Эндрю Олвик

Следы апостолов

1

1 мая 1942 г. Берлин

Профессор Кляйн оторвался от пола, перевалился через перила, и в тот же момент мир навсегда перестал существовать для него как совокупность ощущений. Волею обстоятельств внизу оказалась только молодая аспирантка кафедры германистики, возвращавшаяся из библиотеки, которая, не проронив ни звука, тут же потеряла сознание. Череп несчастного раскололся, забрызгав кровью не только стены холла, но и стройные ноги, затянутые в контрабандные американские чулки нежного телесного цвета. Казалось, что подслеповатый профессор созерцает носки собственных до блеска начищенных туфель, как бы удивляясь скоротечности своего земного пути. Впрочем, позднее, на вскрытии, выяснилось, что умер профессор еще до того, как его бренное тело коснулось холодного бетона.

Оперативники из гестапо опросили всех возможных свидетелей, санитары погрузили тело на носилки, уборщицы быстро прошлись мокрыми тряпками по университетскому фойе. И ни у кого не возникло даже тени сомнения в личных мотивах события: рядовое самоубийство, не такой уж редкий случай в среде сопливой интеллигенции, так и не сумевшей толком вписаться в великие планы Третьего рейха.

Фойе постепенно опустело, и через час уже ничто не напоминало об этой странной и быстрой трагедии.

* * *

Тремя часами ранее

…вот такой короткоголовый, в отличие от долихокефалов; поперечник черепа равен 4/5 его длины и даже больше. Череп, значительно развитый по передне-заднему диаметру сравнительно с поперечным. Именно такая голова с малым затылком встречается у славян, турок, не говоря уже о евреях и цыганах, чаще, чем у титульных европейских наций.

Старенький профессор Берлинского института антропологии Хельмут Кляйн продемонстрировал аудитории череп и отложил его на стол рядом с другими, недавно представленными экспонатами. Образцы были свежими. Для того чтобы это почувствовать, профессору хватило опытного взгляда и прикосновения к материалу. За долгие годы работы Хельмут Кляйн с почти стопроцентной точностью мог определить возраст обладателя останков, его пол и расовую принадлежность. Порой профессору казалось, что он мог даже читать мысли, витавшие под темечком какого-нибудь австралопитека или древнего земляка — неандертальца, откопанного не так давно на его родине под Дюссельдорфом.

И вот сейчас, прогнав от себя наваждение, навеянное мимолетной мыслью о недавней и неестественной кончине обладателя черепа, профессор налил себе в стакан воды из запотевшего графина и слегка дрожащей рукой поднес его ко рту. Пытаясь не выдать волнение, Кляйн выпил воду и кивнул на образцы помощнику, чтобы тот немедленно куда-нибудь подальше убрал их со стола. «Не хватало еще на треморе проколоться», — подумал профессор. Он натужно улыбнулся, дав понять слушателям, что его речь закончена.

Лекция проходила в открытом режиме. Аудитория состояла не только из офицеров С С и их коллег из службы безопасности, но и из аспирантов кафедры архелогии, а также знакомых по преподавательской работе. Как и все увлеченные наукой люди, Кляйн старался не отягощать свое мировоззрение политикой, с головой погружаясь в работу и радуясь постоянно возрастающему финансированию, о котором еще лет десять назад невозможно было и мечтать. Поэтому профессор с недавних пор перестал взвешивать морально-этическую и научную составляющие своей работы. Да и под дурачка замаскироваться никогда не поздно и даже нужно, если тебе уже за семьдесят. «Уж извините, господа, я буду делать свою работу, а как ее результаты использует пропаганда Геббельса — не моя забота», однажды решил для себя Кляйн.

С тех пор, как в 1935 году личным указом рейхсфюрера С С Генриха Гиммлера была образована организация Аненербе, лабораторию профессора Кляйна в числе первых включили в ее состав. Изначально организация называлась «Studienge-sellschaft fuer Geistesurgeschichte Deutsches Ahnenerbe» — Общество изучения древненемецкой истории, идеологии и наследия немецких предков. Смысловая нагрузка названия и смена покровителя не вызывали в душе у профессора особых эмоций. Как хотите называйтесь, лишь бы работать не мешали, — полагал Хельмут Кляйн, но когда вокруг него все чаще стали суетиться далекие от науки люди в форме СС, профессор запаниковал.

Работники спецслужб вызывали у Кляйна неприятные ощущения; появлялся холод в области солнечного сплетения и зуд в районе пятого шейного позвонка. Особенно в те моменты, когда беседы с новыми кураторами были долгими и велись в режиме тет-а-тет. Терпеть на себе пронизывающие и будто призывающие к покаянию взгляды гестаповцев было для профессора тяжелым испытанием. Казалось, что в его голове хотят просверлить дырку, достать оттуда мозги, разложить их по полочкам, просушить и вернуть назад, купируя лишнее.

Устранить проблему профессору помог его приятель по научному делу молодой русский ученый Василий Бекетов, с которым они случайно встретились в кафе на одной из улочек в центре Берлина. В отличие от Кляйна, имевшего дело с отжившей свое материей, Бекетов занимался изучением живых организмов. Он был биологом, экспериментировал с мухами дрозофилами, внося фундаментальную лепту в новую науку под названием генетика, проклятую у него дома в СССР. Приглашенный по рекомендации чуть ли не самого Семашко в научное Общество кайзера Вильгельма в 1937 году, Бекетов приехал в Германию, где надолго и остался, невзирая на настойчивые просьбы своего правительства вернуться назад. Добрые люди намекнули ученому, что по прибытии домой у Василия будет время дойти только до ближайшей стенки, а потому как такие короткие прогулки не входили в планы молодого ученого, да и работы незаконченной было невпроворот, с отъездом он решил повременить.

Получив ярлык «врага народа» у себя на родине, Бекетов продолжил научную деятельность в Берлине в качестве интернированного иностранца. Первое время, вспоминая участь Троцкого, ученый ждал возмездия. Верил в мстительность и длинные руки советских спецслужб, но потом успокоился, решив, что о нем забыли или вообще плюнули. Плюнули и на самого Василия, и на его никчемную науку.

Вряд ли, конечно, можно предположить, что советская разведка навсегда выпустила из поля зрения своего невозвращенца. Быть может, так — заморозила на время, решив использовать в дальнейшем в своей игре. А может, как и гестапо, пришла к выводу, что Бекетов блаженный, не представляющий опасности для обеих сторон, фигурант. С этим действительно трудно было спорить. Достаточно было увидеть как русский ученый питается в домашней обстановке. Василий ставил на плиту кастрюлю с водой, кидал туда любые попадающиеся под руку продукты, варил и ел, убеждая очевидцев, что в желудке все равно все перемешается.

10 апреля 1942. Берлин

— Здравствуйте, уважаемый коллега, — театрально распахнув объятия, поприветствовал Бекетов профессора Кляйна, — отчего вы так печальны в такой чудесный вечер? Не составите компанию? — Василий настойчиво увлек профессора за свой столик с едва начатым бокалом темного пива.

— Здравствуйте, дорогой Базиль, — пожимая руку и присаживаясь рядом, ответил профессор.

— Вы какое предпочитаете? Светлое? Темное? — спросил Бекетов.

— Нет, спасибо, я, пожалуй, ограничусь чашечкой кофе. Чашку кофе, — скомандовал профессор подошедшему официанту.

— Ну, как поживают ваши дрозофилы, господин Бекетов? — полюбопытствовал Кляйн.

— Все в порядке, сударь. Размножаются и видоизменяются, как им и положено, — пошутил Василий, — да бог с ними, с мухами, вас-то что так тревожит? Я же вижу.

— Да понимаете ли, Базиль, как бы это вам лучше объяснить… У вас никогда не бывает такого ощущения, что если вам смотрят в глаза, у вас начинает ломить спину или затылок, например, или холод в животе появляется? — сбивчиво объяснил профессор.

— Мне понятно, о чем вы толкуете, профессор, — почему-то развеселился Бекетов и кивнул на офицера в черной униформе, неторопливо продефилировавшего со своей дамой мимо ученых.

— Вы что, ясновидящий? — горько ухмыльнулся профессор. Он отпил глоток кофе, поставил чашку на стол и слегка помассировал себе затылок. То самое место, которое обычно зудело от эсэсовских взглядов. «Ну вот, не хватало еще, чтобы мне теперь кости ломало от того, что они мимо проходят», — подумал профессор, но высказывать свою мысль вслух не стал.

— Нет, мне и нормального видения хватает, чтобы, понять суть проблемы. Да и ерунда — ясновидение это. Новомодная штучка. Все предельно ясно, профессор, просто вам нужно научиться смотреть на них их же взглядом. Вот так, — Василий продемонстриро-вал. — Что скажете? Ведь именно такой взгляд, доставляет вам неприятные ощущения? — утвердительно поинтересовался Василий и нетерпеливо закивал на собеседника подбородком в ожидании немедленного подтверждения своей мысли.

— Да, пожалуй, соглашусь, — убедительно кивнул Кляйн.

— Ну вот, — радостно стукнул по столу кружкой Бекетов, — я в этом и не сомневался. В общем, так, коллега. Этот неприятный взгляд наводится очень легким способом. Нужно просто смотреть собеседнику не в глаза, а между ними, вот сюда. В одну точку. В межбровье. А еще лучше, чуть выше, вот здесь, — Василий отхлебнул пива и ткнул себя пальцем в лоб, примерно на сантиметр выше сходящихся надбровных дуг.

— Вот, оказывается, как все действительно легко? — удивился профессор, — допустим, как смотреть, я понял. А вот, как научиться противодействовать такому взгляду?

— Это еще проще, — ответил Василий, — бейте врага его же оружием — смотрите на него так же.

— И то верно, — согласился Кляйн, — а как вы думаете, зуд в затылке у меня тоже пройдет?

— Не знаю, — ответил Бекетов, — тут еще и вербальная атака может иметь место. Например, когда собеседник вроде как и с вами говорит, но свои слова он направляет в точку, находящуюся в метре позади вашей головы.

— Для чего все это нужно, герр Бекетов!? И откуда у вас такие познания в несвойственной вам области? — воскликнул профессор.

— Обыкновенная манипуляция сознанием… Вербальный гипноз… Подчинение своей воле… Да, мало ли что еще…

Мне об этих штучках давно известно: в начале тридцатых один психиатр, итальянец, о них рассказал. Мы с ним познакомились в Копенгагене, на семинарах у Нильса Бора. Интересный тип, скажу я вам. Ну, да ладно, не о том речь. О! Кого я вижу! Генрих! — Василий указал на притормозивший неподалеку автомобиль и поспешил закончить разговор с Кляйном. — В общем, практика, профессор, и еще раз практика. Все у вас получится. Я уверен, что в скором времени зуд в позвонках и холод в груди будут испытывать и ваши собеседники. А это верный шаг к тому, что они оставят вас в покое. Давайте считать, что я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали. Прозит! — Василий оторвал от стола бокал с пивом, пожелав профессору долгих лет.

— Прозит, — в знак согласия, улыбнулся Кляйн и машинально взмахнул перед кружкой Василия пустой чашечкой из-под кофе.

Из остановившегося напротив кафе «Мерседеса» с открытым верхом вышел высокий крепкий мужчина лет тридцати и, окинув присутствующих ироничным взглядом холодных серых глаз, шутливо козырнул Бекетову.

— Кто этот франт? — вполголоса спросил Кляйн, наклонясь к собеседнику.

— На ловца и зверь бежит, — интригующе шепнул Бекетов, — этот викинг гораздо больше подкован в вопросах по манипуляции сознанием. Я уверен, профессор, вы почерпнете от него гораздо больше.

— Здравствуйте, господа, — приветствовал их Генрих, присаживаясь на свободный стул. — Судя по вашим лицам, вы тут вовсе не научные проблемы обсуждаете. Или я не прав?

— Отчасти — так, — ответил Бекетов. — Разрешите представить вам моего коллегу. Профессор Кляйн.

Кляйн быстро окинул внимательным взглядом напоминающую античную статую стройную фигуру молодого мужчины. На мгновение ему показалось, что его обаятельная улыбка уж слишком контрастирует с холодом серых глаз. Профессор поежился и, как обычно, не стал придавать значения своей прогрессирующей паранойе.

2

25 июня, наши дни. Несвиж

Всю дорогу Аля изнывала от тоски и бессильной злобы. Она успела накрасить ногти и просмотреть пару прикупленных с лотка на автовокзале глянцевых журналов. Ей нравилась красивая жизнь, ей вообще нравилась жизнь. Правда, то, что эта самая жизнь может протекать где-то вдали от столиц, она себе представляла с трудом. «Какого черта я должна тащиться в этот глухой Несвиж? — думала она под музыку, грохочущую в наушниках ее айфона, подаренного на день рождения предками. — Как будто эту практику нельзя было пройти в Минске. Подумаешь, велика ценность — практика. Отец ничем не помог, а мог бы. Ладно, я ему еще это припомню. Как, учиться, так Аля давай, а как помочь с практикой, так нет. Езжай-ка ты, Алечка, к бабушке в Тмутаракань и крутись там, как хочешь. Нет, с предками надо жестче, иначе они начинают садиться на шею. Вот Людка молодец, сразу своих запугала. Сказала, что назад приедет с пузом и на игле. Так они ее мигом в Турцию отослали с теткой, а практику замяли наглухо. Догадливые, не то, что мои. Ну, ничего, вернусь, устрою им курс молодого бойца. Пора уже, а то если так дело дальше пойдет, загремлю по распределению куда-нибудь в Муходавск на Полесье и прощай тогда красивая жизнь, Сережка и все понты, которые, как известно, есть нематериальные активы». Кстати об активах, она достала из сумочки кошелек и пересчитала наличность. Негусто… Если бы не стребовала у папахена уже перед самым автобусом двести баксов на гигиену, то ехала бы сейчас, как последняя нищенка. Она на всякий случай достала зеленую сотку и, осмотрев ее со всех сторон, сунула назад.

— Девушка, вы не могли бы сделать музыку потише? — обратился, сидевший с ней рядом дядька в мокрой от пота полосатой рубашке.

— Отвянь, дедуля! — огрызнулась она. — Я английский учу. У меня экзамен завтра. — И отвернулась к окну, с досады закусив губу. Серега, наверно, вечером позвонит этой сучке Светке и потащит ее в кабак. А потом они будут шататься по набережной и тискаться в кустах, как слюнявые подростки. «Тьфу, сука», — выругалась она вслух. Дядька, сделавший ей замечание, слез с кряхтением со своего места и пересел в свободное кресло в соседнем ряду. Аля даже не заметила. Мысли ее были поглощены Сережкой, который уже стаскивал трусики со Светки пред ее мысленным взором, разумеется. Она так расстроилась, что заболела голова. «Вот же гадство», — снова вслух прошептала она и полезла в сумку за таблеткой аспирина. Под конец пути Аля задремала и даже успела увидеть короткий сон, в котором бродила по сырому, темному подземелью в поисках выхода наверх. Она знала, что под ногами вода, но не чувствовала ее. Чтобы выбраться из подземелья, надо было найти какой-то указатель или знак на стене, что в почти полной темноте представлялось задачей не из легких. Аля чувствовала, как где-то внутри зарождается паника и уже готова была заорать. Однако, как это обычно бывает во сне, знак неожиданно обнаружился, но не на сырой и скользкой стене, а у нее на ладони, яркий, словно подсвеченный изнутри. От радости Аля вскрикнула и тут же проснулась.

На вокзале ее встречал двоюродный брат Виктор, которого в детстве она звала Толстым и сильно уважала за способность съедать целую миску бабкиных драников.

— Здорово, брательник! — крикнула она, напугав какую-то семенившую перед ней старушку.

— Ну, здравствуй, Алевтина, — приветствовал ее Виктор, когда она, наконец, выбралась из автобуса. На нем был слегка помятый светлый костюм, делавший его похожим не на мелкого провинциального чиновника, а на гангстера, который встречает на вокзале любовницу босса. Этот сюжет так понравился Альке, что она даже причмокнула губами от удовольствия. Быть любовницей босса в жизни ей еще не приходилось. Надо сказать, что ей вообще еще много чего не приходилось, и кое-что из упущенного она надеялась наверстать в самое ближайшее время.

— Ты такой элегантный в этом костюме, я тебя сразу и не узнала, — решила она сделать ему комплимент. — Похож на Аль Капоне.

— На кого? — не понял Виктор.

— На гангстера, — громко повторила Аля. — Кино что ли не смотрел?

— А, того… — вспомнил он и ухватился за ее чемодан.

Они обнялись, и он трижды чмокнул ее в пахнущие Францией щеки. Аля почувствовала апах дешевого одеколона и скривила носик. «Началось, — ехидно подумала она. — Вот они, прелести провинции. Сейчас еще в коровью лепешку наступить, и будет полный комплект».

— Как доехала? — спросил Виктор, когда они сели в машину.

Вместо ответа, она только рукой махнула.

— Тачка у тебя какая-то беспонтовая, — заметила немного погодя. — Чего, платят мало?

— Платят нормально, да и сам себя не обижаю.

— Взятки берешь, что ли? — оживилась Алька.

— Кручусь, — поправил он.

— Так что ж не купишь что-нибудь поприличнее? В Минске на таких только старперы за картошкой ездят. Подари ты ее деду какому-нибудь, а себе возьми что-нибудь солидное.

— Меня устраивает, — обиделся он. — Я ж чиновник, мне выпячиваться нельзя. Сейчас каждая шавка норовит сунуть нос в твою жизнь. И потом, нахрена мне хорошую машину долбать по нашим дорогам? Я ж по работе на ней сотни две в день накручиваю. Мне, заметь, компенсацию не платят. УАЗик, — как раз то, что надо.

— Ой, вы посмотрите на него, — Она хлопнула себя по коле-ням, — выпячиваться не хочет. Большая шишка… Всего лишь главный инженер строительного управления. Да у нас в Минске самый захудалый чинуша на новом мерсе рассекает и не парится, а ты тут в лесу ссышься засветиться. Брось, живи в полную силу. А то ведь жизнь пройдет и вспомнить нечего будет.

— Ты меня еще жизни учить будешь, коза дурная. Сначала институт закончи и замуж выйди, а потом рассуждай, — уже не на шутку разозлился он. — Тоже мне — теоретик.

— Ладно, проехали, — бросила Алька, доставая из сумки телефон. — Предкам маякну, скажу что добралась. Мать мне весь мозг выклевала накануне — позвони, да позвони. Можно подумать, что здесь война идет…

— Они ж за тебя, дурочка, переживают.

— Если бы переживали, то не позволили бы мне ехать в ваш распрекрасный Несвиж.

В раннем детстве Алька бывала в Несвиже часто, чуть не каждое лето: загорала, купалась и бегала с соседскими мальчишками воровать клубнику на дальние огороды в конце их улицы. Тогда еще был жив дед. Через месяц приезжали родители, у которых начинался отпуск. Обычно оставались дня на три. Она вспомнила, как пряталась от них на чердаке и не хотела уезжать. У бабки ей нравилось, можно было делать что хочешь и не бояться за последствия. Правда, последние восемь лет Аля в Несвиж не приезжала, так как не было ни желания, ни возможности.

— О чем задумалась, хулиганка? — спросил Виктор, когда машина свернула на бабкину улицу и мягко покатила мимо знакомых с детства каждой лазейкой заборов.

— О том, что все мужики — сволочи, — ответила она, разглядывая свой маникюр.

— Тебе-то об этом откуда знать? — съязвил он, выцарапывая свободной рукой сигарету из пачки.

— Да уж есть кое-какой опыт…

— То есть?

— Приятель у меня в Минске остался. Думаю, куда его, кобеля, понесет.

— Не переживай, этого добра на твой век хватит, — успокоил он ее.

— А кто тут переживает?! — воскликнула Алька. — Было бы чего переживать. Приеду, узнаю, что путался со Светкой или еще какой шалавой, отошью в миг.

— Вот это правильно. А я ведь помню, как ты тут с соседскими пацанами разбойничала, — вспомнил Виктор. — Атаманшей у них была, заводилой.

— Ну, не атаманшей, но, как сейчас говорят, в авторитете, — поправила его Алька.

Машина в очередной раз подпрыгнула на яме. Пепел с сигареты упал Виктору на штаны.

Алька заржала.

— Смотри, припалишь что-нибудь. Жена вечером спросит, где присмолил.

Он только чертыхнулся.

— Что у вас тут, бомбежка была, что ли? — спросила Алька, оглядываясь вокруг. — Все в ямах, не пройти, не проехать.

— Не знали, что ты приедешь, подсуетились бы, — пошутил он. — А вообще, сезон сейчас в разгаре строительный. Когда еще дороги делать? Надо строить, пока бабки есть. Бюджет не резиновый. Кстати, замок Радзивиллов полностью отреставрировали. Навели там красоту не хуже, чем при князьях. Теперь туристов возить будут толпами.

— А ресторан там есть приличный? — спросила Алька.

— Ресторанов у нас хватает… Только делать тебе там нечего.

— Это я уж сама решу, где и что мне делать. Только вырвалась от стариков, которые с утра до вечера на мозги капали, так тут ты. Я, если хочешь знать, не только на практику приехала, но и отдыхать от городской суеты тоже. Хочу поддержать своим рублем национальный туризм, чтоб у вас бабло на дороги было.

— Ты тут не в турпоездке, а на производственной практике. Смотри там, не опозорь родню в исполкоме. Меня тут все знают. Будешь в юридическом отделе жалобы населения разбирать. Работа непыльная, но ответственности тоже требует. А туристы не в ресторанах сидят, они наши местные достопримечательности осматривают.

— Да знаю я… Сразу видно, что ты из своего Несвижа только в Минск и выбирался, — заметила Алька. — Турист пожрать любит в массе своей. У него от красоты аппетит знаешь, как играть начинает, только подноси. У меня, между прочим, тоже уже начинает, — добавила она. — Утром один жалкий бутер закинула с чашкой кофе и все. Проспала немного…

— Сейчас тебя бабка пирожками быстро загрузит под завязку. За две недели на размер распухнешь, это точно.

— Не распухну, — оборвала его Алька, — во мне желчи много, она не дает пухнуть.

— К Грише зайди обязательно. Все спрашивал, когда приедешь. Он у нас теперь местная знаменитость, вроде Нострадамуса: предсказывает, порчу снимает, сглаз, лечит от разных хворей, все больше душевных. Алкашей заговаривает, баб на роды настраивает. Их к нему даже из других областей привозят, словно у них там своих знахарей нет. Бывает, что и из Москвы наезжают. Недавно перепугали тут всех. Целый кортеж «Мерседесов» пожаловал. Видно, Гришка, как ты говоришь, в авторитете.

Григория Алька помнила плохо. В детстве они почти не общались из-за разницы в возрасте. В ее памяти он остался странным нелюдимым человеком, о котором родители, если и вспоминали, то как-то вскользь, с оттенком неловкости.

— Какие страсти! — восхитилась она. Про себя же подумала, что надо сходить, насчет Сережки поинтересоваться, где он там, кобель, шастает.

— А весной из столицы ученые нагрянули во главе с профессором Арцыбашевым из Академии наук, психологи, аналитики какие-то, словом, исследователи разной паранормальной хрени. Беседовали с Гришкой, записывали, на лоб датчики какие-то клеили… Способности у него, конечно, феноменальные.

Машина свернула на обочину и остановилась.

— Вот так Алька, у нас теперь тут жизнь кипит не хуже, чем в столицах. Все, что хочешь. В последнее время, может слышала, снова о спрятанных сокровищах заговорили. Поляк один недавно приезжал, расспрашивал, неделю по замку лазил, фотографировал, с Гришкой сильно закорефанился, замерял что-то, ко так ничего и не нашел. Я так думаю, что если уж своим золото в руки не далось до сих пор, то уж чужим и подавно нечего тут делать. Кроме того, у нас местных искателей-копателей хватает. Есть и такие, которые через это дело совсем умом тронулись, до сих пор не успокоятся. На днях вот тоже случай был…

— Что за случай? — полюбопытствовала Алька.

— Человека, понимаешь, убили. Вроде бы он что-то такое знал о тайнике, в котором радзивилловский эконом перед осадой замка в восемьсот двенадцатом спрятал Золотых Апостолов. Говорят, странный этот старик убитый был… Сам-то я его не знал, но город у нас небольшой, прыщик на заднице не утаишь. И ведь что интересно, Гришка еще за неделю предупредил милицию письмом, мол, планируется убийство, примите меры, растяпы.

— И что милиция?

— Ничего! Следователя, правда, прислали, приятеля моего. Тот с Гришкой всю ночь проговорил, а утром уже о трупе узнали. Переполох, конечно, поднялся. Григория сразу задержали, но вечером отпустили под подписку о невыезде. Теперь ищут убийцу, а хироманта нашего на допросы тягают. На место преступления его даже возили, чтобы он там походил, посмотрел и указал на убийцу.

Алька достала из сумочки зеркальце и, быстро осмотрев себя, повернулась к брату:

— А мужика этого зарезали, что ли?

— Нет, — ответил Виктор, вытаскивая ключ из замка зажигания, — удар тупым предметом в висок. Предмет этот так и не нашли.

— Брррр, — Алька передернула плечами, — Я мертвецов боюсь!

3

4 апреля 1942 г. Несвиж

Пани Ирэна Ковальчик уже и не чаяла увидеть своего сына живым. После событий 1939 года, когда Польша в течение двух недель была поделена между западным и восточным агрессорами и перестала существовать как государство, она лишь молилась Матке Бозкой, чтобы Адам не попал в плен к русским: пусть лучше он останется по ту сторону Буга, нежели попадет в ежовые лапы НКВД.

Соседи, жители маленькой деревни под названием Нелепово, расположенной в нескольких десятках километров от Несвижа, часто спрашивали у Ирэны о судьбе сына. Но ответить им было нечего. Вот уже два с половиной года как от Адама не было никаких вестей.

События этих двух недель развивались стремительно и непонятно не только для крестьянского ума, но и для командования польской армии. Перед ней — вермахт, в тылу — большевики, и определить, кто из них представляет большую опасность, в тот миг казалось достаточно сложным. Но как рассудило время и скудные вести от соседей и дальних родственников, немецкий плен, где оказалась часть офицеров польской армии, в которой служил Адам, давал, в отличие от советского, хоть какой-то шанс на спасение.

— Ой, цо ж то бэндзе, Ирэна, что будет, — причитала соседка баба Ольга, — всех польских солдатиков красные похватали всех до одного. Говорят, отвозят в лагеря специальные, а потом в Сибирь. И ведь главное — ни письма, ни весточки ни от кого не дождаться. Будто в воду канут. А сейчас и за семьи солдатские взялись. Уже и к Франковским приходили, спрашивали, где сын. Те, мол, не знаем и все тут, так ведь Юрек их — солдат простой, а твой Адам офицер.

— Ты бы, баба Ольга, запамянтовала об тым и поменьше языком своим чесала, особенно в Несвиже. Не приходят — и ладно, хотя я и сама этому удивляюсь. Может и не известно им про Адама ничего.

— Как же, неизвестно, — не унималась баба Ольга, — им все обо всех известно, а если и не знали, то уж будь уверена, доброжелатей хватает, чтоб донести. Вон, Франковские живут на хуторе, в город носа не кажут, и то на них донесли, ой, цо бэндзе, Ирэна.

— Шла бы ты, баба Ольга, со своими Франковскими, — начала злиться пани Ирэна, — и без тебя на сердце горько. Может и нет уже в живых Адамушки моего… Иди уже. Не трави душу. — Видать, сама, ведьма, выведать что-нибудь хочет, — подумала Ирэна, но вслух эту мысль не высказала. И так врагов вокруг хватает.

Ирэна и сама удивлялась, почему представители новой власти не обратили на нее внимания. Органы безопасности советской республики с особым пристрастием относились к выявлению на недавно занятой территории Западной Белоруссии лиц польской национальности, уделяя особое внимание бывшим сотрудникам польской администрации и военнослужащим. Полностью разобраться в причинах столь жесткого обращения советов с поляками пани Ирэна не могла, но практичный женский ум подсказывал ей, что большевики просто мстят за поражение двадцатилетней давности, после которого Западная Белоруссия отошла к Польше. Наверстывают упущенное, хотя от поляков и многие белорусы вдоволь натерпелись. Политики грызутся между собой, а народ мучается. Впрочем, на этой многострадальной земле, неоднократно переходившей из рук в руки, всегда было неспокойно. Наверное, Боженька нам такую долю определил, полагала пани Ирэна.

Адам никогда не делил людей по национальному признаку. Ему было все равно, кто перед ним, белорус, поляк, еврей или украинец, которых на территории Западной Беларуси, отошедшей по Рижскому соглашению 21-го года к Польше, проживало много. Парень не мог понять отношения своего отца и польской родни к евреям и белорусам.

— Да они такие же, как и мы, — еще в детстве пытался он объяснить отцу, — одни, правда чернявые и в бога другого верят, а белорусы вообще такие же, как и мы, только говорят чуть иначе.

— Не все так просто, сын, — с жидами всегда надо держать ухо востро, хитрые они. Чужого поля ягода. А белорусы — они, вроде бы нам как братья — славяне, и жаль их, но они лишь пешки в политической игре.

— Как это понимать, пешки? В чьей игре? — спрашивал Адам.

— Со временем сам разберешься, что к чему, — вздыхал отец.

Тогда Адам не очень понимал, о чем толкует отец, но когда подрос и поступил в промышленное училище в Кракове, потихоньку понял. Разобраться в тонкостях политических и национальных распрей, а заодно впитать азы коммунистического учения Адаму помог его старший товарищ Яцек, с которым он познакомился на спортивных занятиях в гимнастическом зале училища. Именно он привел Адама в коммунистический кружок, где чем-то напоминавший Гитлера пропагандист из КПЗБ, по имени Авдей, на первом же занятии внедрил в сознание Адама любовь к пролетарским и ненависть к буржуазным идеалам.

— Прочти вот это, — после занятия Яцек протянул Адаму книгу. На обложке значилось: Ф. Энгельс. «Происхождение семьи, частой собственности и государства».

— Жид что ли? — поинтересовался Адам, разглядывая портрет автора.

— Сам ты жид, — обиделся на политическую неграмотность товарища Яцек. Немец, коммунист. Наш товарищ, одним словом.

Прочитанная книга оставила в душе Адама неизгладимый след и массу вопросов, на которые требовались немедленные и исчерпывающие ответы. К большому сожалению, прокомментировать книгу было некому. Когда Адам дочитывал последние страницы, Авдея ликвидировали буржуазные спецслужбы, а должную замену ему пока прислать не успели. Члены ячейки, размахивая красными флагами, проводили Авдея в последний путь, спели над его могилой «Марсельезу» и «Оду к радости» Бетховена, помянули тремя бутылками «Выборовой» и поклялись мстить буржуям до конца своей жизни.

— Пшисенгнам до конца жиця быць лояльны справы комунизму, — поклялся над могилой и Адам.

В скором времени ячейку прикрыли. Яцек угодил в тюрьму. По мнению Адама, его арест был связан с местью за Авдея, но никто из друзей толком ничего не знал. Встретились друзья через три года, когда Адам уже закончил училище и готовился к поступлению в Варшавский университет.

— Ты еще помнишь свою клятву? — поинтересовался Яцек. В глазах и голосе старшего товарища чувствовалась та сила, которая обретается только в нелегких испытаниях, будь то тюремное заключение, либо тяжелая борьба за идею или правое дело.

— Безусловно, помню, — ответил Адам. — Но неужели я смогу быть чем-нибудь вам полезен, кроме своих убеждений?

— Именно так, — ответил Яцек, — я вижу, ты в университет поступать собрался? Придется переиграть. Ты нам нужен на другом месте и в другой роли. Да и убеждения свои тебе потребуется глубоко замаскировать. Пойдем, что ли выпьем! — радостно воскликнул Яцек. — Я угощаю! Денек-то сегодня какой чудесный!

За столом в корчме Яцек поведал Адаму, что уже давно активно работает под крышей советской резидентуры, считает, что они с Адамом в одной упряжке с первого дня знакомства, поэтому в своем товарище нисколько не сомневается и лично порекомендовал его Лубянке для выполнения важного задания.

— Адам, я не буду рассказывать тебе сказки об установлении диктатуры пролетариата по всему миру, не буду рисовать картины светлого коммунистического будущего, ты сам прекрасно понимаешь, что обстановка в мире сложная. Противоборство, так сказать, интересов. И кто победит, сказать пока сложно. Никто не останется в стороне в предстоящей бойне, и я очень рад, что ты занял правильную позицию. Одним словом, нам нужны свои люди в польской армии, поэтому, как ни прискорбно, но тебе придется расстаться с мыслями об университете и поступить на службу в Войско Польское. Поверь, если все пойдет так, как задумано, быть тебе генералом, — Яцек засмеялся, похлопал Адама по плечу, — ты все понял, товарищ? Тогда давай за это и выпьем…

В середине лета, приехав на побывку в Нелепово, Адам объявил родителям, что с марксизмом покончено, и он поступает на службу в польскую армию.

В тот миг Ирэна сильно удивилась столь радикальным изменениям в мировоззрении сына, считая его хоть и упрямцем, но натурой цельной, привыкшей отвечать за свои слова и редко меняющей убеждения. Но возражать не стала. В конце концов, у Адама своя голова на плечах, и он вправе сам строить себе карьеру. К тому же отец Адама пан Анджей Ковальчик одобрил выбор, хотя и считал всех военных твердолобыми истуканами, задарма проедающими оборонные ассигнования.

Сентябрь 1939 года Адам встретил, будучи в офицерском звании поручика Армии Крайовой и аналогичном ему по значимости звании старшего лейтенанта НКВД. Таким образом, окажись поручик на восточных территориях, и будь он пленен советскими войсками, ему мало что угрожало, но судьба распорядилась несколько жестче.

В скоротечном сражении за Варшаву раненый Адам попал в плен. Вместе с другими офицерами его разместили в фильтрационном лагере в Вольденберге, откуда, быстро оправившись от ранения, поручик сбежал, попутно прирезав двух немецких вертухаев. Затем последовала встреча с резидентом советской разведки, переброска в СССР, новые документы и оперативная работа на отошедшей к СССР территории под Львовом. В ту пору в Кремле понимали, что вероятность войны с немцами возрастает с каждым днем, поэтому Адаму было поручено создать агентурную сеть в данном районе. И в первые же дни все-таки начавшейся войны Адама контузило, около месяца он отлеживался теперь уже в немецком тылу. Оклемавшись, Адам вышел на связь с начальством, которое не долго думая и снабдив всем необходимым, отправило его для борьбы с фашизмом в родные места.

Более трех лет Адам не был дома. Он не испытывал ностальгии по родным местам, отцу с матерью и дому. «Все-таки, хорошо, что судьба связала меня с разведкой, — размышлял Адам на подступах к Нелепово. — Я чувствую себя на своем месте и даже не представляю, как бы выглядел в другой роли. А ведь когда-то я мечтал стать священником, улыбался про себя Адам, а оно вон, как все повернулось. Ни грамма не жалею, что все сложилось так, а не иначе, вот только беда, что в последнее время мной командуют какие-то болваны. Будем надеяться, что я найду общий язык с будущим командиром и смогу расценивать командировку в родные места как реабилитацию после контузии».

Прибыв на место, он первым делом навестил родительский дом и могилу отца, на похоронах которого ему не суждено было побывать из-за начала военных действий. Отец последнее время много болел и, в конце концов, умер от воспаления легких и, как казалось пани Ирэне, от нежелания видеть войну, которую он проклял еще в самом ее начале.

— Ты надолго, сынок? — прижимая к себе Адама, спрашивала мать.

— Надолго, мама, надолго, пока врага не разобьем, — отвечал Адам.

— А кто для нас больший враг, Адамушка, — утирая слезы, продолжала мать свои расспросы, — немцы или русские?

— Что, мама? — наклонив ухо к губам матери, переспросил Адам, — ты извини, я после контузии плохо слышу. Но врачи говорят, это скоро пройдет.

— Я говорю, ты кого бить-то собрался? Фашистов? — повторила Ирэна свой вопрос.

— И фашистов, и тех, кто им служит, никому мало не покажется — заверил Адам.

Он прожил в доме два дня, вздрагивая и подходя к окну при малейшем шорохе, а на третьи сутки ночью ушел, оставив мать в смутных догадках о своих дальнейших планах.

— В партизаны, Адам? — спросила Ирэна.

— В православные священники, — пошутил сын, — ты меня ни о чем не спрашивала, мама, а я тебе ни о чем не говорил. И вообще, не было меня здесь. Поняла? — Адам обнял мать, и скрылся в ночи. Перед тем как уйти, он сказал ей, что по мере возможности будет наведываться.

Ходики прокуковали одиннадцать раз, когда на улице прозвучали выстрелы. Сначала два громких, быстро последовавших один за другим, потом пять глухих с более длительными промежутками. Ирэна ни с чем не могла спутать звуки пистолета и пятизарядной винтовки «Маузер», которой была вооружена местная полиция. Слишком часто она слышала их в последнее время.

Ойче наш, ктуры ест в небе, щвенч ще име Твойе… — рухнув на колени после слова «Амэн», произнесла Ирэна, — упаси сыночка от беды.

4

10 апреля 1942 г. Берлин

— Профессор, — театральным жестом указав на гостя, сказал Бекетов, — хочу вам представить своего кузена Генриха. Идейного монархиста, дамского угодника, ходячую лингвистическую энциклопедию и грозу охотничьих собак. Генрих пожал профессору руку и присел к столу.

— Интересный набор качеств, — улыбнулся профессор Кляйн.

— Не обращайте внимания, коллега, — отмахнулся Генрих, — эту заготовленную фразу я слышал много раз. Мне кажется, что мой дорогой кузен всегда ее произносит, представляя меня незнакомцам. И как обычно, приходится отчитываться по каждому пункту. Но так как Василию это, видимо, очень нравится, то пусть лучше он сам и расскажет о моих сомнительных достоинствах.

— Я весь внимание, — приготовился слушать профессор.

— Не обижайся, Генрих, — взглянув на часы, начал свой рассказ Бекетов. — С кузеном мы встретились несколько лет назад после двадцатилетнего перерыва. А первое знакомство произошло в нашем родовом имении под Полтавой, куда этот пятилетний викинг прибыл погостить вместе со своими родителями. Уже в первый день пребывания там Генрих успел наделать столько шума, что о его проделках еще долго судачила родня и окрестные крестьяне. Первым делом этот отважный рыцарь вступился за мою сестру Дуняшу, отрубив шашкой хвосты трем любимым охотничьим борзым из дедовой своры. Как там все было на самом деле, уже и не установить. Быть может, на самом деле собаки и испугали Дуняшу, и потому возмездие последовало незамедлительно. Когда же пришло время расплаты для самого Генриха, и за содеянное его больно плашмя лупили той же шашкой по заднице, он не проронил ни одной слезинки. Конечно же, ему было очень больно, но для того, чтобы скрыть боль, он пел «Боже царя храни», за что, собственно, и прослыл монархистом.

— Да, — улыбнулся профессор, — героический эпизод из детства. Интересно бы теперь узнать о лингвистических способностях инфанта.

— Болтает почти на всех европейских языках, — ответил вместо Генриха Василий.

— И на русском? — поинтересовался профессор.

— Ну а как же? — усмехнулся уже сам кузен. — Русский — это мой родной язык.

— Скажите, Генрих, почему вы не в армии? — полюбопытствовал Кляйн.

— По многим причинам. Во-первых, я еще не закончил одну важную работу в университете, вторая причина в том, что много приходится помогать тете с дядей, имеющим большой бизнес в Германии и Австрии, а третья причина — мое швейцарское гражданство.

— Твою мать, — вдруг подал голос Василий, — это же надо, пиво на себя перевернул. Он уныло смотрел на огромное мокрое пятно, красующееся на брюках не в очень подходящем месте. Ну, вот как теперь быть? Что обо мне подумают?

— Я так понимаю, он сейчас по-русски что-то произнес? — спросил у Генриха Кляйн. — Переведете?

— Это он маму вспомнил, — перевел Генрих. — Русским это свойственно в стрессовых ситуациях. Эй, братец, ты в последнее время стал какой-то неуклюжий. Или это пиво на тебя пагубно влияет? Значит так, держи зонтик прикрыться и ключи от машины. Вечером встретимся, у меня в городе еще дела есть. Справишься?

— Непременно, — заверил кузен. Он извинился перед профессором, прикрыл пятно зонтом и поспешил к машине.

— Порой Василий бывает таким рассеянным… а может и схитрил. Наверно, идея какая-нибудь в голову пришла, вот и нашел повод, как смыться к своим дрозофилам, — задумчиво пробормотал Генрих. — Не желаете прогуляться, профессор? У меня достаточно времени, чтобы проводить вас до дома, если, конечно, мое общество вам не в тягость.

— С удовольствием. Буду рад вашей компании.

В скором времени Хельмут Кляйн и Генрих Штраубе уже работали под крышей одного здания в структуре Аненербе. Профессор занимался своей старой классической работой, а Генрих пытался применить собственные навыки к новейшей разработке под названием социоантропология, сводя в одну статистику размеры черепов сельских и городских ариев с учетом влияния на индивидуумов южных и северных диалектов.

* * *

А в конце апреля у Кляйна произошла еще одна встреча с Бекетовым. К столику в ресторане, где обедал профессор, подошел Василий:

— Позволите?

— Конечно, мой друг, присаживайтесь, — пригласил Кляйн. Бекетов сделал заказ, взял в руки чайную ложку и как заправский фокусник повертел ее вокруг пальцев.

— Как вы думаете, профессор, — это серебро или нейзильбер, — привлек к ложке внимание Кляйна Василий.

— Мне все равно, — ответил профессор, — я думаю, что разница существенна только для воров.

— А для меня важна, — продолжил Бекетов, — я недавно читал, что в сплаве нейзильбера слишком много вредного для организма цинка, поэтому я с недавнего времени весьма щепетилен относительно металлической утвари для приема пищи. Нет, определенно это серебро, посмотрите, как блестит. — Бекетов зажал ложку между большим и указательным пальцем, направил ее вогнутой стороной на Кляйна и стал тихонько размахивать ею подобно маятнику. Сфокусированный от канделябра луч света сначала пробежал по груди профессора, потом медленно поднялся вверх и несколько раз, будто нечаянно, скользнул по глазам.

Профессор проглотил пищу, отложил в сторону вилку и теперь уже не мог оторвать взгляд от блестящей ложечки в руках Бекетова.

— Уважаемый профессор, не могли бы вы оказать мне небольшую услугу — представить вашему коллеге Отто Вагнеру моего кузена Генриха? — тихим голосом произнес Бекетов. Я знаю, что вы завтра вместе будете выступать на антропологическом семинаре.

— Отчего вас так интересует этот тип? — поежился Кляйн. Профессор под любым предлогом пытался отказаться от этой лекции, но противостоять волевому решению Вагнера не смог. Тот будто издевался над стариком, выворачивал наизнанку, понимая, что Кляйн отнюдь не разделяет нацистских подходов к расовой классификации людей. Воспитывал, заставляя преподносить материал в духе геббельсовской пропаганды. И вообще вел себя так, будто докопался до тайн, которые профессор тщательно скрывал. — Быть может, вы меня не поймете, Базиль, но за короткое время знакомства я очень привязался к Генриху. Считайте, что я хочу обезопасить его от этого чудовища — Вагнера. И это мое окончательно решение.

— Никогда бы не мог предположить, что такая небольшая просьба встретит столь яростное неприятие, — удивился Василий, — вы действительно будете настаивать на своем?

— Да, — твердо ответил профессор. Старик, как и все психически больные люди, уже не осознавал своей болезни. Профессору казалось, что его миссия на земле — спасти от влияния Вагнера не только Генриха, но и как можно большую часть человечества.

