искусством чтения по губам, и я совершенно уверен, что именно благодаря своему блестящему умению читать по губам Квин обнаружил сногсшибательный факт нечистоплотности одного из своих коллег. Как ты понимаешь, смертный грех для всякого, кто имеет отношение к проведению экзаменов, — это разглашение содержания билетов раньше положенного срока. И Квин обнаружил, что один из его коллег как раз этим и занимается. Однако, Льюис, я совершенно упустил из виду гораздо более очевидное и гораздо более важное обстоятельство, связанное с глухотой Квина. Когда об этом задумаешься, это кажется простым, почти по-детски простым. Любой идиот дошёл бы до этого раньше, чем додумался я. И вот что я имею в виду: Квин непревзойдённо читал по губам — согласен? Это ему вполне заменяло уши. Но только он не мог, так сказать, слышать, что говорят другие, если он их не видел. Чтение по губам совершенно бесполезно, если ты не видишь собеседника, если человек, с которым ты разговариваешь, стоит у тебя за спиной или, скажем, если в коридоре кричат, что в здании заложена бомба. Понимаешь, что я имею в виду, Льюис? Если кто-то стучал в кабинет Квина, он мог ничего не слышать. Но как только кто-то открывал дверь и что-то говорил — он был на высоте. Верно? Тогда запомни хорошенько: Квин не мог слышать, когда он не видел.

— Мне надо сообразить, почему это важно, сэр?

— Да. И ты быстро сообразишь, если вернёшься к той пятнице, когда был убит Квин.

— Значит, он правда был убит в пятницу?

— Если ты на меня поднажмёшь, то я сумею выложить тебе всё за одну минуту!

Морс выглядел очень самодовольным во время своего рассказа, и Льюис разрывался между желанием удовлетворить любопытство и нежеланием и далее потворствовать раздутому самолюбию шефа. Тем более что ему показалось, будто он наконец-то поймал момент истины… Да, конечно. Ноукс говорил, что… Он несколько раз кивнул самому себе. Но любопытство возобладало:

— А с кинотеатром как быть? Это была туфта?

— Разумеется, нет. Это была как бы туфта, но так получилось — не очень удачно с точки зрения убийцы, — что это дало нам целый ряд важнейших зацепок. Задумайся на минутку. Всё, что мы начали узнавать о смерти Квина, отодвигало её всё дальше и дальше во времени. В двенадцать двадцать он позвонил в школу в Бредфорде, примерно полвторого отправился в «STUDIO 2», оставив в кабинете записку для секретарши. Без четверти пять он вернулся в синдикат и вскоре уехал домой. Там он отправляет записку домработнице и приносит из магазина продукты. Примерно десять минут шестого слышали, как он разговаривал по телефону. Несомненно, что никто, кроме миссис Фарт, не заходил к нему до полседьмого или около того, поскольку миссис Гринуэй не спускала глаз с дорожки к дому. Что получается? Получается, что Квина убили этим вечером, но позднее либо на следующее утро. Медицинское заключение не давало оснований предпочесть то или другое, поэтому нам приходилось полагаться только на себя, что мы и делали. Но если начнёшь суммировать все свидетельские показания, то выходит, что фактически никто не видел Квина в пятницу после полудня. Взять хотя бы телефонный звонок в Бредфорд. Если ты школьный учитель, а все сотрудники синдиката в своё время преподавали в школе, то тебе известно, что двенадцать двадцать — самое неподходящее время, чтобы дозвониться кому-нибудь из педагогического состава. В некоторых школах уроки заканчиваются раньше, но таких школ немного. Другими словами, этот звонок был сделан без малейшей надежды достичь цели. Конечно, если не считать целью намерение провести меня за нос. В этом случае, боюсь, цель оказалась достигнута. А теперь возьмём записку, которую оставил Квин. Нам известно, что Бартлет до некоторой степени самодур в вопросах внутреннего распорядка, и одним из его правил является то, что все его помощники, отправляясь куда-либо, должны оставлять уведомление. Квин проработал в синдикате три месяца, и, будучи понятливым молодым человеком, желающим угодить боссу, он, видимо, за это время понаоставлял не один десяток коротких писулек. Кто угодно, если бы ему или ей пришло это в голову, мог взять одну, особенно если этому человеку нужна была записка, чтобы подкрепить своё алиби. И кто-то так действительно поступил. Далее — телефонный разговор, который слышала миссис Гринуэй. Но опять же, она не видела, кто говорит по телефону. Она очень волновалась, нервничала, думала, что вот-вот начнутся роды. Не хватало только подслушивать чей-то разговор в такой момент. Ей хотелось одного — чтобы поскорей освободили линию! Услышав в очередной раз голоса, она к ним не прислушивалась — мечтала, чтобы просто поскорей закончился разговор. А если в это время в основном говорил другой — тот, кому звонил, как она думала, Квин? Теперь понял, почему я подумал на Рупа? Если вместо Квина разговаривал Руп — вставляя иногда «да», «нет» и тому подобное, — то миссис Гринуэй, которая и сейчас утверждает, что она почти ничего не слышала, автоматически предположила, что это Квин. Они оба — и Квин и Руп — приехали из Бредфорда, и оба говорят с заметным северным акцентом, а миссис Гринуэй явно запомнила только то, что один из голосов был интеллигентный, культурный. Согласен, что на этом далеко не уйдёшь. Наверняка мы можем утверждать лишь то, что телефонная беседа велась не между Квином и Рупом. Но я и так это знал, потому что знал, что в тот момент, когда кто-то беседовал по телефону из комнаты Квина, того уже несколько часов как не было в живых.

— Ему здорово повезло, что миссис Гринуэй…

Морс закивал:

— Да. Но удача не всегда была на его стороне. Вспомни про миссис Фарт…

— Вы уже объясняли, как это могло быть. Вот только со «STUDIO 2» мне не совсем понятно.

— Неудивительно. Каждый, кто говорил об этом, лгал нам. Позволь привести несколько наводящих фактов. Мартин и Моника Хайт в пятницу решили пойти на дневной сеанс в кино, тем не менее они упрямо старались изменить своё алиби. Заметь, крепкое алиби на паршивое. Попробуй себя спросить почему, Льюис. Я нахожу единственно разумный ответ: они оба — или один из них — увидели нечто такое, о чём они не хотели распространяться. Теперь мне кажется, что, по крайней мере, Моника готова сказать чистую правду. Я спросил у неё, видела ли она, как кто-то входил в «STUDIO 2», и она ответила «нет», — Морс медленно улыбнулся. — Теперь понимаешь, что я имею в виду?

— Нет, сэр.

— Подумай ещё разок, Льюис! Что бы ни случилось в ту пятницу в начале дня, Мартин и Моника, как видишь, остались смотреть фильм. Даже если что-то потрясло их — или, как я говорил, одного из них, — это не заставило их покинуть кинотеатр. Мне продолжать?

Продолжать ли ему?! Ха-ха! Льюис был сбит с толку ещё сильнее, чем раньше, но его любопытство не давало ему покоя.

— Но при чём здесь Оглби?

— Ага! Мы к этому как раз и подошли. Оглби мне лгал, Льюис. В одном-двух местах он сказал мне ложь чистой воды. Но подавляющее большинство из сказанного им было правдой. Ты присутствовал при нашей беседе и, если тебе хочется немного правды — загляни в свои записи. Там ты найдёшь кое-что весьма любопытное. Например, то, что всю пятницу он провёл в синдикате.

— Вы думаете, что он действительно был там?

— Я это знаю. Он просто обязан был там быть.

— О! — воскликнул не прозревший Льюис. — И в «STUDIO 2» он, полагаю, был тоже?

Морс кивнул:

— Да, только позже. И вспомни, что он тщательно перерисовал другой билет — тот, что был найден в кармане Квина. Теперь вот тебе трудная задачка, Льюис: когда и зачем Оглби это сделал? Ну?

— Я не знаю, сэр. Чем дольше я об этом думаю, тем сильней это меня смущает.

Морс встал и прошёлся по комнате.

— Это легко, если хорошенько подумать, Льюис. Задай себе всего один вопрос: почему бы ему просто не взять этот билет? Он должен был его видеть, должен был держать в руках. Есть только один ответ, не так ли?

Льюис с надеждой кивнул, и Морс (слава Богу!) продолжил:

— Да. Оглби не рассчитывал найти этот билет, однако он его нашёл. Он понял, что этот билет был приготовлен с какой-то целью. Он понял, что должен оставить его на том самом месте, где он его нашёл.

Зазвонил телефон. Морс ответил, что сейчас придёт.

— Пошли со мной, Льюис. Приехал его адвокат.

Подходя к камерам предварительного заключения, Морс спросил Льюиса, знает ли тот, где находятся островки Лангерганса.

— Что-то знакомое, сэр. В Балтийском море, верно?

— Нет, неверно. Они в панкреасе, если ты знаешь, что это такое.

— Как ни странно, знаю, сэр. Это поджелудочная железа, которая выделяет секрет в двенадцатиперстную кишку.

Морс в восхищении вскинул бровь. Один — ноль в пользу Льюиса.

29

Глядя на людей со слуховыми аппаратами, собравшихся в четверг вечером на занятия, Морс напомнил себе, что в последние недели этого семестра Квин приходил сюда и вместе со своими товарищами познавал секреты беззвучного общения. Учеников было восемь, они сидели перед учительницей в один ряд, и расположившемуся сзади Морсу казалось, что он смотрит на экран телевизора, у которого выключен звук. Учительница что-то говорила, так как её губы шевелились, и сопровождала речь естественными жестами. Но при этом не издавала ни звука. Когда Морс наконец отделался от мысли, что он сам вдруг стал глухим как пень, он стал следить за губами учительницы более внимательно, изо всех сил стараясь разобрать слова. Время от времени кто-нибудь из учеников поднимал руку и беззвучно задавал вопрос, тогда учительница писала слово на доске. Как правило, трудные слова — озадачивавшие весь класс — начинались с букв «п», или «б», или «м»; реже — с «т», «д» или «н». Чтение по губам, несомненно, было очень хитроумным навыком.

В конце занятия Морс поблагодарил учительницу за то, что она разрешила ему присутствовать, и завёл с ней разговор о Квине. Здесь он тоже, как выяснилось, был первым учеником, и все в классе очень расстроились, узнав о его смерти. Да, он действительно был почти абсолютно глухим — но об этом можно было и не догадаться. Если только не иметь дело с подобными вещами.

Звонок зазвонил на всё здание. Было девять вечера — время освобождать помещение.

— Он мог это слышать? — спросил Морс.

Но учительница отвернулась, чтобы сделать запись в журнале. Звонок продолжал звенеть.

— Квин был способен слышать такие громкие звуки? — повторил Морс.