— Очень жаль, — холодно произнес Василий. — Очень жаль, — добавил он, — что у меня совсем нет времени на уговоры. Тогда не удивляйтесь, если вдруг просочится слух о ваших еврейских корнях и той, казалось бы, не представляющей интереса информации, которую вы однажды передали своему французскому коллеге.

— Это шантаж! — воскликнул Кляйн. — Кто вы, черт возьми, такой? Вы не боитесь, что я сам донесу на вас?! Луч отраженного света еще раз пробежал по глазам профессора, вводя его в состояние транса. Звуки смолкли. На душе стало тихо и спокойно, слышался только голос Бекетова.

— Не боюсь, — ответил Бекетов, — если такая идея придет в вашу голову, то вы умрете раньше, чем раскроете рот или занесете перо над доносом. У вас трясутся руки. Идите домой, примите снотворное и хорошенько выспитесь. Я думаю, что вы все поняли правильно и завтра прекрасно выполните то, что от вас требуется.

Последние слова, глядя профессору в глаза, Бекетов произнес тихим голосом, постепенно затухающим в плавном успокаивающем ритме.

Звон упавшей на пол чайной ложки вернул профессора в действительность. Бекетова рядом не было. Удивительно, но Кляйн даже не помнил о том, что он здесь был. Профессор механически доел ужин, вытер губы салфеткой и нетвердой походкой направился к выходу.

5

25 июня, наши дни. Несвиж

— Наконец-то, — всплеснула руками Серафима Ивановна, выбегая во двор навстречу машине. — Я уж заждалась, деточка моя. С четырех часов утра на ногах. В церковь успела сбегать… Просила Богородицу послать тебе легкий путь и приятных попутчиков.

— Все нормально, бабуля. Доехала в лучшем виде, — приветствовала ее Алька, с наигранным усилием выбираясь из машины.

Серафима Ивановна обняла внучку и расцеловала.

Встреча получилась волнительная. Алька сама не ожидала, что так расчувствуется. Она аккуратно промокнула глаза, чтобы не размазать тушь, и, жестом напомнив брату о чемодане, двинулась вслед за бабкой.

В доме густо пахло пирогами и ладаном. Из-за печки вышел огромный лохматый кот и, усевшись на некотором отдалении, бесцеремонно уставился на гостей своими круглыми наглыми глазами.

— Неужели Калач? — удивилась Аля.

— Он самый и есть, — улыбнулась Серафима Ивановна. — В этом году десять лет ему. Весной, видишь, правое ухо где-то порвал. Лечила его, травки разные прикладывала.

— Ты ж в письме писала, — вспомнила Алька. — Отец нам с матерью зачитывал с выражением.

— Ладно, Аля, — сказал Виктор, — ты тут устраивайся, а я поеду. У меня сегодня еще дел полно.

— Погоди, Вить, я тебе пирожков с собой дам, — окликнула его Серафима Ивановна. — Твоя, поди, не печет?

— От пирожков не откажусь, — оживился Виктор. — Заодно ими и пообедаю.

— А то, может, с нами присядешь? На полчасика? Я тебе чарку налью…

— И рад бы, да не могу, рабочий день сегодня. Присяду еще, но позже. Вот Алька устроится, мы с Наташкой и Димкой подойдем.

Аля вышла проводить брата во двор.

— Ты насчет колымаги-то своей подумай, — напомнила она, обходя вокруг УАЗика.

— Далась тебе моя машина! Отстань! Ты, если что, сразу ко мне, — сказал он ей, укладывая бабкин гостинец на заднее сиденье. — Чем смогу, тем помогу. А если что не будет получаться, то можно и друзей попросить. У меня тут все свои, никто не откажет. Ты, главное, не стесняйся. Хорошо?

— Когда это я стеснялась?! — возмутилась Аля. — Не сомневайся. Еще надоесть тебе успею.

— Вот и договорились. Бабку Серафиму слушай и не волнуй ее понапрасну. По ночам не шляйся.

— Ты со мной, как с маленькой…

— Как с младшей, — поправил ее Виктор. — Понимать должна.

— А дискотека у вас тут есть? — спохватилась она. — Ну и вообще как дела с культурным досугом обстоят?

— Дискотека есть, и дела с досугом обстоят нормально. Сама сориентируешься, смотри только не встревай никуда, а то твой батька потом мне голову оторвет.

Они попрощались, и Виктор уехал. Алька подождала, пока машина брата не скрылась за поворотом, и вернулась в дом, где Серафима Ивановна уже накрывала на стол, который по такому случаю был передвинут поближе к окну. Калач сидел на стуле и с интересом следил за передвижениями хозяйки.

За все эти восемь лет в доме Серафимы Ивановны ничего не изменилось. Разве что появился новый домотканый коврик у кровати да современный телевизор на тумбочке в простенке между окон взамен старого «Рекорда», который когда-то давно отец привез из Минска завернутым в драное ватное одеяло. Помимо двух комнат на первом этаже, в доме была еще одна небольшая комнатка, располагавшаяся в мансарде, которую, несмотря на многословные бабкины протесты, Алька и заняла. Из узкого одностворчатого окошка открывался вид на соседский сад, судя по всему давно запущенный. Меблировка комнаты состояла из старенького, с пожелтевшей от времени обивкой, диванчика, стола, стула и комода с потрескавшейся полировкой, в нижнем ящике которого в детстве Аля укладывала спать своих кукол.

— Тесно тебе здесь будет, внучка, — сокрушалась Серафима Ивановна. — Может, лучше внизу? Я тебе уже свою кровать свежим бельем застелила, подушку перетрясла, чтобы не один комочек тебя не побеспокоил, букетик лавандовый над изголовьем повесила…

— Ничего, бабуль, я привыкшая, — отшутилась Алька, уже представляя, как она тут все устроит.

— Ну, тогда я хоть иконку сюда перевешу, ту, что у меня в комнате, чтобы была ты под присмотром и покровительством сил небесных.

Вместе они спустились вниз, и Серафима Ивановна осторожно сняла икону со стены.

— Эта икона — наша семейная реликвия. Ей уже лет двести… Вот не станет меня, она к тебе перейдет, а ты уже храни ее, чтобы потом своим внукам передать.

— А это что? — спросила Аля, указывая на небольшой образок, висевший здесь же рядом и привлекший ее внимание своей необычной формой. — Обожаю старинные вещицы…

— Это… — Серафима Ивановна о чем-то задумалась. — Я тебе потом как-нибудь расскажу. История очень длинная, да и не время еще.

Не спрашивая разрешения, Алька схватила ладанку и тут же надела ее на себя. Несмотря на свой небольшой размер, вещица оказалась тяжелая.

— Повесь на место, — кинулась к ней бабка.

— Да, ладно, бабуль, я посмотрю только. Чего ты всполошилась? Это ж не яйцо Фаберже.

— А того, что вещь хрупкая и к чужим рукам непривыкшая.

— Ой, ну ты прямо с ней, как с кошкой…

— Только не крути там ничего, а я пока белье отнесу.

Дождавшись, когда бабка уйдет, Алька осторожно взяла ладанку в руки и сразу ощутила странный холодок, пронизавший все ее тело. Вещица состояла из двух частей, которые, судя по всему, могли поворачиваться друг относительно друга. Аля оглянулась и, убедившись, что в комнате она одна, медленно повернула заднюю часть ладанки по часовой стрелке градусов на десять. Сначала ей показалось, что ничего не изменилось, но потом, присмотревшись, она увидела, что в прорезях, которые были выполнены в виде маленьких звездочек, вместо простого золотого фона вдруг появились какие-то символы. Не успела Алька их как следует рассмотреть, как в комнату вернулась Серафима Ивановна. Вид у нее был встревоженный.

— Я же тебя просила ничего не крутить! — воскликнула она, забирая у Альки ладанку.

6

1 мая 1942 г. Берлин

После профессора Кляйна, такого же миниатюрного, как и его фамилия, на трибуну поднялся доктор Отто Вагнер. Уж если кому-то в голову и пришла бы идея искать Хельмуту Кляйну полную противоположность, то доктор Вагнер, безусловно, ею являлся. Выступление Вагнера было запланировано последним, что говорило о важности доклада и положении самого докладчика в иерархической структуре Аненербе. Крепкий сорокапяти летний мужчина ростом за метр девяносто, без каких-либо жировых отложений в области торса, всем своим обликом так и просился на немецкий агитационный плакат или на главную роль в качестве символа нации в один из фильмов Лени Рифеншталь. Было видно, что этот, наделенный отрицательным обаянием тип, сделает себе карьеру где угодно, будь то съемочная площадка или ад.

В отличие от речи профессора Кляйна, мыслящего узконаправленными тактическими категориями, выступление Отто Вагнера было стратегическим. Доклад одетого в форму С С великана с опознавательными отличиями оберштурмбанфюрера сводился к следующему.

Максимально быстро, не жалея средств и сил, собрать на оккупированных территориях все возможные культовые предметы и сокровища, магические амулеты, включая даже языческих идолов, каббалистические медальоны, духовные феномены — все, абсолютно все то, что хоть каким-либо образом позволяет вступать в связь с потусторонними силами, дающими безграничную власть над миром.

— Лучшие умы рейха работают по всему земному шару. Везде, где только может представить ваше воображение. Еще до начала войны снаряжены экспедиции в Латинскую Америку, Индию, Тибет и даже, не удивляйтесь, в Антарктиду. И поверьте, успехи есть. Копье силы из музея в Вене, о котором так долго мечтал фюрер, уже сжимают его крепкие руки. В скором времени мы прикоснемся к Святому Граалю. Чем больше реликвий окажется в наших сокровищницах, тем с каждым днем мы будем становиться сильней и тем быстрей добьемся победы. Недопустимо, что некоторые артефакты еще находятся в руках унтермэншей, наша задача — изъять их и сосредоточить в рейхе, создать наш собственный, самый могущественный в мире арийский арсенал.

Истина одна, но мудрые идут к ней разными путями. Придет время и каждый из вас, верных сынов великой Германии, отопьет из Чаши Грааля, обретя славу и бессмертие. Фюрер прав, рождается нечто несравненно большее, чем рождение новой религии, — с пафосом заключил Вагнер свою речь.

«Боже, какой все-таки болван этот Вагнер, а может он просто сошел с ума? — подумал про себя профессор Кляйн, и по окончании мероприятия он попытался незаметно улизнуть из аудитории. — Грааль, Антарктида… Дай таким волю, они и статую Зевса откопают, а потом еще и водрузят ее возле Рейхстага. Так спокойно и рассудительно начал, а в конце сорвался на истерику, — бормотал себе под нос профессор, пробираясь сквозь толпу ожидавших у выхода почитателей Вагнера. — Нет, стоп, что-то важное я еще не сделал! Ах да, нужно же обязательно познакомить Генриха с Вагнером!»

— Куда вы так торопитесь, уважаемый герр Кляйн? — в ту же секунду окликнул его только что звучавший с трибуны голос. Старый профессор вздрогнул от неожиданности, обернулся и медленно подошел к коллеге. В тот же миг на глаза профессору попался Генрих. Он стоял чуть поодаль и держал в руках недавно вышедшею книгу за авторством Вагнера.

— Ах да, тороплюсь. Конечно же, я тороплюсь представить вам своего хорошего друга, вот он, собственной персоной, — профессор указал на Генриха.

— Профессор, из вашей лекции я понял, что вы остались на своих позициях. Хотя вас можно понять, старческий консерватизм всегда был преградой на пути новых открытий. Хоть вы и прочли материал по заданной тематике, но сделали все это кисло, без задора. Не пора ли вам подумать о пенсии и освободить место вот для таких молодцев, как этот, с которым вы хотите меня познакомить, — Вагнер кивнул на Генриха. — Ваш ученик? По-моему, вы приготовили себе достойную замену. Давайте книжку, подпишу, — обратился Вагнер к Генриху. Генрих приблизился и протянул ему книгу.

— Генрих Штраубе. Весьма талантливый, подающий надежды ученый, свободно владеющий десятью языками, — представил Кляйн своего молодого знакомца, радуясь тому обстоятельству, что удалось отвести разговор от своей персоны и выполнить навязчивое приказание, крепко вбитое в профессорское подсознание чужой волей. Тем временем Вагнер занес услышанное имя на форзац, захлопнул книгу и вернул ее Генриху, впервые взглянув на него с интересом.

— Скажите, как вас там, — Вагнер раскрыл книгу и заглянул на страницу с автографом, вспоминая имя молодого человека, — ах да, Генрих. Русским языком вы тоже владеете?

— Скажу больше, доктор, — ответил Генрих. — Я на нем думаю.

— Даже так? — заинтересовался Вагнер. — Не увиливайте от ответа, господин Кляйн, — вновь бросив на профессора холодный взгляд, произнес Вагнер. — Вам действительно противно преподносить материал в рекомендованном мной ключе? Все норовите по-своему повернуть?

— Вам показалось, коллега, я делаю все так, как вы рекомен-дуете. Просто вы относитесь ко мне предвзято, да и вообще сегодня не в настроении. Интересно, уважаемый Отто, почему вас, как специалиста по Индии, Тибету и Латинской Америке вдруг заинтересовал русский язык. Неужели ваша следующая книга будет посвящена раскопкам в России? Ведь это не совсем ваш профиль, — ответил Кляйн, все дальше уводя разговор в другое русло.

— Не совсем Россия, если уж быть точным. Скорее ее часть — Ост-ланд, — сверкнул глазами Вагнер. — Пути Господни неисповедимы, неизвестно где нам всем придется потрудиться во славу Германии.

— Ну, тогда Господь вам в помощь. А ведь он, я имею в виду Господа с его неисповедимыми путями, действительно вам помогает, — указав на Генриха, ответил профессор, — лучшего специалиста по русской словесности вам не найти. Извините, можно я пойду, а то, боюсь, я не добегу по своим делам. Старость не радость, знаете ли… — профессор несколько раз быстро переступил с ноги на ногу. «К каким только ухищрениям не приходится прибегать, лишь бы поменьше общаться с этим злодеем», — подумал профессор и, не дождавшись прощальных любезностей, поспешил к коридору.

— Старый простатик, — сказал ему вслед Вагнер. — Надеюсь, молодой человек…, — Вагнер взял из рук Генриха только что подписанную книгу и еще раз посмотрел на имя адресата. — Генрих Штраубе? Весьма приятно познакомиться, Генрих. А не дальним ли родственником вы приходитесь барону Вильгельму Штраубе и его дражайшей супруге Анне?

— Не совсем дальним, но все же родственником. Я их племянник по материнской линии, — грустно улыбнулся Генрих.

— Давно мечтал познакомиться с советским шпионом, — рассеянно обронил Отто Вагнер. Генрих почувствовал, как по телу, от копчика до макушки, пробежал неприятный холод.

7

21 мая 1807 г. Несвиж

Карета, поскрипывая новыми рессорами, легко вкатилась по деревянному настилу во двор замка, и в доме сразу все пришло в движение. Молодой князь Доминик Радзивилл только что вернулся с утренней охоты, еще не успел перееодеться, и потому, как был в охотничьем костюме и высоких, заляпанных грязью сапогах, так и вышел навстречу гостям вслед за целой сворой слуг, поигрывая плетеным в три ремня хлыстом. С утра у него было отличное настроение, несмотря на то, что лег он поздно и долго не мог уснуть, ворочаясь под толстым пуховым одеялом. Спальня была слишком жарко натоплена, что противоречило его спартанским привычкам. Однако он не стал никого наказывать, а ограничился лишь коротким замечанием, сделанным во время утреннего туалета камердинеру, человеку ответственному, но слишком уж опекавшему его. Он служил князю еще со времен жизни его в доме Чарторыйских, и Доминик привык к нему. Вообще надо сказать, что молодой князь отличался той редкой терпимостью и великодушием к людям низших сословий, которые совсем не свойственны его кругу и часто воспринимаются окружением как свидетельство слабости характера. Однако упрекнуть в этом Доминика никому бы и в голову не пришло, да он бы и не позволил.

— Ах, тетушка, это Вы! — воскликнул молодой князь, подавая руку, чтобы помочь родственнице сойти на землю. — В такой ранний час? Вам, видно, не спалось?

Теофилия Моравская, приходившаяся Доминику Радзи-виллу родной теткой по отцовской линии, считалась близкой родней. История ее замужества вот уже пятнадцать лет оставалась предметом будуарных пересудов среди многочисленных родственников Радзивиллов.

В юности Теофилия была не робкого десятка и находила больше радости в стрельбе из пистолетов и фехтовании, нежели в чтении французских романов и пустой болтовне с модистками, за что была прозвана «рыцарскай дзяучынай». Куда бы не направлялся спесивый Пане Коханку со своим войском, она неизменно следовала с ним, всегда готовая сменить свой походный егерский костюм на уланский мундир и кирасу. Вот и в тот памятный день 26 июня 1764 года, когда под Слонимом сошлись войска ее брата и силы Генеральской конфедерации, поддерживаемые российскими штыками, она была в первых рядах атакующих. Впереди, расчищая путь личной охране Пане Кохане, бился молодой поручик Игнатий Моравский. Игнатий был бедным офицером из захудалого шляхетского рода, что не позволяло ему рассчитывать на благосклонность дам из дома Радзивиллов при иных обстоятельствах, нежели те, в которых они оказались волею случая. Теофилия, увлеченная его ратным азартом и бесстрашием, влюбилась в него, невзирая на происхождение своего избранника. Игнатий не смог устоять и вступил с Теофилией в любовные отношения вопреки голосу разума и доводам близкого друга, который предрекал ему гнев сиятельного брата. Их тайная связь в любой момент могла открыться, что грозило большими неприятностями обоим. Молодые решили скрепить свой союз, так как медлить было уже нельзя. Скрытно, под покровом ночи, они выехали во Львов, где утром следующего дня и обвенчались к неудовольствию брата невесты, могущественного Кароля Станислава Радзивилла. Позже он, все же сменив гнев на милость, не только помог неожиданно свалившемуся на него родственнику получить генеральский патент, но также пожаловал своей непутевой сестре в пожизненное владение имение Заушье, находившееся в десяти верстах от Несвижа и к тому времени уже слегка запущенное, но еще хранящее следы былого величия.

Молодой князь знал эту историю до мельчайших пикантных подробностей и втайне Теофилией восторгался, но более он восторгался ее белокурой внучкой, своей племянницей, тоже Теофилией, названной так в честь бабки. Присягнув на верность Российскому Императору Александру I и получив во владение Несвиж, один из первых своих визитов Доминик нанес в Заушье, где впервые увидел юную Моравскую, чей пылкий взгляд не оставлял сомнений в ее рано вспыхнувших чувствах к нему. Ослепленный страстью, Доминик тут же отослал в Варшаву свою жену Елизавету Мнишек, к которой всегда был равнодушен, женившись лишь по настоянию родни, желавшей вырвать его из-под тлетворного влияния Юзефа Понятовского, и целиком отдался новому увлечению.

— Мне не спится с тех самых пор, — отвечала Теофилия, опираясь на руку племянника, — как вы посетили нас в Заушьи, дорогой племянник.

— Отчего же? — с деланной скромностью осведомился Доминик, чувствуя легкое волнение.

— В нашей глуши любое событие надолго лишает сна и покоя, особенно, если оно может быть истолковано двояко, — загадочно ответила тетка. «Неужели догадалась? — подумал он, наблюдая за ее мимикой. — Ведь мы были так осторожны».

— Кто же осмелился двояко истолковывать мой визит к любимой родне? — спросил он, грозно сдвинув белесые брови, как обычно поступал перед схваткой или на охоте в момент появления зверя.

— Да, будет вам, Доминик, — отмахнулась от его вопроса Теофилия Моравская, изобразив на своем все еще красивом лице гримаску раздражения. Несмотря на непродолжительность пути от Заушья до Несвижа, она выглядела утомленной.

Когда они поднялись на второй этаж, пробило десять. Луч солнца, отразившись от паркета, метнулся к противоположной стене и застыл золотой полосой поперек портрета славного предка хозяина замка, словно опоясав его лентой небесного достоинства.

— А где же ваша супруга? — с наигранным безразличием спросила гостья, ненадолго остановившись перед зеркалом, чтобы поправить примятое в дороге платье.

— В Варшаве, — ответил Доминик. — Она плохо переносит нашу провинциальную жизнь. Что ни день жалуется на мигрени и отсутствие достойного общества, в котором она, конечно, должна непременно блистать.

— Не будьте так строги к ней. В конце концов, она светская дама, княжна, и ей не престало кормить здешних комаров, слушая с утра до вечера шелест деревьев в парке да болтовню слуг. Наше деревенское общество едва ли скрасит ее одиночество, другое дело — Варшава.

— Тетушка, вы, как всегда, правы. Это нам с вами достаточно книг и задушевной беседы, в то время как другим непременно подавай балы.

— Нам с вами? Ах, милый племянник, меня-то вам не провести. Я же знаю, что единственные удовольствия, которые волнуют вашу юную кровь — это вино, лошади, карты и женщины. Ведь так?

— Было бы странно, сторонись я всего этого, — усмехнулся князь, мысленно отдавая должное уму и проницательности Теофилии Моравской.

— Прикажете подавать? — спросил неслышно появившийся из-за шторы лакей.

— Не желаете разделить со мной трапезу? — обратился Доминик к своей гостье.

— Нет, нет, — поспешила с ответом она. — Я никогда не ем перед дорогой. Разве что бокал рейнского…

Лакей удалился с поклоном.

— Какие новости в столицах? — спросила Теофилия, обводя взглядом комнату. Последний раз она была здесь больше года назад, когда молодой князь устраивал прием по случаю принятия во владение Несвижа.

— Все то же, — махнул рукой князь, подавив зевок. — Меня все больше интересуют успехи французского оружия, а не светские сплетни.

— И каковы они, эти успехи?

— Они блистательны. Вот взять хотя бы недавние события под Кольбергом. Досталось шведам. Маршал Брюн задал им, заставив поплавать в Штральзунде. Правда, как говорят, от успехов потерял голову и подписал с Густавом IV Адольфом конвенцию о капитуляции войск от имени «французской армии», запамятовав упомянуть Его Императорское и Королевское величество.

— Теперь все только и говорят о Наполеоне, — молвила Теофилия. — Некоторые на него большие надежды возлагают.

— Ах, тетушка, вот посмотрите, не пройдет и полгода, как Россия и Франция договорятся между собой, а там, даст бог, можно будет говорить о возрождении великой Речи Поспо литой.

— Вы полагаете, Россия этому не будет мешать?

— Будет, еще как будет, но ведь с Императором Наполеоном лучше договариваться, чем воевать! — пылко воскликнул молодой князь.

— Бог с ним, — наконец улыбнулась Теофилия, — поговорим лучше о наших делах. Вы, верно, слышали о том, что дочь моя в скором времени выходит замуж за графа Стажинского?

Доминик, только что потянувшийся к паштету из гусиной печени, так и застыл, на мгновение потеряв самообладание.

— Но тетушка, ведь она еще так юна.

Их взгляды встретились.

— Все уже решено, mon cher. На днях вы получите приглашение. Надеюсь, Доминик, видеть вас почетным гостем на этой церемонии.

— Конечно, конечно… Я обязательно почту своим присутствием это знаменательное событие.

— Надеюсь, это никоим образом не нарушит ваши планы? — спросила она, заметив некоторые признаки смятения в его взгляде.

— Вовсе нет. Однако это так неожиданно…

— А теперь я вас покину, так как хотела бы успеть вернуться к полудню. С этой свадьбой столько хлопот.

Он проводил ее до кареты, сгорая от нетерпения. Как только тетушка Теофилия покинула пределы замка, молодой князь окликнул конюха и велел ему седлать коня. В мыслях он был уже в Заушье, возле юной пассии.

Примчавшись в имение Моравских, Доминик спешился и, привязав коня у дальнего конца липовой аллеи, через парк отправился к дому. Ему пришлось долго ждать, стоя в тени кустов и наблюдая из своего укрытия за домом, прежде чем Теофилия показалась на гаревой дорожке, ведущей к оранжерее.

— Боже, Доминик, что вы здесь делаете?! — воскликнула она, когда он, покинув свое убежище, нагнал ее уже у самой двери в оранжерею.

— Теофилия, нам надо поговорить. Немедленно!

— Но маман будет здесь с минуты на минуту, — испугалась она. — Вы же знаете, что я помолвлена с графом Стажинским. Нет, это невозможно!

Он схватил ее за руки и увлек за собой, в оранжереею.

— Теофилия, — продолжал Доминик, когда они оказались внутри, среди зелени, вдали от случайного взгляда. — Я приехал за вами. Будьте моей!

— Но, Доминик, — испугалась она, однако рук не отняла, — вы же женаты. Мы не можем быть вместе. Перестаньте. Прошу вас! Это грех.

— Так препятствие только в моем положении или вы меня не любите? — вскричал он, падая перед ней на колени. — Ответьте же немедленно!

— Зачем вы так говорите? Вы же знаете, что я вас люблю. Но мы должны покориться обстоятельствам, которые, как вы видите, однозначно против нас.

— Обстоятельства всегда можно изменить, будь на то наша воля.

— Ваш брак скреплен церковью, и мы можем уповать лишь на волю Господа нашего. Опомнитесь, Доминик! Мне придется стать женой графа и принять свою судьбу, какой бы она ни была. Граф хороший человек, он любит меня…

— Но он не сделает вас счастливой! — перебил он ее. — Никогда! Слышите, никогда!

Теофилия заплакала. Крупные слезы катились по ее лицу и падали на отложной кружевной воротник Доминика, расползаясь на нем темными кругами.

— Я все устрою, — твердо сказал он. — Вам надо лишь дать свое согласие. Вот увидите, мы будем счастливы. Доверьтесь же мне!

И он изложил ей свой план, который продумал по пути в Заушье. Теофилия должна была, как ни в чем не бывало, следовать с родней в имение графа Стажинского и ожидать там приезда своего любовника.

Вернувшись к себе, Доминик написал несколько писем и велел секретарю немедленно организовать их отправку адресатам. Одно из писем было адресовано в Вену, а два других в Варшаву.

«Вот кого не хватает мне сейчас, так это Юзефа Понятовско-го, — думал Доминик, глядя в камин на пляшущие языки пламе-ни. — Он бы уж точно что-нибудь придумал». Но Понятовский вместе со своим Польским легионом был далеко, и надеяться приходилось только на себя и на удачу, которая Доминику до сих пор никогда не изменяла.

Спустя пару дней, как и сказала тетушка, он получил официальное приглашение почтить своим присутствием церемонию венчания юной Теофилии Моравской и графа Стажинского в его имении. Быстро собравшись и отдав последние распоряжения своему эконому Адаму, Доминик выехал в Польшу несколько раньше, с таким расчетом, чтобы успеть заехать в Варшаву. Там его ждали неприятный разговор с епископом, через которого он намеревался хлопотать перед Ватиканом о разводе, и, возможно, встреча с Юзефом Понятовским, уже получившим его послание и спешащим в столицу из стана наполеоновских войск в Западной Пруссии.

Дорога заняла два дня. По пути он еще раз обдумал все детали предстоящего похищения и, будучи абсолютно уверенным в успешном исходе всего мероприятия, прибыл в Варшаву в прекрасном расположении духа и с твердым намерением довести начатое до конца.

Епископ принял его не сразу, подчеркнув тем самым свое неудовольствие. Письмо Доминика Радзивилла расстроило его и заставило глубоко задуматься в поисках какого-либо компромисса. Он был уверен, что сможет убедить молодого князя изменить свое первоначальное намерение и не спешить с разводом, который мог негативно сказаться на его репутации. Их встреча состоялась под сводами коллегии, где еще нестарый прелат церкви только что прочел свой доклад о новых вызовах, перед которыми оказалась католическая церковь, и, выслушав одобрительные мнения братии, теперь намеревался посвятить себя чтению и страстной молитве.

— Сын мой, — начал церковник, пытаясь разглядеть в лице Радзивилла признаки сомнения, — не думал, что мне придется выступать в роли увещевателя по столь неприятному для меня поводу. Надеюсь, мои доводы в пользу сохранения существующего status quo, смогут убедить вас отступиться от задуманного и не нарушать скрепленного святой церковью и небом союза.

Однако Доминик был готов к такому повороту событий и потому, со смирением выслушав вступление, все же настоял на своем первоначальном решении, прося епископа быть его заступником перед Святым престолом в деле о разводе с Елизаветой Мнишек. Не без труда заручившись словом молодого прелата, он, не заезжая к жене и не дождавшись Понятовского, отправился дальше, туда, где должен был, наконец, осуществиться его вероломный план.

В дороге молодой князь обычно скучал. Его деятельная натура требовала выражения. Он пробовал читать, но не продвинулся дальше первого абзаца. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, однако в этот раз у него не было попутчика, с которым можно было бы обсудить последние новости из европейских столиц, и он не заметил, как уснул, уронив голову на грудь. Его разбудил стук. Карета стояла. Сквозь забрызганные грязью стекла был виден беленый известью фасад корчмы с низкими оконцами, сквозь которые едва сочился свет.

— Кто здесь? — спросил Доминик, распахивая дверь кареты.

— Адъютант военного министра князя Понятовского, — отвечали ему. — Князь уже два часа, как ожидает вас в корчме.

Обрадованный Доминик, не коснувшись подножки, спрыгнул прямо в грязь и, поправляя на ходу свой костюм, зашагал к двери мимо притихших драгун, составлявших охрану Понятовского. — Через час выезжаем! — крикнул он с порога своему человеку.

Военный министр герцогства Варшавского князь Понятовский сидел один в главном зале корчмы у камина, вытянув ноги к огню. По его напряженному лицу перебегали тени. В руке у него была погасшая трубка с длинным тонким мундштуком из сандалового дерева. Он задумчиво покручивал ус и что-то тихонько бормотал. Рядом на столе стоял графин с вином и серебряный кубок с княжеским гербом.

— Дорогой, Юзеф! — воскликнул Доминик, устремляясь к другу. — Как я рад тебе!

Они не виделись около года. За это время в жизни князя Понятовского случилось многое. Теперь он был уже не только военным министром, недавно одержавшим победу над австрийцами в сражении под Рашином, но и командиром польского корпуса в армии императора Наполеона, что, несомненно, ценилось им куда больше, так как позволяло надеяться на скорый реванш. Вкус победы под Зеленцами так и не смогла перебить горечь поражения восстания Костюшко. Не было дня, чтобы князь Понятовский не мечтал возродить былую славу Речи Посполитой. В этих мечтах Доминику Радзивиллу тоже была отведена своя роль, о которой тот пока и не догадывался.

Разделишь со мной трапезу? — спросил Понятовский. — Я уже два часа тебя караулю, проголодался. — И не дожидаясь согласия, сделал знак своему адъютанту. — Признаться, ты совсем не удивил меня этим своим решением, — продолжал он, наливая молодому Радзивиллу вина. — Представляю, что скажет твоя тетушка.

— Она поймет, — отвечал Доминик, промокнув платком усы. — Сама-то в свое время заставила Кароля вертеться угрем. Пусть теперь не пеняет… Да, кстати, я очень надеюсь на твое участие, о чем и писал к тебе давеча.

— Будь уверен, я приму участие, как только вернусь в Варшаву. Можешь на меня положиться. А что с разводом?

— Обещают хлопотать, но, боюсь, непросто это будет.

— Да, Святой престол такие дела не любит… Но ради верного слуги своего, надеюсь, смягчится и, как всегда, примет мудрое решение.

— Я тоже надеюсь, — поспешил согласиться Доминик, несмотря на гнездившиеся в глубине души сомнения.

— Однако дорого же это тебе обойдется, — заметил его собеседник.

— Я готов заплатить любую цену, пусть даже понадобится достать звезду с неба.

— Не думаю, что тебе понадобится лезть за звездой на небо. То, что нужно Ватикану, у тебя уже есть.

— Поверишь, но я готов отдать все свое золото, только чтобы быть с ней.

Понятовский снова раскурил трубку и покачал головой.

— Нет, мой мальчик, — продолжал он, задумчиво глядя в огонь, — речь не о золоте. Ватикан хочет заполучить двенадцать Апостолов, которых ты хранишь у себя в Несвиже, и тебе придется их отдать, чтобы Папа поставил свою печать на таком важном для тебя документе.

— Нет, Юзеф, не бывать этому, пока я жив! — вскричал Радзивилл. — В моих венах течет кровь королей Речи Посполитой! Мои предки не раз доказывали на деле свою преданность Святому престолу, так что я вправе рассчитывать на снисхождение!

— Что ж, — сказал Понятовский, — на все воля Божья.

Пока накрывали на стол, молодой князь и военный министр вышли на улицу. В редких разрывах облаков были видны первые звезды, отражавшиеся в заполненных водой колеях. Из конюшни доносились громкие голоса драгун, прерываемые взрывами хохота.

— Есть у меня к тебе один разговор, — начал Понятовский, взяв Доминика по-отечески за плечи. — Очень важный разговор, от которого может зависеть многое в твоей жизни.

8

1 мая 1942 г. Берлин

— Почему вы так побледнели, мой друг, — оторвался от мыслей Отто Вагнер, — да не волнуйтесь, насчет шпиона, я пошутил. Мне, кажется, что мы найдем общий язык. Насколько я осведомлен, Анна Штраубе русская, следовательно, ее племянник, сын ее брата или сестры, тоже русский. Наполовину. Стало быть, самый что ни на есть ортодоксальный носитель этого языка и культуры. А это именно то, что мне и нужно. Скажите, Генрих, как давно вы не были в России?

— Больше двадцати лет. А если быть более достоверным, то двадцать два. Я знаю, что за это время там многое поменялось, включая культурные и другие традиции, но язык мало изменился, хотя в нем появились новые, труднопроизносимые слова, — посетовал Генрих.

— Какие слова, например? — уточнил Вагнер.

— Например, ОСОАВИАХИМ, — недолго думая, произнес Генрих, — когда я впервые прочел это слово в одной из издающихся в Париже русских газет, я подумал, будто оно специально предназначено для того, чтобы вселять во врага ужас.

— А что означает эта странная аббревиатура, — заинтересовался Вагнер, в большей степени все же решивший проверить свою интуицию.

— Общество содействия обороне, авиации и химической промышленности. Как то так, — ответил Генрих.

— Довольно-таки неуклюжая расшифровка, — расслабился Вагнер, — простите меня, дружище, я всегда вижу во всех незнакомых словах магическую подоплеку. Скажите, Генрих, как у вас со временем? Хотелось бы посвятить вас в свои планы. Не возражаете, если мы продолжим беседу за рюмкой коньяка в ресторанчике неподалеку?

— Я к вашим услугам, господин Вагнер, — согласился Генрих, и, продолжая беседу, профессор с аспирантом направились к выходу из аудитории.

Когда Отто Вагнер и Генрих выходили из здания института, сзади раздался глухой хлопок, и последовавшие за ним истерические женские вопли.

— Что там случилось? — остановился Генрих, — может, вернемся, взглянем?

— Какая разница, — буркнул в ответ Вагнер, — возвращаться плохая примета. Лично мне безразлично, что там произошло…

Будто кошка, играющая с мышкой, Отто Вагнер любил играть с людьми. Уже много лет доктор изнывал от интеллектуальной скуки, давно не встречая на своем пути достойного игры собеседника. «Черт возьми, ну почему только мелкими насекомыми окружает меня судьба, — думал Вагнер. — Вот и этот, пожелавший знакомства юнец, смотри, как побледнел, когда я назвал его русским шпионом. Хотя держится молодцом, быстро взял себя в руки и даже изволит шутить. Посмотрим, как все дальше обернется. Все равно он проходная пешка в моей игре, а лучшего кандидата для предстоящего дела все равно, пожалуй, не сыскать», — размышлял Вагнер. Он уже давно изучил возможных кандидатов, досье на которых спецслужбы порекомендовали ему месяц тому назад, и вот теперь знакомился с последней заслуживающей внимания персоной, которая волей случая предстала перед ним сама. А этот парень не идет ни в какое сравнение с теми малохольными очкариками, которых пытались всучить доктору спецслужбы. Образован, физически развит, уравновешен… Не упускает случая бросить взгляд на задницу проходящей мимо дамы, составлял про себя психологический протрет Генриха доктор Вагнер. Пожалуй, больше и нечего сказать о племяннике баронов. Неудивительно, что его дело лежит в отдельном сейфе, ясно, что барон постарался. Интересно понаблюдать за его поведением, когда коньяк развяжет ему язык, ну а завтра непременно востребовать на него полный материал, да уж, все лучшее всегда находится под замком.

По дороге к ресторанчику Отто был немногословен и даже не удивился тому факту, что сопровождающий его Генрих не докучал лишними вопросами, а тихо ступал рядом, наслаждаясь запахами теплой берлинской весны.

Странным образом на Вагнера накатило чувство сентиментальной грусти. Полируя подметками дорогих туфель мостовую Вильгельмштрассе, Отто вдруг вспомнил свою молодость. Черт возьми, думал доктор, неужели установки, вложенные в меня Виллигутом, до конца жизни заставят меня смотреть на мир его глазами.

Отто Вагнер был твердо убежден в том, что каждого человека на земле по жизни ведет определенная невидимая сила. Для одних это могут быть ангелы-хранители, для других — злые демоны, для третьих — самые близкие к Богу сущности, а особо избранных — и сам Господь, существование которого Отто, впрочем, подвергал сомнению.

Этот постулат в его сознание внедрил Карл-Мария Виллигут — мистик, построивший и возглавивший тайный магический «Черный орден» СС, и ставший для будущего профессора Вагнера образцом почитания и веры. Имя Виллигута, чей род был проклят католической церковью еще в средневековье, вызывало в душе у недавно посвященного в тайны ордена адепта благоговейный трепет. А заклинание «Ар-Эх-Ис-Ос-Ур», в которое Виллигут, перед тем, как окончательно свихнуться умом, успел посвятить своего ученика, открыло перед Вагнером двери в мир духов и других сверхъественных, не поддающихся классификации могучих сил.

Когда Вагнер в комплексе с определенными телодвижениями и употреблением специального снадобья впервые прочел заклинание, ему стало страшно.

— Не нужно бояться, — учил Виллигут. — Любая сила — это всего лишь энергия. Она не бывает хорошей или плохой, доброй или злой. Это человеческое сознание окрашивает ее в определенные цвета, дробя целостность. Твоя задача научиться пользоваться этими силами, подчинить их, пропустить через себя, стать с ними целым и слиться в едином интересе.

Не всегда отношения с запредельным разумом складывались гладко. Как ни старался, как ни просил Вагнер сохранить жизнь своей жене и будущему ребенку, его инфернальные покровители решили по-своему. Супруга профессора в начале тридцатых годов умерла при родах, прихватив с собой в могилу так и не родившегося сына, на которого Отто возлагал огромные надежды. Потусторонние стихии лишь посоветовали будущему профессору похоронить близких на том же месте, где ребенок был зачат. Само зачатие происходило восемь месяцев назад с 30 апреля на 1 мая, в канун Вальпургиевой ночи, на старинном кладбище под Франкфуртом.

Руководители «Черного ордена» рекомендовали молодым эсэсовцам оплодотворять своих подруг на древних кладбищах, над останками великих солдат. По уверению магистров, души покойников незамедлительно вселялись в еще не достигшие яйцеклетки сперматозоиды, чтобы через девять месяцев явить в своем теле реинкарнации великих германских воинов.

Идея носила рекомендательный характер, поэтому молодежь не спешила морозить ягодицы своих подруг на кладбищенском мраморе, предпочитая размножаться в теплой домашней обстановке. Но поступи приказ — он был бы немедленно выполнен со свойственной немцам пунктуальностью и качеством. В ту пору лишь один Вагнер с серьезностью отнесся к данной затее, о чем впоследствии пожалел, от души прокляв и без того привыкшего к проклятиям Виллигута.

В качестве компенсации за утрату потомства и с целью утешить Отто Виллигут презентовал ученику свой самый ценный амулет — шестиконечную звезду, три луча которой были почти в два раза больше трех остальных. По словам магистра, звезда досталась ему по наследству еще от самого Виллиготена — мага, жившего около двухсот тысяч лет назад до нашей эры, когда на небе светило три солнца, а земля была населена гигантами, карликами и другими мифологическими существами.

— Похоже на могендовид, — высказал свое мнение Отто Вагнер, подбрасывая на ладони вещицу из неизвестного металла. Размером амулет бы л с небольшое блюдце, достаточно увесист и остер на концах. В центре звезда была украшена гладко отполированным черным камнем и на одном из лучей имела кольцеобразное крепление, позволяющее протянуть в нее шнур. Впрочем, о том, чтобы носить на груди такую увесистую штуку, не могло идти речи. Для этого обладатель вещицы должен был отличаться двумя необходимыми для этого качествами: крепким здоровьем и склонностью к самоистязанию. Но так как Вагнер предпочитал истязать кого угодно, кроме себя, и был крайне зол на Виллигута, лишившего его потомка, он позволил себе высказаться в адрес амулета не очень уважительно.

— Вы сейчас совершили очень большую глупость, Отто. Вы же не еврей. Так что не стоит оскорблять идишем мой талисман, сравнивая его со звездой Давида. Он не прощает подобных шуток, а может очень многое.

— Вы хотите сказать, что он может вернуть мне жену и нерожденного сына? — спросил Вагнер.

— При правильном с ним обращении он может и не только это. Но спросите себя сами, хотите ли вы этого? — Виллигут пристально посмотрел на Вагнера.

Возвращать жену Отто не очень-то и хотелось. Люби он ее — никогда не стал бы экспериментировать на кладбище. А вот к сыну, которого вынашивала в себе эта, с каждым днем становившая все стервозней и жирней сучка, Вагнер привязался, когда тот был еще в эмбриональном состоянии. В будущем сыне профессор видел достойного продолжателя рода, благородного рыцаря со скипетром в руках, правителя великого рейха. Но мечтам не суждено было сбыться.

— Вы знаете, Отто, чтобы обрести силу, нужна жертва, — продолжал увещевать Виллигут, — иногда для того, чтобы кто-то один обрел силу, должен вымереть весь род.

— Считайте, что это произошло, — ответил Вагнер, — я остался один. И жертвовать больше нечем.

— Нам всегда есть чем жертвовать, именно за тем я и преподношу вам этот амулет, — возразил Виллигут.

— А не жалко? — трогая пальцем острые верхушки амулета, спросил Вагнер.

— Знания всегда нуждаются в сохранении, а кроме вас мне их передать некому, — ответил маг, — вы единственный достойный его обладатель.

— Вы так рассуждаете, будто прощаетесь со мной, — произнес Отто.

— Возможно и так, — ответил Виллигут, — в скором времени я перейду в состояние чистого духа и буду руководить вашими действиями из других мест.

«Господи, неужели я когда-нибудь тоже так свихнусь», — подумал в тот миг Вагнер.

— Не простая штука, — взвешивая на руке подарок, произнес Отто, — мне, почему-то кажется, что его можно использовать как оружие.

— Вы правы, — согласился магистр, — и не только как оружие, но и как средство для пыток. Да будет вам известно, когда человеку причиняют физические страдания, выделяется очень много энергии. Согласитесь, неплохая альтернатива для восполнения сил, если ты умеешь эту энергию принять.

А представьте, если причинить боль сотне, тысяче человек… Вот именно. Я думаю, дальше вам не стоит объяснять, и так все понятно.

— Как конкретно пользоваться амулетом? — поинтересовался Вагнер.

— Достаточно воткнуть его жертве в солнечное сплетение коротким лучом, чтобы длинные вошли в тело лишь наполовину. Особые воздействия на нервные окончания вызывают неимоверные, но не связанные с потерей сознания страдания. А это именно то, что нам нужно.

— Все понятно, учитель, — кивнул головой Вагнер, — но, как я понимаю, это не главное качество амулета.