Однако она по-прежнему не отвечала, и тогда до Морса, хоть и с опозданием, дошло. Когда она наконец подняла голову, он ещё раз повторил свой вопрос:

— Квин был способен слышать такие громкие звуки?

— Такие робкие звуки? Простите, я не совсем уловила…

— Он мог слышать звонок? — спросил Морс, чрезмерно и смешно артикулируя.

— Ах, звонок! Сейчас звенит звонок? Боюсь, что ни один из нас не способен его слышать.

В четверг в Лонсдейл-колледже был вечерний приём, но после ужина и двух рюмок портвейна декан синдиката решил, что будет лучше, если он пойдёт домой. Он был определённо недоволен тем, что приходится менять планы на пятницу, поскольку одной из немногих обязанностей, которая ещё доставляла ему наслаждение, являлось собеседование с абитуриентами. Пересекая внутренний двор, он мрачно размышлял, сколько может продлиться собрание синдиката и почему Том Бартлет был так настойчив. Всё выходит из-под контроля, ну да ладно. Он становился стар для этого поста и с нетерпением ждал следующего года, когда можно будет уйти на заслуженный отдых. Одно было несомненно: с неприятностями вроде тех, что случились за последние две недели, он справиться просто не в состоянии.

Дома он просмотрел личные дела абитуриентов, что лежали у него на столе, и прочитал казённые похвалы, которыми осыпали своих учеников и учениц директора и директрисы, столь отчаянно желавшие возвысить на несколько мест положение своих школ в табели о рангах Оксбриджской[19] лиги.

Если бы только понимали такие директора, что всё их многословие производит прямо противоположный эффект! Раскрыв первое дело, он прочитал данную директрисой характеристику юной девушки, стремящейся занять одно из мест, отведённых в Лонсдейле для женщин. Девушка была (естественно!) самой способной ученицей выпуска и завоевала целый шкаф призов. Далее декан прочитал замечания директрисы в графе «Личные качества»: «Миловидная и, несомненно, весьма бойкая девушка с озорным чувством юмора и пикантным острословием». Декан медленно улыбнулся. Ну и фраза! За годы он составил свой небольшой словарик синонимов:

миловидная = страшно смотреть бойкая = не дура выпить озорная = чокнутая пикантная = невоспитанная

Ну, да ладно! Может, она и не такой бросовый вариант. Но побеседовать ему с ней не придётся. Проклятый синдикат! Было бы интересно ещё раз проверить свою маленькую теорию. Люди так часто пытаются казаться совсем не теми, кем они являются на самом деле. Это нетрудно. На лице улыбка, а сердце затвердело, точно кремень! И наоборот тоже бывает: лицо, как кремень, а сердце… Смутное воспоминание разбередило декана. Старший инспектор Морс вроде бы тоже говорил что-то похожее. Но декан не мог вспомнить, что именно. Ну и наплевать. Вряд ли это могло быть важно.

В восемь часов Бартлету позвонила миссис Мартин. Вы не знаете, где может пропадать Дональд? Он был на собрании? Она знает, что ему приходится иногда работать по вечерам, но он ни разу не задерживался до столь позднего часа. Бартлет попытался произнести нужные слова: попросил не волноваться, обещал перезвонить, сказал, что найдётся простое объяснение.

— О Господи! — простонал он, положив трубку.

— Что случилось, Том?

В комнату вошла миссис Бартлет и с тревогой посмотрела на мужа. Он ласково положил ладонь на её руки и устало Улыбнулся:

— Сколько раз я тебе говорил? Ты не должна подслушивать мои телефонные разговоры. У тебя и без того…

— Я никогда этого не делала. Ты это знаешь, Том. Но…

— Всё хорошо. Это не твои проблемы, они мои. За это мне платят деньги, не так ли? Нельзя же ни за что получать приличную зарплату, верно?

Миссис Бартлет любовно положила голову к нему на плечо.

— Я не знаю, за что тебе платят, и не хочу знать. Даже если бы тебе платили миллион, и то было бы слишком мало! Но…

Она была обеспокоена, и Бартлет это понимал.

— Знаю. Кажется, что мир вдруг сошёл с ума, да? Звонила жена Мартина. Его до сих пор нет дома.

— Не может быть!

— Полно. Не торопись делать глупые выводы.

— Ты не думаешь, что?..

— Иди сядь и налей себе джина. И мне налей. Я через минуту подойду.

Он нашёл в записной книжке телефон Моники и набрал номер. Точно так же, как некто накануне, он начал механически считать гудки. Десять, двадцать, двадцать пять. Салли, должно быть, тоже нет дома. Он подождал ещё несколько секунд и медленно положил трубку. Кажется, синдикат на грани полного краха.

В мыслях Бартлет возвратился к тем годам, в течение которых он так упорно работал, чтобы возвести это здание. Но почему-то в одно мгновение фундамент начал оседать и трескаться, что немедленно отразилось на всей постройке. Бартлет даже мог точно указать, когда это произошло: когда в совет синдиката был избран Руп. Вот именно. Тогда-то всё и затрещало по швам. Руп! Несколько минут секретарь нерешительно стоял у телефона, думая, что с удовольствием убил бы этого человека. Вместо этого он позвонил в кабинет Морса в «Темз-Вэлли», однако Морса тоже не оказалось на месте. Впрочем, это было не важно. Он уже говорил с ним об этом сегодня утром.

30

Миссис Сет пришла без четверти десять и поднялась в комнату для заседаний. Из всех членов синдиката она пришла первой, и, сев за стол, мысленно возвратилась к тому дню, когда сидела здесь последний раз. Когда вспомнила про отца… когда взял слово Руп… когда назначили Квина… Комната постепенно стала заполняться людьми. Миссис Сет кивала, здороваясь с вошедшими, но обстановка была довольно мрачная. Остальные члены синдиката тоже сидели молча и тоже возвращались мыслями к последнему заседанию, как и она. На собраниях членов синдиката время от времени присутствовали один-два научных сотрудника из постоянного штата, но только по приглашению. В это утро не было никого из них, кроме Бартлета. Его утомлённое, поникшее лицо отражало общее настроение. Рядом с Бартлетом сидел человек, которого миссис Сет не знала. Должно быть, из полиции. Приятной наружности, примерно её возраста: лет сорока пяти — пятидесяти. С редеющими на макушке волосами, красивыми глазами, хотя они, казалось, одновременно смотрят на вас и сквозь вас. В комнате находился ещё какой-то человек — вероятно, тоже полицейский. Но он робко стоял вне магического круга с блокнотом в руке.

Две минуты одиннадцатого, когда все кресла, кроме одного, были заняты, Бартлет поднялся и в коротком выступлении, полном печали и разочарования, проинформировал собрание о подозрениях полиции — и своих собственных тоже, — что добрая репутация их ведомства была непоправимо испорчена преступными действиями одного или двух лиц, которые пользовались в синдикате полным доверием. Бартлет сообщил, что, по мнению старшего инспектора Морса («Который сидит справа от меня»), смерть Квина и Оглби была прямо связана с этим обстоятельством и что по завершении сравнительно небольшой осенней экзаменационной кампании деятельность синдиката будет временно приостановлена, пока не закончится следствие. Он сказал также, что возможное закрытие синдиката может иметь далеко идущие последствия, поэтому сейчас необходимо полное сотрудничество всех и каждого его членов. Но в данный момент речь не об этом. Цель их сегодняшней встречи совершенно иная, как это скоро будет ясно.

Декан поблагодарил секретаря и счёл необходимым поделиться собственными тягостными мыслями о будущем синдиката. Пока он, мыча, покашливая да охая, скучно продвигался вперёд, становилось ясно, что синдики беспокоятся всё сильней и сильней. Вдоль столов перешёптывались: «Один или двое, ты слышал, что сказал Бартлет?», «Что ты обо всём этом думаешь?», «Почему здесь находится полиция?», «Они правда из полиции?».

Наконец декан закончил, и шёпот прекратился тоже. Это было странным нарушением привычного порядка, и миссис Сет подумала, что всё это связано с человеком справа от Бартлета, который до сих пор бесстрастно сидел в своём кресле, время от времени проводя указательным пальцем левой руки по крылу носа. Она заметила, что Бартлет повернулся к Морсу и вопросительно на него посмотрел, на что Морс незаметно кивнул, а потом медленно поднялся из-за стола.

— Дамы и господа. Я попросил доктора Бартлета созвать это собрание, поскольку считаю единственно правильным поставить всех вас в известность о том, что мы установили факт утечки экзаменационных материалов из данного учреждения. Кое-что об этом вы уже слышали (здесь Морс неопределённо посмотрел на декана и затем на Бартлета), и я думаю, что на этом официальная часть собрания может быть завершена. Если у кого-то есть неотложные дела, можете идти. — Он оглядел присутствующих холодными серыми глазами. Напряжение в комнате заметно усилилось. Все боялись шевельнуться, стояла глубокая тишина. — Наверно, правильно будет также, — продолжал Морс, — чтобы вы кое-что узнали о полицейском расследовании обстоятельств гибели мистера Квина и мистера Оглби. Я уверен, что всем вам будет приятно узнать, что дело уже завершено, вернее, почти завершено. Выражаясь языком официальным, я могу сообщить вам, дамы и господа, что человек, подозреваемый в убийстве Квина и Оглби, был арестован и подвергнут допросу.

Тишину в комнате нарушал лишь шелест бумаги, когда Льюис переворачивал страницу в блокноте. Морс умел держать аудиторию. Синдики ловили каждое его слово.

— Вам всем известно — во всяком случае, большинству из вас, — что в прошлый понедельник ваш коллега, мистер Кристофер Руп, был задержан в связи с убийством Николаса Квина. Полагаю, вы также знаете, что вскоре он был отпущен. Улики против него показались нам недостаточными для дальнейшего задержания. Казалось, всё говорит о том, что у Рупа существует обоснованное алиби на тот период времени в пятницу, двадцать первого ноября, когда, по мнению полиции, был убит мистер Квин. И тем не менее, я должен вам сообщить, что, вне всяких сомнений, именно Руп и есть тот человек, который продал святая святых синдиката в Аль-Джамару и, насколько я знаю, ещё в несколько ваших заморских центров.

Некоторые синдики задержали дыхание, другие приоткрыли рты, но никто ни на секунду не сводил глаз с Морса.

— И во всех случаях, дамы и господа, его главным сообщником был ваш бывший коллега, мистер Джордж Бланд.

В комнате раздался всплеск удивления и шока, и снова — тишина и ожидание.