— Конечно же, нет, — ответил глава «Черного ордена», — я думал, вы продолжите иронизировать. Например, скажете, что амулетом удобно пользоваться в качестве отмычки или средства для нарезки салями, но у вас хватило здравомыслия этого не делать. Кстати, для этих целей он вполне пригоден, и в случае надобности будет весомым подспорьем и в других бытовых мелочах. Но для того, чтобы использовать амулет по его прямому назначению, придется приложить некоторые усилия… впрочем, хватит толочь воду в ступе. Слушайте и запоминайте…

…Этот камень, который так привлек ваше внимание, называется электролит. Вы врядли найдете его в справочниках по минералогии, а тем более нечто близкое к нему по химическом составу. Легче разыскать точную его копию, вернее часть, когда-то являвшуюся одним целым. Вам что-нибудь известно о Кристалле Шамбалы?

— Очень мало, — соврал Вагнер, разглядывая и поглаживая кристалл. Он погрузился в свои мысли, позволив Виллигуту поупражняться в пересказывании истории, о которой спустя пару лет писали все европейские газеты.

«…По некоторым данным кристалл представляет собой физическую материю ядра планеты Сириус. Около двадцати миллионов лет назад, камень был транспортирован на Землю и представлял собой сложное геометрическое тело со 144 ООО граней. Каждая из них связана с определенной звездой, принимавшей участие в формировании нашей планеты, которые и до сих пор транслируют необходимую для жизни энергию. Со временем камень был распилен на 144 части, три из которых — наибольшие — находятся в особых, самых энергетически мощных частях планеты. Основная часть — в Тибетской Шамбале, другая — на дне озера Титикака, третья интегрирована в Камень Кааба в Мекке…»

— Махатмы Шамбалы в течение всей земной истории посылали части Кристалла самым достойным людям человечества: Платону, Соломону Мудрому (он носил его в своем перстне), Сенеке, Королю Артуру, средневековому графу Сен-Жермену, Дж. Вашингтону, — с упоением продолжал Виллигут. — Не обошли вниманием и вашего покорного слугу. На протяжении веков камень является священной реликвией и моего славного рода, и с давних времен он вкраплен кем-то из пращуров в амулет. С некоторых пор Кристалл утерял свой изначальный блеск, а все из-за того, что имеет свойство абсорбировать человеческие грехи, начиная с самых древних и заканчивая главным злом двадцатого века — коммунизмом…

— Абсорбция — великая сила, — произнес Вагнер, — но нам-то от этого какой толк?

— Не торопитесь, я еще не закончил, — продолжил Виллигут. — Кристалл Шамбалы обладает феноменальными характеристиками: при физическом контакте с ним высокодуховного человека происходит виброчастотный резонанс, после чего он может получить в дар сверхспособности, омолодиться и даже обрести физическое бессмертие.

— Я, конечно же, польщен, что вы считаете меня высокодуховным человеком, магистр, — не унимался Отто. — Но быть может, вы ошибаетесь, считая, что я достоин этого подарка. Скажите, откуда такая уверенность и на чем основано ваше убеждение?

— На предсказаниях самого амулета, дорогой друг, — голосом, не вызывающим сомнений, ответил Виллигут. — Держите, любите его, отныне он ваш. И знайте, что в вашей жизни сыграют роль другие, более весомые и могущественные камни. Да, да, камни!

…— Ой, 6… — прервала размышления Вагнера непонятная речь, — извините, профессор, о камень споткнулся. Профессор оторвался от своих мыслей и, обернувшись, вспомнил о спутнике. Генрих подпрыгивал на одной ноге и старательно изображал на лице боль.

— О камень, говорите? — задумался доктор, — это не камень, это булыжник. Настоящие камни, юноша, находятся у меня дома, подумал Вагнер, — и я тебе их непременно покажу, но только после того, как твоя история жизни не будет вызывать у меня никаких сомнений. И молись своему богу, чтобы там не оказалось неувязок, я и не таких китов гарпунил.

9

25 июня, наши дни. Несвиж

— Что ты, в самом деле… Я только крышку чуть-чуть повернула, — оправдывалась Аля, — там какие-то значки под звездочками появились…

— Больше так не делай, — смягчилась бабка. — Грех это. Обещаешь мне?

— Обещаю, — обиженно буркнула Алька.

— Вот и хорошо, а теперь давай отнесем подушки.

Вечером в гости заглянул Григорий, приходившийся Серафиме Ивановне племянником. Мать его, двоюродная сестра Алькиной бабки, умерла еще в молодости от воспаления легких, когда Гришке не было и десяти. Муж долго не горевал и уже через год женился на местной паненке, разбитной девке двадцати двух лет от роду, работавшей медсестрой в местной больнице. Мачеха в воспитании пасынка участия не принимала. В жизни ее больше интересовали тряпки, веселые вечеринки и кино. Так что можно сказать, что рос и воспитывался Гришка в доме Серафимы Ивановны. Был он нелюдимым, молчаливым и вообще странным, как внешностью, так и поведением. Сверстники его дразнили и измывались над ним как могли, часто жестоко. Григорий покорно сносил все унижения и никогда ни на кого не жаловался и не озлоблялся. Часами он мог просиживать на чердаке в маленьком полутемном чулане, где он оборудовал себе что-то вроде обсерватории, глядя в огромный немецкий морской бинокль на звезды. Все свои наблюдения он записывал в специальную тетрадь. За годы наблюдений таких тетрадей он исписал несколько десятков, и теперь они хранились в его комнате в специальном, сделанном из некрашеной фанеры шкафу под номерами. Разобраться в его записях никто никогда бы не смог, так как почерк Григория расшифровке совершенно не поддавался, о чем первой узнала его жена. Женился он скорее случайно, чем осознанно. Между двадцатью и двадцатью пятью годами был у него небольшой период просветления. Тогда же Гришка устроился на работу и стал ходить в местный клуб на танцы, где часто был бит не за дело, а просто так, потому что попался кому-то под горячую руку. Как-то, возвращаясь из клуба и будучи сильно навеселе, увидел он, как несколько пьяных парней пристают к девчонке. Время было позднее, на улице ни души. И тут случилось то, чего от него никто никогда не мог ожидать. Гришка одним рывком выдрав из забора штакетину, набросился на пацанов. Его сразу сбили с ног и стали методично избивать. Оказавшись на земле, Григорий уже не помышлял о геройстве. Когда парням надоело, они привязали его за ноги к забору и ушли посмеиваясь. Так бы он и висел до утра, истекая кровью, если бы не та, ради которой он бросился в драку. Ее звали Галя и была она на три года его младше. Галя отвязала избитого Гришку от забора и помогла ему добраться до дома. Там она смазала зеленкой ссадины, уложила в постель и пообещала, что утром обязательно навестит его. Слово свое она сдержала. Правда, Гришка о своих ночных подвигах почти ничего не помнил. Однако он нисколько не удивился, увидев утром на пороге дома улыбчивую скромную Галю.

Поженились они через полгода. Сам Гришка о женитьбе не помышлял. Инициатива принадлежала невесте. Соседи не переставали удивляться, что она в нем нашла. За глаза Гришку называли дураком, хотя дураком он вовсе не был. Свадьбу справили осенью и молодые стали жить у Григория. Отец его со своей паненкой к тому времени уже давно расстался по причине ее полной неспособности к семейной жизни. Он месяцами не появлялся дома, разъезжая с бригадой шабашников по всей Беларуси и даже забираясь далеко за Смоленск. Через год после свадьбы пришло известие из Витебской области, что Михаил Игнатьевич скончался в больнице г.п. Яновичи после тяжелой непродолжительной болезни. В заключении было написано — инфаркт. В тот год ему должно было исполниться пятьдесят шесть. После смерти отца Григорий запил. Он и раньше попивал, но тут совсем сорвался. С работы его выгнали, несмотря на уговоры родственников. Кому ж охота держать у себя пьяницу и прогульщика. Постепенно отвернулась и родня. Только Галя и Серафима Ивановна оставались рядом и, как могли, старались выдернуть его из пьяного болота. Однако ничего не помогало. Местная знахарка баба Ядя несколько раз заговаривала его, но спустя день-два Гришка снова напивался. Наконец на помощь был призван местный священник, отец Антоний, крепкий суровый мужик с густым басом и длинной седой бородой, в которой всегда можно было разглядеть несколько крупных хлебных крошек. Отец Антоний времени не терял и сразу взялся за дело. Целыми днями Гришка работал у него на подворье, а по ночам читал книги из библиотеки батюшки. Все уже думали, что Гришка образумился и пить бросил. Однако черти тоже не дремали. После полугодичных опытов отец Антоний плюнул и, накостыляв несчастному по шее от всей души, выгнал его с подворья. После этого Галя не выдержала и перебралась к родителям, а потом подала на развод. Гришка, это кажется, даже не заметил. С утра до вечера он лежал на кровати у себя в комнате, читал старые журналы «Техника молодежи» и «Вопросы философии» или смотрел в потолок, а вечером шел к магазину, где без труда находил собутыльников. Получив развод, Галя уехала в Минск. Спустя полгода она вышла там замуж.

Среди Гришкиных дружков-собутыльников были и такие, кто верил в истории о золоте Радзивиллов, которое по преданию сокрыто где-то в подземельях под замком. На всю жизнь хватит, говорили ему. Одни только Золотые Апостолы чего стоят. Постепенно Гришка втянулся, стал читать книги по истории, даже в Минск ездил. В его жизни появился новый смысл. Сокровища Радзивиллов целиком захватили его воображение. Он решил поставить поиски на научную основу и труды его увенчались успехом. Однажды он с дружками обнаружил засыпанный подземный ход, который мог вести к галерее, служившей тайником для княжеских сокровищ. Несколько ночей по очереди они копали, пробиваясь по колено в ледяной жиже вперед, навстречу неизвестному. Завал удалось преодолеть, и свет их фонарей уже выхватывал впереди низкие кирпичные своды уходящего в темноту коридора. Среди кирпичного щебня что-то сверкнуло. Григорий протянул руку пытаясь дотянуться до предмета, и в этот момент подпорка за его спиной предательски затрещала. Когда произошло обрушение, Гришка почувствовал, как сверху на него навалилась огромная масса, придавила, лишив возможности двигаться.

— Ааааааааааааа! Помогите! — закричал он изо всех сил, но ответом ему было лишь глухое эхо, метнувшееся где-то в темноте. Вот и все, молнией сверкнула мысль, и он потерял сознание. Впоследствии Гришка всех уверял, что сознание его не покидало, а лишь переместило его на какой-то иной уровень, где с ним разговаривал сам князь Радзивилл, который сказал ему, что, мол, ты, Григорий Михайлович, из княжеского рода и не пристало тебе ползать по подземельям.

Остальным повезло больше, и они смогли выбраться наверх. Спустя два часа Гришку откопали и вытащили вовремя подоспевшие бойцы МЧС. Приехала скорая.

— Надо бы его поскорее в больницу отправить, — сказал врач, ощупав костлявое тело кладоискателя. — Там сделают рентген и выведут его из состояния шока.

Пострадавшего, все еще сжимавшего в руке странный металлический амулет в форме шестиугольной звезды, с большим, отполированным до блеска камнем в середине, укутали в одеяло и, погрузив в скорую, отправили под вой сирены в городскую больницу. По дороге Гришка продолжал разговор с князем, требуя, чтобы тот представил ему неопровержимые доказательства его, Григория, княжеского происхождения, а так же открыл, где спрятал Золотых Апостолов. Что отвечал князь, так и осталось тайной, но по поведению пострадавшего было видно, что ответы его удов летворили.

В больнице быстро выяснилось, что внутренние органы не повреждены и все кости целы, чего никак нельзя было сказать о рассудке потерпевшего.

— Может, временное помутнение, а может, и навсегда, — сделал заключение психиатр. — Сейчас трудно сказать, он еще в шоке после пережитого. Вот пройдет некоторое время, там и видно будет.

Как бы там ни было, но случившееся явно пошло Гришке на пользу. Вскоре выяснилось, что вследствие пережитого стресса Григорий приобрел редкий и таинственный дар, который совершенно изменил его внутреннюю сущность. Еще в больнице он удивил всех своей способностью предсказывать события и угадывать карту, спрятанную на столе под газетой. Вокруг него сразу же образовался круг поклонников.

— Гриша, а какие сегодня на дежурной медсестре трусы? — спрашивал его, лежавший у окна сварщик Степан больше известный под кличкой Бурый. И тот убежденно отвечал:

— Простые белые с заштопанной дыркой на правой ягодице.

По палате проносился вздох восхищения.

— А лифчик? — не унимался Степан.

— Тоже белый, с узким кружевом и застежкой спереди, — ответствовал ясновидец. Убедиться в достоверности этого заявления мужики не могли, да и не пытались, по-детски поддаваясь его безапелляционности.

Кроме того, у Гришки открылась способность выводить людей из запоя и снимать боль одним лишь наложением рук. С тех пор у него началась новая жизнь, которую он принял как должное. Деньги у Гришки не переводились, так как поток страждущих не иссякал ни днем, ни ночью. За полгода он отстроил новый кирпичный дом, провел газ, установил на крыше спутниковую антенну и зажил, как говорили в округе, по-пански. Единственное, что его тяготило, так это отсутствие семьи. Однако будучи по натуре философом, Гришка считал, что все рано или поздно приходит к тому, кто умеет ждать.

Когда в дверь постучали, Серафима Ивановна как раз спустилась в подпол за баночкой варенья.

— Алька, открой! — крикнула она оттуда, — это, наверное, Гриша.

Григорию было чуть больше сорока. Редкие, чуть с сединой волосы были зачесаны назад, открывая высокий благородный лоб с большими залысинами с обеих сторон. Ранние морщины глубоко прорезали его узкое немного несимметричное лицо. Он улыбался, протягивая перед собой небольшой букетик полевых цветов, в котором торчала одинокая ромашка.

— Здравствуйте, — тихо произнес он, не решаясь войти в дом. — Это вам.

— Привет, — поздоровалась Алька. — Спасибо.

Она взяла протянутый ей букет и оглянулась в поисках, куда бы его пристроить.

— Заходи, Гриша, — сказала Серафима Ивановна, тяжело выбираясь из погреба. — Вот внучка моя, наконец, пожаловала. Помнишь ее?

Григорий кивнул, присаживаясь на край стула. Алька сразу же отметила про себя, что в его осанке есть что-то благородное.

— Студентка, в университете учится. Будет практиковаться в исполкоме нашем, — продолжала Серафима Ивановна, обтирая подолом банку с вареньем. — Ну, что стоишь? Проходи, садись за стол. Сейчас чай будем пить.

За чаем Григорий разговорился.

— Если потопление не остановить, мы все погибнем, — сразу же сообщил он. — Каждый год планета теплеет на один градус. Нетрудно догадаться, что будет лет через пятьдесят.

— Ну, и что там нас ждет? — спросила Алька, с интересом разглядывая родственника, чьи апокалипсические теории забавляли ее.

— Океаны закипят, — с горестным видом ответил Григорий. — Всю землю покроют пустыни, а растительность выгорит на корню. Все как в Евангелии от Иоанна.

— Читала я, — отмахнулась Алька. — Меня это не парит, так как мы не доживем.

— Мы — да, — убежденно согласился Григорий. — Но наши потомки — вполне.

— Вот пусть потомки и забивают себе голову этим бредом. Меня сейчас больше интересует, есть ли тут у вас хоть один приличный магазин, где можно купить акварельные краски. Да не дрянь какую-нибудь, а хорошие, импортные.

— А вам зачем? — удивился Григорий. — Живописью балуетесь?

Алька смерила его ироничным взглядом.

— Балуются онанизмом, а живописью увлекаются, — отрезала она.

— Аля! — воскликнула Серафима Ивановна. — Что ты такое говоришь?!

— Маслом тоже пишете? — снова задал вопрос Григорий, не обращая внимания на протесты родственницы.

— И маслом, и углем, и акварелью, и даже помадой на зеркале, — гордо заявила Алъка. — Думаю выбраться на этюды дня через два. Еще в Минске мечтала сделать несколько набросков замка.

— Что ж, это дело хорошее, — задумчиво произнес Григорий. И вдруг, просияв взглядом, спросил: — А портрет сможете для меня написать?

— Портрет? — растерялась Алька. — Ваш?

— Мой, — скромно опустив глаза, подтвердил Григорий. — Если можно, в костюме восемнадцатого века.

— А у вас что, и костюм есть?

— Нет, костюма нет, но есть портрет, с которого я бы хотел сделать копию.

— Ну, хорошо, — согласилась Алька. — Только краски и холст за ваш счет, иначе не возьмусь, — тут же предупредила она.

Он поспешно заверил ее, что все оплатит.

— Есть только одна просьба, — обратился он к Серафиме Ивановне.

— Что, Гриша? — откликнулась та.

— Ладанку не дадите? Хочу, чтобы Алевтина меня с ней писала.

Повисла напряженная пауза. Видимо, просьба застала Серафиму Ивановну врасплох. Она нервно перебирала в пальцах край скатерти.

Григорий деликатно кашлянул в кулак.

— Нет, Гриша, ты извини, но ладанку я тебе не дам.

— Да ладно, я и по памяти могу, — успокоила родственника Алька. — Сделаю эскиз в карандаше и потом допишу. Тоже мне сложность… Лучше расскажите, что там за убийство у вас приключилось. Мне Виктор сказал, — пояснила она, заметив удивленный взгляд Григория. — Вы-то о нем как узнали?

— Ну, вот еще! — замахала руками Серафима Ивановна. — Только про убийство нам и не хватало. Нашла о чем спрашивать, — прикрикнула она на внучку.

— Я накануне сон видел, — вдруг громко сказал Григорий. — А еще предчувствие было.

— И все? — разочарованно протянула Алька. — А, правда, что этот человек знал, где спрятаны Золотые Апостолы?

10

10 мая 1942 г. Дрезден

С резидентом советской разведки Генрих встретился неожиданно в Дрездене в местечке под названием Цвингер — одном из самых красивейших мест в городе. Цвингером в древности называли часть крепости между наружной и внутренней стенами строения. Название прижилось, и с тех пор в комплексе из четырех зданий расположились всевозможные музеи, самым известным из которых, безусловно, была Дрезденская картинная галерея.

Сотрудники разведки не верят в случайность встреч, но это была та самая редкая комическая ситуация, когда сомневаться в случайности не было особой необходимости. И не такое в работе бывало! Генрих, впервые, будучи в Дрездене по коммерческим делам, не упустил возможности пополнить свой культурный багаж. Когда еще доведется лицезреть достопримечательности барокко столицы Саксонии, прогуляться по ее старинным улочкам, в честь которых в немецкой литературе Дрезден получил название Флоренция на Эльбе.

Луиджи Корелли, высокопоставленный сотрудник итальянского посольства в Германии, запланированная встреча с которым предстояла через два дня в Берлине, не стал корчить из себя незнакомца, столкнувшись с Генрихом лицом к лицу у здания государственной оперы Земпера. Зачем разыгрывать из себя случайных прохожих, когда многочисленное окружение обоих, включая спецслужбы, достаточно осведомлено об их приятельских отношениях. Вокруг могли находиться и «случайные» соглядатаи, которые незамедлительно бы доложили куда следует о том, что Луиджи Корелли и Генрих Штраубе, не узнав друг друга, разошлись, как в море корабли.

— Какими судьбами, дорогой Генрих!? — выказал свое радостное удивление дипломат. Корелли развел руками и поправил узел на галстуке, — вот уж не ожидал встретить тебя здесь? Хотя чему удивляться, зная вашу любовь к искусству и архитектуре итальянского стиля. Вы здесь по коммерческим делам?

— Угадали, дон Луиджи, семейный бизнес развернулся не на шутку, вот и приходится крутиться, как белка в колесе. Сегодня здесь, завтра там… Но в этом есть, как видите, и свои плюсы. Чудесно, знаете ли, когда удается совмещать приятное с полезным.

Встреча закончилась посещением небольшого ресторанчика, неподалеку от площади, где за обедом не было произнесено ни слова о предстоящей встрече и профессиональных делах.

* * *

Запланированный контакт с работником итальянского МИДа Луиджи Корелли, одновременно являвшимся кадровым офицером советской контрразведки в звании полковника и одним из заместителей резидента по агентурной работе, состоялся чуть позже, на приеме по случаю годовщины открытия нового здания итальянского посольства в Берлине.

По своему интерьеру посольство Италии напоминало музей. Стены зала для торжественных приемов были украшены холстами знаменитых мастеров живописи, начиная с потускневших полотен эпохи Возрождения, заканчивая ярким постимпрессионизмом. На подставки под золочеными канделябрами, на отполированный до блеска паркет отбрасывала тени бронзовая и мраморная пластика.

— Согласитесь, Генрих, Караваджо прекрасен, — послышался сзади голос резидента.

— Как и многое другое, собранное здесь, — обернувшись, ответил Генрих, — похоже, что ваше правительство не поскупилось на убранство, решив устроить в центре Берлина еще один музей живописи.

— А почему бы нет, дорогой Генрих, — согласился Корелли, — кстати, вы что-нибудь слышали о таком живописце, как Якало Дзукки? Его картина “Купание Бетшебы” с некоторых пор украшает стены моего рабочего кабинета. Не желаете взглянуть?

— С удовольствием, сеньор Корелли, — согласился Генрих и, прихватив с собой бокал с шампанским, проследовал за дипломатом.

— Ну как прошло знакомство? — расположившись в кресле для приема гостей, поинтересовался Корелли.

— Как нельзя лучше, — ответил устроившийся напротив Генрих, — объект проявил заинтересованность, и в скором времени мы отбываем в маленький городок под названием Несвиж с пока неясной до конца миссией. Вагнер скрытен и осторожен. С ним нужно держать ухо востро и не задавать лишних вопросов. Он достаточно молчалив и не склонен к лишней болтовне. Что о нем известно? Мне нужна полная информация по объекту.

Кабинет Луиджи Корелли представлял собой идеальное место для подобных встреч. Он был оборудован по последнему слову техники, и снабжен специальной, подавляющей любое прослушивание системой. Напротив окна произрастал огромный платан, своей листвой защищающий его владельца от возможных наблюдений через оптику с чердачных помещений соседних домов. Специалистов читать по губам у противника хватало.

Генрих быстро просмотрел папку с материалом по Отто Вагнеру. Получил пароли для связи с советской агентурой в Несвиже, получил дополнительные инструкции. В конце встречи он позволил себе поинтересоваться насчет персоны Бекетова:

— Скажите, этот Бекетов на самом деле ученый? Мне кажется, что он более силен в области психиатрии и гипноза, нежели в дрессировке мух. Достаточно красиво обустроил знакомство, вот только жаль старика-профессора.

— Издержки профессии, — грустно улыбнулся Корелли, — пусть Кляйн покоится с миром. Мало ли что могло случиться, попади он в руки гестапо. Уж очень он был поперек горла Вагнеру. Кстати, в ближайшее время вам предстоит пару встреч с Бекетовым. Так сказать, небольшое обучение в процессе работы… Ладно, Генрих, нам уже пора поспешить к гостям. Прошу, — дипломат запер дело Отто Вагнера в сейф, выключил в кабинете свет и распахнул перед Генрихом двери в коридор. — Кстати, Вагнер интересовался вашей легендой?

— Безусловно, — ответил Генрих, — было видно, что он и так с ней досконально знаком, но пришлось слово в слово все пересказать. Пока все идет по плану.

— Вы же знаете, Генрих, — грустно улыбнулся Корелли, — что в нашем деле, когда все идет по плану, это не всегда хорошо.

— Согласен с вами, у меня данное обстоятельство тоже вызывает тревогу, — согласился Генрих.

11

25 июня, наши дни. Несвиж

Алька с Григорием прошли по едва приметной тропинке через тот самый запущенный сад, который был виден из окна мансарды, и оказались на крыльце Гришиного дома. Двор был вымощен новой плиткой. По периметру его окружала живая изгородь, из которой со стороны улицы выглядывали острые пики дорогой кованой ограды. Сам дом был похож на маленький замок. Над одним из углов возвышалась небольшая башенка с высоким узким окном, украшенная сверху флюгером в виде дракона с закинутым на спину хвостом.

— Там мой кабинет, — пояснил Григорий, перехватив ее взгляд.

— Симпатичный домишко, — восхищенно прошептала Алька, продолжая оглядываться по сторонам. — И вы в нем один живете?

— Один, — подтвердил хозяин, отпирая массивную дубовую дверь, за которой открылись полутемный, отделанный деревом холл и уходящая наверх украшенная резьбой лестница. — Настоящий философ должен жить один, — улыбнулся он, приглашая Алю жестом проследовать внутрь.

Внутри дом показался ей больше, чем снаружи. На стенах висели портреты польских дворян в камзолах по моде XVIII века, пахло нагретым деревом и чабрецом, пучки которого можно было заметить в разных уголках дома. Один даже оказался засунутым за портрет молодого шляхтича в синем мундире по моде восемнадцатого века, который висел в кабинете на самом видном месте.

— Это Доминик Радзивилл, — пояснил хозяин, заметив ее взгляд. — Он погиб в битве под Ганау осенью 1813 года. Именно с его именем связана одна из главных тайн рода Радзивиллов и нашего замка.

Альке показалось, что Григорий сказал «нашего» так, словно замок принадлежал их семье.

— Вы с ним чем-то похожи, — сказала она, продолжая рассматривать портрет. — Вот и лоб, и глаза…

— Я бы хотел, чтобы вы взяли за образец именно этот портрет. Сможете?

— Постараюсь. Только у меня тут ничего нет, — напомнила она. — Нужен холст, краски, подрамник, кисти…

— Я все куплю, — сказал он, опуская портьеру. — Завтра же.

Алька перевела взгляд на другую стену. Там висела большая черно-белая фотография молодой женщины в белом платье с наброшенным на плечи платком.

— Ваша жена? — спросила она.

Григорий глянул поверх плеча.

— Мать.

Пока Григорий искал в другой комнате альбомы с репродукциями картин, которые могли бы пригодиться Альке в работе над портретом, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, она с любопытством рассматривала лежавшие на столе книги и предметы. Были здесь: история Речи Посполитой на польском, история войны 1812 года, репринтное издание Воспоминаний Теобальда, затрепанный словарь польского языка и толстый старинный том в массивной кожаной обложке с засаленной матерчатой закладкой между страниц. Она попыталась разобрать золотое тиснение на корешке, но так и не смогла. Сверху россыпью лежали распечатки статей и несколько пожелтевших вырезок из газет, скрепленных между собой большой ржавой скрепкой. Над столом, под книжной полкой, был прикреплен большой лист ватмана с искусно нарисованным на нем генеалогическим древом Радзивиллов. В верхнем правом углу листа можно было разглядеть карандашный рисунок, изображавший профиль человека, в котором нельзя было не узнать хозяина дома. Наконец, Григорий положил перед ней стопку альбомов и, придвинув поближе настольную лампу, сел рядом на обтянутый вишневой кожей низкий табурет.

Просмотрев альбомы и выслушав подробный рассказ Григория о польской живописи XVII–XIX веков, Алька заметила, что работа над портретом может занять недели две и даже больше.

— Я не тороплю, — согласился он. — Пишите столько, сколько считаете нужным.

В это время стоявший на столе ноутбук тихонько пискнул, известив своего хозяина, что получено письмо. Григорий извинился и тронул дремавшую на коврике мышь, чтобы открыть и прочитать сообщение.

— Это мой польский знакомый, — наконец отрываясь от компьютера, сообщил он, видимо довольный полученной новостью. — Он помогает мне в некоторых моих исследованиях. Глубоко образованный человек, доктор богословия, преподаватель Папской Академии Наук в Кракове.

— А что за исследования? — спросила заинтригованная Алька.

— Об этом — потом, — ответил Григорий.

— Вот так всегда, — обиделась она. — На самом интересном месте… Как портрет, так напиши, Алевтина, а как рассказать, так потом.

— Ну, хорошо, — сдался он. — Только обещайте, что это останется между нами, и даже бабке Серафиме — ни слова.

— Клянусь, — тут же выпалила Алька. — Если надо, могу даже на крови поклясться, только лучше без этого. У меня от одного вида крови голова кружится.

Он снова подсел к ней и задумался. Она ждала, не решаясь заговорить первой, чтобы не спугнуть дух витавшей в воздухе тайны. В наступившей тишине было слышно, как где-то под абажуром лампы бьется одинокий ночной мотылек.

— Конечно, вы знаете, что Радзивиллы — это старинный княжеский род, история которого насчитывает уже не одну сотню лет и тесно переплетается с историей нескольких государств, игравших в разное время ведущие роли на европейской политической сцене?

Алька только кивнула. По выражению ее лица было понятно, что она заинтригована.

— Доподлинно известно, что родоначальником этого рода был литовский князь Радзивилл, принявший христианство в XV веке и крещеный под именем Николая. Свое же языческое имя он оставил в качестве фамилии, полагая очевидно, что таким образом сохраняет мистическую связь с предками, культ которых был традиционно силен в литовских землях. Пришло время, и Николай I Радзивилл скончался, оставив после себя законных наследников, которые впоследствии и образовали две новые ветви на генеалогическом древе рода. Вскоре, кажется, в 1518 году, внуку Николая I, Радзивилла Николаю III, за большие заслуги перед католической церковью был пожалован титул князя Священной Римской империи. Титул не был наследственным и не мог передаваться от отца к сыну. Однако уже в 1547 году этот титул, благодаря неустанной деятельности Радзивиллов во имя Церкви и Великого Княжества Литовского, которое стало надежным оплотом католицизма в этих землях, был распространен на всю фамилию.

Тут Григорий сделал небольшую паузу, чтобы переместиться на диван. Его, похоже, смущала близость Альки, и потому он чувствовал себя неловко.

— Итак, — продолжал он, — к XVII веку род Радзивиллов превратился в один из могущественных европейских родов, из которого вышли известные политические и военные деятели, короли, дипломаты и даже служители церкви. Он распался на три ветви и процветал вплоть до начала XIX века, когда, собственно, и началось его постепенное угасание. Отчасти это было связано с военно-политическими событиями того времени, отчасти — с другими обстоятельствами, на подробном описании которых я не буду сегодня останавливаться.

— Так это исторические исследования? — все же не удержалась Алька от вопроса.

— Скорее, генеалогические, — уточнил Григорий. — Дело в том, что существует некоторая неясность в некоторых линиях. Они как бы обрываются, не оставляя никаких видимых продолжений, что, само собой, маловероятно. Я думаю, что некоторые из этих линий продолжаются, и их изучение может открыть нам много интересного.

— Например?! — воскликнула Алька. — Я страсть как люблю семейные тайны!

Григорий встал и нервно заходил по комнате.

— Например, вполне может оказаться, что мы с вами являемся прямыми потомками рода Радзивиллов, так сказать, утерянным коленом. Тоже в известном смысле семейная тайна.

— Вы это серьезно? — удивилась Аля.

— Вполне, — отвечал он, останавливаясь перед ней со скрещенными на груди руками. — Мне пока не хватает кое-каких доказательств, но в целом картина уже ясна.

— И где взять эти доказательства?

— В архивах Ватикана! В этом мне помогает как раз тот самый человек, от которого я только что получил мэйл. Уже на этой неделе он будет в Несвиже и сможет передать мне кое-какие документы. Кстати, он пишет книгу о Радзивиллах, точнее, о епископе Краковском Юрии Радзивилле. Мы с ним регулярно обмениваемся мнениями.

Алька хотела что-то спросить, но в этот момент с улицы донесся мелодичный перезвон колокольчика, который она видела над калиткой.

— Кого это там принесло в такое время? — удивился хозяин дома.

Пока Григория не было, Аля подошла к столу и заглянула в монитор. Письмо от поляка все еще было открыто, но так как оно было написано по-польски, она не поняла ни слова. Единственное, что смогла прочитать, было имя отправителя — Ежи Бронивецкий.

— Здравствуйте, — услышала она за спиной чей-то глухой неприятный голос.

Гость оказался высоким плечистым человеком в заношенном пыльном костюме. В руке он держал коричневый кожаный портфель, ручка которого была обмотана синей изоляционной лентой. Незнакомец в нерешительности остановился на пороге комнаты.

— Поговорить надо, — сказал он, мотнув головой в сторону двери.

— Надолго? — спросил Григорий.

— Минут на десять…

— Говори здесь.

Незнакомец обиженно хмыкнул, после чего откашлявшись в кулак, сказал, что чужие уши ему не нужны.

— Алевтина — моя родственница и вовсе не чужая, — обиделся Григорий. — У меня от нее секретов нет.

— Поздно уже, я пойду, — засобиралась Аля. — А вы тут без меня поговорите.

— Нет, подождите, — опередил ее Григорий. — Не уходите, ведь мы еще не договорили. — Он сердито глянул на незваного гостя. — Чего тебе, Франц? Говори или уходи. Видишь, я занят. Человек из Минска приехал, сто лет не виделись, а ты тут со своими секретами…

— Хорошо, — сдался гость и полез в портфель.

Алька снова присела.

— Вот посмотри, что тут написано, — сказал Франц, доставая из портфеля кусок плоского камня с ладонь величиной.

Где-то на другой стороне улицы завыла собака. Лампочка в настольной лампе мигнула и погасла.

— Ах, черт… — ругнулся Григорий. — Только же новую вкрутил…

Он достал из ящика большую, оправленную в дерево лупу и принялся рассматривать артефакт. Несколько минут прошло в напряженном молчании.

— Ну, что? — спросил гость. — Что-нибудь скажешь?

Григорий ничего не ответил. Он продолжал разглядывать камень, поворачивая его из стороны в сторону. Вдруг Аля почувствовала, как лицо ее обдало холодом, словно кто-то вошел в дом с мороза и не закрыл за собой входную дверь. Не успела она удивиться, как камень в руке Григория засветился слабым зеленоватым светом. Какие-то тени пробежали по стенам. Гость от неожиданности уронил портфель, который упал на пол с глухим звуком. У всех заложило уши.

— Что это?! — заорал Франц, отступая из комнаты.

12

10 января 1908. Вена

История Генриха, многократно проверенная спецслужбами рейха, хранилась в архивах и была известна узкому кругу людей, в том числе и доктору Вагнеру, досконально изучившему материал сразу же после знакомства с племянником четы Штраубе. Своими корнями она уходила в дореволюционное российское прошлое, в двадцатые годы там же трагически развивалась и счастливо заканчивалась в 30-е на немецкой земле.

Браки между европейскими коронованными особами, не говоря уже о мелком дворянстве и прочей безродной интеллигенции — довольно-таки распространенное явление в конце девятнадцатого века. Эта участь не обошла стороной и молодого барона Вильгельма фон Штраубе, удосужившегося по уши влюбиться в Анну Алабышеву, семнадцатилетнюю ангельскую особу русских княжеских кровей. Точнее сказать, барон влюбился сразу в двух ангелочков, расположившихся в партере Венской оперы. Ангелы-близнецы, были настолько неотличимы друг от друга, что все четыре действия оперы, (а это был его любимый «Фауст»), Вильгельм не обронил в сторону сцены не единого взгляда. Свесив голову с балкона и разинув рот, барон изучал небесных созданий, теряясь в выборе. Вот она, любовь, вот оно ни с чем несравнимое внезапно возникшее чувство радости в сердце и переднем отделе тазовой области. Это скороспелое помешательство! Эта блаженная сладострастная неизвестность! Расплывшись в счастливой улыбке сытого полугодовалого младенца, чуть не роняя в партер слюни, под ариозо Фауста «О, небо! Вот она», барон наслаждался неизведанным доселе состоянием… Он приметил близняшек еще до начала представления, когда благородные девицы, о чем-то воркуя между собой, проследовали по центральному проходу к своим местам. Было очевидно — молодые дамы прекрасно осознавали тот факт, что являются магнитом для взглядов мужской составляющей публики и раздражителем ревности для их спутниц.

К концу четвертого действия к барону присоединился его спутник — дальний кузен Клаус, обладатель такой же, как и у барона фамилии, только без приставки «фон», которая, как объясняли Вильгельму еще в детстве, по большому счету, ничего не значила. Приставка, каким-то образом отличавшая родовую немецкую аристократию от придуманного в 16 веке кайзером Карле Пятом дворянства, на теплые межродовые отношения никак не влияла, а после окончания Первой мировой войны вообще была конституционно упразднена.

Девицы-близнецы Анна и Елизавета, дочери князя Ивана Юрьевича Алабышева, в тот самый день впервые явили себя перед европейской светской публикой. До этого часа молодые княжны прошли восьмилетний элитарный курс обучения в Смольном институте — женской кузнице благородных кадров для императорского двора, основанном еще царицей Екатериной в 1746 году.

Великая немка мечтала видеть будущее России построенным по законам «разума» и «порядка», считая выполнение сей задачи достойным деянием просвещенного монарха. Новое государство нуждается в новом благородном, добродетельном и способном к созиданию гражданине, считала императрица, а выполнить задачу простыми указами и законами она полагала невозможным. Нужно было сначала воспитать воспитателей. А кто же будет воспитывать нового человека? Ответ прост и естественен: прежде всего — матери будущих граждан.

Годы, проведенные в Смольном, превратили сестер Алабышевых в истинные образцы физического и психического здоровья, интеллекта и христианской добродетели. И вот теперь, впервые выйдя в свет, они совсем не пугались той негативной действительности, от которой их так долго защищали стены закрытого учебного заведения. Алгоритмы стрессоустойчивости, заложенные в головы девиц элитарной профессурой, позволяли молодым княжнам с легкостью выходить из любых ситуаций и пропускать мимо своего сформировавшегося сознания иногда все же предстающую перед их взором омерзительную реальность.

Занятия спортом, почти монашеский образ жизни и относительная изоляция от внешнего мира и мужской среды (старички-преподаватели не в счет) немного помогли княжнам преодолеть муки полового созревания, но природу не обманешь. Отныне их души и сердца были готовы к любви, а крепкие тела идеальных форм жаждали плотских радостей.

— Лиза, — не поднимая глаз и никоим образом не указывая в сторону ополоумевших наблюдателей, сквозь зубы, почти не шевеля губами, спросила Анна сестру, — тебе не кажется, что эти два немецких юнкера сейчас свалятся с балкона?

— Не думаю. Скорей всего, они плавно, как херувимы, спланируют вниз на крыльях любви и погладят нас своим белым оперением, — так же, не удостоив взглядом кузенов Штраубе, холодно заметила Елизавета. — Интересно знать, как ты определила, что они немцы?

— По форме черепа, — серьезно ответила Анна.

Девицы одновременно ухмыльнулись, оценивая тонкую иронию друг друга. Случись разговор в иной обстановке, они, скорей всего, залились бы звонким смехом и продолжили перемывать косточки своим неожиданным воздыхателям, но позволить подобные вольности в здании Венской оперы не позволяло воспитание. Елизавета знала, что слово «юнкер» имеет германские корни, поэтому ее весьма рассмешило определение сестры. Первоначально это слово трактавалось как «молодой барин», происходя от устойчивого позднесредневекового Junger Негг, букваль-но — «молодой господин». Многие обедневшие юнкера были вынуждены служить солдатами и наемниками, но этим двоим настырным молодым господам было явно не знакомо такое горькое понятие, как материальная нужда.

— Вилли, — ткнув кузена локтем в бок, прошептал Клаус, — ты думаешь о том же, что и я?

— Думаю, да, Клаус. Уверен, что горькая судьба бедной Маргариты, в данный момент тебя волнует так же мало, как и меня, — на секунду придя в себя от наваждения и впервые бросив взгляд на сцену, ответил Вильгельм.

— И ты, так же как и я влюблен в обеих? — разволновался Клаус.

— Именно так, — прокричал взволнованный барон Вильгельм, от чего хор и музыканты в оркестровой яме сбились в финальном терцете под застольную песню Фауста.

Движимые провидением Господним и единым любовным устремлением души молодых сердец Вилли и Клауса были представлены по всем правилам придворного этикета на балу в небольшом замке четы Штраубе под Дрезденом. Состоящий на службе баронов секретарь, деликатно организовал встречу, не обнаружив особых препятствий, а даже удивившись содействию присматривающего за княжнами верного, но корыстного коллеги.

— Я, конечно, могу ввиду чрезвычайных обстоятельств изменить график пребывания вверенных мне на попечение особ, но извините, что подумают наши друзья в Париже и Лондоне и, не дай Бог, в Копенгагене, опоздай мы хоть на день, — уповал перед лицом секретаря приставленный к девушкам, как Дубровский к Маше, гувернер по имени Блюм. — Да и скромный бюджет нашего турне по Европе оставляет желать лучшего. Девицы, знаете ли, хоть и княжеского, но все же, не очень богатого рода.

— А не еврей ли вы, господин, Блюм? — услышав доводы попечителя, первым делом поинтересовался штраубовский порученец. На что Блюм уверил его в своем русском происхождении и странной особенности решать вопросы по-еврейски.

Связавшись с бароном Вилли по телефону, секретарь получил добро на удовлетворение корыстных интересов Блюма. Экая мелочь — прозвучал ответ. Озвученная сумма была немедленно передана Блюму вместе с приглашением на званый вечер, и на следующий день княжны выехали скорым поездом в Дрезден.

Как бы ни хитрил Блюм, но полученные средства действительно пошли в общую копилку. Долгие годы преданный князю Ивану Юрьевичу управленец, с детства воспитывающий и души не чаявший в Анне и Елизавете, делал все, чтобы хоть как-то вписаться, а по возможности и пополнить скромный, выделенный на путешествие бюджет. На банковский счет поступившей в Смольный девицы клалась небольшая сумма денег, которая, благодаря процентной прибыли за годы обучения, и составляла невеликое приданое выпускницы, и его в аккурат хватало на традиционное путешествие по Европе. Ну а там — как повезет. В довесок к приданному после окончания института за особые заслуги Анне и Елизавете были пожалованы шифры — металлические вензеля царствующей императрицы — знак особой заслуги, носившийся на левом плече, на банте из белой в цветную полоску ленты.

Девицы весьма обрадовались приглашению, расцеловали старика Блюма в обе щеки, и даже вовлекли в маленький импровизированный хоровод. Затем они убежали к себе в комнату готовиться к балу. Предстояло продумать прически, макияж, подобрать наряды и украшения к ним, не позабыв о шрифтах императрицы.

В скором времени знакомство увенчалось успехом. Так же быстро, в один день, состоялись и две свадьбы с венчанием в православном соборе. В качестве приглашенных сторон присутствовали немногочисленная богатая немецкая родня, и небогатая, но гордая российская княжеская.

Критерии выбора спутниц жизни остались в тайне. Ну как выбрать среди двух одинаковых бриллиантов тот, что лучше? Злые языки поговаривали, что кузены решили вопрос при помощи простого жребия, вроде подбрасывания монетки.

Анна, которой в супруги достался барон Вильгельм фон Штраубе, уехала с мужем в Германию, а Клаус Штраубе из одному ему ведомых побуждений остался с Елизаветой в России. Молодой меценат решил основать под Тулой деревообрабатывающее производство, запустить его, что дало бы повод княжескому роду Елизаветы не испытывать в будущем материальной нужды. Предпринимательский опыт у Клауса имелся большой, поэтому он нисколько не сомневался в успехе мероприятия.

В скором времени в семье Клауса и Елизаветы на свет появился ребенок, которого по согласию сторон назвали Генрих, но крестили по православному обряду, чему католик Штраубе не придавал особого значения.

Вильгельм же с Анной, как ни старались долгое время произвести на свет потомство, так у них ничего и не вышло. Поэтому вся та нерастраченная сыновняя любовь, которая могла быть предана их ребенку, доставалась Генриху во время становившихся все более и более редкими визитов супружеских пар друг к другу. Ребенка одаривали лучшими игрушками и одевали в новинки от лучших европейских кутюрье.