— Всё обнаружилось благодаря бдительности и честности одного человека — Николаса Квина. Когда именно Квин сделал своё открытие, мы, возможно, так и не узнаем наверняка, но я подозреваю, что это могло случиться на приёме, устроенном делегацией из Аль-Джамары, где рекой лилось вино и где у кого-то из виновных развязался язык. Квин читал по губам так ясно, что с тем же успехом они могли бы прокричать об этом в мегафон. И я полагаю, что прямым следствием весьма тревожного открытия Квина стало то, что он был убит. Убит за тем, чтобы заставить его замолчать. Чтобы виновные, злоупотребившие доверием общества, и далее могли гарантированно получать вознаграждение — не сомневаюсь, весьма значительное — от своих сообщников за границей. Более того, я думаю, Квин рассказал о том, что знал или, по крайней мере, сильно подозревал, не только виновной стороне, но и кому-то ещё — человеку, в чьей причастности к махинациям в синдикате он был твёрдо уверен. Таким человеком стал Филип Оглби. Есть свидетели, что Квин слишком много выпил на том приёме и что Оглби вышел следом за ним, когда Квин удалился. И вновь я строю догадки. Но нахожу более чем вероятным, что Оглби догнал Квина и сказал ему, что он будет глупцом, если сядет за руль в состоянии такого опьянения. Может быть, он даже предложил подвезти его до дома, не знаю. Одно почти несомненно — Квин рассказал Оглби о том, что узнал на приёме. Так вот, если Оглби сам состоял в шайке, многое из того, что было столь загадочным в смерти Квина, начинает вставать на свои места. Из всех коллег Квина только Оглби не имел алиби на интересующий нас период времени в пятницу. Он вернулся после обеда к себе в кабинет, где пробыл — во всяком случае, по его словам — до конца дня. Но кто бы ни убил Квина, он должен был присутствовать в синдикате вторую половину утра и между половиной пятого и пятью. И если хотя бы один человек из синдиката виновен в смерти Квина, единственный подозреваемый — это Оглби, тот самый человек, которому доверился Квин.

По комнате разнёсся лёгкий ропот. Кое-кто из синдиков неуютно заёрзал в кресле, но Морс продолжал, и эффект был таков, словно дирижёр постучал палочкой по пульту.

— Оглби солгал мне, когда я спросил, где он был днём в ту же пятницу. У меня имелась возможность свериться с его показаниями, поскольку присутствующий здесь сержант, — несколько голов повернулись к Льюису, и тот кротко пережил момент своей славы, — сделал в своё время полную запись, и теперь я могу судить, в чём именно солгал Оглби — в чём он обязан был мне солгать. К примеру, он настаивал, что около половины пятого находился в своём кабинете, где, по свидетельству не только мистера Рупа, но также мистера Ноукса, смотрителя синдиката, его не было. Теперь я нахожу это очень странным. Оглби говорил мне неправду, которая будто бы доказывала его виновность. Зачем? Почему он утверждал, что был в синдикате в течение всего дня? Зачем он затягивал петлю на собственной шее? На этот вопрос ответить непросто, согласен. Но ответ существует, притом очень простой ответ: Оглби не лгал. Во всяком случае, что касается этого, то он говорил правду. Он там был, хотя ни Руп, ни Ноукс его не видели. Когда я ещё раз просмотрел его показания, я спросил себя, а не могло ли случиться так, что ещё несколько моментов, казавшихся ранее очевидной ложью, на деле были далеки от неправды? Так я постепенно пришёл к пониманию, что именно случилось днём в ту пятницу. Мне стало ясно, что Оглби был совершенно невиновен в убийстве Николаса Квина. Факт состоит в том, что как раз благодаря тому, что в пятницу двадцать первого Оглби днём находился в синдикате, ему стало известно, кто убийца Квина. И за это он сам поплатился жизнью. Почему Оглби не доверил мне свои почти несомненные подозрения, теперь уже никогда не узнать. Могу только догадываться, но… В любом случае можно вздохнуть с облегчением: убийца арестован и в настоящее время находится под стражей. Он сделал полное признание. — Морс театрально указал на пустой стул. — Полагаю, вот то самое место, на котором он обычно сидел. Да, дамы и господа, это ваш коллега Кристофер Руп.

В комнате загалдели. Миссис Сет беззвучно рыдала. Раньше, чем утих гомон, наступила новая фаза высокой драмы. После сдавленных перешептываний с руководством заместитель декана попросил разрешение сделать короткое заявление. Морс сел и начал что-то бесцельно чертить на промокательной бумаге.

— Надеюсь, старший инспектор меня простит, но я хочу прояснить один момент, если это возможно. Я правильно понял, что человек, убивший Квина, должен был находиться в синдикате и утром, и в конце рабочего дня?

Морс ответил без промедления:

— Вы поняли совершенно правильно, сэр. Пока я не хочу вдаваться в детали этого дела, но Квин был убит приблизительно в двенадцать часов дня в пятницу — нет, позвольте быть с вами более откровенным — он был убит ровно в полдень двадцать первого ноября, а его труп вывезли из здания в багажнике ею собственного автомобиля примерно в четыре сорок пять. Мой ответ вас удовлетворил, сэр?

Заместитель декана неловко покашлял и сделал смущённую мину.

— Э-э… нет, господин старший инспектор, боюсь, что нет. Видите ли, в пятницу я тоже был в Лондоне и возвращался поездом в три ноль пять, который прибыл сюда примерно четверть или двадцать минут пятого. Непреложным фактом является то, что Руп ехал в том же самом поезде.

В гробовом молчании, которым было встречено новое свидетельство, Морс заговорил спокойно и неторопливо:

— Вы хотите сказать, что возвращались вместе?

— Нет, не совсем так. Я… я прогуливался по платформе и увидел Рупа. Он вошёл в вагон первого класса. Я не подошёл к нему, потому что ехал вторым классом.

Заместитель декана был рад, что ему не пришлось говорить всю правду. Даже если бы у него был билет первого класса, он скорее предпочёл бы занять место в вагоне второго класса, нежели иметь попутчиком Кристофера Рупа. Рупа он не переносил. И вот теперь, по иронии судьбы, ему приходится защищать его от обвинения в убийстве!

— Лучше бы вы сообщили мне об этом раньше, сэр, — сказал Морс и поднял руку, предупреждая возможное возражение. — Нет, разумеется, вы не могли знать, что это необходимо. Но то, что вы сообщили, меня не удивило, сэр. Видите ли, я и так знал, что Руп отправился с Паддингтонского вокзала этим поездом.

Синдики недоумённо переглядывались. В комнате наступило замешательство. Бартлет попытался выразить словами общий невысказанный вопрос:

— Но всего несколько минут тому назад вы заявили, что…

— Нет, сэр, — оборвал его Морс. — Я знаю, что вы собираетесь сказать. Вы ошибаетесь. Я сказал, что некто не мог убить Квина, не находясь в этом здании в два ключевых отрезка времени. Этот факт совершенно неоспорим. Повторяю, один человек не мог осуществить дьявольский и хитроумный план, который был приведён в действие.

Морс медленно обвёл взглядом комнату — смысл его слов постепенно дошёл до ума синдиков. Миссис Сет его голос казался очень тихим, как бы доносившимся издалека и в то же время очень напряжённым и внушительным, словно он вот-вот собирается сделать окончательное разоблачение. Она заметила, что Морс кивнул кому-то за её спиной. Полуобернувшись, она увидела, что сержант Льюис тихо пробрался к дверям и вышел из зала заседаний. Зачем?.. Но Морс опять заговорил тем же негромким стальным голосом:

— Итак, мы должны принять в качестве несомненного факта то, что один человек, будь то она или он, не мог совершить убийство Квина. Поэтому, дамы и господа, неизбежен вывод: мы должны искать двоих. Двоих людей, движимых одними и теми же мотивами; двоих, для кого смерть Квина была крайне необходима; двоих, имевших странное родство; двоих, кто мог совместно разработать план; двоих, кто вам хорошо знаком. Очень хорошо знаком… И прежде чем вернётся сержант Льюис, позвольте мне подчеркнуть только одно обстоятельство, поскольку я не уверен, что каждый из вас внимательно слушал всё, что я говорил. Я сказал, что Руп был арестован и обвинён в убийстве. Но я не сказал, в убийстве кого. А всё дело в том, что я совершенно убеждён в одном — Кристофер Руп не убивал Николаса Квина.

За всё время, что Моника Хайт и Дональд Мартин провели в бывшем кабинете Квина, они не перекинулись ни словом, хотя два констебля доставили их сюда больше получаса тому назад. У Моники было такое чувство, словно она пробирается через бесплодную засушливую пустыню. Её мысли, её эмоции, даже её страхи были выжаты до капли — всё стало безразличным и пустым. В первую же минуту она заметила, что один из констеблей обводит взглядом её фигуру, но впервые это оставило её равнодушной. Какой она была дурой, считая, что Морс ни о чём не догадается! Ничего или почта ничего не могло укрыться от этого замечательного светлого ума… Да, он докопался до истины, хотя как ему удалось разобраться в её показаниях — она не могла понять. Действительно, странно. Ведь, право, это была вполне невинная ложь. Не то глупое враньё, что они с Дональдом наговорили вначале. Дональд! Как немужественно он теперь выглядел, сидя рядом с ней: подавленный, молчаливый, жалкий. Расставшийся с надеждой, как и она, поскольку у него тоже было мало шансов. Истина всё равно рано или поздно откроется — притом вся, без остатка. Суды, газеты… На мгновение она даже подумала о нём с долей сочувствия, поскольку в действительности это была её вина, не его. С того дня, как он получил назначение на должность, она поняла, поняла по наитию, что может вить из него верёвки…

Дверь отворилась, и вошёл Льюис.

— Будьте любезны проследовать за мной, мисс Хайт.

Она медленно поднялась по деревянной лестнице. Несколько секунд постояла в нерешительности перед закрытой дверью в комнату для заседаний… Льюис распахнул перед ней дверь и отступил в сторону. Муки совести становились непереносимыми. Да, снять наконец эту ношу будет большим облегчением.

Миссис Сет повернула голову, когда сзади открылась дверь. Инспектор только что рассказывал о том, что происходило в кинотеатре «STUDIO 2» на Уолтон-стрит. Но ум её словно застыл. Она с трудом успевала следить за его мыслью. Слышала только, как мужской голос произнёс: «После вас, миссис Хайт». Моника Хайт! Милосердный Боже, нет! Этого не может быть! Моника Хайт и Мартин! Разумеется, до неё доходили слухи. Наверно, они до каждого доходили, но… Теперь Моника сидела на месте Рупа. Рупа! Неужели Морс имел в виду Рупа и Монику? Двое, он сказал, что преступников было двое… Но вот Морс заговорил опять:

— Мисс Хайт. Я беседовал с вами в самом начале следствия. Вы заявили, что двадцать первого в пятницу провели день с мистером Мартином. Это так?

— Да.

Голос её был почти не слышен.

— И ещё вы утверждали, что были после обеда у вас дома?

— Да.

— А впоследствии вы признались, что это неправда?

— Да.

— Вы сказали, что на самом деле после обеда пошли с мистером Мартином в «STUDIO 2» на Уолтон-стрит?

— Да.

— Когда я допрашивал вас в первый раз, я спросил, видели ли вы в кинотеатре кого-нибудь из ваших знакомых помимо мистера Мартина. Помните?

— Да, я помню.

— И вы ответили отрицательно?

— Да. Я сказала вам правду.

— Затем я спросил у вас, видели ли вы кого-нибудь входящим в кинотеатр, не так ли?

— Да.

— И вы ответили «нет».

— Да.

— И вы по-прежнему на этом настаиваете?

— Да.

— Вы смотрели фильм под названием «Нимфоманка»?

— Да.

— И вы с мистером Мартином досмотрели фильм до конца?

— Мы ушли за несколько минут до окончания сеанса.

— Мисс Хайт, я прав, утверждая, что вопрос можно сформулировать по-другому? Вопрос, который имеет огромное значение в деле об убийстве Николаса Квина?

— Да.

— И этот вопрос: не «Кого вы видели входящим в кинотеатр?», а «Кого вы видели выходящим из него?»

— Да.

— И вы правда кого-то видели?

— Да.

— Вы могли бы узнать человека, которого видели выходящим из «STUDIO 2» в тот день?

— Да.

— Этот человек вам известен?

— Да.

— Он сейчас здесь, в этой комнате?

— Да.

— Прошу вас, назовите нам его имя.

Моника Хайт подняла руку. Словно магнитная стрелка, указывающая на полюс, рука постепенно приняла нужное положение. Сначала миссис Сет почудилось, что Моника показывает на самого Морса. Но этого не могло быть. И тогда она ещё раз проследила за направлением беспощадного пальца и не смогла поверить своим глазам. Снова она провела мысленную линию. И опять получилось то же самое. О нет! Этого не может быть! Ибо палец Моники был направлен прямо на секретаря синдиката Томаса Бартлета.

31

Для Льюиса, mirabile dictu[20], не всё было покрыто мраком. Ведь это он наблюдал за домом Рупа, сменяя Диксона; это он шпионил за Рупом, когда тот неторопливо шёл к автостоянке на вокзале. Это Льюис выследил, по какому адресу разносчик газет отнёс короткую, требовательную записку, написанную Рупом. Это Льюис вызвал Морса в станционный буфет, и это он вместе с Морсом высматривал двоих мужчин, сидевших в тёмно-коричневом «ванден-пласе» в самом дальнем углу привокзальной автостоянки. Это Льюис произвёл арест Рупа, когда тот решился в последний раз выйти из дома накануне утром.

Но если для Льюиса не всё было покрыто мраком, то в равной степени не всё было залито светом. Поэтому он был рад, когда несколько позже в тот же день у него появилась возможность прояснить некоторые детали.

— Сэр, что именно навело вас на след Бартлета?

Морс вольготно привалился к спинке чёрного кожаного кресла и начал рассказ:

— Мы довольно рано выяснили, что между Бартлетом и Рупом существует известная вражда. Я не переставал спрашивать себя почему. И мало-помалу убеждался в том, что задаю себе не тот вопрос — на самом деле это был даже не вопрос. Между этими людьми не существовало никакого антагонизма, создавалась лишь видимость. Они оба участвовали в аль-джамарских махинациях и всеми силами стремились к тому, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего подозрения, что между ними существует сговор. Это было не слишком трудно. Немного показной колкости, порой даже ссора на глазах членов синдиката. А наилучшая возможность представилась, когда обсуждали кандидатуру преемника Бланда. Они спланировали всю операцию. Для них не имело большого значения, кого назначат на эту должность, важно было лишь продемонстрировать несогласие, притом публично и азартно. Поэтому, когда Бартлет двинулся одним путём, Руп пошёл другим. Это было ясно как день. Если бы Бартлет был за Квина, Руп был бы против Квина. — Лицо Морса слегка нахмурилось, но тут же прояснилось. — И это прекрасно сработало. Все синдики открыто недоумевали по поводу враждебности между молодым коллегой Рупом и уважаемым секретарём Бартлетом. Но именно этого те и добивались. Никому и в голову не пришло бы, что у этих двоих людей есть что-то общее. Никому. Поначалу их старательно созданная вражда задумывалась лишь в качестве прикрытия преступных дел в княжестве, однако позже, когда Квин узнал правду, это пригодилось для устранения самого Квина. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да, понимаю, — медленно проговорил Льюис. — Но почему тогда Бартлет, единственный из всех, согласился…

— Знаю, о чём ты хочешь спросить. Уверен, что при нормальном течении событий он ни за что не поддался бы искушению пополнить собственный карман в ущерб синдикату. Однако у него есть единственный сын, Ричард, — молодой человек, подававший блестящие надежды, обещавший исполнить самые честолюбивые ожидания гордых родителей. И вдруг для Бартлета мир словно рухнул. Ричард слишком напряжённо работал, ожидания были слишком непомерны, и всё пошло прахом. У Ричарда произошёл нервный срыв, он попадает в больницу. А когда выходит оттуда, Бартлету становится ясно, что возникла жуткая проблема. Он возит сына по специалистам и консультантам — и ответ всегда один и тот же: после продолжительного лечения он, может быть, и поправится. Ты же сам выяснил, что за последние пять лет Ричард Бартлет лечился в самых передовых и весьма дорогих психиатрических клиниках Европы: в Женеве, в Вене, в Лондоне и Бог знает где ещё. И заметь, всё это было не бесплатно. Должно быть, это обошлось Бартлету в тысячи и тысячи фунтов, а я не думаю, что он получает такие деньги. Жалованье у него приличное, но всё же… И вот Руп, зная обо всём этом, предложил ему заключить пакт. Первоначально он действовал вместе с Бландом, так я полагаю. Но Бланд решил отправиться за более богатым уловом, и Рупу пришлось искать кого-то внутри синдиката, чтобы курица продолжала нести золотые яйца. Я не знаю, как это у них в точности получилось, но…

— А как именно Бартлет убил Квина, вы знаете, сэр?

— Вообще-то не во всех деталях. Но довольно хорошо представляю, поскольку существовал единственный способ провернуть это дело. Задумайся на секунду. Ты получил дозу, и притом изрядную дозу, цианида. Руп об этом позаботился. Так вот, смерть от неприлично большой дозы цианида наступает почти мгновенно, поэтому проблемы собственно убить Квина не существовало. Я полагаю, что Бартлет вызвал его к себе в кабинет и предложил выпить. Он знал, что Квин большой любитель шерри, и предложил ему налить себе стаканчик — и, вероятно, попросил один для себя. Предварительно он, должно быть, протёр тряпкой и бутылку и стаканы, так что…

— Но неужели Квин не унюхал запах цианида?

— Может, и унюхал бы в обычных условиях, но Бартлет рассчитал свои действия почти до секунды. В то утро всё было рассчитано с дьявольской изобретательностью, чтобы во всеоружии подойти к тем нескольким минутам.

— Вы имеете в виду пожарную тревогу?

— Да. Ноуксу было дано указание быть готовым ровно в полдень и ждать указаний босса. Итак, что происходит? Как только Квин начал разливать шерри, Бартлет снимает трубку, стоя, вероятно, за спиной Квина, и говорит: «О’кей, Ноукс». И через одну-две секунды раздаётся сигнал. Но вот ведь в чём дело, Льюис: Квин не мог слышать сигнал тревоги. Звонок установлен в парадном вестибюле. Все остальные прекрасно могли его слышать, а Квин не мог. И это дало Бартлету тот небольшой временный задел, который был ему так необходим. Как только Квин разлил шерри и наступил подходящий момент, Бартлет говорит что-то вроде: «Пожарная тревога! Я совсем забыл. Пейте побыстрей, а поговорим после». Квин, должно быть, залпом выпил не менее половины небольшого стакана и почти в то же мгновение почувствовал, что дело дрянь. Дыхание у него стало прерывистым, начались страшные судороги. Через минуту, самое большее через две он был мёртв.

— Почему он не позвал на помощь? Ведь мог же он…

— А! Я так и знал, что ты не оценил безграничное хитроумие плана Бартлета. Что происходило за дверями кабинета? Как ты сам выяснил, Ноуксу было дано указание звонить тревогу в течение двух минут. Две минуты! Это долго, очень долго, Льюис, и в течение всего этого времени по лестнице и коридорам раздавался шум голосов и стук каблуков. Возможно, Бартлет сделал так, чтобы Квин не мог позвать на помощь, но, даже если тот и успел бы закричать, сомневаюсь, что его кто-то услышал бы. И учти!! Никому не разрешалось просто так входить в кабинет Бартлета. Снаружи горел красный свет, и ни один из сотрудников не смел нарушить золотое правило. Но даже если бы всё пошло иначе, даже если бы кто-то заглянул в кабинет — хотя думаю, что Бартлет в любом случае запер дверь, — на бутылке и на стаканах были отпечатки пальцев Квина, и полицейское расследование сосредоточилось бы на главном вопросе: кто подсыпал отраву в шерри — предположительно с намерением отравить самого Бартлета, а не Квина. Итак, Льюис, как ни крути, получается, что Квин уже мёртв, а в здании никого нет. Бартлет надевает перчатки, выливает свой шерри и тот, что не допил Квин, в раковину своей уборной — помнишь её, Льюис? — а бутылку и стакан Квина запирает в свой портфель. Итак, пока всё идёт отлично. Квин довольно лёгок, и Бартлет был в состоянии нести его на плече или в одном из пластиковых мешков, в которые собирают мусор, тащить волоком по натёртому полу. Вероятнее, что он его отнёс, поскольку на теле Квина не было обнаружено ни синяков, ни царапин. Но как бы он ни поступил, до выхода на задний двор всего несколько ярдов, а место, куда Квин ставил машину, располагалось прямо у крыльца. Бартлет, который успел вытащить из кармана Квина ключи от квартиры и от машины, запихнул тело и портфель в багажник, запер его, и дело в шляпе.

— Наверно, надо было осмотреть багажник, сэр.

— Я это сделал. Там не было никаких следов. Вот почему я подумал, что Бартлет использовал пластиковый мешок.

— А потом он выходит из парадного вестибюля и присоединяется к остальным…

Морс кивнул:

— Которые покорно стоят на холоде. Совершенно верно. Он берёт список, в котором уже отметилось человек тридцать сотрудников, отмечается сам, ставит галочку напротив фамилии Квина и объявляет, что все посчитаны.