Непонятно, что удерживало Клауса от возвращения на родину во время лихолетья Первой мировой и последовавшей за ней Октябрьской революции. Скорее болезнь стареющего и увядающего на глазах князя Алабышева, а быть может фабрика, в которую было вложено так много сил и средств, а может даже и любовь к России, ставшей для Клауса вторым домом. Сейчас уже трудно об этом судить, но то, что связь с родственниками прервалась в 21 году, наводила семью фон Штраубе на самые грустные мысли. Рассказы эмигрантов, успевших вырваться из охваченной Гражданской войной России, расстрел царя Николая, репрессии над дворянством и интеллигенцией не вызывали сомнений в том, что случилась беда.

Заведя связи в русских эмигрантских кругах по всей Европе, Вильгельм с Анной пытались выудить хоть какую-то информацию о своих родственниках, но какой-либо конкретики раздобыть не получалось. Одни поговаривали об акции ЧК по уничтожению тамбовского дворянства, другие вроде видели княгиню на пароходе, следующем из Крыма в Стамбул. В общем — одни слухи, не подтвержденные доказательствами.

Поиски, продолжавшиеся более двух десятилетий, не остались в тайне от советской разведки. Неожиданно они увенчались успехом, когда перед глазами уже было отчаявшихся супругов фон Штраубе, предстал Генрих с рассказом о трагической истории своей семьи и злоключениях, преследовавших его все эти годы. В доказательство своих слов племянник предоставил часть уцелевшего семейного архива с письмами и фотографиями, и вложил в руки тетушки металлический вензель Смольного института, на котором сзади иголкой рукой Елизаветы была выцарапана буква «Е» с целью не путать ее регалию с регалией Анниной.

Далее последовал рассказ Генриха о его мытарствах чуть ли не по всему земному шару, начиная от Шанхая и Тибета, заканчивая Бухарестом и Женевой, подтвержденный фотографиями на фоне исторических достопримечательностей посещенных стран, поддельным румынским и просроченным паспортом Нансена. По словам Генриха, его дед, старый князь Иван Юрьевич скончался и похоронен неподалеку от их родового поместья под Тамбовом за несколько месяцев до того страшного дня, как за его родителями приехала машина с чекистами и увезла их в неизвестном направлении. За этой картиной они наблюдали вместе с Блюмом с чердака псарни, куда старик, пользуясь каким-то шестым чувством, успел спрятать мальчика и укрыться сам.

— Вот и все, малыш, — роняя слезы на голову Генриха, приговаривал Блюм. — Нет больше России. Бог отвернулся от нее.

Долгий путь с отступающей армией адмирала Колчака закончился для беженцев в Шанхае, куда они прибыли с остатками Сибирской флотилии под командованием адмирала Старка. В скором времени старик Блюм скончался от воспаления легких, а сам Генрих долгое время окормлялся в русской православной миссии и подрабатывал в порту на разгрузке рыболовецких суденышек. Найти работу в порту Генриху позволило знание английского языка, на котором он, благодаря стараниям матушки и старика Блюма, болтал не хуже чем на родных русском и немецком. Другим эмигрантам, не владеющим языками, найти работу было во сто крат сложней. Ситуация с паспортным режимом в Китае сложилась не простой. Консульские отношения с Россией были порваны, и в мгновение ока все русские оказались лицами без гражданства. Именно поэтому в Шанхае, который в то время был свободным портом и для поселения там не требовались виза или вид на жительство, образовалась большая русская диаспора, которая уже к середине тридцатых годов превратилась в культурную и экономически развитую социальную структуру.

Работать приходилось много, но Генрих не терял времени даром. Благодаря своим способностям он быстро выучил китайский язык, что позволило ему не только изучить китайскую историю и культуру, но и со временем освоить боевые искусства в одном из закрытых китайских монастырей.

Часть своей истории Генрих рассказал во время первой встречи со своими родственниками, и, сославшись на дикую усталость, принялся зевать, намекая на то, что о своих дальнейших приключениях он расскажет завтра, а сейчас неплохо бы и выспаться.

— О боже, Вилли, я уже и не надеялась, что когда-нибудь встречу кого-либо из наших дорогих родных, — сдерживая слезы, обняла Анна супруга. — Ты знаешь, я видела вещий сон. Но только не рассказывала тебе о нем. В том сне Анна и Клаус прощались с нами. Был там и наш добрый старина Блюм, вечная ему память. Они все стояли почему-то босые на пригорке в лучах заходящего солнца, а потом помахали мне рукой и медленно так скрылись, опустившись за горизонт с последними лучами. Генриха не было среди них, что вселяло надежду, что он жив. А тебе, дорогой Вилли, снятся вещие сны?

— Да, конечно же, милая Анна, я тоже видел в своих снах нечто подобное, — соврав, успокоил жену Вильгельм, которому сны вообще никогда не снились, не говоря о вещих.

— Лиза, бедная, Лиза, — целуя и прижимая холодный металлический вензель Смольного института к горячим от слез глазам, прошептала Анна и удалилась к себе в спальню, стремясь остаться наедине со своими эмоциями.

Хотя в сновидениях супругов и не было единства, но в тот вечер они подумали об одном и том же — о маленькой родинке на плече Генриха, которая присутствовала на том же месте, что и у сестер, и передалась новорожденному по наследству. Однажды, обнаружив аналогичную родинку у малыша, Елизавета и Анна весьма удивились и обрадовались данному обстоятельству.

13

5 апреля 1942 г. Несвиж

Объединить людей может что угодно, и порой это могут быть совершенно неожиданные интересы. Коменданта Несвижа барона Эриха фон Штольберга и начальника службы безопасности и СД Лотара Гетлинга объединяли три вещи: скука, склонность к авантюрам и одинаковое офицерское звание гауптштурмфюрер. Будучи натурами деятельными и непоседливыми, они изнывали от бездействия в этой дыре, куда по стечению обстоятельств их занесла судьба.

Уберечь сына Эриха от плохой компании и сохранить свое состояние пожилому барону Штольбергу помогла война. Барон мог простить отпрыску что угодно, кроме его болезненного пристрастия к выпивке и карточным играм. «Ладно бы оставалось чадо при своих капиталах», — думал отец, но вид цифр на счетах за карточные долги, которые он был вынужден оплачивать, ввергал его в состояние бешенства. Даже самые заманчивые посулы и жесткие угрозы не могли оторвать Эриха от патологического пристрастия к карточной колоде. Он был фатальным неудачником, слепо верящим в фортуну, но ни разу не изведавшим ее взаимности. Иногда, правда, с четырьмя тузами на руках Эрих срывал банк, но на кону в тот момент, как правило, стояла сущая мелочь. Но стоило банку возрасти до неприличия, четыре туза с джокером всегда оказывались в руках у компаньонов.

Благодаря стараниям отца и его связям в гестапо, совместно припугнувшим Эриха мнимой уголовной статьей, ему удалось сбить спесь со своего непутевого сына. Отпрыску повесили офицерские погоны и отправили служить на маленький остров неподалеку от Датского королевства. Первое время Эрих изнывал от скуки, но потом свыкся, пристрастившись к ловле угря и позабыв о покерных комбинациях, тихо угаснувших в его некогда полных черно-красных мастей, тревожных снах. Свежий балтийский ветер и здоровый образ жизни сделали свое дело, превратив Эриха из веселого кутилы в скучающего мизантропа, изрядно поднадоевшего местному окружению своими докучливыми рассуждениями о бренности и нелепости бытия. Примерно в это же время Эрих, чтобы заполнить образовавшиеся в душе пустоты, увлекся фотографией. Он купил себе фотоаппарат «Leica III», фотоувеличитель «Rodenstock», красный фонарь и другое необходимое для проявки пленок и печати фотографий оборудование, с которыми не расставался до конца своих с дней, таская с собой повсюду. Со временем он научился достаточно хорошо фотографировать, особенно поднаторев в пейзажной съемке.

За успешную операцию по оккупации Дании, объявившей капитуляцию в первый же день войны, Эрих получил повышение в звании и Рыцарский крест за военные заслуги, хотя особых заслуг, по мнению героя, у него не было. Что стоило переплыть на катере с одного острова на другой, водрузить на датском мысе флаг Третьего рейха, набить и в ответ схлопотать по морде от местного рыбака, а потом, позабыв обиды, накачаться с ним пивом в портовом кабаке. Подумаешь, подвиг!

После краткосрочного отпуска Эрих оказался на интенданской службе в Варшаве, а спустя несколько месяцев после начала восточной кампании возглавил Несвижскую администрацию. Как бы там ни было, но Варшава все-таки столичный город, а жизнь в столицах сыну противопоказана, разумно рассудил отец.

Своим внешним видом Эрих напоминал сосланного на каторгу Дон Жуана, так и не осознавшего, почему вместо Лазурного берега он оказался черт знает где. Даже местные жители провожали гауптштурмфюрера сочувствующими взглядами, не испытывая при встрече с ним особого страха. Этот высокий темноволосый тип со строгими чертами лица, предпочитающий одеваться по вечерам в цивильные костюмы, весьма разнился своей аристократической внешностью от брутального экстерьера Лотара Гетлинга. Оказавшись рядом, офицеры выглядели весьма комично, но позволить себе улыбку при виде их было непозволительной роскошью не только для гражданского населения, но и для немецких офицеров званием повыше.

Гауптштурмфюрер Гетлинг был на две головы ниже молодого барона Штольберга, круглым, как колобок, розовощеким, добродушным на вид крепышом, скрывающим за лубочной внешностью свою дьявольскую суть. Будучи человеком малообразованным, но до мозга костей преданным идеалам рейха, Лотар быстро дослужился до офицерского звания, подтвердив его отчаянной смелостью, непримиримостью к врагу и готовностью пожертвовать чем угодно ради достижения цели. Именно из-за этих качеств Гетлинга и отправили в тыл, подальше с передовой, посчитав, что на линии фронта без него будет спокойней.

Командир разведгруппы Лотар Гетлинг отличался полнейшим цинизмом, отчаянной смелостью, жестокостью и в то же время склонностью к черному юмору. Он безо всякого колебания резал глотки русским часовым, да и не только русским — однажды, при отступлении, сноровисто располосовал горло от уха до уха смертельно раненому товарищу, и ведь трибунал оправдал его! Гетлинг сумел спокойно объяснить, что парень все равно был не жилец. Тащить его не было возможности — тогда взяли бы всех, а у нас были важные сведения. Оставлять его «иванам» тоже нельзя: прежде, чем подохнуть, солдатик мог проколоться, а противник умеет развязывать языки… И, однако, тот же Лотар Гетлинг мог запросто отдать последний кусок хлеба или эрзац-колбасы голодному русскому ребенку.

Штыковые атаки и карточные комбинации имеют мало чего общего. Поэтому, проявив уважительное внимание к интересам друг друга, офицеры сошлись во мнении, что коротать отпущенное войной время будет лучше всего за кружкой пива в местном кабаке. Однажды вечером Гетлинг и Штольберг сидели в ресторации, тихо напивались и вели неспешную беседу о страхе на войне.

На улице вдали послышались выстрелы. Гетлинг недрогнувшей рукой разлил по рюмкам водку, не обратив на выстрелы внимания.

— Я вот, что думаю, Лотар, — заметил Эрих, — мне кажется, что мы с вами всего отбоялись, особенно вы: боевых действий на фронте, шальных пуль и партизан. Да мало ли чего еще. Но я никогда не мог предположить, что наши солдаты, прошедшие огонь и воду, будут гадить в штаны при виде этого чертового привидения. Они даже в него стреляют. Хорошо еще, что гранаты не додумались кидать.

— Кстати, вы его видели? — спросил Гетлинг. — Лично мне оно ни разу не попалось на глаза. Можете рассказать о нем подробней?

— Если уж быть более точным, то о ней, — уточнил Эрих. — Это женщина. Черная. И если бы я ее видел, то непременно запечатлел бы, — Эрих достал из кобуры свой фотоаппарат и положил его на стол. Вдали от боевых действий он предпочитал таскать на ремне тяжести, более полезные для души, нежели для самообороны.

— В смысле, черная? — икнул Гетлинг. — Африканка, что ли? Я, кстати, негритосок никогда не видел.

— Нет, не африканка, — успокоил товарища Эрих. — Я с ней тоже не встречался, но говорят, что эта тетка белая и прозрачная. Хоть и черная. Нонсенс. Слишком часто эта бестия стала маячить возле замка и пугать солдат. Некоторые от страха даже на фронт просятся.

— Фронт — это хорошо, — позавидовал солдатам Гетлинг. — А в приведения стрелять бесполезно, и гранатой их тоже не возьмешь. К тому же она баба. Бабу вообще убить трудней, они более живучие. Ну и отчего же все ее так боятся?

— Говорят, что она появляется к большой беде, — объяснил Штольберг, — эта баба, Барбара по-моему ее звали, при жизни испытала очень много горя.

— Ерунда, я тоже много горя в жизни видел, — заметил Гетлинг, в очередной раз наполняя рюмки, — однако привидением не стал. Единственное, что роднит меня с этим призраком, так это то, что я тоже появляюсь к большой беде. Для врага. Лотар откинулся на спинку стула и заржал во всю глотку, радуясь своей шутке. — А Барбары — они точно все твари, от них всегда беда. Помню, была у меня одна… — гауптштурмфюрер перестал смеяться. — Интересно, кто она? Наверное, местная утопленница, кормящая сомов в Несвижском пруду из-за несчастной любви к председателю колхоза?

— Нет, — разубедил приятеля Эрих, — она здесь уже давно. Барбара — сестра местного князя, а умерла она действительно из-за несчастной любви.

Слова Гетлинга про утопленницу и озеро увели мысль Штольберга в сторону.

— Кстати, Лотар, вы любите угря? Мне тут недавно принесли пару достойных экземпляров. Никогда бы не подумал, что угорь заплывает в эту глушь. Вы знаете, проходя службу на Балтике, я очень пристрастился к этой рыбе и даже весьма поднаторел в ее ловле. Сейчас расскажу, как это делается. Берете на скотобойне коровью голову, привязываете к рогам веревку и отвозите на полкабельтова в море. Через сутки можно вытягивать…

— Извините, барон, рыбалка не моя стихия, — отмахнулся Гетлинг, — вы мне лучше о черной даме дорасскажите. Мне больше интересно, как люди становятся привидениями.

— Да, в общем-то просто, — продолжил Штольберг. — Барбара влюбилась в польского королевича, а его мать, тоже порядочная сучка, ее отравила. Приказала своему аптекарю по имени Монти подсыпать невестке яд.

— Ну и что, — не унимался Гетлинг, — какая разница, от чего умирать. Если бы все, кого отравили, после смерти становились привидениями, то все живые к ним давно бы уже привыкли. Я думаю тут не все так просто. Тут, скорее всего, евреи руку приложили. Как вы говорите аптекаря звали? Монти? Точно евреи. Знал я одного Монти… — Гетлинг разлил по рюмкам остатки водки и заказал следующий графин.

— Не евреи, а алхимики виноваты, — заплетающимся языком уточнил Эрих, — муж Барбары пригласил алхимиков, чтобы напоследок пообщаться с ее духом. Те чего-то напортачили, и Барбара зависла между небом и землей.

— Алхимики, аптекари, монти всякие — все они евреи. Они во всем виноваты. Жалко бабу, хоть и Барбарой звали, — заключил Гетлинг.

— Да, жаль, говорят, красавица была, — согласился Штольберг. — Судя по рассказам местного населения, она давно не появлялась, а последнее время зачастила, некоторые ее даже видят одновременно в нескольких местах.

— Разрешите доложить, герр гауптштурмфюрер, — на ломаном немецком обратился к Гетлингу внезапно возникший у столика полицейский Бронивецкий, — у нас проблема, дас ист зер гроссе проблем. Иш вайе нихт, ви цу заген…

14

27 июня, наши дни. Краков

Утро по обыкновению Ежи Бронивецкий начал с молитвы. Потом он спустился вниз, выпил стакан молока и присел к компьютеру, чтобы проверить почту. Неделю назад он отослал своему куратору в Ватикан отчет о поездке в Несвиж и теперь каждый день с нетерпением ждал ответа. Не торопясь, он просмотрел несколько приглашений на какие-то христианские семинары, потом прочитал статью о ежегодных встречах католической молодежи и, наконец, открыл письмо от куратора, которое, судя по дате, пришло еще вчера вечером. Но вечером пан Бронивецкий не мог его прочитать, так как еще находился в пути. Он ездил к своей сестре Барбаре, проживавшей в маленьком домике в сорока километрах от Кракова, чтобы повидать ее, а заодно узнать, что говорят прихожане о местном епископе, которого уж очень кто-то опекает в Ватикане. Всю дорогу он думал о своей тайной миссии там, в Беларуси, где осталось столько начатых дел, которые необходимо было довести до конца. За последние два года он ни на шаг не продвинулся в своих поисках, и это очень огорчало его куратора, который постоянно сдержанно намекал на его, Ежи, неспособность продолжать это дело. У меня нет почти ничего, что могло бы прямо указывать направление, в котором надо двигаться дальше, размышлял пан Бронивецкий, с радостью примечая мелькавшие в отдалении среди зелени крыши костелов. Все нити, которые ему удавалось вытащить из клубка загадок, немедленно обрывались, не оставляя надежды на дальнейшее изыскание. Сколько он просил Матку Боску и святого Иакова, чтобы они хоть единым знаком дали ему понять, что надлежит делать и как стоит вести дальше поиски двенадцати Золотых Апостолов, которых этот гордец Доминик, вместо того, чтобы передать костелу, спрятал где-то в своем замке.

Надо сказать, что всякий раз, отправляясь в Несвиж, пан Бронивецкий испытывал некоторый страх, который сковывал его волю и не позволял рассуждать трезво. Его тайная миссия могла быть раскрыта в любой момент, и тогда пришлось бы держать ответ перед властями. Временами он видел сны, в которых его хватали и тащили в тюрьму. Он просыпался в холодном поту и молился до утра, стоя на коленях перед распятием, висевшим в его спальне. Кроме того, он боялся, что когда-нибудь может неожиданно открыться страшная правда о его отце, Казимире Бронивецком, бывшем полицае, чудом избежавшем суда.

До войны семья Бронивецких проживала в Несвиже. Глава семьи работал в механической артели, а когда советские войска заняли Западную Белоруссию и там установилась советская власть, стал служащим местного отделения республиканского Заготсоюза. Уже к весне сорок первого был выстроен новый дом, в котором и обосновалась семья. Ежи тогда еще не было. Он родится уже в Польше, в июне 1952 года, в канун Праздника Тела Христова. У Бронивецких была только дочь Барбара, появившаяся на свет в ноябре сорокового.

После прихода немцев, когда была образована городская управа, Казимир, недолго думая, отправился туда и записался в полицию. Жене он сказал, что так будет лучше для всех. Она и не возражала. Кое-кто из соседей, поддавшись его уговорам, также пошел работать полицаем. Жалованье платили небольшое, зато выдавали обмундирование и паек. В полиции Казимир Бронивецкий пользовался непререкаемым авторитетом, что позволило ему быстро продвинуться по службе. Сам начальник несвижской полиции Владимир Сенько здоровался с ним за руку, а по субботам приглашал вместе со своим замом Кандыбовичем на ужин с немецкими офицерами, где можно было без труда завести нужные знакомства и узнать последние новости рейха.

Отца Ежи помнил плохо. Он умер от перитонита, когда мальчику едва исполнилось тринадцать. На похороны никто из родственников не приехал, даже брат Юзеф, живший недалеко от Кракова со своей второй женой и двумя ее детьми от предыдущего брака с офицером польской армии, который сгинул в советских лагерях. Кто-то говорил, что его расстреляли в Катыни, но точных данных не было. Впоследствии мать и сестра предпочитали не вспоминать этот военный период истории их семьи. В памяти сына отец остался всегда хмурым и раздражительным человеком, любившим поучать других и во всем находить негатив. О том, что он служил в полиции, Ежи Бронивецкий случайно узнал уже позже, будучи студентом Краковского университета. Однажды, работая в библиотеке над докладом по истории, он наткнулся на источник, где сообщалось о деятельности полицаев и коллаборационистов на территории оккупированной Белоруссии в годы Второй мировой. Там же было несколько фотографий, сделанных немецкими офицерами между 1941 и 1944 годами. На одной из них студент Бронивецкий без труда узнал своего отца. Вечером после ужина Ежи спросил мать, не припомнит ли она что-нибудь о том времени, когда семья еще жила в Несвиже. Та вдруг сильно побледнела. Когда она заговорила, голос ее прерывался.

— Ты что-то узнал об отце? — спросила она, глядя на него глазами полными слез. — Кто тебе рассказал?

Ежи понял, что нечаянно коснулся какой-то тайны.

— Я хочу знать все, — веско сказал он, обнаружив в тоне свое сходство с родителем. — Все до последнего факта.

Рассказ матери был недолгим и сбивчивым, так как о многом она могла только догадываться. С ее слов выходило, что мужа едва ли не силой заставили записаться в полицаи, и выбора у него не было.

— Советы, когда пришли, многих забрали. Назад никто не вернулся, так и сгинули без следа. Боялись мы и тех, и других. Дочка маленькая на руках была… Немцы поначалу никого не трогали, а потом пошли расстрелы, облавы… Этот поступок он совершил ради нас, — подвела она итог.

— Ради нас? — переспросил Ежи, все еще не веря в то, что это правда.

— Да, — еле слышно ответила мать. — Ты ведь даже не представляешь, что тогда там творилось, — продолжала она, схватив его за руку. — Если бы Казимир не работал в полиции, то неизвестно еще, где бы мы теперь были.

— Но вы же с отцом не были коммунистами?! Чего же вы опасались?! — вскричал сын, оттолкнув ее руки.

— Дело в том, — продолжала она, — что моя мать была еврейкой, а евреев, как ты знаешь, немцы не щадили.

Он навсегда запомнил те страх и растерянность, которые ему пришлось испытать. В коммунистической Польше такие биографические данные могли стоить не только карьеры. Но время шло, и постепенно Ежи примирился с мыслью, что когда-нибудь кто-то бросит ему в лицо этот неприглядный факт из жизни его отца. Он много молился, прося заступничества небес, часто повторяя как молитву строки из Библии, где говорится, что сын за отца не в ответе.

Письмо от куратора было коротким и содержало всего один абзац, в котором тот благодарил своего подопечного за подробный отчет и просил основательно подготовиться к следующей поездке. Пан Бронивецкий вздохнул и выключил компьютер. В последнее время он чувствовал непроходящую усталость, которая лишала его воли. Что ж, придется снова ехать, думал он, следя взглядом за тем, как солнечный луч перемещается по разложенным на столе книгам. Может быть, в этот раз ему повезет, и покров тайны, которая все еще не дает покоя кому-то в Ватикане, наконец-то спадет. И тут взгляд Ежи остановился на большом желтом конверте, который еще со вчерашнего дня лежал на краю его стола, дожидаясь, когда адресат обратит на него свое внимание. Из Рима, подумал он, глянув на адрес, и, вытащив из ящика нож для бумаг, одним резким движением вспорол пухлый пакет. По мере того, как пан Бронивецкий читал развернутый документ, лицо его медленно приобретало выражение удивления.

— Неужели родство?! — наконец вскричал он, откинувшись на спинку кресла. — Этого не может быть… — Оглушенный открытием, Ежи бросился к книжному шкафу и, выхватив с нижней полки толстый, переплетенный в потемневшую от времени кожу фолиант, стал лихорадочно листать его. — Где же это… — Руки его слегка дрожали. — Вот! — Он быстро пробежал взглядом несколько абзацев. — Потомок Радзивиллов, так и есть…

15

31 мая 1942 г. Берлин

За два дня до отбытия в путешествие по Остланду Отто Вагнер пригласил Генриха к себе в гости. До этого состоялись несколько встреч, которые внешне и выглядели дружескими, но основной их целью было «прощупывание» Генриха на предмет уточнения мелких деталей, связанных с его легендой. Безусловно, Вагнер получил исчерпывающую информацию об объекте по линии своего ведомства, но руководствуясь древней пословицей «Доверяй, но проверяй», не оставлял надежды найти нестыковки в ответах на свои вопросы. В конце концов, ему ничего не осталось, как относительно довериться и посвятить Генриха в некоторые тонкости предстоящей командировки и своем положении в структуре Аненербе.

— Помните, Генрих, вы мне как-то рассказывали, что некоторое время жили в Ришикеше. Знаете, мне тоже довелось на пару дней остановиться в этом древнем городе. И, безусловно, совершить подъем к храму Манса Деви, как по традиции делают все гости. Интересно знать, о чем вы просили Богиню, Исполняющую Желания?

— Конечно же, о том, чтобы быстрей оказаться в Европе и встретить своих родственников, господин Вагнер. Но хочу вас немного расстроить и внести некоторые уточнения. Храм Манса Деви находится в Харидваре, а это километров тридцать вниз по течению от Ришикеша. Хотя, чему удивляться, индийские города так похожи друг на друга, что я и сам порой забываю такие простые вещи, как где, например, находится Тадж-Махал.

Именно после этой шутки Отто Вагнер прекратил подобные головоломки, решив, что Генриху они изрядно поднадоели, и тот давно раскусил своего экзаменатора. Ему даже стало казаться, что тот над ним издевается, но разглядеть на лице молодого человека что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее тонкое победоносное злорадство, так ни разу и не смог.

— Да, старею, дорогой Генрих, — улыбнулся Отто. — Я наверно замучил вас своими идиотскими вопросами. Извините. Помните, я обещал вам показать один интересный камешек, а заодно и другие забавные вещицы, собранные за время дальних странствий? Среди них есть уникальные экземпляры. Я уверен, что вам будет интересно посмотреть их.

— Конечно же, доктор, — радостно согласился тот, ответно одарив Вангера инфантильной улыбкой фанатика. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, подумал Генрих.

У каждого человека есть свой «скелет в шкафу». Этим скелетом может быть что угодно: черные свойства характера или светлые затаенные мечты, вера во всеобщее равенство или тяжелое психическое заболевание, бережно хранимые с детства плюшевые медвежата или взрослые сексуальные игрушки, в общем, все то, чем не хочется или стыдно делиться с окружением.

Своей патологической склонности к насилию Вагнер не скрывал, считая, что образ кровожадного викинга даже придает ему определенный шарм. Мало кто выдерживал его холодный взгляд и стремился наладить с ним дружеские отношения. Скорей наоборот, даже подчиненные офицеры из СС старались, по возможности, держаться подальше от своего начальника, старательно выполняя приказы, не задавая лишних вопросов и уходя от полемики — доктор частенько любил себя позабавить разговорами, цель которых была одна — вывернуть собеседника наизнанку.

К чему маскироваться под дружелюбного сангвиника, когда идет война и на карту поставлены высшие интересы Германии, представлять и отстаивать которые ему оказана великая честь самим рейхсфюрером Гиммлером? Отто Вагнер полагал, что все люди прячутся под масками, под которыми они стараются скрыть свою подлую личину. Претендуя на исключительность, доктор старался личным примером фальшиво вдохновлять подчиненных к открытости.

В своем воспаленном воображении Вагнер иногда видел себя рейхсканцлером великой Германии и на пути к заветной мечте использовал все возможные средства, включая оккультизм и черную магию. Сам Гитлер говорил: «Я создаю орден. Из этого ордена выйдет человек, который будет мерой и центром мира, человек-бог!» — «Рано или поздно я возглавлю этот орден и стану первым на земле человеком-богом, которому подвластно все», — думал доктор.

Вагнер часто прокручивал в голове подобные мысли, и однажды, отвлекшись на них во время светской беседы с Генрихом на каком-то светском рауте, почувствовал непреодолимое желание поделиться сокровенным. Этот малый совсем не прост, решил для себя Отто. В самом начале знакомства доктор по привычке сразу зачислил попутчика-лингвиста в «расходный материал», но вот теперь черт знает что. «Этот арий-полукровка странным образом стал вызывать у меня искреннюю симпатию, при всем при том, что он еще и навязчиво лазит мне в мозги», — думал Вагнер.

— Скажите, Генрих, — чтобы разрядить обстановку, спросил тогда доктор, — а по-польски вы тоже разговариваете?

— Немного, — ответил Генрих, — та же славянская основа, положенная на латиницу. К тому же я довольно долго общался с одним коллегой-поляком, специалистом по языческой рунистике. К сожалению, при всей своей образованности, он был полным профаном в языках, вот мне и пришлось немного поднапрячься с грамматикой польского. Иногда, чтобы выудить стоящую информацию, приходится идти и на более серьезные жертвы. Согласитесь, господин Вагнер. Благо, что изучение языков дается мне довольно-таки легко. Так что по дороге на восток мне достаточно будет пролистать небольшой учебник, которым я уже обзавелся, и немного окунуть уши в польскую речь.

— Я думаю, это будет несложно организовать, — пообещал Вагнер. — Кстати, Генрих, вы никогда не присутствовали на допросах?

— Много раз, босс, — грустно ответил Генрих, — но только на своих. И в основном в качестве допрашиваемого. Своей задницей я отполировал табуретки многих миграционных служб. Или вы хотите организовать мне еще один, некий особенный допрос? — пошутил Генрих. — А может, желаете поднатаскать в этом не очень-то гуманном деле и меня в качестве следователя? Я наслышан о том, как гестапо допрашивает врагов рейха, и мне не очень бы хотелось восполнять языковые пробелы, изучая польскую речь на подобных мероприятиях.

— Не волнуйтесь, Генрих, я не собираюсь травмировать вашу психику гестаповскими методами работы, — успокоил Вагнер. — Мы будем стараться выполнять наши дела относительно культурно.

— Не хочу показаться любопытным, доктор, но не пора ли, хотя бы отчасти посвятить меня в детали предстоящей командировки, — изображая раздражение, полюбопытствовал Генрих, — а то, мне начинает казаться, что по прибытии на место вы торжественно вручите мне в руки пулемет и отправите в атаку на коммунистов.

— Не смешите меня, Генрих, — усмехнулся доктор, — хочу вас заверить, что едем мы с абсолютно гуманной миссией. Да, и еще. Свой вопрос насчет поездки вы задали весьма своевременно. Было бы очень подозрительным, дорогой друг, если бы вы не поинтересовались о цели и месте нашей командировки. Ладно, пора поставить вас в известность о том, что летим мы в Несвиж, это такой маленький городок между Минском и Варшавой, бывшая вотчина средневекового князя Радзивилла. Ведь вы, Генрих, по линии матери тоже княжеских кровей, и я уже начинаю вас подозревать в родственных с ним связях.

— Князь князю, рознь. Самое важное для меня, это общение с вами, доктор. У такого знаменитого путешественника как вы, всегда есть чему поучиться. И мало кто может похвастаться, что был вашим учеником. Простите за откровенность, но я честен с вами, как на исповеди, — польстил Генрих, — и если можно, прошу меня простить за мою корысть.

— Всегда ценил в людях искренность, — обронил Вагнер. Каков же хитрец, подумал при этом доктор. — Итак, молодой человек, вернемся к нашим баранам. Вернее Радзивиллам. Что вам о них известно?

— Очень немного. В первую очередь то, что хоть Радзивиллы и князья, но к русскому дворянству они имеют лишь косвенное отношение, — пояснил Генрих, входя в святая святых — скрытую для посторонних взоров комнату доктора Вагнера, где тот справлял свои магические ритуалы и проводил спиритические сеансы. Помещение одновременно напоминало кунсткамеру, рабочий кабинет и зал спортивной славы, украшенный вместо призов культовыми предметами, казалось собранными по всему миру.

Генрих был одним из немногих гостей доктора, кому тот приоткрыл дверь в свое святилище. «Этот парень не так прост, как кажется на первый взгляд, — рассуждал Вагнер. — И если я не буду с ним хотя бы отчасти откровенен, то и пользы от него будет, как с козла молока. Лишь только, как от переводчика. Вполне возможно, что предстоящая экспедиция окажется непростой, поэтому, оказав доверие моему спутнику и расположив его к себе, я могу рассчитывать на его искреннюю помощь в случае возможных осложнений. Так что пусть он считает, будто завоевал мое полное расположение, посвящен в тайны, и отныне между нами нет секретов».

— Радзивиллы — католики, удостоеные княжеского титула Священной Римской империей, и с нами, Рюриковичами, они никаких точек пересечения не имеют, — продолжил Генрих.

— Вы в этом уверены? — полюбопытствовал Вагнер.

— Полагаю, что да, — ответил молодой Штраубе, — если не принимать во внимание ветвь тех Рюриковичей, которая, оставшись в Европе, вообще не имела никакого представления о Крещении Руси. Ну а если взглянуть на ситуацию с другой стороны и взять за основу теорию Дарвина о том, что мы все произошли от обезьяны, то, безусловно, каждый живущий на свете Радзивилл является мне другом, товарищем и братом. Впрочем, как и вам. Одним словом все зависит от широты наших познаний и глубины наших заблуждений.

— Отвечая на ваш вопрос о цели поездки, скажу вам так, господин Штраубе, — нас очень интересует наследие рода Радзивиллов, а в частности статуи двенадцати Апостолов, которые, по некоторым данным, спрятаны в их имении — Несвижском замке. В среде Аненербе существует теория, что раз в семьсот лет многие спрятанные в земле сокровища имеют свойство являть себя миру. Благоприятное время как раз настало, и наша задача найти реликвии и поместить их в надлежащее для них место, то есть в анналы рейха. У нас осталось совсем мало времени. А насчет родства, быть может, вы и не правы, всякое случается. Чудеса еще никто не отменял.

Генрих медленно перемещался по комнате, разглядывая экспонаты. В этом вагнеровском бестиарии, где лики христианских святых скорбно взирали со стен на статуэтки танцующих многоруких божеств, нашлось бы, чем поживиться приверженцу любой религии, начиная от ортодоксальных, заканчивая камерными. И как все эти предметы соседствуют между собой, размышлял Генрих, поглаживая по хоботу статуэтку Ганеши. Холодный голос Вагнера оторвал его от размышлений:

— В этой комнате, Генрих, вы можете прикасаться к чему угодно, но только вон тот предмет я попросил бы вас не трогать. Он не любит чужих рук!

16

25 июня, наши дни. Несвиж

Но Григорий его не слышал. Он стоял, раскачиваясь, посреди комнаты с закрытыми глазами и тихо повторял какие-то непонятные слова. Его лицо было мокрым от пота. Со стороны он был похож на молящегося бедуина.

Аля попробовала приподняться, но какая-то неведомая сила удерживала ее, не давая пошевелиться. Так продолжалось не более пяти минут. Наконец, камень потускнел, и в тот же момент лампочка на столе снова зажглась, осветив измученное лицо Григория. Из прихожей выглянул Франц.

— Что это было?! — взвизгнула Алька.

— Чертовщина какая-то, — прошептал Франц, осторожно вынимая из рук Григория камень. — Никогда бы не поверил, если бы сам не увидел. Ну, ты, Гриша, и дал сегодня… Фокус, что ли какой?

— Никакого фокуса, — обиделся тот. — Этот камень из Тибета, часть древнего каменного колеса, на котором был высечен священный текст. Колесо должно было венчать одну из девяти башен тайного города, спрятанного где-то высоко в горах. Колеса должны были притягивать космическую энергию. Всего этих колес было девять. Когда-то каждое из них распилили на двенадцать частей, чтобы они не достались врагам, осадившим тайный город, а эти части раздали жителям, которые обязаны были передавать их своим детям, те же, в свою очередь, — своим, и так до тех пор, пока не наступит день, в который все части можно будет снова соединить в единое целое. Однако враги узнали об этом. Их предводитель велел схватить всех оставшихся в живых защитников города и привести к нему. Но двенадцати удалось ускользнуть, спрятавшись в одной из глубоких пещер высоко в горах. Несмотря на пытки, ни один из захваченных горожан не выдал место, где спрятал свою часть каменного колеса. Позднее их всех казнили. Захватчики сорок дней обыскивали каждый закоулок в городе, но так ничего и не нашли. Согласно преданию, когда Иисус путешествовал по Востоку, он получил в знак признания своей мудрости от одного из старых жрецов сразу двенадцать частей одного каменного колеса. Уже позже Иисус раздал эти части своим ученикам, сказав, что камни никогда не позволят им расстаться и всегда укажут дорогу друг к другу. Спустя полвека, проделав долгий путь, камни оказались у Византийского императора Юстиниана I Великого, а тот, в свою очередь, передал их вселенскому патриарху Евтихию как ценнейшую реликвию, связанную с жизнью Иисуса и Апостолов. Когда турки в 1453 году оказались у стен Царьграда, патриарх Афанасий велел слугам спрятать камни в двенадцати золотых Апостолах и отправить их на север в отдаленный монастырь, где они должны были храниться до лучших времен.

— Откуда ты все это знаешь? — прервал его пораженный Франц.

— Отсюда, — и Григорий указал на камень. — До того, как я взял его в руки, мне про камни ничего не было известно.

— Не хочешь ли ты сказать, что этот кусок камня может привести меня к Апостолам?

— Так и должно быть.

Франц быстро спрятал свое сокровище в портфель.

— Я знал, что рано или поздно мне повезет, — пробормотал он, обводя присутствующих торжествующим взглядом.

— И что же вы будете делать с этим золотом, — не удержалась от вопроса Аля.

— Сначала надо найти, а уж что с ним делать, я потом решу.

— А вы знаете, что все, найденное в земле, по закону принадлежит государству? Правда, нашедший клад может рассчитывать на вознаграждение, что-то около 25 процентов.

— Ты еще будешь меня учить! — раздраженно бросил гость, и лицо его перекосилось в злобной гримасе. — Да мне это государство всю жизнь должно! Сколько я на него вкалывал, сколько от него всего натерпелся, а теперь — отдай и утешайся какими-то крохами. Нет уж, ничего оно от меня не увидит!

— Зря ты, Франц, — вмешался в разговор Григорий, — в тюрьму ты по своей глупости попал, а про то, что ты где-то вкалывал, мне не рассказывай. Ты ж, кроме как в магазине грузчиком, нигде не работал.

— Не твое это дело, Гриша, — вдруг спокойно и даже ласково заговорил Франц. — Не время сейчас былое вспоминать, когда тут такое. — Он многозначительно похлопал растопыренной пятерней по своему портфелю. — Поможешь мне, я и тебя не обижу. Ты лучше скажи, что тебе там камень еще поведал интересного?

— Ты сам лучше скажи, где ты его взял? — ответил вопросом на вопрос Григорий.

— А разве ты не знаешь? Ведь ты все видишь, все знаешь…

— Все да не все.

— Ладно, так и быть, скажу тебе. Нашел я его два дня назад. А где нашел — не спрашивай.

— Погодите, — воскликнула Аля, — что-то тут не вяжется.

— Что не вяжется? — насторожился Франц.

— Если кусков колеса двенадцать, — продолжала она, — то каждый должен быть спрятан в одном Золотом Апостоле. Выходит, что один кусок из статуи кто-то достал.

— А ведь точно, — согласился владелец камня. — Может ты, Гриша чего напутал? Девчонка права.

— Ничего я не напутал, — разволновался тот, — все дословно пересказал. — Выходит, камень специально достали, чтобы он мог привести к остальным. А что, вполне логично.

— А разве одного Апостола нашли? — усомнился Франц. — Что-то я ничего об этом не слышал.

— Ты много чего не слышал, — отрезал Григорий. — Оставь камень, может, что-нибудь еще удастся узнать. Сегодня уже сил нет…

— Извини, Гришка, камень я тебе не оставлю. Ты сам посуди, он же теперь вроде ключа к разгадке. А вдруг ты меня обманешь? Или еще что-нибудь. — Он выразительно посмотрел на Альку. — Понимать должен…

Вместе они вышли на улицу. Аля увидела сквозь листву сада светящееся окно бабкиной комнаты и почувствовала укол совести.

— Мне пора, — спохватилась она. — Засиделась в гостях. Бабка там, наверно, уже таз икры наметала.

— Спасибо, что зашли. Может проводить вас?

— Нет, Григорий, не стоит. Не маленькая, сама дойду. Спасибо за рассказ и интересный вечер. Зайду на днях, сделаю пару эскизов.

Спустя каких-нибудь пару минут Алька была уже у себя в мансарде. За окном загадочно темнел сад. На столе она увидела кувшин с простоквашей и улыбнулась. Как в детстве, подумала она. Забравшись под одеяло, Аля открыла журнал и принялась читать. Однако сосредоточиться на чтении ей так и не удалось. Все ее мысли целиком занимала эта невероятная история с камнем, которая разыгралась на ее глазах часом ранее в доме Григория. Она извлекла из сумки сигарету и, не надевая кроссовки, босиком спустилась вниз и выскользнула на улицу. «Покурю за домом», — решила Алька, осторожно ступая по еще не успевшей остыть бетонной отмостке.

За углом было совершенно темно.

— Вот черт, — ругнулась она и, вытянув вперед руку, чиркнула зажигалкой, чтобы осветить себе путь. В тот же момент ужас сковал ее, но она успела испустить хриплый душераздирающий крик, от которого у мгновенно проснувшейся Серафимы Ивановны едва не остановилось сердце.

17

5 апреля 1942 г. Несвиж

— Ну, что там у вас случилось? — рявкнул на Бронивецкого Гетлинг. — И почему докладываете мне, а не своему непосредственному начальству?

— Аллее дорт, ин дер штрассе, — указал на выход Бронивецкий, — все там, господин гауптштурмфюрер, на улице. Сами все увидите. А начальство в отъезде, я за старшего остался, вот и докладываю.

На улице возле ресторана стояла телега с запряженным в нее гнедым задумчивым мерином. Рядом собралась небольшая группа из немецких солдат и местных жителей, состоящих на службе в полиции. Возле телеги топтался худой полицейский, совсем еще мальчишка, который при виде гауптштурмфюрера вытянулся в струнку. Форма на полицае болталась, было видно, что подходящего размера для парня не нашлось. Приложив руку к кепке и дрожа от страха, он пытался что-то доложить Гетлингу, но из его рта вылетали только обрывки польской и немецкой речи, сопровождаемые всхлипыванием, к концу доклада перешедшим в плач.

Гетлинг отодвинул мальчишку в сторону, потрепал коня по морде, подошел к телеге и заглянул внутрь. Там покоились два трупа, одетые в полицейскую форму. Они лежали на спине и смотрели в темное небо стеклянными глазами. На мундире у каждого в районе сердца было по черному пулевому отверстию с небольшим кровавым ореолом по периметру.

К повозке подошел Штольберг. Одновременно с ним подбежали две бабы, упали на колени и заголосили на всю округу, причитая над телами своих убитых мужей.

— Пистолет. Метко. Хоть и с близкого расстояния, — указывая на ранения и отводя Штольберга в сторону, оценил ситуацию Гетлинг. — Видели, как прицельно сработано, прямо в уголок кармана пули положил. Два выстрела, два трупа. Прямо в сердце и никаких лишних дырок. Похоже, что не новичок стрелял… Ты-то, как живым остался? Отвечать! — повернулся Гетлинг к полицаю. — И подбери сопли, хлюпик, пока я тебя рядом с ними не положил! Ты почему сам не стрелял? Или нечем было? А это что? — Гетлинг вырвал из рук полицая винтовку, — тебе для чего вот эту штуку выдали? Пугало из себя изображать? Под стражу его. Все, хватит! Всем немедленно разойтись, — прикинув, что толку сегодня все равно ни от кого не добьешься, заорал на окружающих Гетлинг. — Завтра утром подробный доклад мне на стол. Кто, где, кого, и из какого оружия… И заткните этих баб, кто-нибудь!

* * *

Той ночью, когда Адам ушел из дома матери пани Ирэны, было особенно темно. Небо закрывала серая туманная мгла. Свернув на главную улицу, Адам лоб в лоб столкнулся с гужевой повозкой. Клацнул винтовочный затвор, в глаза ударил свет фонаря, и требовательный голос попросил Адама предъявить документы.