— И в школу в Бредфорде звонил тоже Бартлет?

— Несомненно. Разумеется, он искал чего-нибудь, что могло бы увести следствие в ложном направлении. Должно быть, он ещё в начале недели обратил внимание на то письмо, просматривая корреспонденцию Квина. Если помнишь, на нём стоял почтовый штемпель от понедельника, семнадцатого ноября.

— Затем он отправился домой и с удовольствием пообедал.

— Сомневаюсь, — возразил Морс, — Бартлет очень умён, но он не столь безжалостен, как Руп, тем более что ему ещё многое оставалось учесть. Конечно, самая рискованная часть операции была позади, но дело далеко не завершено. Из дома он вышел, видимо, около половины второго, сказав жене — и это была чистая правда, — что ему надо заехать в синдикат, прежде чем отправиться на совещание в Бенбери. Но ещё раньше он…

— Заехал в «STUDIO 2».

— Да. Бартлет купил билет, прошёл контроль, спросил у капельдинера, где находится мужская комната, подождал там несколько минут и затем незаметно выскользнул, улучив момент, когда девушка в кассе занималась очередным клиентом. Но после этого всё пошло вкривь и вкось. Нет, Монику Хайт Бартлет не заметил, я в этом вполне уверен. Зато она увидела, как он выходил из «STUDIO 2». Моника и Дональд Мартин, как ты помнишь, решили провести этот день вместе. К ней они пойти не могли, потому что дочь рано возвращалась из школы. К нему они не могли пойти тем более, потому что там всё время торчала его жена. Они могли поехать куда-нибудь на машине, однако такое предложение едва ли показалось бы романтическим в дождливый ноябрьский день. Поэтому они решили отправиться в кино. Но никто не должен был видеть, как они вместе входят в кинотеатр. Для этого Мартин приехал туда пораньше, вскоре после открытия. Он покупает билет в амфитеатр, садится и ждёт. Моника должна была подойти через несколько минут. Он направляет взгляд и наблюдает за каждым входящим в зрительный зал. Держи это в голове, Льюис. Если бы Квин в тот день побывал в «STUDIO 2», Мартин наверняка его заметил бы. И Бартлета он тоже увидел бы. Но если бы он увидел хотя бы кого-то из них, то он не остался бы в зрительном зале. Он немедленно ушёл бы из кинотеатра, благоразумно подождал бы Монику на улице и сообщил бы ей плохие новости. Однако он этого не сделал! Теперь поставь себя на место Моники. Когда мы задавали вопросы ей и Мартину — одно нам стало совершенно ясно: фильм они смотрели. Но они не стали бы этого делать, если бы в зрительный зал вошёл кто-нибудь ещё из сотрудников синдиката. Есть только одно объяснение: Моника увидела нечто такое, что в свете того, о чём она узнала позже, чрезвычайно встревожило её. Но что бы то ни было, это не помешало ей составить компанию Мартину, который уже сидел в зрительном зале, правильно? Отсюда можно вывести единственное заключение: она увидела, как кто-то выходил из кинотеатра. И этот кто-то был Бартлет! С использованным билетом он возвращается в синдикат. Но где ему оставить этот билет? Он мог положить его в кабинете Квина, поскольку ему всё равно надо было туда зайти, чтобы подбросить записку для Маргарет Ральстон и распахнуть дверцы шкафов. Довольно неосмотрительно для такого человека, как Бартлет, если задуматься. — Морс тряхнул головой, словно на его лысеющую макушку приземлилась муха. Однако он не обратил внимания на внезапную обеспокоенность и продолжал: — Учти, что вся операция готовилась очень тщательно. Начиная с того момента всё делалось для удобства Рупа, а не Бартлета. Руп исправно обеспечил себе железное алиби на первую половину дня, и теперь ему нужен был правдоподобный предлог для появления в синдикате. Он не мог знать — равно как и Бартлет, — что после обеда там не окажется никого из научных сотрудников, поэтому всё задумывалось так, что ему якобы нужно оставить какие-то бумаги в кабинете Бартлета. Ясно, что, если бы кто-то находился поблизости, вряд ли он нашёл бы убедительную причину шнырять по кабинету Квина. Конечно, ему всё равно предстояло зайти туда позже, чтобы взять куртку Квина, но к тому времени он уже разобрался бы в обстановке и запросто проделал бы это. Поэтому они условились, что билет и ключи Квина будут лежать где-нибудь в укромном уголке, например, в одном из ящиков письменного стола Бартлета. Подходяще? Что же произошло дальше? Руп стучится в кабинет Бартлета, не получает ответа, быстро заходит, оставляет свои бумаги, забирает билет и ключи. Всё просто. Первоначальный план, должно быть, состоял в том, что ему придётся подождать где-нибудь за дверями, пока все сотрудники разойдутся по домам, после чему ему оставалось бы только проникнуть в здание через чёрный ход, забрать куртку из кабинета Квина и уехать на его машине. На деле же всё вышло гораздо проще. На это он даже не мог надеяться. Ноукс, конечно, оказался непредвиденной проблемой, но, как потом выяснилось, это ему даже здорово помогло. Ноукс мог подтвердить, что после обеда в синдикате не было никого из сотрудников. А когда он сказал Рупу, что идёт наверх пить чай, путь стал свободен — примерно на полчаса раньше, чем рассчитывал Руп.

— И начиная с этого момента всё происходило так, как вы объясняли раньше?

— Кроме одного. Когда мы в первый раз задержали Рупа, я в беседе с ним предположил, что он похитил записку с рабочего стола Квина. Однако не думаю, что он мог это сделать. Иначе нет никакой мыслимой причины, почему он должен был звонить Бартлету, обнаружив, что их план может нарушиться вероятным приходом миссис Фарт. Надо думать, это был самый неприятный момент во всей истории, и Руп почти запаниковал. Дождь на улице лил как из ведра, он не мог просто выгрузить тело и бежать. Миссис Гринуэй — он должен был её заметить — сидела на втором этаже у окна с отдёрнутой занавеской, а вынести тело Квина можно было лишь одним путём: через дверь гаража. Не оставалось ничего, кроме как ждать, но ждать там он не мог. Должно быть, он испытывал отчаяние и стал звонить Бартлету, но Бартлет придумал хитроумный ход с запиской на столе Квина! Это была невероятная удача, но, видит Бог, в тот момент они нуждались в удаче. Бартлет только что возвратился из Бенбери, однако он, не теряя времени, опять сел в машину, заскочил в синдикат за запиской и встретился в Рупом, как договаривались, в супермаркете «Кволити», когда Руп уже сделал покупки. Думаю, что всё это заняло у Бартлета не менее двадцати минут, но они ещё укладывались в отведённое время — на пределе. Руп возвращается в квартиру Квина, снимает свою грязную обувь, оставляет записку — и уходит опять. Должно быть, он весь вымок, однако вообрази, с каким невероятным облегчением он увидел сначала, что пришла и ушла миссис Фарт, потом к дому чудесным образом подъезжает машина «скорой помощи» и забирает миссис Гринуэй и родильный дом. К тому времени дом уже погрузился в темноту, поблизости никого, уличный фонарь разбит, можно поднимать занавес для последнего акта. Он подтаскивает тело Квина к чёрному ходу, заносит в дом, кладёт его на ковёр у кресла в гостиной, расставляет на кофейном столике бутылку шерри и стакан, зажигает обогреватель — и дело в шляпе. Уходит он задами, через поле, и садится на автобус до Оксфорда.

Льюис погрузился в раздумья. Да, всё могло произойти именно так, но один вопрос по-прежнему сильно его озадачивал.

— А как насчёт Оглби? Он-то здесь при чём?

— Как я тебе уже говорил, Льюис, почти всё из того, что сказал нам Оглби, было правдой. Думаю, что он был глубоко убеждён в том, что Квина убил Бартлет, задолго до того, как я…

— Тогда почему же он молчал?

— Не знаю. Видимо, пытался сперва что-то прояснить для себя…

— Звучит не слишком убедительно, сэр.

— Пожалуй, да.

Морс отвернулся к окну, выходившему на двор, и в который раз задумался, почему же Оглби всё-таки… Гм-м. Оставалось несколько болтающихся концов, которые никак не хотели связываться. Впрочем, ничего существенного… Льюис прервал его размышления:

— Оглби, наверно, был умным малым, сэр.

— Не знаю. Учти, что на старте он имел передо мной преимущество в целую милю.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Сколько раз тебе повторять? В тот день он находился в офисе.

— Должно быть, наверху, потому что…

— Нет. Тут ты ошибаешься. Он должен был находиться внизу. Более того — мы точно знаем, где и когда он был. Возвратясь с обеда, он понял, что из всех научных сотрудников он один присутствует в офисе и что лучшего шанса порыться в кабинете Бартлета не представится. Мы не можем знать наверняка, что сказал ему Клин — что он подозревает Бартлета и Рупа или только Бартлета. Но у Оглби появилась причина думать на Бартлета, и он решает предпринять небольшое расследование. Никто не мог ему помешать, потому что никого не было. Однако примерно полпятого он слышит голоса — это были Руп и Ноукс. Он не хочет быть обнаруженным. Как ты думаешь, Льюис, где он мог спрятаться? Это очевидно. В маленькой уборной за письменным столом Бартлета, которой я воспользовался в первый день, когда мы приехали в синдикат. Идеальное место! Он просто стоит внутри и ждёт. Долго ждать не пришлось. Но что обнаруживает Оглби, выйдя из укрытия? Он видит, что билет в кино и ключи исчезли! Мысли у него в голове, надо думать, так и закружились, и он не осмелился покинуть кабинет Бартлета. Он слышит, что Ноукс в коридоре, а потом услышал, как кто-то ходит, открывая и закрывая двери кабинетов. И опять ему пришлось оставаться на месте. И всё же он наконец убеждается, что опасность миновала, выходит и первым делом видит, что машина Квина уехала! Возможно, он даже заглянул в кабинет Квина, не знаю. Может, Квин заходил в офис? И опять ушёл? Трудно судить, в какой мере ему тогда открылась правда. Вероятно, далеко не вся. Но он знает, что Руп взял какие-то ключи и загадочный билет в кино. Билет, который Оглби старательно скопировал в свой ежедневник. Это его единственная реальная улика, и он делает то, что сделал я. Он позвонил в «STUDIO 2» и попытался выяснить…

— Но не смог. Поэтому отправился туда сам.

Морс кивнул:

— И ничего не узнал, старый зануда, кроме одного: что, по всей вероятности, билет, который он видел, был куплен в тот же день.

— Забавно, не правда ли, сэр? В тот день они там все побывали.

— Все, кроме Квина, — мрачно поправил Морс. — Ты на машине?

— Куда едем, сэр?

— Думаю, неплохо было бы направиться по стопам Оглби и порыться в кабинете Бартлета.

Пока Льюис в последний раз вёз его в здание синдиката, Морс позволил себе осторожно ощупать в мыслях одну-две незначительные (весьма незначительные, как он себе внушал) неувязки. Люди временами совершают странные поступки; едва ли можно ожидать безупречных логических мотивов каждого деяния, не так ли? Машина теперь в прекрасном рабочем состоянии, это несомненно, шестерёнки точно подогнаны друг к другу, сцепление мощное. Вот только песочек похрустывает. Почти незаметно, впрочем…

В камере номер два на жёсткой койке сидел секретарь Бартлет. Мысли его, как водомерка Йейтса[21], скользили в молчании.

КТО?

32

Здание синдиката было закрыто, а штат распущен вплоть до дальнейших распоряжений. Только Ноукс исполнял привычные обязанности. Он-то и впустил полицейских.

Усевшись за письменный стол Бартлета, Морс начал с увлечением щёлкать переключателем, зажигая то красную, то зелёную лампочку. Он был похож на маленького мальчика с новой игрушкой. Льюису стало ясно, что, как обычно, черновую работу придётся делать ему одному.

Через полчаса, после того как Льюис методично проверил сейф (и не нашёл ничего интересного), Морс, до сих пор рассеянно озиравший комнату, наконец соизволил включиться в дело. В верхнем правом ящике письменного стола ему не удалось найти ничего, кроме аккуратной стопки официальных бланков синдиката. Морс лениво отделил листок и взглянул на команду научных сотрудников, ныне сильно поредевшую:

Т. Г. Бартлет, д-р философии, магистр словесности, секретарь

Ф. Оглби, магистр наук, заместитель секретаря

Д. Бланд, магистр словесности

Мисс М. М. Хайт, магистр словесности

Д. Дж. Мартин, бакалавр словесности

Гм-м… Машинисткам было дано указание вычеркнуть Бланда и снизу допечатывать Квина. Теперь это уже не требуется. Достаточно вычеркнуть первые три строчки. Гораздо быстрее… И останутся эти двое… Интересно, попросят ли мисс Хайт исполнять обязанности секретаря? Станут ли объявлять конкурс на замещение вакансий? Или синдикат просто прикроют? А если не прикроют, то, видит Бог, не выйдет из Дональда Мартина заместителя секретаря. Слишком хлипок. И помоги, Боже, тем молодым парням, которые могут быть назначены сюда на должность, если Моника вильнёт им своим обворожительным задом. Морс достал «паркер» и неторопливо вычеркнул имена доктора Бартлета, Филипа Оглби, Джорджа Бланда. Да, остались только двое. Теперь можно несколько месяцев греховодничать всласть. Несколько месяцев! Ха! Столько же пробыл здесь Квин. Этого времени не хватило даже, чтобы заказать новые бланки: Николас Квин… Морс мысленно возвратился к некоторым эпизодам того необычного урока, на котором он присутствовал. Смог бы Квин справиться с работой, если бы окончательно потерял слух? Наверно, нет. Читать по губам — это, конечно, прекрасно, но даже учительница допустила ошибку, верно? Когда он спросил её…

Морс буквально застыл на месте. Казалось, что кровь отхлынула от рук и плеч, тело выше пояса онемело и покалывало. О Боже, нет! Нет! Не может быть! О святая Дева Мария, о все святые и ангелы — нет! Трясущейся рукой он написал рядом два имени и понял, что не может говорить спокойно.

— Льюис! Брось заниматься ерундой. Поди сюда, возьми этот листок и подойди к двери.

Озадаченный Льюис поступил так, как ему было сказано.

— Что ещё, сэр?

— Я хочу, чтобы ты прочитал мне эти две фамилии, шевеля одними губами. Не надо их шептать. Скажи только ртом, если тебе понятна моя просьба.

Льюис постарался.

— Ещё разок, — приказал Морс, и Льюис подчинился.

— Ещё раз… ещё… ещё… ещё. — Морс кивал, кивал, кивал и кивал. Когда он заговорил опять, в его голосе трепетало возбуждение. — Бери пальто, Льюис. Здесь нам больше делать нечего.

Сначала она ничего не говорила, но Морс был неумолим.

— Вы сами смыли кровь? — Он задавал этот вопрос уже десятый раз. — Боже, да вы, наверно, ослепли, если не понимали, что происходит. Сколько ещё женщин у него было? С кем он был прошлой ночью? Не знаете? Неужели вы никогда не догадывались? Это вы смыли кровь? Вы? Или он сам? Не понимаете? Мне обо всём известно. Это вы её смыли? Мне обо всём известно.

Она вдруг окончательно сникла и разразилась горькими, истерическими рыданиями.

— Он сказал… было… дорожное происшествие. И он… он сказал, что он… пытался помочь… пока… пока не приехала «скорая». Это было… напротив… напротив Блэквеллза… и…

Отворилась дверь, вошёл мужчина.

— Какого дьявола? — Голос его прозвучал, как удар хлыста. Глаза горели первобытным, безумным гневом. — Что вам наговорил этот проклятый Руп, вы, вечно сующий нос не в своё дело?

Он приблизился к Морсу и резко ударил его в лицо, а тем временем миссис Мартин выбежала из комнаты с пронзительным визгом.

— Вам надо привести себя в форму, Морс. Вы едва держитесь на ногах.

— Это от пива, — пробормотал Морс. — Ай!

— Всё, последний шов. Зайдите ко мне через неделю, мы их снимем. С вами ничего серьёзного.

— Как хорошо, что рядом оказался Льюис. Иначе у вас было бы одним трупом больше.

— Ну, а он как, нормально?

Морс лукаво улыбнулся и кивнул.

— Доктор, это надо видеть, Господи, ты Боже мой!

Наутро в кабинете Морса наступил черёд Льюиса улыбаться.

— Сэр, должно быть, трудно говорить с зашитым ртом?

— Гм-м.

— Ничего? Тогда расскажите.

— Что тебе рассказать?

— Как, в конце концов, вы напали на Мартина?

— Я уже всё рассказал, хотя и не понимал до конца, о чём рассказывал. Я говорил тебе, что ключом к разгадке является глухота Квина. И это действительно так. Но я, продолжая думать, что он великолепно читает по губам, проглядел очевидную вещь: даже самый способный в этом деле иногда может допускать ошибки, и Квин не был исключением. Он Увидел, как Руп говорил с шейхом, и неправильно прочёл с его губ имя. На занятиях в классе слабослышащих я узнал, что самые распространённые трудности у них — это различить по губам согласные «п», «б» и «м», и если ты произнесёшь ртом «Бартлет» или «Мартин», губы движутся почти одинаково. «Б» и «М» совершенно идентичны, а вторая часть и той и другой фамилии как бы проглатывается. Но это ещё не всё. Бартлет — это доктор Бартлет, а Мартин — это Дональд Мартин. Попробуй произнеси. Очень маленькое различие, почти незаметное. А если это проговорить слитно, то глухому простительно перепутать. Дело в том, что Руп никогда не называл секретаря «Том», не так ли? Они с ним никогда не были на дружеской ноге и обращались друг к другу официально. Он называл его «Бартлет» или «доктор Бартлет». И шейх наверняка тоже прибавлял к его имени учёную степень. Но Мартин — тот был одним из них, одним из молодых сотрудников. Он был для них Дональд Мартин.

— На мой взгляд, это гениальное прозрение.

— Нет. Не совсем. Давно уже я заметил один-два болтающихся конца, которые почему-то никак не удавалось убрать. У меня было нехорошее ощущение, что ошибочно всё построение. Как ты изволил заметить, это совершенно не вяжется с его характером. Бартлет столько лет налаживал работу в синдикате, поэтому очень трудно представить его погрязшим в коррупции такого рода, не говоря уж об убийстве. Но я по-прежнему не мог понять, в каком ещё направлении указывают факты. Пока вдруг не забрезжил свет, когда мы сидели в кабинете Бартлета, после чего все болтающиеся концы стали сами собой связываться. Ты только подумай. Квин обнаружил — так он считал, — что Бартлет замешан в махинациях. Он ему позвонил. Он позвонил ему, Льюис! А ты можешь догадаться, как страшился Квин звонить кому бы то ни было. Всё дело в том, что он не мог говорить с ним об этом лицом к лицу, потому что не мог поверить в его виновность.

— И Квин сказал Бартлету, что он подозревает ещё и Рупа?

— Думаю, что так. Квин сам был человек замечательно свободный от всякой лжи, поэтому он, вероятно, сообщил и Бартлету и Рупу о своих подозрениях.

— Но тогда почему Бартлет ничего не предпринял?

— Должно быть, он подумал, что Квин слегка с чудинкой. Он обвинил его — секретаря! — в том, что тот торгует секретами синдиката, а если Квин полностью ошибался насчёт него самого, то почему он должен был считать, что тот прав относительно Рупа?

Льюис медленно покачал головой.

— На мой взгляд, немного натянуто, сэр.

— Если не принимать в расчёт остальное, то да. Но перейдём к Монике Хайт. Как объяснить всю ту гору лжи, которую она наговорила? Теперь довольно легко видеть, почему Мартин с радостью согласился с версией, которую они быстренько сочинили, когда Моника рассказала ему, что видела, как Бартлет выходил из кинотеатра. На самом деле я думаю, что он почти наверняка сам подстрекнул её ко лжи, потому что ему-то как раз и хотелось быть как-то связанным со «STUDIO 2». И позже, когда Моника узнала, что и Квин в тот день скорее всего был в «STUDIO 2», она быстро сообразила, что Бартлету не поздоровится, если она расскажет, что видела его там. И поэтому она продолжала скрывать правду. Почему, как ты думаешь, Льюис? Да по той же самой причине, по которой Квин не мог посмотреть в глаза Бартлету: потому что она не могла поверить в его виновность.

Льюис кивнул, теперь это казалось ему более убедительным.

— А самое главное, — продолжал Море, — это Оглби. Он беспокоил меня больше всего, Льюис, и ты сам задал ключевой вопрос: почему он не рассказал мне о том, что знал? Мне кажется, на это есть две возможные причины. Первое — это то, что Оглби был готов справиться в одиночку. Кажется, он во всём предпочитал одиночество. Кроме того, он знал, что жить ему осталось недолго, а предпринять собственное расследование совершенно неординарного события, о котором он случайно узнал, добавило бы соли в его пресную жизнь. Для него не имело большого значения, что при этом он рискует жизнью. Его жизнь так и так висела на волоске. Но это только моё предположение. Уверен, что была и вторая причина, притом гораздо более настоятельная. В его руки попало страшное свидетельство против Бартлета — человека, которого он знал и с которым работал четырнадцать лет, — но он не мог поверить в его виновность. Поэтому он решил не говорить ничего, что могло бы заставить нас подозревать Бартлета — во всяком случае, до тех пор, пока он сам не докажет его вину.