Сработала реакция, Адам выхватил наган и двумя выстрелами уложил полицаев. Они, обняв друг друга будто пьяные гуляки, рухнули в телегу, выпустив из рук винтовки. Последний раз дернувшись в посмертных судорогах, полицаи дыхнули в небо самогонным перегаром и затихли. Подобрав фонарик, Адам рассмотрел трупы. Одному из них на вид было лет пятьдесят, второй приходился Адаму ровесником. Старшего он опознал. Это был кондитер из Несвижа, державший раньше свой магазинчик на Бенедектинской. Да, подумал Адам, у мужика были веские причины пойти на службу в полицию. Судьбу мелкой буржуазии новая власть решала быстро. Вероятней всего, с приходом советов магазин конфисковали, а сам хозяин лишь чудом вырвался из ежовых лап НКВД. Второй убитый, тот, который моложе, был Адаму неизвестен. Но это не исключало того, что убитый не смог бы опознать Адама.

«Что сделано, то сделано, — решил Адам, глупо, конечно, полиции на глаза попался, но теперь поздно горевать. Нужно хоть как-то следы замести — отогнать телегу подальше от деревни, чтобы никто никогда и не подумал, что полицаи убиты в Нелепово». Он уже взял коня под уздцы, как сзади раздался выстрел. Пуля обломала ветку сирени в метре над головой, и Адам, решив больше не испытывать судьбу, перемахнул через забор и огородами, минуя небольшое поле, скрылся в лесу. Раздались еще четыре выстрела, но палили уже куда-то в сторону, совсем не в направлении беглеца. Немного отдышавшись на опушке, Адам сделал крюк и тихо вернулся к своему дому. Он велел матери немедленно утром уехать из деревни к своей двоюродной сестре в Столбцы, объяснив просьбу тем, что из-за сегодняшнего происшествия немцы обязательно организуют карательную акцию.

— А может все и образуется, мать. Кому вы тут нужны? Вас и так тут на всю деревню душ десять осталось. Вряд ли немцы на вас карателей поднимут. Скорее, на другой деревне отыграются, там, где людей побольше, — быстро проговорил Адам. — Ладно, мать, за меня не беспокойся, никто меня тут не видел, и ты ничего не знаешь.

— Погоди, сын, — остановила его пани Ирэна, — возьми вот, надень на шею образок наш семейный. Носи с собой все время, не расставайся с ним, мне уже и помирать не страшно, а тебя пусть он убережет. Ты о нем все с детства знаешь.

Адам обнял мать, и второй раз за эту ночь покинул дом.

Вечером следующего дня в Несвиже Адам стучался в дом связника Язэпа Гамулки, который должен был переправить его в партизанский отряд. Его сапожная лавка с флюгером в виде женской туфельки на крыше дома располагалась в центре городка и, по мнению начальства, считалась идеальным местом для встреч.

Яркое воображение Адама тут же подсказало ему, что лавка Язэпа скорей всего использовалась разведками всего мира еще со дня основания Несвижа, своей видной издалека медной туфелькой показывая агентуре дорогу к дому сапожника. Мол, не надо нервировать местное население опостылевшими вопросами, где проживает связник Гамулка, и так по флюгеру все понятно.

Адам грустно усмехнулся, внимательно осмотрелся по сторонам, изучая возможные пути отхода, и раскрыв дверь под звук брякнувшего колокольчика, вошел в мастерскую. Там он уселся на стул, снял с ноги сапог и протянул его Язэпу:

— Посмотри, дед, что сделать можно. Гвоздь, курва, внутри колет.

Язэп поставил сапог на железную лапу и стукнул по нему молотком.

— Издалека, путь держишь? — поинтересовался сапожник, — что-то я тебя не припомню.

— Это хорошо, дед, что не припоминаешь, — ответил Адам, — это очень хорошо. Адам потянулся и зевнул. — Да, весна нынче ранняя, наверно, озимые хорошие будут. Ну, что дед, тяжело сейчас в полях?

— Не то слово, внучек, сорняк совсем заел, — отозвался на пароль Язэп. Мастер загнал в подошву несколько латунных гвоздей и протянул сапог Адаму. — Готово. Значит так, можешь выспаться наверху, а потом тебя из города выведут. — Язэп проводил гостя на чердак, и указал на кушетку. — Ни о чем не беспокойся, можешь спокойно отсыпаться, тут тебя никто не побеспокоит. И на вот, поешь, — дед поставил рядом с кушеткой чарку самогона, миску с нарезанным салом, очищенной луковицей, несколькими кусками черного хлеба и соленым огурцом.

Адам и сам чувствовал, что располагает несколькими часами для отдыха, когда не нужно прислушиваться, вздрагивать при каждом шорохе и хвататься под подушкой за рукоятку нагана. Он быстро проглотил принесенный Язэпом ужин, выпил самогонку, скинул с ног сапоги, блаженно вздохнул и растянулся на кушетке.

— Спасибо, дидо, — поблагодарил Адам, — сколько времени у меня есть?

— Часа три-четыре, — ответил Язэп. — Отсыпайся. Тебя разбудят.

* * *

— Эй, солдатик, — выдернул Адама из сна девичий голос, — просыпайся. Холодные пальцы потеребили его за ухо, постучали ноготками по лбу и несколько раз ласково щелкнули по носу. Адам проснулся, но продолжал жмуриться, не желая расставаться с приятными ощущениями от прикосновений незнакомки. Он посапывал и загадывал про себя, что же предстанет перед его взором, как только он откроет глаза. Как бы там ни было, но мне нравится это знакомство вслепую, уродина не может обладать таким приятным голоском. Не может так ласково прикасаться к моему лицу. Мне кажется, что я в нее уже влюбился.

— Стефания, — послышался снизу голос Язэпа, — ну, что он там?

— Спит, дед, никак просыпаться не хочет, наверно, сильно умаялся с дороги, — ответила незнакомка.

«Стефания, — мысленно произнес Адам. — Все, решено, теперь я знаю имя моей возлюбленной. Вот сейчас открою глаза и поцелую ее, пусть даже увижу перед собой царевну-лягушку. Нет, сначала поцелую, а потом открою глаза». Адам сгреб девушку в охапку и на несколько секунд прильнул к ее губам.

Открыть глаза и окончательно проснуться Адама заставил крепкий удар коленом в пах, которым наградила его будущая возлюбленная. А то что это именно она, его настоящая любовь, уже не вызвало у гостя никаких сомнений. Скрючившись и держась рукой за причинное место, Адам сидел на кровати и сквозь пелену непроизвольно брызнувших слез разглядывал Стефанию.

— Может пан еще и по голове хочет атрымаць? — напротив стояла темноволосая девушка, замахивалась на Адама его же сапогом. Лягушку Стефания никак не напоминала. На вид ей было лет двадцать — двадцать пять, определить возраст более точно в чердачных условиях было сложно. Гость отметил большие карие глаза, смотревшие на мир с еще детской непосредственностью, правильный овал лица, темно-русые волосы, собранные сзади в тугой строгий узел, стройную фигуру и эти тоненькие пальчики, заставившие Адама забыть обо всем на свете. Взгляд Стефании сверкал, но в нем не было злобы, скорее всего, действия Адама не вызвали у девушки сильного отвращения. Она изучала наглеца и была готова к игре с ним. — Ой, а чего это у нас слезки капают? — отложив сапог в сторону, спросила Стефания издевательским тоном. — Больно? Да?

— Да нет. Смешно, — ответил Адам, — ты всех кавалеров между ног бьешь? А вообще, ты меня извини, я после контузии плохо соображаю, вот и набросился на тебя. Думал, сплю еще, а оказывается, что сон уже закончился, — начал дурачится Адам. — Ты сапог-то отдай.

— Ладно, давай одевайся, контуженный, — промолвила Стефания, — пора уходить. Звать-то тебя как, немощный?

— Адам, — представился гость, протягивая руку — а вас как, пани?

— Стефания, можно Стеша, или Стефа, — ответила девушка, пожимая Адаму руку. — Смотри у меня, еще раз полезешь, так я тебе всю твою морду наглую расцарапаю. Пойдем.

Стефания вывела Адама за город, где на небольшом пятачке у дороги их ждала гужевая повозка. На козлах сидел угрюмый мужичек и курил. Он прятал цигарку в кулак, будто скрывая ее от проливного дождя.

— Дальше с Гришей пойдете, — пояснила Стефания, — он тебя в отряд доставит. А с тобой, контуженный, — Стефания опять прикоснулась к подбородку Адама своими холодными пальчика-ми, — чуть позже в отряде увидимся. Удачи.

Утром Адам Ковальчик был представлен командиру партизанского отряда «Неман» Николаю Шмелю. Николай с начальником штаба и особистом, знавшим об Адаме все, что положено, уже давно ждали гостя. В то время отряд только зарождался, постепенно прирастал кадрами, превращаясь в крупную боевую единицу, исполняя директиву советского правительства о крупномасштабной партизанской войне в тылу врага.

Партизаны создавали схроны с оружием и продовольствием, строили дополнительные лагеря на случай смены дислокации, обрастали агентурной сетью, внедряли свои кадры в органы местного самоуправления, налаживали бесперебойную связь с командованием и к лету 1942 уже были полностью готовы для выполнения серьезных задач. Отношения в руководстве сложились замечательные, что редко бывает в военных коллективах. Каждый занимался своим делом, стараясь не лезть в работу друг друга. Даже особист — бывший оперативник Столбцовского угрозыска, оказался на редкость неплохим парнем. Он был хорошим психологом, умело фильтровал пополнение, отводя каждому кандидату достойное место. Кого, в зависимости от заслуг, ставил на мелкие командные должности, кого определял на хозяйственные работы, а кого, в зависимости от наличия вины, ласково уводил на последнюю прогулку до ближайшего болота. Начальник штаба, худой очкарик в звании капитана, изучал карты местности, занимался стратегическим планированием и за неимением редактора партизанской газеты, который погиб при десантировании (не раскрылся парашют), выпускал боевой листок под названием «Свинцом и словом». Бедолага военкор был фаталистом. Он предвидел свою гибель. И в предсмертной записке, найденной в его кармане, сообщал, что очень боится летать, слабо верит в то, что парашют раскроется, и в случае беды просил именовать газету звонким, придуманным им лично названием. Теперь, по приказу Шмеля, начальник штаба исполнял волю покойника, отвлекаясь от важных дел на составление пропагандистских текстов и прося небеса прислать нового редактора, не позабыв раскрыть над ним парашют.

В первый же день знакомства офицеры нашли общий язык. Шмель назначил Адама заместителем командира отряда по диверсионной работе, потом обмыли должность и разошлись спать по своим землянкам. В ту ночь Адам ночевал у Шмеля, лишь на следующий день ему отвели место в новеньком блиндаже, добротно срубленным на окраине партизанского поселка. Застекленное окошко — амбразура смотрело на поле, выход — в лес, потолок перекрыт тяжелыми бревнами, в углу — печка-буржуйка. Все по правилам, подумал Адам, раскатывая матрас на верхней полке нар, хозяйки только не хватает.

О принадлежности Адама к органам госбезопасности и его офицерском звании знали только начальник особого отдела и командир отряда Шмель. Остальные лишь терзались смутными предположениями, почему новый боец сразу оказался в относительно привилегированном положении. В первый день своего прибытия Адам размышлял о тупости своего начальства в работе по формированию подпольных структур. Вместо того чтобы комплектовать кадры из офицеров НКВД, ранее не проживавших в этом районе и потому никому там неизвестных, они это делают из агентуры, сформированной еще в мирное время. Совсем бы не хотелось столкнуться нос к носу в Несвиже с кем-нибудь из тех старых знакомых или, упаси Господи, врагов, кто может меня узнать.

Дурные предчувствия оправдались уже на следующий день, причем случилось это не в Несвиже, а партизанском отряде:

— Неужели пан Ковальчик собственной персоной? — похлопали его сзади по плечу.

18

31 мая 1942 г. Берлин

Во всем, чем когда-либо занимался доктор Вагнер, во главу угла он ставил свою личную выгоду. Можно сказать, что это был один из немногих принципов, которыми он руководствовался в жизни. Общие цели и задачи интересовали его ровно настолько, насколько они соотносились с его собственными. Однако ему приходилось тщательно скрывать эту сторону своей натуры, чтобы не прослыть человеком, неспособным работать ради великих идей фюрера, непреходящее значение которых для германской науки не посмел бы оспорить никто. С самого начала своей работы в Анненербе доктор Вагнер взял за правило избирать только те направления и темы, которые могли в какой-либо степени помочь ему с собственными научными изысканиями. Это было трудно, но он быстро научился балансировать на грани, окружая себя множеством полезных связей, ни одна из которых не была результатом лишь простой человеческой симпатии. Он всегда был уверен в себе, и уверенность его передавалась другим, что в немалой степени способствовало тому, что ему доверяли, с ним считались, признавая научным авторитетом, которым он, конечно же, на самом деле не являлся. Однако был и другой доктор Вагнер, которого никто не знал, о котором не догадывались его коллеги и, главное, руководство института: человек одержимый идеей собственной исключительности, уверовавший в то, что благодаря покровительству высших сил, сможет взойти на какие-то недосягаемые для остального человечества ступени познания. Еще в молодости Отто начал собирать коллекцию предметов, так или иначе связанных с различными сакральными культами. Что-то он находил сам, что-то ему присылали его многочисленные агенты, некоторые вещи попадали к Вагнеру по воле рока. После того, как Германия оккупировала половину Европы, у доктора появилась возможность самому отбирать интересные артефакты из музеев и частных коллекций. В одной из таких поездок ему в руки попался небольшой камень, до странности похожий на те два, что уже побывали в его распоряжении. Он сразу осознал важность этой находки и первым делом постарался скрыть ее от своего руководства. Камень благополучно перекочевал в его особняк, где занял уготованное ему почетное место рядом с осколком хрустального черепа древней цивилизации ацтеков. Вечерами доктор Вагнер часто брал камень в руки, присаживаясь на обитую кожей табуретку возле стеллажа, и часами просиживал, задумчиво поглаживая шероховатую испещренную таинственными знаками поверхность кристалла. Иногда камень вдруг начинал источать едва различимый зеленоватый свет, и доктор замирал в предчувствии, что вот сейчас перед ним распахнутся если не врата рая, то уж точно какие-то особенные двери, за которыми его ожидает великая будущность. Конечно, это были только мечты, но он верил в них и готов был идти до конца ради обретения окончательной ясности. Этот предмет попал к доктору Вагнеру совершенно случайно. Если бы не бдительность одного из сотрудников лаборатории Аненербе в Несвиже, то, вполне вероятно, он пылился бы в одном из подвалов института среди черепков индоарийской керамики и глиняных табличек Месопотамии. Причиной интереса к артефакту послужило то самое странное свечение, которое так и не смогли объяснить. С целью проведения более серьезных экспериментов кристалл был отослан с почтой в Берлин. Именно ее и погрузили на борт самолета в Кракове, которым доктор Вагнер однажды в сентябре 1941 года возвращался из Львова в Берлин. От нечего делать во время полета он стал читать сопроводительные документы. Там-то и было упомянуто об интересном феномене. Он, не раздумывая, принял решение, определив таким образом судьбу Несвижской находки. Ведь неспроста судьба подбрасывала ему части великого целого.

Доктору Вагнеру в начале тридцатых годов довелось подержать в руках и еще один кусок магического камня. Его обладатель, один из отцов нацизма, главный редактор «Фолькише беобахтер» Дитрих Эккарт, рассказывал, что этот кусок метеорита со звезды Сириус, величаемый в научных и оккультных кругах электролитом, был прислан Николаем Рерихом в Лигу Наций, но организация отказалась от владения этим сакральным предметом. Камень якобы распространял мощное космическое излучение, способное воздействовать на психику людей. Рерих хотел водрузить камень на башне Шамбалы, но его идеи остались для мирового сообщества очередным бредом тронувшегося умом мистика, коих в начале двадцатого века развелось слишком много. Неизвестно, как влияли камни на остальных людей, но ощущения в душе Вагнера, если допустить, что у него была душа, они вызывали абсолютно идентичные. У него начинало бешено колотиться сердце, в центре лба появлялось необычное жжение, и казалось, что произнеси он несколько нужных для камня слов, тот откроет ему двери ко всем тайнам вселенной. Найти слова не удалось, как впоследствии и самого обладателя камня Эккарта, таинственно исчезнувшего вместе с сокровищем, которым Вагнер так мечтал завладеть. Однако это нисколько не расстроило фаталиста Вагнера, который полагал, что на все воля судьбы и рано или поздно то, что должно случиться, обязательно случится. Он был уверен, что обладание двумя камнями — это залог непременного успеха, и Рериховский осколок никуда от него не денется, чтобы там ни произошло.

Вагнеровские учителя с периферии материального мира в одном из трансов научили его обращению с артефактом и строго-настрого запретили давать его чужим людям в руки. Распираемого гордыней доктора так и подмывало похвастаться своим сокровищем перед кем-нибудь из коллег, и Генрих оказался первым, кому доктор открыл свою тайну.

— Будет лучше, если вы не станете прикасаться к камню, — настойчиво повторил Отто. В его голосе сквозила обеспокоенность.

— Не волнуйтесь, доктор, — тихо произнес Генрих, продолжая внимательно разглядывать минерал, испускавший мягкое зеленоватое свечение. Только что он мысленно признался самому себе, что потрясен. Однако, привыкнув скрывать свои эмоции, постарался взять себя в руки. — В Индии мне приходилось видеть разное, но такое… — Он обернулся и посмотрел Вагнеру в глаза. Тот стоял позади, сложив руки на груди, и весь его вид в этот момент говорил о сознании собственной значимости и исключительности. Генрих сдержанно улыбнулся. Ему не хотелось ранить больное самолюбие доктора. — Камни, как люди, — продолжал он, снова возвращаясь к артефакту, — у них своя история и судьба, своя, иногда разрушительная энергетика. С этим надо считаться.

— Безусловно, — с некоторым ехидством откликнулся доктор Вагнер. — И они идут в руки только к тем, кто способен правильно воспринять транслируемую через них энергию.

Генрих ничего не ответил. Он знал, что есть темы, которые в разговоре с доктором лучше не затрагивать. — Расскажите мне о нем, — вполне миролюбиво попросил он, указывая на камень. — Ведь внутри него должно быть скрыта не одна тайна?

— Вы правы, — заметно смягчился обладатель реликвии. — Тайн, связанных с ним, предостаточно. Боюсь, что даже мне известно не обо всех. — Это «даже» он произнес с особенным нажимом, давая тем самым понять Генриху, что тот имеет дело с человеком, наделенным высшим знанием и претендующим на особое отношение со стороны окружающих.

На этот раз Генрих позволил себе несколько больше.

— Вы полагаете, ваших знаний недостаточно, чтобы проникнуть туда, где, возможно, таятся ответы на очень важные вопросы, в том числе и те, которые волнуют нашего фюрера?

Отто Вагнер едва заметно вздрогнул.

— Вы меня неправильно поняли, — медленно произнес он, отступая назад. — Я имел в виду, что мне, может быть, предстоит узнать что-то новое. Иначе, зачем судьба послала его в мои руки. Наш фюрер часто говорит, что надо довериться судьбе, и она обязательно приведет нас к победе, ибо такова высшая воля.

— Простите, — поспешил снять обозначившуюся между ними маленькую напряженность Генрих. — Наука — дело тонкое. Я привык апеллировать другими понятиями, более земными и доступными для общего понимания. Так вы расскажете мне о камне?

— Да, — сухо ответил доктор Вагнер, — но позже.

— У вас нет настроения?

— У меня есть настроение послушать вас, — ответил доктор Вагнер. — Может быть, расскажете мне о себе? Вы обещали, — добавил он с улыбкой.

Генрих бросил прощальный взгляд на камень, и они вышли из комнаты.

Внизу, в гостиной, потрескивал камин, пахло сандаловыми благовониями.

— Присаживайтесь, — предложил доктор, указывая Генриху на кресло стоявшее вполоборота. — Огонь — вот настоящая тайна. Ему мы обязаны всем.

— А я думал, что всем мы обязаны высшей воле, — снова съязвил Генрих.

Вагнер потянулся к коньяку.

— Кто знает, может быть, огонь — это и есть высшая воля, вернее, ее материальное воплощение. А теперь валяйте, я вас слушаю и надеюсь, что ваша история будет интересна.

Генрих устроился в кресло и начал пересказ своей легенды, параллельно погружаясь в ставшие почти реальностью воспоминания о ней.

Такая видная фигура, как барон фон Штраубе, промышленный магнат, человек вхожий в высшие эшелоны власти, безусловно, представлял интерес для разведок всего мира, но найти к нему подход удалось лишь Лубянке. Легенда, рассказанная Генрихом, безусловно, была проверена германской контрразведкой, где у барона были знакомства на самом высоком уровне, но сделано это было лишь для проформы и втайне от дражайшей супруги Анны. Барон и сам не сомневался в аутентичности племянника, но убедиться в этом еще раз, счел необходимым.

Утром, осторожно приоткрыв дверь в спальню племянника, барон застал того за занятием странной гимнастикой. Генрих в одних трусах скручивался во всевозможные, казалось немыслимые для человеческого тела узлы, пыхтел, как паровоз, иногда надолго задерживая дыхание и запуская его снова, перетекая из одной пластической позы в другую. Потом, закрыв глаза и сложив ноги по-турецки, некоторое время сидел в неподвижности, втягивая ноздрями дым от зажженного на трюмо сандалового благовония, а в конце занятия лег на спину на пол и, вытянув вдоль тела руки, расслабился.

Разглядеть родинку на теле Генриха барону не удалось, в том месте, где она должна была располагаться, красовался шрам нанесенный холодным оружием. Было бы подозрительно, если бы шрам оказался единственным. Тело Генриха покрывали и другие многочисленные, полученные в переделках, отметки. Будто предвидя вопросы о шрамах, племянник сам поведал о них за завтраком. Генрих извинился, что вчера из-за усталости лишь кратко рассказал родственникам о своих приключениях, в которых, как, оказалось, присутствовала и изрядная доля криминала.

— Мой бедный мальчик, — прильнула к Генриху баронесса, — я, конечно, не собираюсь рассматривать твое тело, но мне кажется, что ты покрыт царапинами, как старый дворовый кот.

— Разница лишь в том, — улыбнулся Генрих, — что коты получают увечья в битвах за дам, а большинство своих я получил черт знает за что.

С тех пор Вильгельм с Анной больше не искали подтверждений подлинности Генриха, окружили его теплом и заботой, а тем, кто задавал лишние вопросы, вежливо предлагали заткнуться.

Об лад ая достаточной информацией о политической ситуации в Европе и грядущей войне, барон поспешил перевести часть своего бизнеса и банковских активов в Швейцарию, а заодно, благодаря обширным связям, организовать племяннику швейцарское гражданство, дающее тому право избежать призыва на военную службу под знаменами рейха. И так парень достаточно настрадался, глупо было бы его потерять, когда есть возможность полностью обезопасить. Вскоре Генрих поступил в Сорбонну, откуда после четырех лет обучения перевелся в Берлинский университет. Круг интересов студента был достаточно широк, но основной интерес у молодого человека вызывали такие науки, как история, география, древние языки, в которых он, уже будучи аспирантом, порой разбирался лучше профессуры.

Способности Генриха Штраубе не остались незамеченными от всевидящего ока С С, и со временем стало понятно, что работает он не только на благо науки, но и для какого-то окруженного мистической тайной крупномасштабного темного дела. Все чаще Генрих слышал новое словосочетание «Арененбе», все больше видел вокруг себя далеких от науки людей в форме. Не осталось незамеченным и заметно возросшее финансирование деятельности института, что говорило о серьезности проекта, в котором он был задействован лишь отчасти. На этих мыслях Штраубе закончил свой рассказ. Несколько минут они с Вагнером просидели в молчании, пока доктор не задал вопрос.

— Теперь вроде все укладывается в логическую картину. Но скажите, Генрих, почему вы так долго добирались до Германии? При ваших способностях вы могли сделать это гораздо раньше.

— Дело в том, что в то время у меня не было особых способностей. По большому счету я их и сейчас в себе не наблюдаю. Набираясь ума, я долго прожил в Индии, а время там идет совершенно по-другому. Иногда оно просто не ощущается. Не очень-то и хотелось выдергивать свое тело из теплого климата, а душу из того блаженного кайфа, который я испытывал в ашраме.

— Не нужно скромничать, по-моему, вы прекрасно знаете себе цену, — возразил Вагнер, — так что же все-таки заставило воссоединиться с баронами Штраубе?

— Сущий пустяк, — улыбнулся Генрих, — обязательства перед стариной Блюмом, перед смертью взявшим с меня обещание найти своих родственников. Быть может, выполнив его волю, я бы и вернулся назад в Индию, но я несовершенен и на пути к нирване не изжил еще в себе чувство жалости. За те пару недель, что я прожил у родни, они настолько ко мне привязались, что новое расставание было бы для них тяжелым ударом. Да и пропади я снова, они бы вернули бы меня даже с Луны.

— Да, согласен, жалость — одно из отвратительных человеческих качеств, — заключил Отто, — катализатор глупости, я бы сказал. Ну, теперь мне все более-менее с вами ясно. Итак, мой друг, вы готовы к “дранг нах остен” — походу на Восток? Вылетаем через два дня. Пока все, пойдемте, я вас провожу, ибо на сегодня у меня намечено одно важное мероприятие.

— Не смею вас больше беспокоить, доктор. Весьма польщен оказанным доверием, честь имею, — Генрих отвесил небольшой поклон и вышел на улицу. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал, как в замке три раза повернулся ключ.

«Ну что, ж, доктор, не смею мешать вашей практике, — подумал Генрих, подходя к калитке. — Хотя любопытно было бы взглянуть, как вы рисуете себе на лбу руны, разводите под камнем голубое пламя, истязаете тело веригами или корячитесь за пламенем свечи на одной ноге, пытаясь отбросить на стену тень в виде свастики. Интересно, подтвердят ли вам силы потустороннего мира мою легенду? Да куда они денутся!»

19

29 июня, наши дни. Несвиж

Всю дорогу до Несвижа Ежи Бронивецкого терзали смутные сомнения относительно благоприятного завершения возложенной на него Ватиканом тайной миссии. Теперь, когда от заветной кафедры в Грегорианском институте его отделял, по сути, один шаг, который надо было сделать во что бы то ни стало, ему казалось, что он упустил какую-то важную мелочь, деталь, без которой все может сорваться. Уповая на Господа, он надеялся, что все пройдет гладко, то есть в полном соответствии с заранее намеченным планом.

План же был таков: по приезде в Несвиж он собирался немедленно получить от своего контрагента уже похищенные тем из дома старика Юркевского столь важные для Ватикана документы в обмен на деньги, пакет с которыми лежал во внутреннем кармане его добротного твидового пиджака. Больше всего Ежи волновал моральный аспект всего этого предприятия, но вместе с тем он свято верил, что Ватикан не может ошибаться и уж тем более требовать от него поступков, недостойных звания добропорядочного христианина. Несколько раз он останавливал машину, выходил, садился на траву и, открыв наугад Библию, принимался истово молиться, вкладывая в молитву все свои душевные силы. К тому моменту, когда он въехал в город, сил уже совсем не осталось. Поэтому, как только за ним с протяжным скрипом закрылась дверь номера, пан Бронивецкий рухнул на кровать лицом вниз и мгновенно уснул.

Он проснулся рано, прочитал молитву, после чего быстро побрился, принял душ и не завтракая, пешком через весь город отправился в костел Наисвятейшего Божьего Тела, чувствуя легкое волнение, которое, конечно же, не укрылось бы от внимательного взгляда случайного соглядатая. Однако внешность пана Бронивецкого была такова, что внимательно на него уже давно никто не смотрел, ну, разве что, его соседка — набожная вдова пани Немировская, чей пышный бюст мог смутить самого принципиального католика. Там в костеле, под скамьей в предпоследнем ряду справа, в соответствии с договоренностью его ожидал пакет с бумагами. Там же он должен был оставить и деньги, полученные им накануне от казначея аббатства в Кракове. Ему не нравилось, что в качестве места обмена был выбран дом Божий, к тому же служивший родовой усыпальницей князей Радзивиллов, чьи гербовые печати лежали на разыскиваемых Ватиканом документах. В этом было что-то легкомысленное, если не сказать — кощунственное. Тем не менее, спорить не приходилось, ибо такова была воля куратора, а значит и воля Святого престола.

Народу в костеле было немного. Пан Бронивецкий окинул присутствующих быстрым внимательным взглядом и прошел вперед. Его сотрясал нервный озноб. Чтобы как-то унять его, Ежи вынужден был крепко сцепить пальцы. Сидевшая рядом старушка то и дело с тревогой поглядывала на него, от чего он нервничал еще больше. «Неужели сегодня все наконец завершится? — мысленно вопрошал Ежи, поднимая глаза к великолепным фрескам кисти Гески, украшавшим стены и своды костела. Раньше он мог часами любоваться ими, но сегодня взгляд его скользил мимо, туда, где в туманной вышине перед алтарем кружилось какое-то насекомое. — Я, как это насекомое, перед лицом Всевышнего», — думал он, чувствуя, как струйка ледяного пота сбегает у него по спине.

Когда месса закончилась и все разошлись, он, выждав некоторое время, направился к заветному месту и, опустившись на скамью, прикрыл глаза, собираясь с силами. Его рука плавно скользнула вниз. Спустя какое-то мгновение пальцы пана Бронивецкого, наконец, коснулись бумаги, приклеенной куском скотча к нижней части скамьи. Вот оно, подумал он, осторожно освобождая находку от скотча. Ему даже показалось, что где-то под сводами костела послышался шелест крыльев его ангела-хранителя. Однако в следующий момент ему пришлось испытать сильное разочарование. То, что он извлек из-под скамьи, оказалось всего лишь сложенным вчетверо листком, вырванным из ученической тетради в клетку. Пан Бронивецкий опасливо огляделся по сторонам и, убедившись, что сзади никого нет, быстро опустился на колени и заглянул под скамью. Там больше ничего не было. Пораженный этим неожиданным открытием, Ежи с замирающим сердцем развернул записку. Его взгляд споткнулся о кириллицу. «Условия изменились, — сообщал автор послания, — мне надо немедленно покинуть город. Если вам все еще дороги ваши бумажки, то удвойте сумму. Это в ваших интересах. Не вздумайте хитрить! Жду до субботы».

20

6 апреля 1942 г. Несвиж

Адам обернулся, позади стоял ухмыляющийся Антон Тычко. Давний недруг из далекого прошлого вжал в плечи крупную голову, всем своим видом показывая, что их детская неприязнь все еще жива и никуда не улетучилась за долгие годы.

Антон жил рядом, в соседней деревне. Вся пацанва в округе знала его как предводителя местной шпаны, державшей в страхе всю окрестную малышню, вынужденную совершать многокилометровые пешие походы в единственную на семь деревень школу. Доставалось всем, в том числе и Адаму, к которому Тычко и толпа его опричников относились с особой ненавистью. Однажды терпению Адама пришел конец. Он положил в карман маленькую подкову и потопал в школу, обдумывая по пути план мести. Ну, неужели они не понимают, что рано или поздно всему наступает предел? Разве не ясно, что человек не может всю жизнь бояться. Рано или поздно он взбунтуется, как Спартак в Древнем Риме, о восстании которого Адам недавно прочел в подаренной отцом книге. Будь что будет, если полезут — мало не покажется!

Из-за своих размышлений Адам опоздал к началу занятий. Поэтому разбирательства с врагом произошли на первой перемене.

«Отличный повод проучить этого хлюпика», — подумал Тычко, нехорошо в школу опаздывать! Адама быстро окружили друзья Тычко, а сам Антон толкнул его руками в грудь.

— Ты почему опоздал, дупек? — потребовал объяснений Тычко.

— Сейчас объясню, — ответил Адам. Он засунул руку в карман, достал свое грозное оружие и со всей силы ударил Тычко в живот. Когда тот упал на пол, и, задыхаясь, стал жадно глотать ртом воздух, два раза добавил подковой по голове. Зрелище было не для слабонервных. Адам не мог и предположить, что из головы Антона может вытечь так много крови. Именно это огромное оставшееся на полу красное кровавое пятно, по его мнению, и произвело наибольшее впечатление на тычковских друзей. Не будь его, Адама затоптали бы на месте.

Когда в повисшей тишине Адам смотрел на распластавшееся под его ногами тело, он сам здорово перепугался: а не убил ли он своего врага? Он разжал кулак, подкова выпала и тихо стукнула по дощатому полу. Адам поднял глаза и посмотрел на окружающих. «Похоже, что мне хана, — подумал он, — сейчас они набросятся всей толпой и убьют». Но опасения не оправдались. Малышня тихо жалась по углам, а отступившие на несколько шагов назад дружки Тычко даже не помышляли о расправе. Адам с облегчением вздохнул. В тот момент ему вдруг стало ясно, что отныне мучения закончились. А ведь все оказалось предельно просто — стоило ли так долго страдать, когда для решения проблемы хватило всего нескольких ударов? Адам поднял с пола подкову и положил ее в карман. «А ведь правду говорят, подкова — отличный талисман на счастье», — подумал он.

После этого происшествия Тычко несколько дней пролежал в несвижской больнице с проломленной головой, а Адам столько же времени провел у себя дома, залечивая зад от нанесенных сухой лещиной побоев. Отец не поскупился на экзекуцию, хотя было видно, что Ковальчик-старший горд за своего сына.

С тех пор в школьной среде воцарилось временное спокойствие, и даже старшеклассники косо посматривали на Адама, понимая, что этот на вид незлобный худой паренек способен за себя постоять. Некоторые, подражая Адаму, тоже стали носить в карманах подковы, намекая на то, что в случае драки непременно ими воспользуются. Со временем обиды забылись, и к концу семилетки Тычко с Ковальчиком не то чтобы стали друзьями, но во всяком случае не испытывали друг к другу видимой антипатии.

Вскоре семья Тычко перебралась в СССР и поселилась рядом с родственниками в небольшой деревне под Минском. Антон поступил на службу в Красную Армию, и июнь 41-го встретил в звании старшины одной из погранзастав под Брестом.

На рассвете 22 июня немцы артиллерийским огнем сравняли с землей небольшую заставу, добили из автоматов раненых бойцов, снесли бронетехникой полосатые пограничные столбики и устремились в направлении главного удара. Тычко чудом уцелел в этой бойне. Ночь накануне войны он провел у любовницы — недавно овдовевшей деревенской бабы, жившей на хуторе в нескольких километрах от заставы. Рано утром, услышав канонаду, он поспешил в расположение заставы, но оценив обстановку с дальнего пригорка, с которого все было видно, как на ладони, Антон решил вернуться на хутор.

Возвращаясь назад другой дорогой, Тычко подобрал винтовку «трехлинейку». Скорей всего, оружие принадлежало кому-то из бойцов, бывших в ту ночь в дозоре, подумал, а может — кому-то удалось уцелеть в битве за заставу, иначе — откуда здесь винтовка? Наверняка кто-то обронил, унося ноги. Неподалеку послышались выстрелы. Стреляли в районе одного из «секретов», расположенных в полутора километрах от заставы. Тычко проверил магазин винтовки. Пять патронов — не густо, но могло и этого не быть. Он расстегнул ворот гимнастерки и побежал на звук боя.

Картина, которую он увидел с опушки леса, была безрадостной. Двое бойцов его заставы, неумело отстреливались от наседающих на них немцев. Рядом с окопами лежал убитый пограничный пес Арамис, один из бойцов был ранен, патроны явно были на исходе. Один из немцев — здоровенный детина с автоматом в руках — обошел бойцов с тыла, пристроился для стрельбы с колена и навел ствол в спины пограничников, подставляя при этом свою спину Тычко. До немца было каких-то двадцать метров. Антон взвел затвор и прицелился.

«Ну что, грохну я сейчас этого немца, и как быть потом, — думал Тычко. — Вон их сколько, по-любому окружат и убьют. Ребятам все равно хана! А так хоть я один спасусь и потом за всех отомщу». Большим пальцем правой руки Антон отщелкнул затвор вверх, и, стараясь не шуметь, скрылся в лесу в направлении хутора. Сзади послышались две короткие автоматные очереди. Бой был окончен.

Через час Антон был на месте. Он спрятал винтовку в стогу за сараем, забрался на чердак и принялся обозревать окрестности в маленькое окошко, готовясь к самому худшему. Он даже несколько раз перекрестился, что никак не подобало бойцу Красной Армии, когда вдалеке проследовала шеренга немецких солдат. До Тычко донеслись лишь обрывки их резкой речи и залихватский победительский смех. Солдаты спешили навстречу своим дальнейшим победам и не стали отвлекаться на такую мелочь, как одиноко стоявший у леса одинокий хутор. Лишь один пехотинец, видимо снайпер, кинул быстрый взгляд на покосившуюся вдовью халупу в оптический прицел своей винтовки. Не увидев ничего интересного, солдат помочился на трухлявый пень, отряхнулся, повесил винтовку за плечо и поспешил догонять своих товарищей.

Тычко отринул от окна, его сердце бешено заколотилось. «Все, — думал он, — засекли! Сейчас немцы вернутся, обыщут дом, найдут меня и расстреляют!».

— Инга, — позвал он свою вдовушку, — у тебя от мужа одежда где? Неси быстро!

— Да какая одежда, Антон, — отозвалась хозяйка, — в единственном костюме и похоронили. А все остальное я выкинула. Только плащ один и остался.

Тычко тяжело вздохнул, размышляя о том, что под плащом не очень-то и спрячешь пограничную форму. Только и остается, что сидеть тихо и молиться, чтобы вдовушка не выдала, если, не приведи Господи, немецкие солдаты все же заглянут в дом. Вот же беда, даже оружия никакого нет, да и что толку, если бы оно и было, один в поле не воин.

Под вечер, прикрывшись плащом, Антон отважился на вылазку к месту своей службы. Больше всего его поразила стоявшая вокруг тишь. Она никак не вязалась с увиденной Антоном картиной побоища, произошедшего всего лишь несколько часов назад. Неужели это то самое место? Неужели смерть действительно так страшна? Тычко захотелось прикрыть глаза и скорее покинуть это зловещее место, но мелькнувший на опушке енот заставил его совершить, пожалуй, единственный в жизни добрый поступок.

— Полакомиться, суки, собрались, — разжимая пальцы и вынимая из оторванной руки командира заставы пистолет «ТТ», заорал Тычко, — не выйдет! Антон вскинул пистолет в сторону зверя и нажал на курок. Выстрела не прозвучало. Видимо, командир расстрелял во врага все патроны. Тычко скинул гимнастерку, сволок трупы и оставшиеся части тел своих сослуживцев в траншею и присел перекурить. Потом он вооружился саперной лопатой и засыпал товарищей по службе свежим, недавно вырытым ими же суглинком из бруствера. «Зря укреплялись, ребятки, — подумал Тычко, — против снаряда пулей не попрешь». Антон соорудил из досок могильный крест. Украсил его вместо Спасителя гербом СССР с раскуроченного артиллерией пограничного столба и, тяжело дыша, присел отдохнуть на могильный бугорок.

«Это все, наверно, какая-то провокация, — думал Антон, — не может быть, чтобы Сталин не дал врагу отпор. Пройдет несколько дней, и Красная Армия погонит немцев назад. А может, это учения? Да какие к черту учения, если после них остаются трупы! Как же быть? Ладно, самым лучшим будет встретить отступающего врага огнем из тыла, а для этого нужно вооружиться. Знать бы только, когда это отступление. Как бы там ни было, но оружие не должно просто так валяться на земле, непорядок, — рассуждал Тычко с точки зрения своей завхозной должности. — Пулемет, винтовки и патроны нужно припрятать, а подождать отступающих немцев можно и у моей вдовушки».

Тычко собрал оружие и закопал его в небольшой яме неподалеку от заставы. Вещевой мешок забил под завязку тушенкой с разбитого склада, набил карманы патронами для пистолета и пошел к хутору.

Отступления немцев Тычко ждал до ноября. Вдова раздобыла ему гражданскую одежду, вдвоем они перетаскали и припрятали все продукты с заставы, так что дожидаться своих можно было сколько угодно. Однажды в райцентре местные полицаи поинтересовались у вдовушки, а что это за мужик живет с ней на хуторе. Неужели муженек-покойник воскрес? Та послала их к чертовой матери, на что полицаи пообещали заглянуть на хутор в ближайшее время и вернуть покойника обратно в могилу.

Антон понял, что пора уносить ноги из этих мест. Судя по сводкам с фронта, военная ситуация складывалась в пользу немцев, ждать своих не было смысла, да и сидеть на хуторе в ожидании погибели было бы непомерной глупостью. Нужно пробираться туда, где его знают — в деревеньку под Минском или на родину под Несвиж, где, дай Бог, еще остались родственники. Дома ведь и родные стены помогают, да и вдрвушку компрометировать не хочется, она и так много для него сделала.

Совершая ежедневные сорокакилометровые переходы, Тычко за неделю добрался до несвижских родственников. Идти дальше у него не было никакого желания. По дороге он и так натерпелся достаточно страхов. Родня с трудом узнала Антона. В ватнике, подпоясанный ремнем, за которым торчал небольшой топорик, он походил на лешего и совсем уж не напоминал отважного бойца Красной Армии.

Тычко несказанно повезло и на этот раз. Через два дня, гладко выбритый, одетый в выстиранную военную форму, которую он с огромным риском принес с собой в вещевом мешке, Антон был представлен дядькой командиру Шмелю.

Командиру ничего не оставалось, как поверить в рассказ Тычко о героической битве до последнего патрона. О том, как он голодный, с вывихнутой ногой, долго полз по лесам и болотам к своей родне. Питался в лесу сыроежками и черникой и даже пристрелил по дороге двух немецких солдат. Тычко сначала хотел записать в актив четырех фашистов, но бросив взгляд на внимательно слушавшего его рассказ особиста, ограничился двумя. Начальник особого отдела пристально изучил военный билет Антона, вздохнул и вышел из землянки. Ничего, на чем бы было можно зацепить старшину, в голову не приходило. Обычная для военного времени правдоподобность.

Тычко, как человека в погонах, поставили на должность командира отделения, и, воспрянув духом, старшина тут же приступил к строевой муштре подчиненных ему бойцов. К моменту прихода в отряд Адама Антон уже чувствовал себя старожилом, с презрением относясь к пришедшему после него пополнению.

Бойцы отряда не испытывали к старшине уважения, считали его твердолобым тираном и скрежеща зубами выполняли его глупые приказы.

— Вот уж никак не ожидал увидеть тебя здесь, — ехидно сказал Антон и в сомнении протянул Адаму ладонь для рукопожатия.

— Это точно, — ответил Адам, — пути Господни неисповедимы. — Он засунул руку в карман галифе и с задумчивым видом начал там что-то искать. Тычко так и стоял перед ним с глупо протянутой рукой, пока Адам не вынул пачку папирос, не закурил и только после этого пожал влажную ладонь Антона.

— Я грешным делом подумал, что ты сейчас подкову достанешь, — фальшиво засмеялся Тычко, — ладно, что старое помянет, тому глаз вон. Люди сказывали, будто ты в польской армии служил? Теперь вижу, что врали. Да, тяжело вашему брату пришлось.

— Кому тяжело, кому повезло, — прищурился Адам, — ты, как я посмотрю, тоже судьбой не обижен.

— Ага, не обижен, — посетовал Тычко. — Знаешь, сколько я горя хапнул, по немецким тылам бегая? Два раза из окружения чуть ноги унес.

Мимо собеседников прошла Стефания. Адам никак не ожидал увидеть ее в отряде на второй день своего пребывания. Он проводил девушку взглядом и про себя усмехнулся, вспоминая их знакомство, поцелуй и удар коленом в пах. Девушка удостоила Адама коротким, оценивающим взглядом, замурлыкала себе под нос польскую песенку и скрылась в землянке командира отряда.

— Эх, хороша, чертовка, — загляделся на Стефанию Тычко, — связная наша. Давно к ней подкатываюсь, но пока безрезультатно. Но ничего, рано или поздно я ее прижму в укромном местечке… Ты мне так и не ответил, ты действительно в Войске Польском на службе состоял, или это все сказки?

— А это, Антоша, — не твое собачье дело, — зло ответил Адам. — И мой тебе совет, ты бы поменьше помело свое распускал. Меньше знаешь, крепче спишь. Так оно будет лучше. Пока я тебя еще раз не подковал. Будь здоров! — Адам презрительно выплюнул окурок под ноги Тычко, и, насвистывая ту же, что и Стефания, польскую песенку ушел по своим делам.

Тычко почесал затылок, довольно присвистнул, развернулся на каблуках на окурке Адама и отправился искать особиста, чтобы сообщить ему важные новости.

Начальник особого отдела внимательно выслушал информацию старшины про Адама, поблагодарил за бдительность, но к его глубокому удивлению озвучил стукачу те же самые мысли, которые Тычко услышал несколько минут назад из уст самого Ковальчика. «Чертовщина какая-то», — подумал Антон и в задумчивости покинул землянку особиста.

Еще большее удивление Тычко вызвало решение командования приблизить Адама к себе, определив на должность заместителя командира отряда по диверсионной работе. В обязанности «зам по Д», (так отныне называли его бойцы), входило обучение личного состава премудростям подрывного дела, изучению оружия, выживанию в экстремальных условиях, маскировке и другим полезным знаниям, превращающим обычного человека в грозную машину убийства.

Занятия проводились на открытом воздухе в специально оборудованном классе. Из березового кругляка партизаны соорудили большой стол для своего преподавателя, а напротив него установили несколько рядов сбитых из досок парт. Позади стола преподавателя на два вкопанных в землю столба прикрепили настоящую школьную доску. Основными учениками были шестеро крепких смышленых бойцов, их подготовке Шмель приказал уделить особое внимание, остальные слушали Адама на добровольной основе.

На первом же занятии импровизированный класс заполнился до отказа. К удивлению Адама явилась и Стефания. Девушка устроилась на передней парте, и несколько раз смерив преподавателя оценивающим взглядом, приготовилась впитывать в себя азы диверсионной науки. Спустя несколько минут к занятиям присоединился и Тычко. Старшина занял место на последнем ряду, откуда сразу же начал сверлить затылок Стефании колючим взглядом и с ненавистью поглядывать на Адама.

И чего этот хренов завхоз тут маячит, подумал Адам на третьем уроке, неужели не ясно, что со Стефанией у тебя ничего не склеится? А ведь назло, гад, сидит. Будто ему действительно интересно, о чем я тут толкую. Адам бросил взгляд на Стефанию. Та с задумчивым видом, обводила химическим карандашом в школьной тетрадке упавший рядом маленький березовый листик, будучи полностью погруженной в свои мысли.

— Тычко! — рявкнул Адам.

— Я, — подскочил с задней парты Антон.

— Емкость магазина пулемета «Дрейзе»?

— Пятьдесят патронов, — наобум ответил Тычко, и почему-то отдал Адаму честь.

— Садись! Двойка, — немного упокоившись, ответил Адам. — Стефания!

— Я, — неторопливо поднялась ученица.

— Вижу, что ты. Вернее, вы, — немного успокоившись, поправил себя Адам, — ответ на вопрос знаете?

— Двадцать пять, — ответила Стефания.

— Что двадцать пять? — Адам на секунду забыл о своем вопросе.

— Емкость магазина пулемета «Дрейзе» двадцать пять патронов, — напомнила Стефания, улыбкой вернув Адама в чувство и заставив его покраснеть.

— А, ну да. Правильно. Садитесь, — буркнул Адам. — Итак, слушаем и записываем дальше… При наличии большого количества камней можно устроить на дороге каменный фугас — камнемет. При взрыве заряда в 20–30 килограммов груда камней полетит в колонну врага на расстояние до 200–300 метров, поражая фашистов и их технику. Как устроить камнемет, смотрите рисунок на доске, — струганным березовым прутиком Адам обвел на доске только что нарисованную мелом схему. — Фугасы можно устраивать и под водой для взрыва сооружений — на месте переправ, бродов, для уничтожения плотин, мостов и…

— Спадар зам по «Д», — прервал лекцию командирский адъютант, затараторив на ужасной смеси польского и белорусского языков, — ци можна звярнуцца?

— Говори. Что там случилось? — спросил Адам.

— Така справа, — вестовой увлек Адама в сторону и сообщил на ухо: — пан Шмель вас взыва до себе. Муви же то ест бардзо пильне! Таким вшчеклым я его ешче нигде не виджьялем! [1]

21

30 июня, наши дни. Несвиж

Пан Бронивецкий почувствовал, как у него похолодели пальцы, голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Почти теряя сознание, он с силой рванул воротничок сорочки, сделав одновременно глубокий вдох. Неужели все сорвалось и теперь его мечтам о кафедре в Риме не суждено сбыться? Какой ужас! Boze, nasz schronienia w klopoty, dajqc sii£, gdy jestesmy slabi i komfort, gdy si£ smucq. Zmiluj siе nad nami, a moze komfort dla Twojego milosierdzia i wyzwolenia od cierpienia. Przez Chrystusa Pana naszego. Amen.[2]

Немного успокоившись и взяв себя в руки, он еще раз быстро пробежал взглядом записку, стараясь вникнуть в каждое слово. Теперь пан Бронивецкий был абсолютно уверен, что его пытаются шантажировать: «Это шантаж, — бормотал он, лихорадочно вырывая листок из своего переплетенного в дорогой вишневый сафьян ежедневника, подаренного ему аббатом Сенкевичем, чтобы написать ответ. — Как посмел этот ничтожный человек вымогать у него, Ежи Бронивецкого, посланника Святейшего Престола, деньги?! Бог все видит и он, конечно, не оставит своего верного раба без помощи и заступничества во имя той цели, которая привела его сюда».

«Дорогой друг», — начал он все еще дрожащей рукой, но передумал и, оторвав обращение, продолжил более сдержанно. «Ваше предложение совершенно неожиданно и неприемлемо для меня, так как ломает все наши предварительные договоренности. Вы требуете невозможного! Удвоить сумму я не могу по обстоятельствам, от меня не зависящим. Прошу вас внять голосу разума и, проявив порядочность, произвести завтра обмен в соответствии с первоначальным договором. С нетерпением буду ждать вашего решения в условленном месте. И помните, я действую во имя…» Тут пан Бронивецкий задумался. Писать о том, что действует он во имя и по поручению церкви, означало раскрыть третьим лицам тайну его миссии, а значит — нарушить клятву, данную под страхом отлучения. «Нет, — решил он, — достаточно: на этом — точка». Решительно зачеркнув начатое предложение, пан Бронивецкий сложил листок вдвое и, воспользовавшись тем же куском скотча, осторожно прикрепил его под скамьей, после чего быстро покинул костел в еще большем волнении, нежели часом ранее, когда он вошел под его своды.

До самого рассвета он проворочался с боку на бок, так и не сомкнув ни на минуту глаз. Утром, едва дождавшись, когда двери храма откроются для прихожан, Ежи Бронивецкий одним из первых вошел в костел и, уже не таясь, сразу направился к заветному месту, где и нашел ответ на свое вчерашнее послание. На этот раз автор записки довольно грубо дал понять, что вступать в обсуждения не намерен. Он требовал немедленного решения, иначе передаст документы другому человеку, который уже вышел с ним на связь и не собирается мелочиться.

Ежи понял, что его самые худшие ожидания оправдались. Надо платить и платить немедля. Он попросил три дня на поиски денег, не имея ни малейшего представления, где их можно взять в такой короткий срок. Даже если он напишет куратору и изложит ему суть дела, пройдет не меньше недели, пока в Ватикане примут решение. Ежи нисколько не сомневался — решение будет положительным. Однако у него не было уверенности, что оно будет своевременным. Своего агента он знал плохо, вернее, он его совсем не знал, доверившись мнению одного из краковских знакомых, у которого этот человек нелегально работал около года уборщиком в мясном цеху. Пану Бронивецкому стоило немалых усилий разыскать его в Несвиже. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, с кем имеешь дело. «Мошенник», — подумал тогда Ежи, глядя в оловянные глаза своего будущего подручного. То, что, по сути, предстоит совершить кражу, его, похоже, нисколько не беспокоило. По опыту пан Бронивецкий знал, что такие люди не считают нужным ограничивать себя рамками морали. Их интересует только цена, которую они сами и назначают. В Ватикане цену нашли приемлемой, и Ежи получил добро на ведение дальнейших переговоров, которые вскоре завершились договоренностью сторон. Согласно этим договоренностям, одна сторона принимала на себя обязательство похитить из дома старика Юркевского погребец с документами и осколком камня, а другая — оплатить эти неправедные труды.

И вот теперь договор был вероломно нарушен, что ставило пана Бронивецкого перед непростым выбором.

Дело в том, что сколько-нибудь близких знакомых в Несвиже у Ежи пока еще не было. Круг его общения ограничивался двумя-тремя людьми, чьи финансовые возможности не позволяли рассматривать их как возможных кредиторов. Рассчитывать на помощь ксендза Тадеуша тоже не приходилось. Правда, оставался еще один человек, с которым Бронивецкого связывали хоть и непродолжительные, но вполне дружеские отношения. Кроме того, Ежи не сомневался, что у того водятся деньги, да и предлог для визита не надо было выдумывать.

Знакомство произошло на форуме одного из исторических обществ, где пан Бронивецкий регулярно появлялся, чтобы непосредственно увидеть живой отклик на свои статьи по истории Речи Посполитой и Княжества Литовского. Оказалось, что новый знакомый живет в Несвиже в соседней Беларуси. С тех самых пор, когда Ежи узнал о несвижском периоде жизни их семьи, он испытывал неодолимое желание там побывать. Однако поводов не находилось. Нового знакомого звали Григорием. Он интересовался родом Радзивиллов и, кажется, заметно преуспел в его изучении, несмотря на то, что не имел исторического образования. Какое-то время они обменивались информацией и общались исключительно посредством интернета. Пан Бронивецкий, пользуясь редкими оказиями, передавал Григорию книги, а тот, в свою очередь, присылал ему переводы статей, выходивших в Беларуси, и материалы своих исследований, которые содержали сведения отнюдь не безынтересные, впрочем, и не бесспорные с точки зрения исторической науки. Ежи находил для себя в этом знакомстве определенные выгоды. Может быть, они не были столь очевидны на первый взгляд, но вполне могли оказаться востребованными в будущем. Так продолжалось около двух лет, пока однажды братьям иезуитам не понадобилась его помощь…

Именно к Григорию и отправился вечером пан Бронивецкий подгоняемый надеждой на быстрое решение стоящей перед ним задачи и даже не предполагая, каким странным образом будут развиваться для него дальнейшие события.

Покинув свой номер и спустившись по лестнице в холл, он уже собирался направиться к выходу, когда вдруг услышал за спиной:

— Пан Бронивецкий, кажется?

Он резко обернулся, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

— Капитан Островский, — человек развернул перед носом Ежи удостоверение, — уголовный розыск.

22

7 апреля 1942 г. Партизанский отряд «Неман»

Адам и предположить не мог, что убийство двух полицейских приблизит страшную акцию по уничтожению еврейского гетто в Несвиже.

— Ты почему не доложил, что грохнул в Нелепово двух полицаев, — орал на Адама командир, оторвав зама по «Д» от лекции, — твоя ведь работа! Теперь из-за тебя сорвана операция по спасению шести еврейских врачей и их семей! Ты же знаешь, что отряд пополняется, готовится к серьезным боям, и медицинские кадры у нас на вес золота! Да и спасать там больше некого. Всех похерачили, оба сектора: и рабочий, и тот, с которого одна дорога — на тот свет. — Шмель слегка успокоился. — Нет их больше. Всех бы мы все равно не спасли, но докторов мы обязаны были выцарапать из гетто. Где мне теперь прикажешь эскулапов брать? Думаешь, Москва мне их на парашютах с неба накидает?

— А причем тут евреи к полицаям? — оправдывался Адам. — Да и подумаешь, двух фашистских шавок приморил, так — мелочь. Я сразу хотел доложить, но потом из-за этой чертовой контузии все из головы вылетело. Виноват, товарищ командир.

— Ладно, иди, проводи занятия, — отпустил Адама командир, — и помни на будущее — о любых своих действиях немедленно докладывать мне лично. Какими бы незначительными они тебе не показались. Время такое, что любая мелочь может повлечь за собой огромные неприятности. Все понял?

— Так точно, — ответил раздосадованный Адам.

— Кругом! Шагом марш! — отпустил подчиненного Шмель.

* * *

Гетлинг допросил оставшегося в живых полицая на следующий день. Всю ночь взятый под стражу арестант провел в раздумьях: оставят ли его в живых или расстреляют за головотяпство. Придя к выводу, что в любом случае сначала состоится допрос, на котором ему придется выложить все, как на духу, страж немецкого порядка стал придумывать историю, которая, по его мнению, помогла бы выйти из ситуации с наименьшими потерями. Буду валить все на евреев, решил арестант. Ведь даже родной батька всегда говорил, что они во всем виноваты, а немцев даже и убеждать в этом не надо, и так видно, как они к жидам относятся. Скажу, что стрелявший был из Несвижского гетто, поди докажи, как там было на самом деле. А попросят опознать — укажу на первого пейсатого, мне больше поверят.

Рассказ полицая Гетлинг выслушал с недовольной гримасой на лице. «Какая разница, как там все было на самом деле, — решил он. — Не немецких же солдат убили, в конце концов, а двух никчемных славян, заменить которыми потери в полиции не составит никакого труда. По мне, так пусть бы они сами тут перебили друг друга, нам меньше работы. А с евреями — с этими пора бы уже и поторопиться, а то я тут совсем нюх потерял, пьянствуя с этим Штольбергом и слушая его байки о местной нечисти. Какие к чертям собачьим черные дамы, когда от еврейской черноты в глазах рябит? Все! Достаточно! Пора брать себя в руки и заканчивать с этими ежедневными философскими посиделками в кабаке. От всех этих никчемных разговоров до алкоголизма один шаг. Скоро совсем умом тронусь в этом тылу, размышлял Гетлинг по дороге с гауптвахты до места службы в комендатуре Несвижа».

Войдя в свой кабинет, гауптштурмфюрер выпил стакан воды из стоящего рядом с бюстиком фюрера графина, набрал номер телефона барановичского начальства и изложил свои соображения по поводу сложившейся в его районе еврейской ситуации. На другом конце провода ситуацию быстро приняли к сведению, пообещав Гетлингу, что в течение суток в Несвиж прибудет давно готовая для решения еврейского вопроса айнзацкоманда СД. И так уже парни без дела засиделись, подытожило начальство и положило трубку.

Лотар открыл сейф, достал оттуда графин коньяка, плюхнул в бокал примерно сто грамм напитка, согрел содержимое в горячей ладони, поднес к носу, понюхал и, немного подумав, добавил еще чуть-чуть. «Вот это выпью и хватит, — подумал он. — Завтра разберемся с этим рассадником мирового зла, а после этого сразу же подам начальству новый рапорт с просьбой отправить меня обратно на фронт. Что евреев, что клопов душить — одно и то же. А настоящий противник — он там, на передовой».

Назавтра прибывшая на рассвете айнзацкоманда СД плотным кольцом окружила еврейский квартал. Командир команды, одноглазый оберлейтенант, доложил Гетлингу о готовности к операции. Гауптштурмфюрер по случаю боевых действий переоделся в полевую форму Вермахта и взял командование на себя. «Какая скука, зевнув в кулак, — подумал Гетлинг, — с какой бы радостью я бы сейчас на фронте поднял в атаку роту солдат…». Он достал из кобуры пистолет и махнул им в сторону синагоги, отдавая тем самым приказ к началу операции.

От евреев Лотар мог ожидать чего угодно, но пулеметный огонь, которым встретили его с крыши синагоги обитатели гетто, был чем-то из ряда вон выходящим. По словам одноглазого оберлейтенанта, с которым Гетлинг однажды выпивал в Барановичской пивной, обычно с этими обреченными на смерть унтерменшами не бывало проблем. Они добровольно покидали свои дома, строились в колонны, забирались в грузовики и под свои ветхозаветные молитвы безропотно ехали к месту казни где обменяв золотые драгоценности и одежду на девять грамм свинца в голове, обретали вечный покой в большой яме.

Пулеметчик положил двоих солдат по правую сторону возглавляемой Гетлингом шеренги и четверых слева. Чудом уцелевший гауптштурмфюрер откатился с линии огня за угол деревянного здания, подтянул к себе за ремень автомат убитого солдата и вынул из голенища армейский нож. Он жестом подозвал к себе двух залегших неподалеку командиров отделений и приказал им обойти культовое еврейское сооружение с флангов и уничтожить засевшего на крыше стрелка ответным пулеметным огнем, а после этого сжечь и саму синагогу.

Спустя несколько минут приказ был выполнен, и теперь уже ничто не мешало Гетлингу отомстить врагу за потери. Стрельба стихла, и теперь Лотар, отбросив в сторону автомат, врывался в еврейские дома и в припадке бешенства резал всех подряд, искусно орудуя своим страшным клинком. Придя к выводу, что гауптштурмфюрер не в себе, одноглазый оберлейтенант отдал приказ скрутить Гетлинга. Солдаты отобрали у командира нож, напоили водой, и, придерживая за плечи, усадили на стул. Какое-то время Гетлинг посидел с отсутствующим видом, усыпляя бдительность своих опекунов, но потом вырвался из их цепких рук и бросился на Бронивецкого, чудом оказавшегося рядом. В собачьем прыжке, оскалив зубы, Лотар накинулся на полицая, и не успей солдаты скрутить Гетлинга в полете, хоронить бедолагу пришлось бы с перегрызенным горлом.

— По-моему, этому гауптману нужен хороший психиатр, — тихо сообщил оберлейтенант своим подчиненным. — Не спускайте с него глаз, а то он на своих скоро бросаться начнет.

По бокам Гетлинга тут же возникли два верзилы в эсэсовской форме и придавили его за погоны огромными руками к напоминавшему королевский трон стулу.

Окончательно Гетлинга вернули в себя несколько глотков коньяка, которые ему преподнес появившийся откуда ни возьмись к концу операции Штольберг.

— Да будет вам, Лотар, выпейте и успокойтесь, все кончено, вокруг уже не стреляют, — сказал Эрих протягивая Гетлингу бутылку с его любимым напитком. Гетлиг сделал несколько глотков, немного успокоился, и стал наблюдать, как оставшихся в живых жителей гетто грузили по машинам, на которых они должны были отправиться в свой последний путь.

Мужчин загоняли в крытые брезентом грузовики, а женщин и детей грузили в специальные машины, которых Гетлинг ранее не видел.

— Что это за техника? — поинтересовался он у оберлей-тенанта.

— Новое изобретение — «газен-вагены», — объяснил одноглазый. — Не у каждого исполнителя поднимется рука стрелять в жидовских мамаш и их выкормышей. Сначала расстреляют мужчин, а там уж гляди и их семьи подоспели. И пули тратить не надо, и визгу меньше. Подъехали, покидали в ту же яму и дело с концом, вроде, как сами подохли. Хорошее изобретение.

— Да, отличная штука, — согласился с командиром карателей Гетлинг перед тем, как колонна автомашин с евреями тронулась в путь. — Куда их?

— Под деревню Молчадь, — ответил оберлейтенант. — Там уже все готово к приему.

— Ясно. Пожалуй, я тоже с вами прокачусь. Место найдется для меня и этого, — Лотар слегка задумался, — молокососа, который под стражей? Быстро его ко мне, — отдал Гетлинг приказ своим подчиненным. — Да не держите меня, и оружие верните, я уже в порядке, — приказал он барановичским гориллам. Те вопросительно взглянули на своего командира. В знак согласия тот моргнул своим единственным глазом.

Подчиненные подогнали автомобиль и привели арестанта.

— Итак, храбрый воин, у тебя появилась прекрасная возможность отомстить своим обидчикам. Ты готов? — обратился Гетлинг к полицаю, и попросил Штольберга перевести его слова.

— Яволь, — ответил трясущийся от страха, не ведающий о том, что его ждет, штафник.

— Посадите его к себе в коляску, он едет с нами, — отдал Гетлинг распоряжение мотоциклистам из охраны. — Штольберг, у вас нет желания к нам присоединиться? — поинтересовался Гетлинг у стоящего неподалеку Эриха. Штольберг сделал вид, что из-за рева двигателей «Цундапов» не услышал вопроса. Гетлинг и не надеялся на его компанию — так, спросил товарища ради приличия. Он уселся в машину и приказал догонять колонну.

«Извини, старина, эстетического удовольствия я от поездки не получу, — подумал, глядя ему вслед, Штоль-берг. — Останусь на хозяйстве — у меня своих дел хватает». Он повернулся кругом и только собрался уходить, как его окликнул Бронивецкий и на немецком языке, в изучении которого полицай заметно продвинулся за последнее время, попросил проследовать с ним.

— Герр Штольберг, — обратился взволнованный полицай к Эриху, — Gehe mit mir. Ich habe das Gold gefunden[3].

— Ну, пойдем, пойдем. Посмотрим, что там у тебя, — нехотя произнес Штольберг и последовал за Бронивецким к одному из опустевших еврейских домов.

— Я тут случайно под половицу провалился, а там тайник, — торопливо объяснил Бронивецкий, подводя Штольберга к отверстию посреди пола. Бронивецкий засунул в него руку и извлек из тайника увесистый сверток. — Вот, посмотрите, как думаете, сколько могут стоить эти драгоценности? — Он развернул тряпицу, демонстрируя содержимое Штольбергу. Эрих знал толк в ювелирных изделиях, но показывать свое изумление полицаю не стал. Его взору предстали несколько золотых цепей, колец с сапфирами, пошловатый кулон с огромным рубином, окруженным полудрагоценной разноцветной мелочью, но все это не было особо ценным в сравнении с колье из светлого золота, украшенным бриллиантом примерно в четыре карата. «А может и на все пять потянет», — подумал Штольберг, сглотнув слюну.

— Ну, что же, Бронивецкий, вы славно потрудились, — произнес Штольберг, забирая у него сверток и пряча себе в карман. — Считайте, что ваши старания не пропали даром. Ценности будут немедленно переданы в министерство финансов рейха, а от своего лица я объявляю вам благодарность.

— Рад стараться, — вытянулся в струнку Бронивецкий, — мне бы еще благодарность от господина Гетлинга получить. Поговорите с ним, не знаю, чем я так ему насолил. Я уже опасаюсь за свою жизнь. Быть может, я могу быть еще чем-нибудь и ему полезен?

— Конечно, можете, — Эрих решил озвучить только что пришедшую ему в голову идею. — Возьмите у фельдфебеля миноискатель, скажете, я приказал, и обшарьте с его помощью все эти еврейские халупы. Быть может, вам улыбнется удача найти еще что-нибудь. Поверьте, это будет лучшим шагом на пути к доверию Гетлинга. И еще. Очень советую вам хранить молчание теперь и в будущем о том, чем вы тут занимались. Сами знаете, гауптштурмфюрер недолюбливает болтунов.

* * *

На месте казни был вырыт котлован. Мужчин обыскивали, раздевали, и по четверо подводили к краю ямы. По команде одноглазого офицера вооруженные карабинами полицаи сталкивали людей в яму и стреляли в затылок, затем подводили следующую четверку. Несколько человек, попытавшихся вырваться из оцепления, были скошены автоматными очередями. А на одного подростка даже не стали тратить патрона. Две спущенные с повода овчарки догнали и растерзали мальчишку на опушке леса и, вернувшись назад с довольными окровавленными мордами, улеглись к ногам своих проводников.

Подъехал Гетлинг. Он подвел провинившегося полицая к расстрельной команде и взял из рук одного из карателей короткий карабин «Маузер 98К». В магазине остался один патрон.

— Переведите ему, — указывая пальцем на полицая, обратился Гетлинг к слегка кумекающему по-русски немецкому солдату. — Стреляет в евреев — остается на службе, все другие варианты заканчиваются для него на дне ямы.

Солдат быстро перевел, побледневший полицай взял из рук Гетлинга карабин, перекрестился и снял оружие с предохранителя. Затем он быстро подошел к краю ямы, приставил ствол к подбородку и нажал большим пальцем на спусковой крючок. Раздался выстрел и полицай рухнул на спину рядом с ямой.

— Слабак. Я предвидел такой ход событий, — сообщил Гетлинг одноглазому оберлейтенанту и спрятал свой пистолет, который держал наготове, в кобуру. — Хорошо, что хоть не в могилу рухнул вместе с оружием. Пришлось бы кому-нибудь лезть за карабином, доставать. Ладно, — козырнул Гетлинг командиру карателей. — Заканчивайте без меня, я в Несвиж. Не желаете пропустить с нами сегодня вечером по стаканчику?

Оберлейтенант ответил, что с удовольствием бы принял приглашение, но к вечеру он должен быть со своей группой в Барановичах. Тот вечер Гетлингу опять пришлось провести в привычной обстановке, тихо напиваясь в кабаке со Штольбергом.

* * *

На крашеных суриком подмостках под звуки патефона отплясывали канкан две танцовщицы польских кровей. Вяло подкидывая спрятанные в розовый капрон отощавшие ноги, они держали за бока щуплого танцора по имени Еуген — шансонье еврейской наружности. Со стороны казалось, что дамы больше озабочены сохранностью жизни своего коллеги, нежели полировкой художественного образа номера. Танцовщицы все старательнее пытались отвлечь внимание зрителей на свои задницы, демонстрируя их не в такт музыкальному сопровождению, а чтобы прикрыть Еугена за кружевами своих взметающихся ввысь юбок. Виной тому были присутствующие в зале Лотар с Эрихом. Однажды артисту удалось убедить Гетлинга в своем румынском происхождении, сохранив, таким образом, не только работу, но и жизнь. Но, как говорится, — береженого Бог бережет. Обычно выступления проходили гладко, но лишь до тех пор, пока в зале не появлялся Лотар и не приступал к разглядыванию канкана, расположившись на стуле в метре от сцены. В подобных случаях у Еугена начинали заплетаться ноги, потела шея и бархатный тенор, которым он распевал немецкие песни, срывался в скрипучий фальцет. Волнение тут же передавалось танцовщицам и упитанному таперу, поддерживающему патефонную партию, отнюдь не виртуозным исполнением на расстроенном «Аугуст Ферстере» с засевшей в боку пулей из пистолета Гетлинга.

«Хорошее все же дерево, — попеременно разглядывая танцоров и засевшую в пианино пулю, думал в таких случаях Гетлинг. — Не пробила… Нужно будет попробовать из винтовки, что ли, пальнуть. Неужели, тоже не пробьет? Не забыть бы с бароном поспорить, чья, возьмет? А Еуген все-таки еврей, ишь, как волнуется — даже шея вспотела…».

Штольберг сидел с другой стороны стола, подперев голову кулаком, и думал примерно о такой же ерунде.

Гетлинг расстегнул кобуру, достал свой «Вальтер» и положил на стол, небрежным движением пальца сориентировав ствол по направлению сцены. Тапер, одновременно отвечающий за конферанс, немедленно прекратил игру, объявил антракт, а танцовщицы в мгновение ока утащили своего балетмейстера за кулисы.

— Зря, вы так, гауптштурмфюрер, — заметив нервозность Гетлинга, произнес Эрих, — артисты стараются, как могут. Стоит ли раздражаться из-за мелких огрехов в исполнении, ведь маловероятно, что на замену им прибудет нечто лучшее.

— Извините, нервы, — ответил Лотар и убрал пистолет в кобуру.

— Разрешите обратиться, господин Штольберг, — тихо произнес возникший рядом со столиком Бронивецкий, на этот раз у меня хорошие новости. Очень хорошие. Все там, в телеге.

— Бронивецкий, когда я слышу вашу немецкую речь, мне хочется схватиться за пистолет, — переиначил на свой лад знаменитую фразу Геббельса Штольберг, — изъясняйтесь на своем родном языке. За время своего пребывания в Несвиже я научился не только разговаривать, но и читать по-русски. Мало того, даже понимать прочитанное. Недавно прочел «Господина из Сан-Франциско» Бунина, замечательная проза, особенно на языке оригинала. Я понимаю ваши старания, но лучше я попрактикуюсь на вас, чем вы на мне. Что там у вас?

— Пойдемте на улицу, я вам все покажу, — сказал Бронивецкий, рукавом кителя вытирая мокрый лоб.

— Опять на улицу? Пойдем, — вставая со стула, присоединился к компании Гетлинг. — Надеюсь, эти русские привозят в своих телегах не только трупы своих товарищей.

— Вот, посмотрите, — затараторил Бронивецкий, — все как вы и говорили… Миноискателем… А он как заверещит в наушниках. Я стеночку расковырял, а там…

Подойдя к телеге, Бронивецкий отгреб в сторону ворох сена и развернул спрятанный под ним холщовый мешок.

Увиденное заставило Штольберга сглотнуть слюну и пожалеть о том, что Гетлинг увязался к нему в компанию. Эрих приподнял мешок и мысленно перемножил вес содержимого на рейхсмарки. Получилось шестизначное число. Господи, ну почему этот солдафон Гетлинг не остался в ресторане! Штольберг поставил мешок в телегу, опять раскрыл его, запустил внутрь руку и слегка перемешал содержимое. Блеск всплывших наверх и заигравших при свете молодой луны камней заставил гауптштурмфюрера мысленно увеличить шестизначную сумму вдвое и во столько же раз сильнее пожалеть о присутствии своего товарища.

— Пошел вон, — приказал Бронивецкому Штольберг.

— Жидовское золото? — поинтересовался вмиг отрезвевший Гетлинг, — никогда столько не видел. — Здесь его много?

— Достаточно для того, чтобы купить остров в Эгейском море, и до конца своих дней наслаждаться жизнью, — ответил Штольберг, ожидая реакции товарища. — А золото жидовским не бывает, этот металл не признает национальностей.

— Эрих, вы намекаете на то, что личные интересы выше интересов Германии? — прищурив глаз, произнес Гетлинг.

— Вы меня правильно понимаете, гауптштурмфюрер, — решив — будь, что будет, открыто заявил Штольберг. — Итак, что вы думаете, мой друг?

— Пятьдесят на пятьдесят, — недолго поразмыслив, согласился Гетлинг и похлопал Эриха по плечу. — А что будем с этим делать? — спросил Лотар, кивнув головой в сторону полицая, — ведь много знает. Может, его…

— Не надо. Ликвидировать его никогда не поздно, — прервал Гетлинга Эрих, — он и так у меня на крючке. Еще пригодится. Давайте лучше подумаем, как распорядиться нашими сокровищами, переправить их из этой глуши в надежное место. У меня уже есть на этот счет кое-какие соображения…

Офицеры завязали мешок, прикрыли его сверху сеном и, выставив у телеги для большей надежности охрану из немецких солдат, отправились обратно в ресторан решать свои шкурные вопросы.

— Итак, Лотар, давайте выпьем за наше богатство, — произнес Эрих, поднимая рюмку с коньяком. Вот что я думаю по поводу его транспортировки: завтра я созвонюсь со своим хорошим другом из Берлина, он большая фигура в Люфтваффе, и попрошу его организовать самолет для оправки золота в Германию. О содержимом он не будет знать ничего, просто попросим их встретить и передать курьером по адресам. Он человек обязательный, нелюбопытный, и поверьте, ему нет дела до чужих секретов.

— Хорошо, если так, — произнес Гетлинг, — во всяком случае, у меня нет идей, кроме как ждать отпуска и вести поклажу домой на собственном горбу. А когда этот отпуск, сам черт не знает. Одним словом, я предполагаю примерно так: мы встречаем борт в Барановичах, грузим наши посылки, пишем на них адреса и дело в шляпе?

— Не совсем так, — возразил Штольберг, — светиться в Бара-новичском аэропорту нам нет никакого резона. Да и номера нашей машины зафиксируют на всех постах, потом горя не оберешься, отвечая на вопросы, куда и зачем ездил. Нужен не только другой аэропорт, но желательно и машина с другими номерами. Тогда мы полностью обезопасим себя от всех неприятностей…

На следующий день утром Штольберг закрылся изнутри в своем рабочем кабинете и снял телефонную трубку:

— Соедините меня с Берлином, — он продиктовал телефонный номер. — Ало, дядюшка Пауль? Да, Эрих…. Нет, скучать не приходится… Когда в отпуск? Неизвестно. Дядюшка Пауль, перезвоните мне, пожалуйста, по «закрытой» линии… Несвиж. Да, Несвиж, — Эрих медленно по буквам повторил название города и свой телефонный номер. — Жду.

23

28 июня 1812 года. Вильно

В полдень, спустя лишь час после отхода русской войск под командованием Барклая-де-Толли, в Вильно вошел авангард Великой армии Наполеона. Первым на усыпанные цветами мостовые древней Литовской столицы вступили драгуны 8-го уланского полка княжества Варшавского. Они двигались в колонне по четыре, распугивая грохотом копыт дремавших на карнизах голубей. Командир полка, полковник князь Доминик Радзивилл, ехал впереди на белом коне, и солнце играло на золотом шитье его парадного мундира.

За прошедшие пять лет, как и предрекал ему некогда во дворе корчмы на Варшавском шляхе Юзеф Понятовский, многое изменилось в его жизни. Разводы оставили в его состоянии огромную брешь, что совершенно не беспокоило молодого Радзивилла. В подвалах Несвижского замка было еще вполне достаточно золота, что позволяло их владельцу так же оставаться одним из богатейших дворян в Восточной Европе. Но это не было главным для него. Теперь Доминик, только в прошлом году успешно начавший свою военную карьеру, мечтал не об увеличении своих богатств, а о возрождении Речи Посполитой. При этом все свои надежды он возлагал на французского императора, чьи успехи с каждым днем все больше воодушевляли его.

— К осени будем в Москве! — громко приветствовал его Юзеф Понятовский, стоя на ступенях магистрата. Вокруг толпились представители местной знати и простые горожане, выражавшие свой восторг.

Доминик соскочил с коня и обнялся с другом. Они не виделись несколько недель, с того самого момента, когда началась подготовка к восточному походу. Уланский полк Радзивилла был приписан не к польскому, а к французскому корпусу генерала Мюрата, который должен был выступить раньше основных сил.

— Не думаю, что нас там ждут, — весело ответил Доминик, оглядывая площадь. — Такого приема в Москве, наверно, не будет.

— Увидимся вечером во дворце бискупа, — бросил Понятовский, который только что принял из рук посыльного конверт с печатью императора. — Надеюсь, русские не успели разорить казармы?

— Мне доложили, что все в порядке, — ответил Доминик. — До встречи!

Однако вечером они не увиделись. Корпус Мюрата двинулся на Витебск и, как прежде, в первых рядах наступающих был восьмой уланский полк. Он был в первых рядах в тяжелых боях под Островно, Смоленском, а потом и под Можайском, за которым открывался прямой путь на Москву. Судьба продолжала благоволить к Радзивиллу, но звезда императора Наполеона уже начала клониться к закату. И только в ноябре на Березине уланы Доминика оказались в арьергарде, прикрывая отход остатков некогда непобедимой армии.

С самого утра мело так густо, что нельзя было различить круп идущей впереди лошади. Где она, эта Березина, думал Доминик Радзивилл, вглядываясь в белую пелену в тщетной надежде разглядеть верстовой столб или хоть что-нибудь. От холода ныла спина, и пальцы уже не могли держать поводья.

— Впереди деревня, — доложили ему, — маленькая, дворов пять-шесть.

— Привал! — хрипло выкрикнул он, чувствуя, как лопаются льдинки у него на усах. — Выставить караулы! Лошадей по сараям!

Не успели развести огонь, как стемнело. Метель стихла и над искрящимися снегом полями показалась луна.

— В три часа выступаем, — объявил он своим офицерам, собравшимся в штабном сарае вокруг дымящего костра. — К утру мы должны быть у Студенки, где наши саперы уже наводят переправу. Император ждет и верит в нас!

— Только бы русские нас не опередили, — буркнул кто-то у него за спиной.

Доминик резко обернулся.

— А сабли у нас на что?! — крикнул он, так что в щели с крыши посыпался снег. — Или мы не доказали им, что можем дойти до Москвы!

— Люди обессилели, — выступил из темноты один из ветеранов полка. — Два дня ничего не ели. Дозвольте забить лошадь, чтобы хоть перед боем поесть досыта. Некоторые уже и в стремя попасть не могут, а что уж о саблях говорить…

Наступившую тишину нарушал только треск поленьев да свист ветра.

— Хорошо, после долгого раздумья согласился Радзивилл, — накормите людей и чтобы к сроку все были в походном строю. В Борисове отдохнем…

Но ни ему, ни его уланам в Борисове отдохнуть так и не удалось. Натиск русской армии под командованием адмирала Чичагова был так стремителен и силен, а силы, которыми располагал Радзивилл, так незначительны, что уже к вечеру следующего дня им пришлось бежать вслед за Наполеоном, оставив раненых на милость победителя. Двое суток в седле — и вот, наконец, в сумерках Доминик увидел с холма стены Несвижского замка.

— Заночуем здесь, — бросил он своим уланам и пустил лошадь в галоп.

В замке было темно. Со стороны могло показаться, что это величественное строение давно заброшено и необитаемо. Однако это было совсем не так. Когда кавалькада приблизилась к мосту, на одной из стен мелькнула тень, за воротами вспыхнули факелы и чей-то громкий голос потребовал прибывших назваться.

— Князь Доминик Радзивилл! — громко объявил всадник в мундире уланского полковника.

Во дворе стояло несколько телег, возле которых на соломе спали мужики, накрывшись своими зипунами. Только одно окно светилось во втором этаже правого крыла.

— Адам! — крикнул Доминик, соскочив с коня и бросив поводья слуге. — Эконома ко мне! Живо!

И сразу в коридорах замелькали огни, поднялась суета, забегали слуги.

Князь вбежал в свой кабинет, в котором не был больше года со дня отъезда в Варшаву, и без сил опустился в кресло перед едва тлеющим камином. Вскоре явился эконом. В руке у него была толстая переплетенная в кожу тетрадь и заткнутая пробкой чернильница.

— Ты получил мое послание? — спросил Доминик, не поднимая головы.

Грязь стекала с его сапог прямо на паркет.

— Получил, — подтвердил Адам, — и в точности выполнил ваш наказ. Правда, отправить удалось не более тридцати подвод. Книги, мебель, ковры, посуда и коллекция оружия еще здесь, но уже большей частью упакованы. Завтра начну…

— А Апостолы? — оборвал его князь. — Ты надежно спрятал их?

— Все, как вы велели. Третьего дня взято мною было до шести бочонков пороху из порохового погреба для подрыва галереи. В отчете я все указал.

— Нет, Адам, перепиши отчет, а старый сожги. О порохе там не должно быть упоминания. Понял?

— Будет исполнено, — с поклоном заверил его эконом.

— И вот еще, со дня на день сюда прибудут до пятидесяти возов с ценностями, что мы взяли в Москве и окрестностях. С ними будут мои уланы. Перепиши все, а затем спрячь надежно. Что не успеешь спрятать, сбрось в пруд, да так чтобы никто не знал кроме тебя. Часть золота отдашь поручику Обуховичу. Это верный мой человек, и он должен во что бы то ни стало доставить полученное в Варшаву.

Адам снова поклонился.

— А теперь распорядись, чтобы моих людей накормили и постелили им наверху в покоях. Вино самое лучшее подашь, да чтоб без ограничений. И лошадьми пусть немедленно займутся! — крикнул он вдогонку удаляющемуся Адаму, а сам снова повалился в кресло и уснул, даже не отстегнув саблю.

Когда Доминик открыл глаза, за окном все еще было темно. Он вспомнил, как семь лет назад давал здесь бал по случаю женитьбы на Елизавете Мнишек и вступления в права над этим замком и землями. Тогда он и думать не думал о военной карьере. Его интересовала экономика и новые достижения в области хозяйствования. Доминик невольно улыбнулся, вспомнив, как мечтал превратить имение Альба в процветающий фольварк. Все эти театральные глупости его предков были для него смешны и нелепы. Он и в Вене-то нечасто бывал в театре, предпочитая музам седло.

В комнатах и коридорах было тихо. Адам сидел у двери, подперев голову обеими руками.

— Который час? — спросил Радзивилл.

— Недавно два пополуночи било, — отвечал эконом, поднимаясь на ноги.

Доминик остановился у окна и медленно расстегнул мундир. Адам стоял позади, прислушиваясь к завываниям ветра в каминных трубах. Он не спал уже третью ночь, ожидая приезда князя, и теперь с трудом держался на ногах.

— Если Богу будет угодно, чтобы я больше не переступил порог этого дома, поклянись, что сохранишь тайну, которую я тебе доверил, — тихо произнес Радзивилл, не глядя на эконома.

Адам сглотнул слюну и приблизился к своему господину.

— Клянусь, ясновельможный пан Доминик, — твердо произнес он. — Всем, что есть у меня дорогого, клянусь.

— Теперь же оставь меня, я должен собраться с мыслями и написать несколько писем. У меня мало времени. По дороге мы видели казачьи разъезды в двадцати верстах от Минска.

Когда эконом вышел, князь присел к столу, налил себе вина и потянулся к перу. Первое письмо он решил написать жене и детям. Он раскрыл медальон и долго смотрел на портрет Теофилии, вспоминая их скоротечное прощание в Вене. Последнее письмо от нее он получил в Борисове от главного управляющего своими имениями Корсака. Оно было коротким, всего несколько строк. Однако, как только он обмакнул перо в чернила, за дверью послышался какой-то шум и в кабинет вбежал один из уланов.

— Русские в десяти верстах! — сообщил он своему командиру. — Разведка Рокоссовского только что сообщила. Идут к Несвижу.

— Проклятье! — Доминик отшвырнул перо и вскочил на ноги. — Седлать коней, выступаем немедленно.

Он снова позвал к себе эконома.

Адам неслышно вошел в кабинет и остановился на пороге. Он еще никогда не видел своего господина таким. Радзивилл метался перед камином, звеня шпорами и что-то бормоча. Время от времени он бросал в огонь какие-то документы, которые тут же вспыхивали и уже через мгновение пеплом улетали в трубу.

— Ты здесь? — спохватился Доминик, заметив эконома. — Медлить нельзя, мне надо ехать. Спрячь все самое ценное в тайниках. Вот реестр, — он указал на лежавший на столе лист. — Я отметил, что надо сохранить в первую очередь. Исполни как велено и позаботься о том, чтобы наша тайна не сгинула вместе с тобой. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Понимаю, — коротко ответил Адам, отступая с поклоном, как учил отец.

— Тогда не медли и прощай.

Радзивилл поспешно спустился во двор. Уланы уже ожидали его в седлах, и их лошади нервно переминались с ноги на ногу, фыркая и мелко позвякивая сбруями. Спустя пару минут двор замка опустел, всадники растворились в непроглядной ноябрьской ночи. Адам еще какое-то время стоял у ворот, напряженно прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт и размышляя о том, как ему в точности исполнить наказ господина.

Утром следующего дня русская армия вошла в Несвиж. Замок был осажден. К полудню казаки ворвались внутрь, сломив сопротивление немногочисленных защитников, среди которых было несколько пришедших с московским обозом улан из полка Радзивилла.

— Нам надо бежать, — сказал Адам, вбегая в комнату, где его ожидали жена и двое его детей. — Замок горит. Пока они заняты грабежом, мы можем выскользнуть через подземный ход, ведущий к браме.

— Я боюсь, — расплакалась женщина. — Может, они нас не тронут?

Но Адам не стал ее слушать. Он схватил старшего сына и двинулся к двери. Со двора были слышны крики и звуки выстрелов.