— Однако такой возможности ему не представилось…

— Да, — тихо сказал Морс. Он привалился к спинке кресла и осторожно потёр распухшую губу. — Раз уж мы заговорили, что-нибудь ещё, дружище?

Льюис мысленно вернулся к этому запутанному делу и понял, что даже сейчас оно не укладывается как следует в его голове.

— Получается, что Мартин проделал всё то, в чём вы обвиняли Бартлета?

— Именно так. Даже больше. Мартин убил Квина в то же самое время и почти тем же способом. Преступление было совершено в кабинете Мартина, у которого была точно такая же возможность сделать это, как и у Бартлета. Разумеется, он подвергался несколько большему риску, но зато он разработал всю операцию — по крайней мере, до момента убийства — с педантичной тщательностью. Видишь ли, план созрел сразу после того, как Бартлет назначил на пятницу пожарную тревогу. Но в синдикате об этом было объявлено только в понедельник, поэтому у них оставалось не так уж много времени и приходилось по ходу дела импровизировать. В целом, я считаю, они использовали удачный момент, но уж слишком им хотелось быть умными — особенно в этой истории со «STUDIO 2», — и это в конечном счёте принесло им уйму ненужных неприятностей.

— Не сердитесь на меня, сэр, но нельзя ли об этом поподробнее? Я до сих пор…

— Думаю, «STUDIO 2» вообще не входил в первоначальный план, хотя, конечно, могу ошибаться. Первоначально, должно быть, задумывалось сделать так, чтобы у любого, кто заглянул бы в ту пятницу в кабинет Квина, сложилось бы впечатление, будто он на рабочем месте. Немного топорно, но вполне сносно: записка секретарше, куртка на стуле, открытый шкаф и тому подобное. Далее, после убийства Квина нервы Мартина, надо думать, были на пределе. Должно быть, он вздохнул с огромным облегчением, когда уговорил Монику провести с ним остаток дня: чем меньше людей осталось бы после обеда в офисе в ту пятницу, тем лучше. Кроме того, быть с Моникой — значит обзавестись надёжным алиби, если вдруг что-то пойдёт не по плану. Как я уже сказал, не думаю, что на том этапе существовало хоть отдалённое намерение подбросить на труп Квина использованный билет в кино. Однако вспомни, что произошло. Мартин и Моника решили солгать насчёт своего посещения кинотеатра. И тогда Мартин начал критически оценивать ситуацию. Должно быть, он понял, что тщательно подготовленная попытка убедить всех в том, что Квин был жив-здоров и находился в синдикате, бесплодна. Некого было убеждать. Бартлет пребывал в другом месте — он это знал; он сам и Моника тоже отсутствуют; Квин мёртв, а Оглби обедает с заведующим типографией и, может быть, не вернётся в офис вообще. Итак, ему в голову приходит прекрасная мысль: надо, чтобы Руп подложил в карман Квина билет в кино.

— Но когда?..

— Погоди минутку. Уйдя из кинотеатра — кстати, Мартин мне солгал, и я должен был заметить это раньше. Он пытался протянуть своё алиби во времени, утверждая, что ушёл оттуда без четверти четыре, но, насколько мы знаем из рассказа Моники, они ушли вместе незадолго до конца фильма, примерно в три пятнадцать. Очевидно, им хотелось выйти до основной массы — так они меньше рисковали, что их увидят. Как бы то ни было, уйдя из кинотеатра, они отправились каждый своей дорогой: Моника поехала домой, и Мартин тоже, только по пути заскочил в синдикат, примерно двадцать минут четвёртого, никого так не застал — даже Оглби — и оставил свой билет в кабинете Бартлета, чтобы позже его взял Руп.

— Но Руп не знал, что…

— Дай сказать слово, Льюис. Мартин, скорее всего, написал коротенькую записку: «Положи это ему в карман» или что-нибудь в этом роде — и оставил её вместе с билетом и ключами. Затем, примерно через десять минут, вернулся Оглби, никого не нашёл и решил, что лучшей возможности порыться в кабинете Бартлета не представится. И его настолько озадачило то, что он там обнаружил, что он скопировал билет в свой ежедневник.

— А потом Мартин поехал домой, я полагаю?

Морс кивнул:

— И постарался при этом, чтобы его кто-нибудь увидел, особенно в принципиально важный период времени между половиной пятого и пятью часами вечера, когда, как ему было известно, Руп исполнял свою роль в этом преступлении. Должно быть, он подумал, что можно немного расслабиться; но тут, в самом начале шестого, ему позвонил Руп из квартиры Квина с досадной новостью, что домработница Квина… Ну а остальное ты знаешь.

Льюис дал услышанному уложиться в голове и наконец понял всю схему. Почти всю.

— А разносчик газет? Неужели Руп послал его с запиской Для Бартлета только затем, чтобы…

— Да. Только чтобы навредить Бартлету. Должно быть, Руп написал, что у него есть к нему неотложный разговор о подозрениях полиции — или что-нибудь в этом роде. Руп знал, конечно, что мы наблюдаем за ним, как ястребы, и поэтому медленно шёл к вокзалу, позволяя нам тем самым легко его выследить.

— Вы не разговаривали об этом с самим Бартлетом?

— Пока нет. После того как мы его отпустили, ему, бедолаге, надо немного прийти в себя. Несладко ему пришлось.

Льюис помялся.

— Есть ещё один вопрос, сэр.

— Да?

— Всё-таки Бартлет должен кое-что объяснить, верно? Я хочу сказать, ведь он действительно ходил в «STUDIO 2».

Морс улыбнулся настолько широко, насколько ему позволяли распухшие губы.

— Думаю, я смогу ответить тебе на этот вопрос. Бартлет, как все мы, человек. Может быть, он давно уже не созерцал прелестей Инги Нильсон, расстёгивающей блузку. Сеанс начинался полвторого, а так как в Бенбери он должен был выехать не раньше полтретьего, то он решил часок побыть старым похабником. Однако не надо его винить, Льюис! Ты слышишь меня? Не вини его. Должно быть, он вошёл в кинотеатр, как только открыли двери, занял место в амфитеатре, а потом, когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что в зрительный зал входит Мартин. Но Мартин его не заметил, и Бартлет сделал то, что на его месте сделал бы любой, — он быстренько улизнул.

— И тут как раз его заметила Моника.

— Именно.

— Выходит, он так и не увидел фильма?

Морс печально покачал головой в знак согласия.

— Если у тебя есть ещё вопросы, оставь их на завтра. Сегодня вечером я тебя приглашаю в одно место.

— Но я обещал жене, что…

Морс придвинул к нему телефонный аппарат:

— Скажи ей, что ты немного задержишься.

Они сидели рядом в довольно многолюдном месте. Лишь надпись «Выход» ярко светилась зелёными буквами в полной темноте. Морс сам купил билеты — в амфитеатр. Как-никак, а это было чем-то вроде праздника.

— Господи, ты только погляди! — прошептал Морс, когда камера наехала на полногрудую белокурую красотку. Её грудь чуть не вываливалась из низкого выреза плотно облегающего фигуру платья.

— Снимай его! — закричали откуда-то с первых рядов, и преимущественно мужская аудитория с пониманием загоготала.

Морс уселся поудобнее и приготовился потешить свой основной инстинкт. Льюис с показной неохотой приготовился сделать то же самое.

ЭПИЛОГ

Синдикат решено было закрыть сразу после объявления результатов осенних экзаменов, а его зарубежные центры были распределены между остальными подразделениями, занимающимися экзаменами на аттестат о среднем образовании. Здание синдиката занял отдел налоговой инспекции Её Величества, и сегодня по натёртому полу коридоров стучат каблучки милых девушек-клерков, а в кабинетах, где некогда деятельный секретарь и его научные сотрудники ведали экзаменами, ныне ведутся женские разговоры.

Миссис Бартлет купила на свои собственные, и притом значительные, доходы ферму в Гемпшире, где Ричард наконец попал в обстановку, призванную облегчить его душевный недуг, а его отец вновь порой по-мальчишески щурился из-за пенсне.

Пока Салли не завершила свою более чем заурядную школьную карьеру, мисс Хайт оставалась в Оксфорде, давая частные уроки. За те месяцы, что прошли после осуждения убийц из синдиката, она наведывалась в «Дон Кихот» — чтобы, по её словам, вспомнить прошлое. Как бы ей хотелось пережить его вновь! Как-никак, она задолжала ему выпивку. Надо расплачиваться по счетам. Но как бы ей этого ни хотелось — она ни разу его там не застала.

Было получено более чем достаточное основание для признания недействительными результатов всех осенних экзаменов юного Мухаммада Дубала. Через полтора месяца его отец, шейх Аль-Джамары, был внесён в список «пропавших без вести» после «бескровного» переворота в этом княжестве.

Джордж Бланд, хотя его видели в различных европейских столицах, до сих пор остаётся безнаказанным. И всё же будем надеяться, что никакому преступнику не удастся избежать правосудия.

В доме номер один по Пайнвуд-клоуз вновь появились жильцы — и наверху и внизу. В связи с чем миссис Джардайн подумывает о том, не купить ли ей новые газовые обогреватели. Как ожидалось, и месяца не потребовалось, чтобы улеглись все кривотолки. В жизни всегда так бывает, она это знала.

Сразу после Рождества на обряде крещения, что состоялся в восточном Оксфорде, священник окунул длинный, тонкий палец в купель и именем Святой Троицы исполнил обряд перед лицом всего великого церковного воинства. Но вода была холодна, и маленький Николас Джон Гринуэй истошно и громко завопил. Всё-таки имя младенцу выбрал Фрэнк. Оно придаёт ему взрослость, так он выразился. Но как только Джойс взяла малютку на руки и нежно его укачала, она вновь мысленно вернулась к тому дню, когда появился на свет один Николас, её сын, и нашёл свою смерть другой, которого тоже звали Николасом.

Предисловие: ЗНАКОМЬТЕСЬ: ИНСПЕКТОР МОРС!

Сколько их — книг в ярких, пёстрых обложках, заполнивших уличные лотки и прилавки книжных магазинов! Но, как ни странно, истинным любителям детективного жанра не так-то легко отыскать в этом книжном море, где так много небрежных, ремесленных поделок, то, что называется Настоящий Детектив.