— Поторопись! — крикнул он уже из полного дыма коридора.

Они спустились в подвал и, миновав главную галерею, оказались перед дверью, ведущей в одну из кладовых. Внутри справа за бочками был неприметный вход в подземелье.

— Послушай, — Адам повернулся к жене, — мне надо еще кое-что уладить. Я обещал пану Доминику и должен исполнить свой долг. Бери детей и беги. Там возле брамы есть тропинка, она-то и выведет тебя на дорогу. Вернешься в город, когда все стихнет. И вот еще, возьми это. — Он снял с себя ладанку на массивной серебряной цепи и вложил ее в руку женщины. — В ней сокрыта тайна, которую знаем только я и мой господин. Береги ее, а если со мной что-нибудь случится, передай ему или его семье.

— Я не уйду без тебя! — закричала женщина. — Адам, мой Адам…

— Беги! — упрямо повторил он. — Со мной ничего не случится.

Он обнял детей, поцеловал жену и, передав ей факел, закрыл за ними дверь и задвинул бочки.

Двор уже был занят солдатами. Правое крыло горело, и через окна третьего этажа вырывались языки пламени. Не обращая внимания на стрельбу и крики, Адам направился в канцелярию, где обычно привык проводить весь день. Внутренне он был готов к самому худшему и ждал, когда за ним придут.

* * *

Потерпев поражение под Лейпцигом в «битве народов» Наполеон начал осторожное отступление на Франкфурт, стремясь занять новые позиции, сгруппировать силы и нанести сокрушительный ответный удар. Однако его непобедимая Армия к этому времени была сильно обескровлена, полки поредели на две трети, но воинский дух все еще оставался на высоте. Немалую роль в деле поддержания этого духа сыграла личная гвардия Императора, в рядах которой сражался бригадный генерал Иероним Доминик Радзивилл, остававшийся верным данной им клятве.

Покинув под покровом ночи стены своего Несвижского замка, князь Доминик, сопровождаемый верными уланами, направился в Вильно, где должен был вскоре присоединиться к остаткам корпуса маршала Мюрата и двинуться с ним дальше в Ковно, чтобы переправиться через Неман. Там его и застало известие о штурме замка войсками Чичагова и его дальнейшем почти полном разорении.

— Варвары! — вскричал молодой князь, прочитав доставленное с гонцом послание от одного из управляющих имениями. — Bekarty!

Он отшвырнул письмо и уронил голову на руки. Перед его мысленным взором все еще стояла одинокая фигура эконома, подсвеченная светом факелов в проеме замковых ворот.

«Успел ли Адам исполнить мое указание, — думал он, огромным усилием воли сдерживая переполнявшую его злость. — Жив ли он? Погиб ли? И какова судьба Апостолов? Что, если русские все же добрались до них?»

От этой мысли злость с новой силой вскипела в нем, и больше не в силах сдерживаться, Доминик выхватил саблю и одним ударом разрубил пополам стоявший рядом стул, на котором только что сидел.

— Вина! — крикнул он адъютанту, заглянувшему на шум в палатку генерала.

Но беда, как известно, не приходит одна. Некогда непобедимая армия Наполеона продолжала отступление, неся потери и теряя одного за другим союзников в Европе. Осенью 1813 года пришло известие о трагической гибели в водах Эльстера друга Доминика маршала Франции Юзефа Понятовского.

Несколько дней Радзивилл не находил себе места. Желание мести жгло его изнутри, заставляя, забыв об осторожности, без оглядки бросаться в бой одним из первых. Именно так и произошло в сражении под Ганау 30 октября 1813 года, когда на пути отступавшего Наполеона оказался пятидесятитысячный австро-баварский корпус генерала Вреде, стремившийся зажать противника между двух огней и задержать таким образом до подхода основных сил коалиции.

На французскую армию обрушился шквал артиллерийского огня. Чтобы оценить обстановку и принять единственно правильное решение, Император лично выехал на позиции, где под градом ядер и пуль его войска с трудом сдерживали австрийцев. Дорогу ему прокладывали уланы Радзивилла…

Ядро разорвалось в нескольких метрах от лошади Доминика. Волна раскаленной шрапнели ударила в самую гущу улан. Послышались крики.

— Пан генерал! — услышал он голос своего адъютанта, уже теряя сознание. На какое-то мгновение Доминик увидел черные стволы деревьев в парке Альбы, серп луны над прудом, серое от усталости лицо эконома и белое поле листа, на котором он собирался написать свое самое важное письмо Теофилии.

Когда он открыл глаза, над его головой нависал низкий закопченный потолок придорожного трактира, по которому перебегали причудливые тени. За окном были слышны голоса и ржание лошадей. В углу едва мерцала свеча.

— Юзеф, ты здесь? — прошептал он, все еще не осознавая происходящего. — Где ты, я не вижу тебя. Подойди, я хочу взять твою руку.

Ответом ему была тишина. Князь Доминик снова закрыл глаза и погрузился в полусон. Он увидел Адама в окровавленной одежде, который стоял над ним, беззвучно шевеля губами. Потом эконом снял со своей шеи серебряный образок и положил его на грудь своему господину.

— Я все исполнил, — сказал он и отступил в темноту, из которой тут же выплыли двенадцать золотых фигур и закружились вокруг Доминика.

В Париже, куда по настоянию врачей его перевезли друзья, к князю Радзивиллу ненадолго вернулось сознание.

Был холодный декабрьский день. Столица империи жила ожиданием. По городу ходили слухи, что дни Наполеона сочтены и силы коалиции уже на подходе: армия отступает, полководческий гений Императора иссяк.

— Мне надо исповедаться, — прошептал князь, заслышав легкие шаги Теофилии. — Я чувствую, что силы мои тают.

Вечером в седьмом часу возле парадного входа остановилась наемная карета, из которой вышел закутанный в черный плащ невысокий полный человек. Даже поверхностного взгляда было достаточно, чтобы распознать в нем слугу Господа. В одной руке он держал оплетенную в коричневую кожу библию, а в другой — гранатовые четки. Священник остановился и размашисто осенил крестным знамением дверь, после чего с опаской огляделся по сторонам.

— Пожалуйте сюда, — распахнул перед ним дверь слуга.

В комнате, где лежал Доминик, царил полумрак. В углу мерцала лампада.

— Монсеньор, как хорошо, что вы приехали, — поднялась Тео-филия навстречу епископу.

Тот молча прошел к постели умирающего и указал жестом, чтобы все вышли. Исповедь была недолгой.

— Сын мой, ты больше ничего не хочешь мне сказать? — прошептал епископ, склоняясь к самому уху Радзивилла. — Поведай мне то, что не должно уйти вместе с тобой.

— Мне больше не в чем каяться, — еле слышно проговорил князь, и на лице его отразилась мука.

Священник взял его за руку.

— Скажи мне, где искать Золотых Апостолов. Нам известно, что они остались в твоем замке. Святыня нашей церкви должна вернуться в лоно ее.

Но Доминик его уже не слышал. Он снова впал в забытье.

Несмотря на все старания врачей и молитвы Теофилии, утром 9 ноября 1813 года, сразу после возвращения Императора в Париж, князь Радзивилл скончался, так и не придя в сознание.

Последние его слова были:

— Я приду за вами…

24

30 июня, наши дни. Несвиж

— Я иностранец, — поспешил объявить сдавленным от волнения голосом пан Бронивецкий, инстинктивно пятясь назад, к лестнице. В голове его уже роились самые черные мысли.

— Мне известно, — успокоил его капитан Островский, приблизившись к нему почти вплотную. — У меня к вам есть несколько вопросов. Надеюсь, вас не затруднит ответить на них? Без лишних формальностей, — уточнил он, заметив смятение на лице поляка.

— Прямо здесь? — потерянно спросил Ежи.

— Можно и здесь, — согласился милиционер. — Если вы, конечно, не возражаете?

Ежи не возражал, он уже понял, что лучше вести себя так, словно ничего серьезного не происходит.

Они прошли в дальнюю часть гостиничного холла и опустились на маленький обтянутый зеленым дерматином диванчик, принявший их тела с глубоким утробным вздохом.

Пану Бронивецкому казалось, что сердце его сейчас выпрыгнет через рот прямо к ногам капитана. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выглядеть в меру беспечным и, вместе с тем, заинтересованным. В сложившихся обстоятельствах это было очень непросто.

Разговор занял не более десяти минут и закончился так же неожиданно, как и начался. Капитан оказался человеком деликатным, что сразу расположило к нему пана Бронивецкого. Наконец осознав, что ему ничего не угрожает, Ежи заметно воспрял духом и даже позволил себе легкую иронию в отношении данной ситуации.

Милиционера интересовало, не пытался ли кто-нибудь предлагать иностранцу какие-либо предметы антиквариата или просто старые вещи, может быть и не имевшие культурной ценности, зато вызывавшие определенный интерес у коллекционеров.

— Я же знаю ваши законы, — вполне правдоподобно возмутился пан Бронивецкий. — Никаких покупок здесь я делать не собираюсь. Мой визит носит… — он на мгновение запнулся, но тут же продолжил, — носит сугубо гуманитарный, туристический характер.

Капитан Островский улыбнулся.

— Значит, если что — сразу дайте знать. А то тут у нас, знаете ли, разные люди попадаются… Впрочем, как и у вас в Польше. Одни, вот как вы, стремятся строить общение на гуманитарной основе, а другие — делают свой незаконный бизнес.

— Да, да… понимаю, — согласился пан Бронивецкий. — Закон, есть закон. Всегда можете рассчитывать на меня.

— Спасибо за сотрудничество, — поблагодарил его капитан Островский. — Вот вам мой телефон.

После ухода милиционера Ежи еще некоторое время сидел, размышляя о том, что могло заставить милицию заподозрить в нем человека, способного преступить закон. Единственным сколько-нибудь приемлемым объяснением было то, что, возможно, в данный момент других иностранцев в городе не было.

Оставшись вполне удовлетворенным таким объяснением, пан Бронивецкий еще раз заглянул в свой маленький изящный портфельчик и, убедившись, что толстый желтый конверт, полученный им неделей раньше из Ватикана, на месте, отправился в гости к Григорию.

Формальным поводом для визита должны были служить копии документов, которые стараниями одного из братьев-иезуитов удалось обнаружить в библиотеке Ватикана. Когда пан Бронивецкий впервые увидел их, то сразу понял, что наивные и где-то даже абсурдные рассуждения Несвижского чудака вполне могут оказаться правдой. То, что в гуще ветвей генеалогического древа Радзивиллов могли таиться невидимые на первый взгляд побеги, и раньше не вызывало сомнений. Но то, что один из этих побегов вдруг обнаружится здесь, в Несвиже, никто и предположить не мог.

Григорий был дома. Еще днем они договорились по телефону встретиться.

— Парит сегодня, — сказал хозяин дома, пожимая руку гостю. — С приездом.

Пан Бронивецкий вытер лицо платком и оглянулся, ища взглядом, куда бы присесть.

— К дождю, наверно, — заметил он, устраиваясь в кресле. — Дождь — это к урожаю. — И засмеялся, сам не зная почему.

Григорий принес стаканы и бутылку минеральной воды.

— Не помешает, — сказал он, устраиваясь напротив гостя.

— А ведь вы были правы, — без подготовки начал пан Бронивецкий, жадно следя, какое впечатление произведут на Григория его слова. — Вполне может статься, что и в ваших венах течет кровь Радзивиллов.

— Вы не шутите? — тихо спросил Григорий, отставляя стакан с минералкой.

— Разве я похож на шутника? — Ежи загадочно улыбнулся. Он чувствовал себя почти пророком, дарующим свет истины тем, кто так долго жаждал ее. — Вот тут, — он небрежно толкнул ногой свой портфельчик, — лежит конверт с копиями документов, косвенно подтверждающих вашу правоту. — Мой друг брат Маурицио проделал большую работу…

Григорий вскочил и забегал по комнате, заламывая руки и бормоча что-то бессвязное. Пан Бронивецкий терпеливо наблюдал за ним, размышляя, в какой момент будет удобно перейти к собственной просьбе.

Наконец Григорий остановился.

— Не томите, пан Бронивецкий! — прошептал он, молитвенно сцепив руки перед собой и, как показалось Ежи, едва не падая на колени.

— А для чего же я, по-вашему, здесь? — успокоил его гость. — Вот посмотрите, — с этими словами он извлек пакет и торжественно вручил его Григорию. — Надеюсь, латынь не вызовет у вас затруднений?

Лицо Григория приобрело страдальческое выражение.

— Признаться, в латыни-то я и не силен. Разве что со словарем…

— Давайте, я переведу, — предложил пан Бронивецкий и полез во внутренний карман пиджака за очками. Мысленно он уже выстроил их будущий диалог. Почему-то Ежи нисколько не сомневался, что Григорий не откажет ему в его маленькой просьбе и, возможно, уже сегодня недостающая сумма будет у него.

Отдавая поляку документы, Григорий почувствовал на своих пальцах легкое покалывание. Ему даже показалось, что между ними проскочила искра, как при статическом разряде. «А поляк-то как наэлектризован, словно батарейка у него в заднице, — подумал Гриша, внимательнее присматриваясь к своему гостю. — Не оттого ли он нервничает, что понимает, чем могут обернуться мои притязания на принадлежность к княжескому роду, который едва ли пожелает признавать их? А поди, как всплывет усердие в этом деле братьев иезуитов? Вот где шуму-то будет…» Он непроизвольно улыбнулся, представив себе последствия такой новости. Перед его мысленным взором на мгновение мелькнули удивленные лица бывшей жены и тещи.

— Вид у вас взволнованный, пан Бронивецкий, — все же заметил Григорий, наклоняясь над поляком, который уже водрузил на нос очки и, наморщив лоб, беззвучно шевелил губами, вникая в суть написанного. — Человек, поддавшийся смятению, может стать легкой добычей темных сил. Так, кажется, говорят отцы-основатели?

— Не совсем так, но близко к истине, — гость старался выглядеть ироничным. — Уверяю вас, этого не может быть, так как я человек глубоко верующий. Темные силы мне не страшны, во всяком случае, пока благодать божья со мной.

— Просто мне показалось, что вы чересчур взволнованы. Еще когда только порог переступили, я сразу почувствовал.

«Пожалуй, вот удобный момент, чтобы заговорить о деньгах, — подумал пан Бронивецкий. — Ну, как тут не верить в провидение Господа?…»

— В некотором смысле вы, конечно, правы, — начал он после короткого раздумья. — Я действительно нахожусь сейчас в хлопотных обстоятельствах, но к темным силам они отношения не имеют. Это всего лишь небольшие затруднения с деньгами, не более. Знаете, как это бывает: рассчитываешь на одно, а выходит другое. Житейские перипетии, от которых никто не застрахован. Однако не могу не отдать должное вашей проницательности.

— Может быть, я в свою очередь могу вам чем-нибудь помочь? — спросил Григорий, рассчитывая на откровенность визитера, но тот только пожал плечами.

— Знаете, — заговорил он, немного погодя, — у меня есть одна просьба, но о ней позже. — Теперь же давайте я прочитаю вам то, что тут написано. Уверен, что это достаточно любопытно, если не сказать сенсационно! Впрочем, сейчас вы сами все узнаете.

Пан Бронивецкий снова склонился над документом и начал читать, сначала медленно, запинаясь на каждом слове, потом все быстрее и быстрее, Григорию даже пришлось попросить его немного сбавить темп.

Когда чтение было закончено, Ежи вытер лоб платком и, отложив бумаги, поднялся. Он чувствовал, что ему не хватает воздуха. В комнате было душно.

— Как же парит, — прошептал он, останавливаясь перед репро-дукцией портрета Доминика Радзивилла.

Григорий молчал. Мысли его были слишком далеко, чтобы так быстро вернуться к прерванному разговору. Он думал о том, что произошло в тот сырой ноябрьский вечер 1812 года, когда войска генерала Чичагова были уже под стенами замка.

— Это не прямые доказательства, — наконец, сказал он, разгля-дывая бумаги. — Тут требуется еще долгая кропотливая работа, изыскания в архивах, анализ… Однако уже вполне достаточно, чтобы больше не опираться на предположения, а следовать согласно заданному направлению. Как вы считаете?

Пан Бронивецкий хотел сказать, что даже в случае обнаружения прямых доказательств еще нет никакой гарантии, что это будет признано на должном уровне, как вдруг где-то за домом громыхнуло. Вспышка молнии озарила комнату, изменив привычные очертания предметов. Порыв ветра с силой распахнул неплотно прикрытую раму окна. Какие-то бумаги взметнулись со стола и с громким шелестом разлетелись по полу. С полки упала книга, и в ту же самую минуту внизу раздались громкие удары в дверь.

25

3 июня 1942 г. Берлин

Транспортный самолет Юнкерс-52, прозванный в Вермахте и Люфтваффе «Тетушка-Ю» был готов к вылету. Летчики разогревали двигатели и ждали пассажиров. К трапу подъехал черный «Опель», водитель выбежал из автомобиля и распахнул дверь перед Отто Вагнером и Генрихом. Доктор и его спутник поднялись на борт, водитель достал из машины их скромный багаж, передал его встречающему гостей бортстрелку, гаркнул «Хайль Гитлер!» и пожелал пассажирам приятного полета.

Борт-стрелок поднял трап и закрыл дверь. Самолет вырулил на взлетную полосу и остановился. Летчик добавил газ, убрал ноги с тормозов, и через несколько секунд машина взмыла в небо, взяв курс на восток.

— Вот вам новые документы, — произнес развалившийся в кожаном кресле у окна Вагнер. Он протянул Генриху удостоверение офицера, — теперь вы оберштурмфюрер военной контрразведки Генрих Штраубе. Менять имя не было смысла, я лишь только присвоил соответствующее вашему возрасту звание. Документ обезопасит вас от лишних расспросов, не окажись меня рядом. А погодка-то не ахти, — добавил он, — чувствую, что нас сегодня здорово поболтает.

— Благодарю, доктор, — улыбаясь, ответил Генрих, рассматривая документ на котором красовалась такая же фотография, как и на его швейцарском паспорте, только владелец удостоверения был одет в офицерский мундир.

— Чему вы улыбаетесь? — поинтересовался Вагнер.

— Не припомню, чтобы я снимался в мундире, — ответил Генрих.

— Ах, вы об этом, — улыбнулся и доктор, — для вас, конечно, такие фокусы в диковинку, а я уже не обращаю на них внимания. Обыденная работа для наших специалистов. Ничего сложного. Боитесь летать? — бросив взгляд на побледневшего Генриха, когда самолет провалился в первую воздушную яму, спросил Вангер.

— Да, — коротко ответил Генрих.

Ну, наконец-то, обрадовался про себя Отто, у нашего героя появился хоть один недостаток и, предвидя ответ, придвинул к нему парашют:

— А вот этой штукой пользоваться умеете?

— Знаю только, что нужно дернуть за кольцо, — прикрыв рукой рот и давя в себе рвотные спазмы, ответил Генрих, — бросьте шутить, доктор, я лечу третий раз в жизни, скажите лучше, где здесь можно хорошенько проблеваться.

— Дергать ни за что не нужно, достаточно надеть на себя парашют, прицепиться карабином вот к этому тросу и покинуть борт, — рассмеялся Вагнер, — а с вопросом опорожнения желудка обратитесь к борт-стрелку. По-моему в этой машине клозет находится где-то сзади, но он вам подскажет точнее.

До посадки в Варшаве Генрих страдал между оборудованных дополнительными топливными баками шпангоутов хвостового отсека и оглашал салон выворачивающими нутро звуками. Вагнер в это время развлекал себя разговорами с летчиками в пилотской кабине. На варшавском аэродроме Генрих выбрался из самолета и рухнул в васильковое поле. Пока летчики выгружали и загружали в самолет ящики и мешки с почтой, он лежал на траве и вдыхал в себя свежий воздух, тихо радуясь хоть на время прекратившейся болтанке.

Вагнер бросил на Генриха пренебрежительный взгляд и расположился под крылом на раскладном стуле. Он вынес из самолета кожаный походный саквояж и поставил его рядом с собой на землю. Со стороны казалось, будто доктор тихо дремал. Он медленно отбивал ступней несложную синкопу, и тихо посапывал, иногда делая небольшие паузы на вдохе. Вскоре из-за туч выглянуло солнце, ветер стих, из травы повылезли букашки и, расправив крылья, весело зажужжали над аэродромом.

К самолету подъехал легковой «Мерседес», и порученец, взметнув руку в нацистском приветствии, протянул Вагнеру конверт. Не вставая со стула и чуть оторвав ладонь от подлокотника, доктор жестом ответил солдату, небрежно взял конверт, и разрешил удалиться, опять погрузившись в медитацию. Откуда ни возьмись, к нему подошел большой серый кот и стал тереться о ноги. Доктор открыл глаза, встав со стула, взял кота на руки, посмотрел ему в глаза и велел летчикам заводить двигатели. Генрих поднялся с земли и обреченно побрел к трапу.

— Смотрите, Генрих, какую погодку я нам наколдовал. Просто загляденье. А вот какой попутчик к нам прибился, полюбуйтесь, — демонстрируя кота за шкирку, сказал Вагнер, — мне кажется, что он голоден. Думаю, у летчиков найдется банка тушенки для этого пассажира.

— Шутите, доктор, вы хотите взять его с собой? Зачем вам это? — спросил Генрих.

— А черт его знает. Просто так, — ответил Отто, — мне нравится этот зверь. Да и какой польский кот сможет похвастаться перелетом из Варшавы до Баранович. Быть может, это животное в следующей жизни заберет меня с собой в путешествие к другим планетам. Щуря глаза, облизываясь и прижав хвост к груди, кот смиренно висел между большим и указательным пальцами доктора, и всем своим видом будто призывал Генриха к союзничеству.

— Делайте что хотите, — поднимаясь по трапу, буркнул тот, — только оставьте меня в покое.

— Зря вы кипятитесь, Генрих, — усмехаясь, произнес Вагнер, когда самолет оторвался от земли. Он сноровисто вскрыл армейским ножом банку тушенки и поставил ее перед котом. — Я сделал все возможное, чтобы хоть как-то скрасить вам дальнейшее путешествие, разогнал тучи, сбалансировал атмосферное давление, а вы ведете себя как взбалмошная девка во время месячных, — доктор погладил кота, утонувшего головой в консервной банке. — Генрих, помогите придумать имя нашему попутчику.

— Вашу мать, доктор! Назовите его Шульц, — громко ответил по-русски Генрих и тихо пробормотал по-немецки: «Мне хочется послать к чертовой матери вас обоих». Ну, скорей бы уже закончился этот полет. Сколько можно издеваться над живыми существами.

— Отличное имя, — разобрав из русской тирады Генриха лишь последнее слово, согласился Вагнер. Он помог коту высвободить голову из опустошенной банки и уложил сыто замурлыкавшего зверя себе на колени. — Эй, Шульц, — позвал доктор кота. Тот на секунду приподнял веки и мгновенно уснул, уткнувшись своему новому хозяину носом в пах. — Ладно, будешь Шульцем, хотя ты больше похож на какого-нибудь Тадеуша, ведь ты же польский кот.

Генрих сидел в кресле по другому борту и рассматривал пейзажи за окном. Тошнота закончилась. «И все благодаря таблетке от морской болезни, которой угостил меня второй пилот, а не из-за твоего шаманства», — думал он, бросая на Вагнера косые взгляды.

— Отпустило? — поинтересовался Вагнер, вскрыв конверт. Он достал несколько сложенных вчетверо бумаг, одну из которых протянул Генриху. — Изучайте, чтобы не терять зря времени.

— Что это? — разворачивая лист, спросил Генрих.

— Планы Несвижского замка, — пояснил доктор, — причем до-вольно-таки древние. Наши ребята из исторического отдела нашли их в архивах Варшавского музея. Говорят, на них есть комнаты, которых не существует на более поздних чертежах.

— Хотелось бы сравнить.

— Их предоставят нам на месте, а пока внимательно изучите то, что есть, — Вагнер развернул над Шульцем свой лист и начал задумчиво водить по нему пальцем, украшенным серебряным кольцом с символикой Аненербе. Этот перстень на руке Отто Генрих видел впервые.

— Раньше не видел на вас этого украшения.

— Да так, надел вот, — пояснил доктор, — даже на неосведомленных людей эта штука действует не хуже, чем генеральские погоны на солдата. А мы с вами путешествуем как гражданские лица. Не буду же я разворачивать перед каждым болваном удостоверение оберштурмбанфюрера и хвастаться подписанным Гиммлером рекомендательным письмом.

Мучения заканчивались. Генрих бросил взгляд на несколько раз отклонившиеся вниз рули высоты. Слегка заложило уши, земля медленно приближалась навстречу самолету. Изученные планы накрепко зафиксировались в памяти разведчика. Случись нужда, теперь он без труда мог бы воспроизвести их по памяти.

Рассеченный желтыми грунтовками светло-зеленый сельскохозяйственный пейзаж сменился темной лесополосой. Земля была уже рядом. В это время по днищу Юнкерса застучало тяжелой дробью, правый двигатель задымил, самолет, чиркнув крылом по верхушке ели, на секунду завалился в крен, салон наполнился дымом. Кот Шульц проснулся и убежал в пилотскую кабину. Сзади застучал пулемет борт-стрелка, Вагнер уткнулся носом себе в колени и сложил ладони на затылке.

— Прыгаем? — спросил его Генрих, хватаясь за парашют.

— Вы, что, идиот? — прокричал доктор, — делайте, как я!

26

30 июня, наши дни. Несвиж

«Наверно, Алевтина прискакала», — думал Григорий, осторожно спускаясь по скользким лакированным ступенькам вниз. Он невольно улыбнулся, вспомнив, как она переполошила своим истошным криком все окрестности вечером в день приезда, едва не доведя бабку до инфаркта. Проводив ее и вернувшись в дом, он обнаружил на столе Алькин телефон и убедившись, что свет в окнах дома Серафимы Ивановны еще не погашен, поспешил через сад, чтобы вернуть забытое средство связи. Со стороны двора было темно, так что ему пришлось пробираться вдоль стены дома. Когда до угла оставалось уже каких-нибудь пару метров, путь Григория неожиданно осветил вспыхнувший на уровне лица огонек, и в тот же самый момент у него по спине пробежали мурашки ужаса. Алькин крик оглушил его и совершенно лишил воли к действию. «Чуть не обоссался от страха», — признался он себе, подходя к двери.

За ней оказался следователь несвижского управления внутренних дел Вадим Островский, с которым, благодаря событиям последних двух недель, у Григория уже успели сложиться вполне дружеские отношения. Именно капитан Островский вел дело о загадочном убийстве старика Юркевского.

— Я к тебе, как Каменный гость, — засмеялся Вадим. — Не помешал?

Григорий пожал его крепкую руку, и они вышли на крыльцо.

— У меня там человек издалека, — пояснил Григорий. — Ты уж извини.

— Я ненадолго, — сказал Вадим, доставая сигареты. — Так хоть покурю, а то ты в доме не разрешаешь.

— Не люблю запах…

— Послушай, — перебил его Островский, — тут у меня к тебе несколько вопросов по поводу дела Юркевского родилось. Может, покумекаешь на досуге? — Он заглянул Григорию в глаза.

— Надо было сразу реагировать, когда предупреждал, а не кидаться в крайности. Я только и делаю, что кумекаю об этом.

— Ну, ты же голова! За то мы тебя и ценим.

— А где медаль? — спросил Григорий, шутливо похлопав себя по левой стороне груди.

— Вот поможешь распутать это дело, мы тебя и представим, — заверил его Островский, давясь от смеха. — И звание дадим. Обязательно.

— Полковника?

— Нет, Гриша, на полковника ты еще не наработал, но лейтенантские погоны точно заслужил.

— Хорошо, — сдался тот, — валяй, выкладывай свои вопросы, только быстро.

«Совпадение, просто совпадение, — думал пан Бронивецкий, собирая дрожащей рукой с пола разлетевшиеся бумаги. — Что этот Григорий может знать? Ничего!» Последней он поднял книгу и, машинально перелистав несколько страниц, поставил ее на полку рядом с одиноким двадцать вторым томом Большой советской энциклопедии, среди страниц которого невидимые постороннему глазу покоились несколько купюр с портретами американских президентов. Немного постояв в нерешительности, Ежи уже собирался вернуться в кресло и налить себе в стакан минеральной воды, когда из приоткрытого окна до его слуха донеслись обрывки разговора, происходившего внизу на крыльце. Голос показался пану Бронивецкому настолько знакомым, что он не смог сдержать любопытства и, быстро приблизившись к окну, стал вслушиваться в диалог.

— Так ты думаешь, старика только из-за бумаг грохнули? — спросил Островский, глядя с преувеличенным вниманием на огонек своей сигареты.

— Уверен, — ответил Григорий. — Вероятно, убили не предна-меренно: стечение обстоятельств.

— Я тоже думал… Не похоже, что готовились. Но ведь мог и кто-то свой. Как считаешь? Чужого бы не впустил в дом.

— А чего там впускать? Старик, поди, и дверь-то не запирал. Кого ему было бояться?! Он же не бизнесмен или банкир какой-нибудь… Пенсионер, ветеран… Нет, Вадим, ты как хочешь, а я думаю, что это чужой. Свой мог бы документы и так украсть. Юркевский этот выпить не дурак был, вся округа знала. Напоил бы старика и всех делов — без мокрого.

— Ну, хорошо, тогда возникает вопрос: кто навел? Наводчик-то уж точно свой.

— Тут ты прав, — согласился Григорий. — А что, дочь больше ничего интересного не вспомнила?

Вадим шумно вздохнул.

— Дочь ничего толком вспомнить не может… Сегодня снова к ней заезжал. Странная она баба… Говорит, крутился, мол, вокруг какой-то мужичонка, но не из местных. Спрашивал, не надо ли дров привезти. Родственник у него, якобы, недорого продает. Старик вроде отказался. Она точно не знает. Соседи тоже ничего нового не вспомнили. Их в момент убийства, вероятно, вообще не было дома. Вот и все.

— Негусто, конечно.

— В том-то и дело, — в сердцах бросил Вадим. — Если бы тебя еще раз озарило, Гриша… Мне, понимаешь, хоть одну зацепку надо! Такую, бля, малость, — он сунул Григорию под нос, зажатый между большим и указательным пальцем догоревший до фильтра окурок. — Начальство уже волком зыркает. Спрашивает, где наработки. А какие тут к чертям собачьим наработки, когда я даже толком не могу узнать, что это за бумаги были и только ли их взяли. Кому-то ж они, сука, понадобились…

— Бумаги… — задумчиво произнес Григорий.

За разговором они не заметили, как из-за кустов появилась Алька.

— Здорово, Григорий Николаевич, — по-мужски приветствовала она родственника, выбрасывая окурок. — Извините, что помешала вашей интимной беседе.

— Вовсе нет, — с улыбкой ответил Григорий, подмигнув Вадиму. Тот, завидев Альку в коротких белых шортиках и лиловом топике, тонкая ткань которого озорно топорщилась на груди, сразу весь как-то подобрался и даже расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. По его лицу было заметно, что он приятно удивлен. — Алевтина, моя родственница, внучка Серафимы.

— Вадим, — представился Островский и сделал попытку поймать Алькину руку.

— Это не обязательно! — воскликнула она. — Гусарство оставьте для жены. Ей будет приятно.

— Увы, — с наигранной грустью обронил Островский, — я холост.

— Неужели?!

— Вот Гриша не даст соврать.

— Да, — сухо подтвердил тот. — От рождения.

— Я собственно хотела пару эскизов сделать к портрету, пока есть настроение. Потом может не быть…

Вадим с удивлением взглянул на Григория.

— Живописью увлекается, — пояснил тот. — Решил запечатлеть себя в масле, чтобы у потомков не оставалось иллюзий. Традиция предков…

— А вы к нам надолго? — обратился Вадим к Альке, нескромно разглядывая ее почти в упор, чем нисколько девушку не смутил.

Заметив интерес к своей персоне, Алька приосанилась.

— Недели две-три, — она насмешливо посмотрела в глаза Островскому. — У меня практика. — И игриво добавила: — Если не будет причин задержаться.

— В какой области практикуетесь? — вкрадчиво спросил Вадим, придвигаясь к ней поближе.

— Юриспруденция.

— Так мы коллеги! — обрадовался Вадим. — Готов поделиться опытом прямо сейчас.

— Она в исполкоме письма разбирает, — пояснил Григорий. — Жалобы старушек, кляузы разные, словом, обеспечивает диалог между населением и властью.

— Так и будем на улице стоять? — спросила Алька, чувствуя тепло внизу живота. Вадим ей понравился с первого взгляда: крепкий, явно с хорошим чувством юмора, всем своим видом располагаю-щий к себе. Она невольно попыталась сравнить его с Сережкой и чуть не расхохоталась. «Вот настоящий мужик», — подумала она, уже покоряясь силе его мужского обаяния.

— У меня там гость, — спохватился Григорий. — Может, с эскизами повременим полчасика?

— Правильно, — подхватил Вадим. В этот момент он уже размышлял, а не заказать ли ему сразу столик на вечер или ограничиться чаем у бабки Серафимы. — А мы с Алевтиной пока прогуляемся.

— Не скажу нет, — охотно откликнулась та, позволив Островскому слегка приблизиться к себе.

Когда Григорий вернулся в свой кабинет, пан Бронивецкий сидел в кресле, зажав в руке пустой стакан. Выглядел он совершенно подавленным. Услышанное настолько поразило его, что он никак не мог найти в себе силы, чтобы поднять глаза и взглянуть на хозяина дома. Теперь Ежи было ясно, почему события стали развиваться не по сценарию.

— Прошу прощения, — извинился Григорий. — Знакомый заехал не вовремя. Так на чем мы остановились?

Но пан Бронивецкий не слышал его. Он думал о том, так ли уж случайна его сегодняшняя встреча со следователем и чем это все может обернуться. От былой уверенности не осталось и следа. Теперь он уже не сомневался, что по его следу идут. «Это только вопрос времени», — пробормотал он.

Обнаружив перемену, произошедшую с гостем, Григорий решил, что все дело в тех хлопотных обстоятельствах, о которых Ежи говорил получасом ранее. Он осторожно тронул гостя за плечо.

— Вам плохо? — участливо спросил он, присаживаясь перед Бронивецким на корточки. — Может, хотите прилечь?

Увидев прямо перед собой лицо Григория, Ежи вздрогнул.

— Нет, нет, — запротестовал он, вскакивая на ноги. — Мне надо идти. Простите, поговорим в другой раз. — Он совсем забыл, что соби-рался попросить своего белорусского друга о небольшом одолжении.

«Я должен немедленно известить куратора о сложившихся обстоятельствах, — думал он, пересекая двор в сопровождении хозяина дома. — Это ужасно, и мне надо как можно скорее покинуть Несвиж. Я поддался искушению и вот итог. В конце концов, там, в Ватикане, обязаны понять, что есть вещи, на которые он, Ежи Бронивецкий, не способен».

— Ну вот, теперь в этой непонятной головоломке одним фрагментом стало больше, — пробормотал Григорий, возвращаясь к себе. Он вспомнил, как поляк в одном из своих писем очень подробно расспрашивал его о планах подземелий замка. Особенно его интересовало, не было ли открыто в последние годы новых галерей. Уже вступив на последнюю ступеньку лестницы, Григорий вдруг остановился, пораженный догадкой.

— Матерь Божья! — воскликнул он. — Они тоже!

27

3 июня 1942 г. Барановичи

— Кажись, попал, Алесь, — снимая новенький пулемет MG-34 с раздвоенной в виде рогатины елки, сказал белобрысый паренек своему другу. — Эх, жаль быстро пролетел, а то, глядишь, и сбили бы.

— Дурак ты, Юзик, — помогая снять пулемет с дерева, ответил Алесь — такой же, как и его друг, худощавый шестнадцатилетний мальчишка, — сейчас немцы приземлятся, сообщат своим, что их обстреляли, и вышлют отряд нас искать. Да и не сбил бы ты его, у него днище бронированное.

— Ты еще скажи, что на наши поиски они весь Барановичский гарнизон вышлют, — невозмутимо ответил Юзик, — нужны мы им! Думаешь, им привыкать, что по ним стреляют?

— Все равно, тикать надо, — настаивал Алесь, — вообще тикать из этих мест. В Несвиж. У меня там тетка живет, да и с оружием мы теперь. С пулеметом нас в любой партизанский отряд примут. Я в листовке советской об этом читал.

— Ага, — возразил Юзик, который всегда был склонен подвергать сомнению любую информацию, — абяцанки — цацанки, а дурню — радость. Заберут пулемет и еще по голове накостыляют. Нужно сначала с командиром познакомиться, обещание от него получить, а уж потом пулеметом хвастаться.

— Чего спорить, все равно сначала нужно в Несвиж пробраться, а там уже, как сложится. Здесь нам все равно делать нечего, вместо деревни одно пепелище осталось, жить негде, жратвы нема, да и один в поле не воин. Вернее, двое. По дороге, может, еще оружия раздобудем, тогда нас точно в отряд возьмут. Пошли.

Ребята замотали пулемет в мешковину, при помощи веревки приладили его Алесю на спину и двинулись вдоль лесной дороги по направлению к райцентру Несвиж.

— Эх, жаль, что пулемет не разбирается на маленькие части, — посетовал Юзик, — и спрятать легче, и нести по частям можно. Ты, давай, короб с патронами, бинокль неси и еду.

— Ладно, — ответил Алесь, — по очереди будем нести. Обойдемся без разборки. Вдруг его внезапно применить придется.

* * *

До аэродрома Баранович «Юнкере» дотянул на одном двигателе. Пилоты сделали все от них зависящее. Они сообщили «земле» о пожаре, и, словив из-за пробитого колеса шасси небольшого «козла», посадили самолет, все-таки зарыв его носом в землю в самом конце взлетной полосы. Не ожидающий такого поворота событий и уже было поверивший в благополучное приземление, Вагнер пролетел половину салона и, ударившись головой в перегородку возле выхода, потерял сознание и затих.

Генриху повез л о больше. Он до самой остановки, вжавшись в кресло, выполнял инструкцию доктора, благодаря чему удержался на месте до конца полета. Летчики открыли двери и аварийные выходы, благодаря чему по салону прошелся небольшой сквозняк, еще больше раздувший пожар. Времени на раздумья не было. Генрих с борт-стрелком вытащили Вагнера наружу, летчики успели выкинуть наиболее ценный багаж, отошли от самолета подальше и в ожидании показавшейся вдалеке пожарной машины закурили. Они не стали останавливать Генриха, когда тот нырнул в охваченный пламенем самолет. Не наше дело, рассудили пилоты, мало ли, какие важные документы везли с собой эти серьезные господа. Мы свою работу сделали.

Картина возвращения Генриха из горящего Юнкерса была достойна кисти великого художника или кинорежиссера. Выбегающий из дыма на фоне пылающего самолета Генрих с портфелем в руках. Взрыв. Небольшой полет героя в ударившей в спину взрывной волне. Обреченно притормозившая, так и не успевшая к месту трагедии пожарная машина. Крики «браво!» и аплодисменты летчиков, одобрительная улыбка пришедшего в себя Вагнера, принимающего из рук Генриха свой портфель. Даже кот Шульц, казалось, тоже был рад героизму своего попутчика. Будь этот котяра нормальным, он бы никогда не вернулся к месту пожара. Однако Шульц вылез откуда-то из-за ящиков с почтой и, несколько раз громко мяукнув, присоединился к компании.

— Скажите, Генрих, — спросил Вагнер, — зачем вы бросились в огонь спасать мой багаж?

Доктор сидел на земле, опершись спиной на ящики с грузом, жевал травинку тимофеевки и наблюдал за работой пожарных. Те быстро потушили оставшиеся от самолета обломки, наиболее крупные их них прицепили к автомобилю металлическим тросом и оттащили подальше от взлетной полосы. Напоследок еще раз внимательно проверили место происшествия на предмет дымления и тления и, довольные своей работой, отбыли в расположение части. Тем временем Генрих незаметно достал нож, при помощи которого отделил каблук от своего сапога и незаметно выкинул его в траву.

— Быть может, я плохой психолог, — ответил он на вопрос Вагнера, — но мне показалось, будто вы везете в своем саквояже нечто важное. То, без чего нашу командировку трудно будет назвать успешной. Было видно, как трепетно вы относились к своему багажу, и я подумал, что вам было бы не очень приятно, если бы он сгорел.

— Отчасти вы правы, Генрих, — ответил Вагнер, — но то, что находится в кейсе, не горит. Это тот самый камень, который я вам показал у себя дома. Тем не менее, спасибо вам за участие. Надо было вас предупредить о содержимом. Подумаешь, ну улетел бы камень куда-нибудь после взрыва, все равно мы бы с места не сдвинулись, пока эти наземные болваны из Люфтваффе его бы не нашли. Кстати, нужно будет выговорить местному начальству: охрана аэропорта к чертям собачьим не годится. Где это видано, чтобы «Тетушек — Ю» с земли подбивали, совсем в тылу нюх потеряли!

С небольшим опозданием к гостям подкатил черный «Мерседес» с открытым верхом. Унтер-офицер, сидевший за рулем, вышел из машины, козырнул по уставу и кратко извинился от имени своего командира. Оказывается, начальство аэродрома уже записало было пассажиров и экипаж в покойники, но, разобравшись, приносит извинения за задержку.

— Немедленно закройте на автомобиле верх, — скомандовал водителю Вагнер, — и поднимите на дверях стекла. Похоже, что старая болезнь дает о себе знать, — продолжил Отто, обращаясь уже к Генриху, — меня сильно лихорадит. Помогите мне встать и дойти до машины.

Генрих помог доктору подняться с земли, взял из его левой руки саквояж и подвел к машине. В правой руке Вагнер держал Шульца. Он кинул кота на заднее сиденье и, расположившись там же, велел водителю ехать к комендатуре Баранович. На прощание Генрих махнул рукой летчикам, те пожелали ему в ответ доброго пути вялым, не имеющим к уставу отношения, жестом.

— Стоп, — закричал с заднего сидения доктор, когда автомобиль не проехал еще и ста метров, — где планы замка?

— Когда я выпрыгивал из горящего самолета, мне показалось, будто одну из бумаг я видел на сиденье рядом с вашим, — объяснил Генрих. — Но я не придал этому значению, полагая, что вы успели засунуть все чертежи к себе в саквояж. Посмотрите лучше, господин Вагнер, я уверен, что бумаги там.

— Их тут нет, — ответил доктор, — надеюсь, что архивариусы из Варшавского музея успели снять с них копии. Иначе мы лишаемся очень важного козыря в нашей игре. Я бы даже сказал, джокера. Маловероятно, что бумаги могли уцелеть при пожаре.

— Не стоит так волноваться, доктор. Даже если чертежи не успели отснять, то я их восстановлю по памяти. У меня было достаточно времени их изучить, — пообещал Генрих.

— Ха, ха, вы хотите сказать, что в состоянии запоминать большие объемы графической и текстовой информации? И это притом, что вы всю дорогу блевали в хвосте?

— Вы немного забыли, — напомнил Генрих, — я неважно себя чувствовал до Варшавы, а потом вы наколдовали хорошую погоду, мне стало легче, и время до самого обстрела я провел в изучении планов. Хотя можно было этого и не делать.

— Чего не делать? — переспросил Вагнер.