Издательство АРМАДА решило познакомить читателей с замечательным сыщиком, достойным представителем этой почтенной профессии, и заодно восполнить существующий пробел в классике жанра. Итак, знакомьтесь — инспектор Морс! Собственно, инспектор уже знаком миллионам российских телезрителей по телеверсии, снятой по мотивам книг известного английского писателя Колина Декстера, — «Инспектор Морс». Теперь вслед за телесериалом издательство выпускает сборник первоклассных детективов в серии «Знаменитые сыщики» с туго закрученной интригой, динамичным развитием событий, замысловатыми детективными ходами, блестящей игрой интеллекта не только инспектора, но и самого читателя. Ибо романы Колина Декстера буквально заставляют тех, кто их читает, активно участвовать в решении шарад, ребусов, кроссвордов — назовите это как угодно! — из которых и состоит расследование любого дела, за которое берётся инспектор Морс.

Впрочем, давайте всё-таки познакомимся поближе. Инспектор Морс… Кстати, его имя так й остаётся загадкой на протяжении всех романов, хотя многие хотят выяснить, как же его зовут. Наверняка попытаетесь и вы. Полноватый, склонный к выпивке и сигаретам, в любую удобную и неудобную минуту слушающий классическую музыку (предпочитает Вагнера), инспектор отнюдь не супермен со стальными кулаками, не ведающий сомнений и легко преодолевающий все преграды. Он частенько ошибается, идёт по ложному следу, при этом, правда, выдумывая самые головокружительные и остроумные версии. Он не лишён некоторого тщеславия, ибо тут же доводит их до сведения своего неизменного спутника в блужданиях по лабиринту криминальных расследований — сержанта Льюиса. Нередко на верном Льюисе он и срывает зло в связи с крахом своей очередной гипотезы. Из этого ясно, что инспектор Морс — живой человек из плоти и крови, со всеми человеческими слабостями, привычками, колебаниями и сомнениями. И именно эти качества придают ему необыкновенное обаяние и исключительную достоверность.

Вот уж кто на равных войдёт в компанию Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро, патера Брауна, комиссара Мегрэ, мисс Марпл, Филиппа Марло.

Собственно, так оно и случилось, ибо после публикации в 1975 году первого детективного романа Колина Декстера «Последний автобус на Вудсток» инспектор Морс безоговорочно завоевал симпатии читателей и слава его по мере появления следующих романов Колина Декстера только росла и множилась, завоёвывая всё новых и новых поклонников как таланта автора, так и таланта его героя. Недаром Колин Декстер за романы об инспекторе Морсе удостоен высших наград Ассоциации писателей детективного жанра — «Золотой кинжал» и «Серебряный кинжал».

Любопытно, что, как правило, действие романов Колина Декстера разворачивается в старинном университетском городе Англии — Оксфорде. Именно здесь служат инспектор Морс и сержант Льюис. Тихая, размеренная жизнь городка, населённого студентами, преподавателями, мирными обывателями. Рутинная полицейская работа: шалости подростков, угоны автомобилей, мелкие кражи…

Но и здесь, в этом безмятежном уголке Англии, случаются кошмарные преступления, разыгрываются кровавые драмы, бесследно исчезают люди. И здесь идёт незримая, но от этого не менее страшная и напряжённая борьба Зла и Добра. Именно так, с большой буквы. Ибо острый, парадоксальный ум инспектора Морса видит не только конкретное преступление и конкретных преступников, а скорее воплощение в них извечных человеческих пороков и человеческой слабости. Морс, как и любой настоящий сыщик,' философ, а то, что он часто сталкивается с самыми низменными чертами человеческой природы, делает его отнюдь не мизантропом и пессимистом, а лишь наделяет иронично-печальной мудростью.

В романе «Путь сквозь лес» в окрестностях Оксфорда бесследно исчезает молодая девушка — шведка Карин Эриксон, «привлекательная, длинноногая блондинка». После безуспешных поисков дело закрыли за отсутствием каких-либо следов пропавшей девушки. Но тут в редакцию «Таймс» приходит письмо со стихотворением, способным «прояснить тайну исчезновения шведской студентки». Последний раз Карин видели в подпольной студии во время съёмок фильма для любителей эротики и порнографии. Ясно, что подобные вещи боятся яркого света. Тем труднее Морсу и Льюису…

Кстати, взаимоотношения инспектора и сержанта — особая тема. Их дуэт придаёт романам Колина Декстера неповторимое обаяние. Больше всего это напоминает… — ну, конечно! — незабвенных Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Та же мягкая ирония, тот же контраст между изощрённым, парадоксальным умом и прямолинейной логикой, между виртуозной работой интеллекта и выкладками здравого смысла.

И если за таинственным исчезновением юной шведки стоят тёмные, но всё же понятные человеческие пороки, то в романе «Дочери Каина» убийство совершается… во имя добра. Кто убийца солидного отца семейства? Терпеливая, кроткая жена? Дочь, чей бунт против существующих порядков сводится к торговле собственным телом? Или школьная учительница, обречённая на смерть из-за тяжёлой болезни? А впрочем, так ли уж безгрешен сам убитый?

А орудие преступления не тот ли африканский нож, что пропал из витрины оксфордского музея? И лишь умение Морса мыслить парадоксально и неординарно выводит на след убийцы. Кажется, преступление раскрыто, но оказывается, что расследование только начинается и приводит оно к весьма неожиданным результатам.

Рассеянный, чудаковатый Морс — непревзойдённый мастер по разгадыванию — вы помните? — кроссвордов, шарад, ребусов, любитель поиграть словами и выпить пинту-другую горького пива, человек, упорно отстаивающий свои ошибочные версии, — гениальный сыщик. В этом убеждён Льюис, которому совместная работа с Морсом доставляет непонятное ему самому удовольствие. Это признают и коллеги Морса. Это станет ясно и читателям книги «Инспектор Морс». Как никто другой, он путём сложнейших ассоциаций, внезапных озарений умеет найти выход из безнадёжного тупика, осветить беспощадным светом истины все уловки преступника, предугадать его дальнейшие ходы.

И в то же время, разоблачив человека, преступившего черту закона, нарисовав в мельчайших деталях картину преступления, Морс не спешит с обвинениями. Он великодушен и снисходителен к человеческим слабостям, склонен скорее к пониманию, чем к осуждению. Ведь зачастую преступления совершаются только потому, что иным путём невозможно добиться справедливости. Убийцами в романе «Драгоценность, которая была нашей» становятся добропорядочные пожилые супруги, в течение долгих лет вынашивавшие планы мести. И с какой же поистине головокружительной изобретательностью осуществляют они свой замысел! Казалось, никто и никогда не сможет разоблачить их. Никто и никогда, кроме седеющего человека с печальными голубыми глазами.

Перед его железной логикой, проницательными догадками, знанием людей невозможно устоять.

Закоренелый холостяк, Морс не чужд обаянию женских чар. И не только служебное рвение заставляет его перелистывать порнографические журнальчики или подолгу сидеть на сеансах стриптиза. Он нравится женщинам, а порой расследование становится просто делом его мужской гордости, как это происходит в романе «Её последнее обличье». Ни инспектор Морс, ни сержант Льюис и не подозревали, что заурядное на первый взгляд дело об исчезновении сексапильной школьницы Валери Тейлор окажется столь запутанным, да ещё вдобавок будет сопряжено с загадочным и кровавым убийством. Несколько раз истина приоткрывалась Морсу во всей своей ослепительной ясности, но тут же, словно насмехаясь, ускользала от него. Итак, куда девалась очаровательная Валери и на чьей кухне не хватает ножа? Морс преисполнен решимости отыскать девушку, задевшую его чувства.

Любой роман из книги «Инспектор Морс» — увлекательнейшее чтение. И каждый из них не только прибавляет привлекательности и обаяния его главному герою, но и обогащает читателя. Исторические экскурсы, сведения об архитектуре, размышления о поэзии и музыке, удивительный, чисто английский юмор, пронизывающий любую страницу, запоминается надолго. Кроме того, каждый роман — это огромное эмоциональное напряжение и эмоциональная разрядка, своего рода интеллектуальная авантюра, полная не только невероятных сюжетных поворотов, но и захватывающих приключений мысли.

Книги издательства АРМАДА давно завоевали внимание читателя. Без всякого сомнения, книга «Инспектор Морс» издательская удача серии «Знаменитые сыщики». Но это ещё и удача читателя!

Рисунок на суперобложке Н. Раковской

Иллюстрации Н. Бугославской

Примечания

1

Бейллиол — один из старейших колледжей Оксфорда, основанный не позднее 1268 года. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Джонсон Сэмюэл (1709–1784) — английский лексикограф, поэт, критик и острослов.

3

Джовит Бенджамен (1817–1893) — английский педагог и учёный-эллинист.

4

Гиббон Эдуард (1737–1794) — английский историк-антиклерикал.

5

Шоу Томас Эдвард (Лоуренс Аравийский) (1888–1935), — английский археолог, писатель и военный.

6

Очень тихо (ит.).

7

Марвелл Эндрю (1621–1678) — английский поэт и сатирик.

8

Перевод Г. Кружкова.

9

Ивлин Джон (1620–1706); Пепис Сэмюэл (1633–1703) — авторы известных дневников, ставших образцами своего жанра.

10

Делиус Фредерик(1862–1934) — английский композитор.

11

Аптекарская мера веса, в Британии принята равной 3,888 грамма.

12

Оратория Г.Ф. Генделя.

13

Солти Дьер (р. 1912) — венгерский дирижёр; Фуртвенглер Вильгельм (1886–1954) — немецкий дирижёр, художественный руководитель Берлинского филармонического оркестра (1922–1945). Оба в своё время осуществили запись музыкальных драм Р. Вагнера.

14

Ф. Шуберт является автором фортепианного квинтета «Форель».

15

Эдуард, принц Уэльсский и герцог Корнуоллский (1330–1376) — сын короля Эдуарда III, английский полководец. Никогда не был королём.

16

Герой аллегории «Путь Паломника» английского писателя Джона Беньяна (1628–1688).

17

Коронёр — судебный следователь, занимающийся расследованием случаев насильственной или внезапной смерти.

18

До тошноты (лат.).

19

Оксбридж — разговорное название Оксфордского и Кембриджского университетов; употребляется как символ первоклассного, привилегированного образования.

20

Странно сказать (лат.).

21

Йейтс Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский поэт. Здесь имеется в виду его стихотворение «Водомерка». Ср.: «И как водомерка над глубиной, скользит его мысль в молчании». (Пер. Г. Кружкова.)

Content

Колин Декстер
Безмолвный мир Николаса Квина

ПРОЛОГ

ПОЧЕМУ?

1

2

3

4

5

6

7

8

КОГДА?

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

КАК?

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

КТО?

32

ЭПИЛОГ

Предисловие: ЗНАКОМЬТЕСЬ: ИНСПЕКТОР МОРС!

Примечания