— Колдовать, конечно же. Быть может, я и смог бы перетерпеть болтанку. Но с природой ведь шутки плохи. Она свое обязательно возьмет. И если вы своей магией тормознули дождь на одном конце планеты, то он обязательно выльется на другом. Причем с гораздо большей силой. Я и сам в подобные штуки не верил, но однажды в Индии мне это все наглядно продемонстрировали. В общем, там была долгая история, я ее как-нибудь в другой раз расскажу… Но факт в том, что по прилету нам пришлось как бы расплатиться с природой за приятное путешествие потерей самолета, пожаром, утерей важных бумаг и шишками на теле…

— Генрих, — прервав его речь, сказал Вагнер, — у меня такое ощущение, что ваша голова крепко пострадала во время взрыва. Вы мне нравитесь, но не надо путать мою доброту с моими слабостями к восточным байкам. Помолчите немного, дайте сосредоточиться. У нас на сегодня еще много важных дел.

Автомобиль притормозил у здания комендатуры Баранович. Генрих помог доктору выбраться наружу и проводил его к входу в здание.

— Подождите меня снаружи, — приказал Вагнер, — и почему вы цокаете по мостовой, как Буцефал.

— Да вот, — объяснил Генрих, чуть приподнимая ногу и с сожалением разглядывая изуродованный сапог, — каблук в само-лете потерял. Видимо, зацепился за что-то.

— Понятно, — задержавшись у дверей, ответил Отто, — прогуляйтесь полчаса, быть может, вам подвернется удача купить новую обувь. Ну, или починить, свою. Если, конечно, она так вам дорога.

— Еще как, — тихо пробормотал Генрих вслед скрывшемуся в комендатуре доктору, — эти сапоги мне помог выбрать в Италии сам барон фон Штраубе.

Спустя несколько минут рядом с машиной остановились новенький легковой «Опель — Адмирал» и два мотоцикла с коляской. Водитель «Мереседеса» переложил саквояж Вагнера в новое авто, а дремлющего кота Шульца, взяв за шкирку, переместил по новому адресу в багажник. «Приятная перемена, — подумал Генрих, провожая взглядом видавший виды «Мерседес» и сжимая в руке врученный ему комплект ключей от новенького «Адмирала». — Похоже, что к нам здесь отнеслись с большим уважением, чем в аэропорту. Генрих сел за руль, понимая, что дальше вести машину придется ему, подогнал под свой рост сидение, зеркала заднего вида и поднял верх, заранее предвидя приказ захворавшего Вагнера».

Затем он подошел к старшему по званию мотоциклисту, предъявил удостоверение и поинтересовался о дальнейшем маршруте. Фельдфебель козырнул и объяснил, что солдаты приданы для охраны важных гостей, поведал о тревожной обстановке из-за возросшей за последнее время активности партизан и возвестил, что волноваться не стоит. Гости в скором времени будут доставлены в Несвиж в целости и сохранности.

«Хорошие новости, — решил Генрих, — а то я уже стал думать, что придется заночевать в Барановичах, а это никак не входит в мои планы». В ту же секунду двери комендатуры распахнулись, и на пороге появился Отто Вагнер с двумя автоматами за плечом. Он быстрым шагом подошел к автомобилю, кинул оружие на переднее сидение и, плюхнувшись сзади, приказал оправляться в путь.

— Чертова лихорадка, — произнес доктор, потирая себе виски. Он переместился чуть в сторону и, встретившись с глазами Генриха в зеркале заднего вида, спросил: — Не могли бы вы прочесть мне, ну, скажем, греческий алфавит в обратной последовательности и вспомнить, например, сколько окон на фасаде Барановичской комендатуры?

— Двадцать девять, — слегка задумавшись, ответил Генрих, — четырнадцать на первом этаже и пятнадцать на втором. — Он начал читать алфавит, но был прерван Вагнером на третьей сзади букве «ипсилон».

— Достаточно, — произнес Вагнер, — просто проверяю ваши способности. Я звонил в Варшаву. Боюсь, что дела наши плохи, эти музейные крысы не удосужились снять копии с чертежей замка. Так что теперь, черт возьми, остается одна надежда на вашу память. Я, пожалуй, посплю, кажется, эта ведьма из санчасти подмешала мне в укол с жаропонижающим какой-то седативный препарат.

Через несколько мгновений с заднего сиденья послышался залихватский храп Вагнера. Генрих обернулся — Отто крепко спал, уткнувшись лбом в автомат. «Интересно, — улыбнувшись про себя, подумал разведчик, — какая руна отпечатается на лбу у этого ублюдка, когда он проснется?»

Пошел дождь. Генрих включил дворники. Оборудованный пулеметом 750-кубовый «Цундап» мощно тарахтел впереди, задавая темп и указывая направление движения. Замыкал колонну такой же, но уже без пулемета, мотоцикл с двумя вооруженными автоматами детинами. В унисон вагнеровскому храпу из багажника доносилось возмущенное мяуканье Шульца, недовольного таким бесчеловечным отношением к своей голодной персоне. «Потерпи, братец, — подумал Генрих, — я не знаю, для каких целей ты сдался Вагнеру, но по приезде я лично открою и поставлю перед твоей мордой банку тушенки из офицерского пайка».

— Хальт! — раздался крик сзади. Автоматчики, замыкающие колонну, свернули с дороги в лес, заглушили свой мотоцикл и короткими перебежками стали подниматься в гору вперед по мелкому редколесью. Такой же маневр совершил и головной дозор, правда, спешившись с мотоцикла, солдаты забежали чуть вперед и залегли в кустах по разные стороны обочины.

— Чего это они? — загнав машину на обочину и выключив зажигание, спросил проснувшегося Вагнера Генрих.

— Засада, наверно, померещилась, — зевая, объяснил Вагнер.

Через несколько минут солдаты дали автоматную очередь по пригорку, вернулись к своим мотоциклам и доложили, что можно следовать дальше.

* * *

— Ну, як ты там, Алесь, не абасрауся? — вытирая холодный пот со лба, спросил друга Юзик, — ты бы еще зеркальце взял, и зайчиков солнечных фрицам в глаза попускал.

— Не. А шо такова? Я же не стрелять по ним собрался, а только в бинокль посмотрел, — стал оправдываться Алесь.

— А то такого, что против солнца в бинокль смотреть нельзя. Вот тебя немец и засек по блеску. Да и что ты там такого разглядеть хотел? Немцев что ли не видел? — заорал на товарища Юзик.

— Да номер на машине, — объяснил Алесь, — похоже, это Барановичская машина, а едут в Несвиж. Вдруг эти сведения окажутся ценными?

— Ну как, разглядел? — остыл Юзик.

— Не-а, — почесал затылок, Алесь. — Як гэтыя бугаи на нас пабегли, дык я сразу и не зразумеу, чаму гэта яны. Пулемет в кусты — и пахавауся. Усе, думаю, хана нам!

— Значыць, и сапрауды не абасрауся, — передразнивая Алеся, сказал Юзик. — А то бы нас немцы быстро по твоему запаху нашли, тогда бы уж точно хана. Ладно, иди бери пулемет и мотаем отсюда. Ведь решили ночью идти, а в светлое время спать, а тебя угораздило на закате с немцами в зайчиков поиграть.

* * *

«Какой сумасшедший день сегодня выдался, — подумал Генрих, заводя двигатель. — Ом, мани, падме хум, — тихо запел он себе под нос индийскую мантру, под звуки которой Вагнер опять задремал на заднем сидении. — Надеюсь, на сегодня наши приключения закончатся. По моим расчетам, до Несвижа осталось совсем недалеко». Генрих засунул подальше в сапог уже начавший натирать голень свиток с чертежами замка, выжал сцепление, воткнул передачу и нажал на газ «Опеля».

28

30 июня, наши дни. Несвиж

— Так что насчет вечера? — спросил Вадим, когда они, пройдя через сад, свернули направо, в сторону беседки, едва заметной в густых кустах сирени. Алька помнила, как в детстве в этой беседке они всей семьей вечерами пили чай из бабкиного самовара, а под крышей висела старая керосиновая лампа с потемневшим стеклом, вокруг которой устраивали свой беспорядочный танец ночные мотыльки.

— А какие будут предложения? — в свою очередь поинтересовалась девушка, осторожно присаживаясь на давно некрашеное дерево. Ей не очень хотелось коротать вечер в душном ресторане, отмахиваясь от мух и терпя душевные муки под гнусавое пение российских шансонье.

Они уже перешли на «ты» и даже успели выяснить, кто, когда и под каким созвездием родился. К астрологии Алька относилась не то чтобы с почтением, но, скорее, с прагматичным интересом, вообще свойственным ее противоречивой натуре. «Что-то в этом есть», — говорила она подругам, надевая маску деланного безразличия, когда речь заходила о зодиакальной типологии. Сама же с интересом изучала гороскопы в журналах и всегда трепетно следовала изложенным там предписаниям, хотя в глубине души иногда и подсмеивалась над собой. Вадим родился под созвездием Весов, что поначалу Альку несколько озадачило — это был и ее собственный знак. Она предпочитала иметь дело с Водолеями и Тельцами, в крайнем случае — Раками. Они были более покладисты и никогда ей не противоречили. А Альке нравилось, чтобы ей подчинялись, сама же она подчиняться не любила.

— Посидим в «Ратуше», а потом можем прогуляться по городу, — начал Вадим, пытливо следя за выражением ее лица.

«Типичный следак, — мысленно улыбнулась девушка, — ишь как смотрит. Наверно думает, что видит меня насквозь. Привык там у себя в уголовке иметь дело с разным отребьем. Ну, ничего, я ему класс покажу, Пинкертон хренов».

— Ну, хорошо, — наконец сдалась она, на всякий случай выдержав длинную паузу. — Там хоть кормят прилично?

— Никто не жалуется. Всех туристов туда возят. Самый приличный ресторан в городе. И, кстати, интерьер приятный, под старину.

— Это что, горшки там разные, прялки-вязалки или что-нибудь новенькое? — ехидно поддела его Алька.

— Сама увидишь, — ответил он, нервно теребя незажженную сигарету. — Тут тебе не Минск, конечно…

Она уловила обиду в его голосе.

— Да ладно тебе, не обижайся. Только мне переодеться надо, ополоснуться и нос припудрить, морально настроиться. Это никак не меньше сорока минут. А ты можешь пока с Гришей продолжить собеседоваться, он уже наверно заждался. Гость его, кажется, недавно отвалил.

— Ничего, подождет, — буркнул Вадим, — я к нему не по личному.

— А по какому? — Алька удивленно вскинула брови. — Неужели по службе?

— Типа того, — неохотно подтвердил Вадим. — Консультируюсь.

— С Гришей?!

Вадим чиркнул зажигалкой, прикурил.

— А что тебя удивляет? Он иногда нам помогает. Ты ж сама знаешь, что у него вроде как дар провидческий, а кроме того склонность к бессребренничеству. Начальству моему это нравится. Ну, может и не дар, но что-то вроде того. Черт его знает, как это у него получается. Ему даже башку просвечивали, понять пытались…

— Да слышала я, — вспомнила Алька рассказ брата. — Экстра-сенсорика…

— Вот-вот, — согласился Островский, — она самая. У меня тут дело одно подвисает, так я и решил его задействовать. Начальство ждать не любит, результат требует.

— Кстати, не только слышала, но и видела, — добавила она.

— Это как? — заинтересовался Вадим.

— Ну, было дело, — неохотно начала Алька. — На днях, как раз в день приезда. Зашла я вечером к Грише, так, по-родственному, а тут к нему мужичок один подвалил со своими проблемами. Короче, слово за слово, достает он одну вещицу и просит посмотреть. Гриша как взял ее в руки, так сразу словно и окаменел. Я уже думала, что с ним что-то не то. Вещица, между прочим, тоже странная, хотя по виду — ничего особенного.

— Какая? — не удержался Вадим.

— Неважно. Слушай дальше. В общем, подержал он ее в руках, может, минут пять и, представь, рассказал, откуда она и что из себя представляет. Со всеми подробностями… Я так прямо там и охренела. И мужик тот — тоже. Мистика, не мистика, но факт. Очень интересный рассказ… Правда, Гриша потом весь вечер как контуженный был.

— Нет, я за ним такого не видел, — признался Вадим, — но кое в чем он нам действительно пару раз сильно помог. Вот и по делу этому тоже… Я, правда, ему сразу не поверил. А зря.

— А что за дело? — поинтересовалась Алька. — Снова что-нибудь украли?

Вадим обстоятельно загасил сигарету о нижнюю часть скамейки и посмотрел Алевтине в глаза.

— Нет, — покачал он головой, — на этот раз человека убили. Причем совершенно непонятно зачем и почему, так как тот был обычным стариком, пенсионером. Жил скромно, врагов не имел, ни с кем не ссорился.

— Да, мне брат что-то говорил, — припомнила она.

— Брат… Уже весь город судачит. Вот начальство на меня и наседает каждый день, когда, мол, по этому делу прогресс будет.

* * *

Пока Алька и Вадим, срытые от посторонних взглядов кустами сирени, разговаривали в беседке, Ежи Бронивецкий успел добежать до гостиницы. От сильного перевозбуждения у него тряслись руки, и он долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Нечаянно подслушанный им разговор эхом отдавался у него в мозгу. Наконец, влетев в номер, он бухнулся на колени и стал горячо молиться, заламывая руки и сбиваясь с польского на латынь. «Все гордыня, гордыня моя…, — бормотал пан Бронивецкий, ползая на коленях в узком проходе между стеной и кроватью. — Убийство… Грех-то какой… А может, это семейное проклятие? Кара мне за отца, за все, что он тут натворил? Господь, Отец наш, он же все видит и во всем его промысел есть…»

Постепенно успокоившись и собравшись с мыслями, он открыл ноутбук и, с трудом подбирая слова, стал набирать письмо своему куратору. Суть его послания сводилась лишь к одной-единственной просьбе: чтобы его освободили от опрометчиво принятых им на себя обязательств и позволили вернуться в Краков, где он уже никогда не будет ни на что претендовать. Дописав письмо, он дважды перечитал его и задумался.

— А с другой стороны, — рассуждал пан Бронивецкий, — есть ли моя вина в том, что произошло? Ну, да, доверился я убийце, но ведь будучи в полном неведении и исполняя волю Святого престола. Нет вины моей в том, а если есть, то Бог свидетель и судия мне. Разве ж не во благо Святой церкви нашей я старался? Разве не жертвовал? Разве о себе думал?

«О себе думал, о себе, — отвечал ему внутренний голос. — Жертвовал, но своей выгоды ради. Старался, но для себя во-первых».

— А Гриша что? — спросила Алька, не в силах побороть разгоравшееся любопытство.

— Пока молчит, — глядя куда-то мимо нее, ответил Вадим. — На него вся надежда. Я уже все мозги сломал.

— Что, прямо ни единой зацепки?

— Есть небольшие зацепки, но не знаю, с какой стороны подойти. Мотив кое-какой прощупывается, только нет уверенности, что дело именно в нем.

— Мотив? — переспросила Алька.

— Это я так думаю, а как оно там на самом деле, пока неизвестно. Понимаешь, — у старика этого пропали… — начал он и тут же осекся.

— Говори, — потребовала она.

— Извини, не могу. Сама понимать должна — тайна следствия.

— Я ж все равно у Гриши узнаю.

Некоторое время Вадим колебался.

— Зачем тебе это? — наконец спросил он, доставая из пачки новую сигарету.

— Хочу прочувствовать специфику профессии, — отчеканила она.

— Не рано ли?

— Практика — самое время, — парировала Алька. — Кстати, я и так знаю, что этот старик кое-что знал о тайнике в замке. Может, потому его и убили?

— Брат сказал?

— Ну, сказал.

— Это одни разговоры. Достоверных данных нет. У нас тут через одного на этой теме повернуты. Теперь уже не так, а раньше просто сумасшествие какое-то было. Я и сам по молодости верил во всю эту ерунду. Помню, после армии, еще до поступления на юрфак, целое лето мы с приятелем и его братом обследовали весь парк Альбы с самодельным металлоискателем. Ничего, конечно, не нашли, но надежды не потеряли. Потом еще пару лет собирали информацию и даже лазили по подвалам замка с лопатой. Сейчас даже вспоминать об этом как-то неловко. — Вадим глубоко затянулся. — Вот и Гриша в свое время увлекался, пока его, бедолагу, в тоннеле не засыпало.

— Это я знаю.

— А знаешь, что во время войны немцы здесь этих Апостолов искали? Целая команда прибыла из Берлина. Институт у них был такой специальный, который всякими древностями занимался. Я когда учился, читал, что они даже в Крыму проводили раскопки, чтобы отыскать щит Ахилеса. Гитлер мечтал его заполучить. У него страсть была к разного рода оккультным вещицам. Мистик. Вообще, знаешь, кто только тут не искал. Уже сто пятьдесят лет копают, но на моей памяти еще никого не убивали.

— Так значит, это убийство может быть связано с сокровищами Радзивиллов? — подвела итог Алька.

— Не исключено, что кто-то идет по следам Апостолов, и этот кто-то совсем рядом.

29

3 июня 1942 г. Несвиж

В эту теплую июньскую ночь Гетлинг и Штольберг вышли из ресторана на улицу подышать свежим воздухом. Прошло уже почти два месяца с тех пор, как после расстрела гетто офицеры завладели золотом и ждали оказии, чтобы переправить его на родину. Не далее как неделю назад Штольберг, наконец, получил приблизительные инструкции, где и когда приземлится самолет, который доставит золото в Германию. Варианты по доставке богатства к борту требовалось просчитать незамедлительно, потому что времени оставалось в обрез, и более точная информация о месте и времени посадки самолета могла придти в любую минуту.

— А это что за важные шишки? — указал Гетлинг на остано-вившийся возле ресторана «Опель-Адмирал», — новое начальство что ли пожаловало? Штольберг, как думаете, оно по наши души или по своим делам?

Из водительской двери вышел человек в штатском, отворил заднюю дверь и проводил своего попутчика в ресторан.

— Не уверен, что мы интересуем этих боссов, — ненадолго задумавшись, ответил Штольберг, — я думаю о другом — на машине с такими номерами можно доехать вплоть до Берлина, причем открывать шлагбаумы и кричать «Хайль!» вам будут, не спрашивая документов.

За несколько часов до того момента, как Генрих распахнул двери «Опеля» у Несвижского ресторана, Вагнеру стало немного лучше. Доктор с максимальным комфортом поселился в гостинице, оставив своему попутчику право выбирать жилье на свой вкус, и попросил не тревожить его до вечера. После недолгих поисков выбор Генриха пал на комнату в крепком домике неподалеку, откуда прекрасно просматривались двор и улица и был выход на крышу, через которую в случае необходимости можно было легко покинуть жилье.

Генрих улегся на диван, скинул сапоги и принялся изучать планы замка, неожиданно оказавшиеся в его руках. По имеющимся у него разведданным, которые следовало перепроверить, в левом крыле замка располагалась секретная лаборатория, где немцы исследовали обломки секретной советской техники. Создав знаменитую «Катюшу», русские опередили немцев в разработках реактивного оружия нового поколения. Новая техника, бывшая причиной тяжелых потерь врага, тщательно охранялась, и в случае невозможности ее эвакуации во время отступления командирам артподразделений был дан строжайший приказ о ее уничтожении. Приказ строго выполнялся, заставляя немцев складывать сложную мозайку из обломков и отсылать материал напрямую к самому Вернеру фон Брауну — создателю первых в мире ракет «ФАУ1» и «ФАУ2». Теперь перед Генрихом стояла сложная задача взорвать лабораторию и лишить немцев даже того минимума исследовательского материала, что был у них в руках. Вагнеру не было дела до реактивных разработок. Его интересовало другое.

— В 1813 году, во время кампании Наполеона, перед наступлением русских этот кабинет был замурован, — сообщил Вагнер, когда их «Опель» остановился у гостиницы. — Мне кажется, Генрих, что именно там должны быть спрятаны статуи Двенадцати Апостолов. К сожалению, я не успел хорошенько изучить варшавские планы и тем более сравнить их с новыми, но рассчитываю, что нам повезет. Вот, держите, — Вагнер с заднего сидения протянул Генриху конверт с новыми чертежами, — теперь одна надежда на вашу память. Постарайтесь сегодня к вечеру все вспомнить, нарисовать различия, в общем, найдите этот чертов кабинет.

Теперь, сравнив чертежи замка, Генрих точно представлял, где может находиться комната, о которой говорил Вагнер. Изображать ее на новых бумагах он не стал, решив высказать доктору свои соображения лишь после посещения замка. Планы — это, конечно, хорошо, но в реальности все может выглядеть совершенно по-другому. Генрих вышел во двор, прогулялся по участку и, обнаружив в его дальнем углу старый крытый соломой сарай, спрятал в нем варшавские бумаги. Теперь можно было немного отдохнуть. До встречи с Вагнером, который просил забрать его в одиннадцать тридцать вечера, оставалось совсем немного времени. К тому же до этого Генрих собирался немного ознакомиться с городом, осмотреть подходы к месту явки и найти приличный ресторан для предстоящего ужина.

* * *

Эрих бросил взгляд на расположившихся за соседним столиком Генриха с Вагнером.

— Надеюсь, эти господа прибыли сюда хотя бы на неделю. Итак, Гетлинг, я пошел знакомиться. Вы ведь понимаете, о чем я думаю? — Эрих поднялся со стула, поправил китель и уверенным шагом подошел к столику гостей.

— Понимаю.

— Разрешите представиться, комендант города Эрих фон Штоль-берг, — произнес гауптштурмфюрер и щелкнул каблуками.

Вагнер оценивающе — с ног до головы — оглядел офицера, молча развернул и положил перед ним на стол удостоверение оберштурмбанфюрера СС и жестом пригласил присесть рядом.

— Извините, гауптштурмфюрер, у меня сегодня нет сил даже на разговоры. Чертова лихорадка. Сейчас я доем ужин, и Генрих отвезет меня домой. Потом он вернется, и вы вместе отпразднуете наше знакомство.

— Это вы меня извините, господа, за навязчивость, — ответил Штольберг, — желаю вам, господин Вагнер, скорейшего выздоровления, а вас, господин… — Эрих вопросительно взглянул на Генриха.

— Генрих Штраубе.

— А вас, господин Штраубе, я ожидаю за своим столиком, — любезно закончил Штольберг и собрался уходить.

— Подождите, гаупштурмфюрер, у меня к вам небольшая просьба, — окликнул его Вагнер, — срочно раздобудьте мне у кого-нибудь из солдат штык-нож от карабина, я его в скором времени обязательно верну.

— Будет сделано, господин оберштурмбанфюрер, разрешите выполнять? — отчеканил Эрих.

— Выполняйте, и не надо званий, обращения «господин Вагнер», вполне достаточно, — напутствовал доктор.

Через несколько минут Генрих сопроводил шатающегося Вагнера к машине. Вместе со Штольбергом они помогли больному устроиться на заднее сидение. Генрих сел за руль и завел двигатель. Эрих протянул ему завернутый в белую тряпицу штык-нож.

— Зачем он ему? — поинтересовался Штольберг.

— Понятия не имею, — пожал плечами Генрих.

— Счастливого пути, — пожелал Штольберг, — итак, мы ждем вас?

— Безусловно, я вернусь минут через двадцать.

— Генрих, вы человек умный, — едва машина тронулась, заговорил Вагнер, — и вам не стоит объяснять, о чем положено знать местному начальству, о чем — нет. Так что лишнего не болтайте, это первое. Во-вторых, я хочу вас попросить раздобыть мне завтра к утру молока, иначе так и помереть недолго.

— Никогда бы не подумал, что молоко обладает какими-то лекарственными свойствами, — перебил шефа Генрих. — А по поводу этих двух гауптманов можете не беспокоиться, они не узнают от меня ничего лишнего.

— Лекарство у меня есть, но запивать его нужно только молоком. В том месте, где я подцепил эту болячку, меня научили единственному способу борьбы с ней. А относительно молока вы, конечно же, правы — это напиток для детей. В касту кшатриев — истинных индийских воинов — никогда не попасть тому, чей желудок усваивает лактозу. Вам ли об этом не знать. У меня тоже начинается заворот кишок, если употребить молоко в чистом виде. И, теперь, третье — из-за этой лихорадки я забыл вас спросить насчет интересующей нас комнаты: вам удалось найти различие в планах?

— Я примерно догадываюсь, где она, но для более точного утверждения нам нужно обязательно побывать в замке. Кажется, приехали, — Генрих остановил машину возле входа в гостиницу.

— Ладно, сначала мне нужно придти в себя, а там разберемся, дайте мне штык. Желаю удачно повеселиться с этими местными головорезами. — Вагнер взял протянутое Генрихом оружие и скрылся за скрипучей дверью гостиницы.

Войдя в номер, Вагнер поставил посреди комнаты табурет и накрыл его белой простыней. Затем достал из саквояжа пять свечей, разжег спиртовку с подставкой для посуды, небольшую колбу наполовину наполнил водой и, всыпав вовнутрь немного коричневого порошка, поставил на огонь. Доктор зажег свечи, расставил их по периметру импровизированного алтаря, снял пиджак, бриллиантовую заколку с рунической символикой, рубашку и аккуратно сложил свои вещи на диван. Затем стащил с ног ботинки и носки, оставшись в одних брюках. Кот Шульц, внимательно наблюдавший за манипуляциями Вагнера, спрыгнул в комнату с открытой форточки, потерся доктору о ноги и мяукнул, требуя угощения.

— В следующей жизни, старина, — ответил коту Отто. Он задул спиртовку, разболтал начинающий закипать раствор, уселся напротив табуретки в позу лотоса и поставил зелье на пол остужаться. Справа от табурета он воткнул в пол штык-нож. — В следующей жизни у тебя будет все: самые красивые в мире кошки, реки из молока и сметаны и очень много вкусных жирных мышей.

Шульц с сомнением мяукнул, обошел доктора и уселся за ним, внимательно разглядывая покрывавшую всю спину хозяина загадочную индейскую татуировку. Вагнер отхлебнул из колбы остывший напиток, прикрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и на несколько минут застыл как каменное изваяние. Выйдя из оцепенения, доктор произнес:

— О Великий Телем, Духо-Материя проявленной Вселенной! Твоя стихия объемлет необъятные бездны Мироздания и пребывает во мне, ибо Вселенная и я едины… — Вагнер забормотал заклинания на непонятном певучем языке, закончив которые опять перешел на немецкий. — И прими эту жертву во имя знаний и дарованной мне силы. Иди сюда, котяра.

Шульц подошел. Доктор положил животное на алтарь, пригладил и с криком «Ех» штыком отрубил ему голову. Затем он отложил клинок в сторону, взял голову в руку и под заклинание «Ар-Эх-Ис-Ос-Ур» кровью нарисовал себе на груди пентаграмму.

30

30 июня, наши дни. Несвиж

Вернувшись к себе, Григорий остановился перед портретом Доминика Радзивилла и долго стоял перед ним, изучая и без того такие знакомые черты князя. В мыслях своих он был далеко в прошлом, которое не желало его отпускать, подкидывая вопросы и заставляя снова и снова просеивать накопленные за все эти годы факты. Еще никогда он не был так близок к цели своего исследования. Теперь ему предстояло заново распутать клубок судеб, чтобы, наконец, получить окончательный и однозначный ответ на вопрос, мучавший его с того самого дня, когда бабка Полина в шутку впервые назвала его маленьким князьком.

— Черт возьми, а ведь похож, — прошептал он с улыбкой, приглаживая рукой волосы и отступая назад, чтобы увидеть свое отражение в небольшом овальном зеркале, висевшем справа от двери. — Определенно. — И поднял с дивана конверт, в котором были копии документов из Ватикана.

Не обманул поляк. Выяснил все, как и обещал. Только какой ему-то, Бронивецкому в этом интерес? Едва ли Ватикан когда-либо подтвердит наличие этих бумаг в своих архивах. Надо будет делать запросы в Варшаву, в Вильнюс и, может быть, в Москву. Нет никакой гарантии, что там что-либо сохранилось, да и вопрос могут счесть политическим. Теперь и не поймешь, где история, а где политика, где личное, а где общественное… Перемешалось все, перепуталось.

Мысли его снова вернулись к Бронивецкому. Все же странный он, этот Ежи, дерганый какой-то. Словно боится чего-то. А может и боится? Неспроста он приехал. Что у него здесь могут быть за дела? От архивов Радзивилловских здесь почти ничего не осталось… Монастырей в округе уже давно нет. По делам костела? Тоже маловероятно, так как ничего на то не указывает.

Григорий вытащил документы из конверта и еще раз внимательно осмотрел их, подолгу вглядываясь в каждую букву, в каждый малоприметный вензелек на гербовых оттисках. «А может, я ему нужен, — вдруг подумал он. — Не как Гриша, а как один из потомков некогда славного рода? Но зачем?! — он непроизвольно улыбнулся. — Одни загадки. Вот и с убийством старика Юркевского как-то все очень странно складывается. А ведь поляк этот в прошлый свой приезд, кажется, спрашивал о нем. Зачем?»

Григорий постарался вспомнить их разговор, но память противилась, подкидывая ему какие-то второстепенные детали. Правда, одну деталь он все же посчитал заслуживающей внимания. Незадолго до смерти у Юркевского брали интервью для местной газеты, как раз накануне Дня Победы. В войну он партизанил в этих местах. В этом интервью старик упомянул о том, как немцы прислали из Берлина группу для поиска Золотых Апостолов. В то время в замке располагался госпиталь люфтваффе и никого постороннего туда не пускали. Даже своих немцы придирчиво фильтровали. Ведомство Геринга всегда отличалось особым отношением со стороны Гитлера и демонстративной независимостью. Для СС было непросто с ними договориться. Однако договорились и в 1942 году приступили к поискам. Конечно, Юркевский подробностей не рассказывал, но, помнится, намекнул, что имел к этой истории какое-то отношение. В статье прямо так и говорилось.

Григорий включил компьютер и присел к столу. Он решил сам перевести документы, чтобы иметь самое полное представление об их содержании. Однако мысль о возможной связи интервью Юркевского с его странной смертью неотвязно преследовала его, не давая сосредоточиться ни на чем другом. Кроме того, интуиция подсказывала, что первый приезд Бронивецкого мог быть каким-то образом связан с тем, что рассказал Юркевский журналисту, пробудив чей-то алчный интерес к забытой теме. Григорий встал и прошелся по комнате. В первый свой приезд поляк упоминал о встрече с журналистом, который якобы проявил интерес к его исследованиям. Не тот ли это журналист, что брал интервью у старого партизана? Надо будет разузнать. Теперь же, когда Юркевского убили, поляк снова приезжает. Самое подозрительное то, что между этими визитами всего три недели. Только очень срочное дело могло заставить его вернуться в Несвиж и это срочное дело вовсе не пакет с копиями документов из Ватиканского архива.

«Да, — продолжал рассуждать он, — вполне может быть, что Ватикан решил заполучить то, что по праву считает своим. Доминик обещал передать им Апостолов в благодарность за расторжение своего первого брака и брака Теофилии. Но это лишь догадки. На деле же он выплатил около двух миллионов золотом, и на том история, по официальной версии, завершилась. Тогда возникает вопрос, были ли причины у Ватикана или у Радзивилла скрывать подлинное содержание сделки? У Ватикана — вряд ли, а вот у Доминика — да. Передай он Риму Апостолов, вся родня стала бы упрекать его в том, что он из-за своей страсти не только опустошил золотые запасы, хранящиеся в Несвижских подвалах, но и лишил род подлинных святынь, которые, возможно, имели не только материальную ценность».

* * *

В это же время пан Бронивецкий, к которому вновь вернулось самообладание, у себя в номере в очередной раз перечитал свое письмо и без лишних колебаний стер его. Он уже не был уверен в том, что ему следует отказаться от выполнения возложенной на него миссии. «Искушает меня дьявол, — думал он, сочиняя новое послание к куратору, — путает, сомнения насылает, хочет запугать и тем самым заставить отступиться. Но я буду тверд и не убоюсь его козней, ибо действую во имя Святого Престола и вся сила небесного воинства на моей стороне. Надо довериться провидению и идти до конца. Тогда со мной точно ничего плохого не случится. Сколько раз мать говорила мне в детстве, что искуситель не дремлет. Сколько раз я убеждался в этом. Только с верой в душе и отринув сомнения можно быть уверенным, что враг рода человеческого не одержит над тобой победу».

Вдохновленный своими мыслями, пан Бронивецкий даже привстал на стуле. Немедленно надо раздобыть деньги и получить документы. Это дело одного дня. А потом в машину и назад, в Краков. Там, глядишь, к осени в Риме уже примут решение и вот она — кафедра, вот он — почет и уважение, вот она — заветная цель всей жизни и поле для беззаветного служения. Пан Бронивецкий закрыл глаза и представил себя на кафедре с писанием в руке, словно Фома на амвоне церкви святого Иакова. Это видение повергло его в благоговейный трепет, так что он даже забыл о том, что собирался отправить письмо в Рим.

— Нет, нет, рано еще праздновать победу, — тут же прошептал он, — снова возвращаясь к ноутбуку. — Решающие события еще впереди и надо набраться сил, чтобы преодолеть все тяготы и испытания, которые мне посылает небо…

«…Или преисподняя», — предательски шепнул ему внутренний голос.

* * *

Оставив Вадима в беседке, Алька поднялась к себе. В голове у нее уже зрел план. Она любила планировать, составлять комбинации, высчитывать шансы и обдумывать ходы. Все это доставляло ей удовольствие, но особенное удовольствие она испытывала, когда ее планы воплощались в жизнь, а сложные многоходовые комбинации приводили к успеху. Это у меня от отца, думала она, забираясь в маленькую неудобную ванну, появившуюся в доме Серафимы Ивановны только год назад в бывшей кладовке. А вот интерес к живописи — от матери. Гены… Алька блаженно откинулась назад, насколько это было возможно, и тут же вспомнила, что забыла в комнате сумку с шампунями, пеной и прочими банными аксессуарами, которые она так придирчиво выбирала, мотаясь по всему городу.

— Вот блин, — ругнулась она, раздраженно озираясь по сторонам. Выбор в бабкиной ванной был невелик. Алька протянула руку в сторону полки с шампунями и мылом. Поколебалась и выбрала пластиковый флакон с самой привлекательной этикеткой. — Модум, — прочитала на обороте. Внизу значился адрес компании. — Отечественный, — разочарованно прошептала она, но привередничать не стала.

Алька смело подставила ладонь, вылив на нее ярко-красное содержимое. Запах ей понравился, да и сам шампунь оказался не хуже импортного.

— Во, блин, научились делать, — воскликнула она, с наслаждением вдыхая запах натуральных арома-масел.

* * *

Переводить с латыни Григорию еще никогда не доводилось. Он хорошо знал польский, мог читать и немного говорить по-английски, но латынь никогда не входила в круг его интересов. Порывшись в интернете и осознав, что взялся отнюдь не за простое дело, он решил все же, что при удобном случае попросит Бронивецкого выполнить полный перевод документа, а заодно попытается порасспросить его о цели визита в Беларусь. Вряд ли он скажет правду, но попытка, как говорится, не пытка. Постараюсь сам навести его на разговор о поисках Апостолов и посмотреть на реакцию. Бронивецкий хладнокровием и выдержкой не отличается, так что, может статься, хоть чем-нибудь выдаст себя.

— Апостолы, Апостолы… — задумчиво пробормотал Григорий, снова оборачиваясь к портрету Доминика. — Знал бы он, какую кашу заварил. — В комнате уже начали сгущаться сумерки, и на портрете можно было разглядеть только лицо последнего представителя Несвижской линии Радзивиллов. Было оно все таким же безмятежным, каким его видел художник много лет назад, когда писал этот портрет.

«А ведь и я мог стать жертвой этой истории», — продолжал размышлять Григорий, сидя в пол оборота к столу. Он вспомнил, как лихорадочно хватал ртом воздух, будучи зажатым осыпавшимся грунтом в галерее, ведущей из замка к давно исчезнувшей браме; как изо всех сил пытался выпростать руку, чтобы дотянуться до откатившегося в сторону фонаря, а другой сжимал найденный здесь же, в тоннеле, шестиугольный амулет с отполированным до блеска камнем в середине (который позже так и сгинул где-то в больнице, пока Гриша лежал в беспамятстве); как кричал, не слыша своего крика; и как потом из окружавшей его темноты возникло лицо, теперь светящимся овалом проступавшее на портрете. И тут же он вспомнил о Франце, который в тот злополучный день как нельзя кстати оказался неподалеку. Вполне вероятно, что он следил за ними, следил, чтобы удостовериться, что они ничего не найдут. Или же найдут? Столько лет прошло, все, кого он знал по подземным приключениям, давно обзавелись семьями и позабыли о поисках сокровищ. Только Франц все эти годы не переставал разыскивать новые факты, ползать по подвалам и окрестностям замка и донимать Григория расспросами. Только он верил в то, что рано или поздно Золотые Апостолы Радзивиллов предстанут перед ним в свете фонаря. Правда, лет пять назад он тоже поутих, остепенился, перестал заходить. И вдруг снова! Что же спустя столько лет заставило Франца вновь взяться за поиски Апостолов? Видимо, есть какая-то новая информация, и эта информация, очевидно, заслуживает самого пристального внимания.

Перегруженный догадками и разволновавшийся от всех этих мыслей, Григорий вышел на крыльцо и остановился, вглядываясь в сумерки. Немного погодя он увидел Серафиму Ивановну, поливавшую свои грядки и тихонько что-то напевавшую.

— Добрый вечер! — крикнул он ей и махнул рукой.

— А, вечер добрый, Гриша, — откликнулась та. — Вот решила огурчики полить.

— Так гроза же была, — удивился он.

— Что гроза… Гроза только пыль прибила, а земля — погляди, совсем сухая.

— А внучка где?!

— Ушла со своим новым знакомцем, — ответила старушка.

— Каким? — уточнил Григорий.

Серафима Ивановна остановилась и посмотрела на него сквозь листву.

— Как с каким? — удивилась она. — Милиционером этим, что к тебе все ходит. Надушилась, нарядилась и ускакала. К ужину сказала не ждать. Он хоть приличный или прохиндей?

Григорий даже рассмеялся.

— Островский? Да нормальный мужик, только суетливый немного. Впрочем, у них там в милиции все такие. Работа накладывает свой отпечаток.

— Замуж бы не выскочила, — философски заметила Серафима Ивановна. — Или еще чего…

— Ну, это вы зря переживаете, — успокоил ее племянник. — Вадим человек порядочный, да и возраст у него уже не подростковый. А замуж Алька рано или поздно все равно выскочит, так уж у нас заведено.

— Пусть сначала институт закончит. Второй курс ведь только. Родители ее мне потом все кости перетрут с хреном.

— Не перетрут, — засмеялся Григорий. — Альке палец в рот не клади, откусит по локоть.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросила Серафима Ивановна. — Видел-то ее еще дитем, а тут и недели не пообщались.

— Мне одного взгляда достаточно, чтобы мнение о человеке составить. Она жениха сама себе выберет и вас не спросит.

— Это точно, — согласилась бабка.

Поговорив еще немного с Серафимой Ивановной, Григорий запер дом и отправился к Францу. Ему не терпелось переговорить с ним. «Посмотрим, что скажет этот старый плут, — думал он, с наслаждением вдыхая напитанный запахом цветов воздух. — Пожалуй, припру его к стенке. А что, чем черт не шутит, вдруг этот его камень действительно может привести к тайнику с Апостолами? Франц — мужик недалекий, сам может и не разобраться. С другой стороны, надо быть с ним осторожным. Кто его знает, что там у него на уме. Не зря же он в тюряге сидел».

В том, что его знакомец может иметь какое-то отношение к смерти старика Юркевского, Григорий не сомневался. Однако он не верил, что именно Франц убил старого партизана — слишком уж трусоват. А как насчет убийства по неосторожности, тут же спросил он самого себя и остановился. Сидевший на заборе кот, на всякий случай выгнул спину.

— Спокойно, котяра, к тебе вопросов нет, — сказал ему Григорий и двинулся дальше.

Размышляя таким образом, он миновал два квартала и, свернув направо, зашагал в конец улицы, туда, где в старой, но крепкой еще избенке своих рано умерших родителей жил Франц Куцый.

Кажется, хозяин дома появлению гостя не удивился.

— Что это тебя на ночь глядя принесло? — спросил он, доставая из буфета второй стакан.

Григорий осмотрелся и пододвинул к себе табуретку.

— Не надо, — остановил он Франца. — Не пью я.

— Ну и зря, — ответил тот и налил себе полную. — После трудового дня надо расслабляться, а иначе, как теперь говорят, крыша поедет.

— Ты ж нигде не работаешь, зачем тебе расслабляться?

— Это только кажется, — Франц хитро взглянул на гостя. — Рассказывай, чего пришел.

— Разговор у меня есть к тебе, — начал Григорий. — Серьезный.

Франц снова наполнил стакан и вдруг громко стукнул ладонью по столу.

— Гриша, ты не темни со мной. Я ж тебя насквозь вижу. Насчет камня пришел?! Да или нет?!

— И камня тоже, — спокойно продолжал пришедший, не под-даваясь на нажим.

— Ладно, валяй…

— Знаешь, я тут подумал, может нам стоит попробовать вос-пользоваться твоей подсказкой.

— Какой подсказкой? — не понял Франц.

— Камнем.

— Дальше…

— Судя по всему, камень должен как-то отреагировать на приближение к тайнику с Апостолами, — продолжал Гриша. — Не знаю как, но это непременно должно произойти. Может быть, для этого нужны какие-то особые условия.

— Что за условия?

— Не знаю… Время там или еще что-то. Благоприятствующие. Понимаешь?

Франц почесал затылок.

— Угу, — промычал он. — И что?

— А то, что я, кажется, знаю, как определить эти условия.

Куцый, не спуская глаз с Григория, ощупью нашел пачку сигарет, так же не глядя, вытряхнул одну и закурил. Кожа на скулах у него натянулась и блестела в тусклом свете единственной лампочки, отливая свинцом.

— И что ты хочешь? — тихо спросил он, выпуская в лицо гостю струйку дыма.

— Половину, — коротко ответил Григорий, выдерживая тяжелый взгляд будущего компаньона.

— По рукам!

— Это не все.

По лицу Франца поползла кривая улыбка.

— Что значит не все?

Григорий сглотнул слюну и, чувствуя, как нарастает сердцебиение, громко и отчетливо задал вопрос:

— Это ты убил старика Юркевского?

31

4 июня 1942 г. Несвиж

Латиноамериканская тропическая лихорадка неизвестного генеза приковала доктора Вагнера к постели. На следующее утро после того, как Генрих отвез босса в гостиничный номер и, вернувшись в ресторан, успел выпить пару рюмок за знакомство с невяжущими лыка Гетлингом и Штольбергом, он постучался в апартаменты на втором этаже. В руках пунктуального Генриха был бидончик молока, столь необходимого для скорейшего изгнания тяжелой хвори.

— Кто там? — раздалось из-за двери.

— Доброе утро, доктор, — я принес вам молоко, как вы просили.

— Оставьте у входа, чуть позже я его заберу, — ответил Вагнер. — Пожалуй, я проваляюсь в этих убогих апартаментах несколько дней. Не удивляйтесь, мой друг, но открывать дверь я не буду. На то есть две причины, одна из которых — я не желаю, чтобы вы меня видели в неприглядном состоянии, а вторая… Вторая — черт его знает, каким путем распространяется эта тропическая болячка. Быть может, и воздушно-капельным. Боюсь, как бы вас не заразить. У нас и так времени в обрез, не хватало еще, чтобы и вас свалило с копыт. Вы мне необходимы бодрый и здоровый.

— Что-нибудь еще, доктор? Может коньяк, минеральная вода, еще молока? — поинтересовался Генрих, с опаской отстраняясь от двери. «Вот сволочь, — подумал он, — не мог вчера предупредить о своей заразе. Нужно будет срочно зайти в аптеку и купить что-нибудь для профилактики. Широкого спектра. От этого мракобеса можно ожидать чего угодно, вплоть до пандемии лепры от Берлина до Сталинграда».

— Ничего не нужно, кое-какие запасы имеются, да и поголодать в моей ситуации полезно. Если что-нибудь понадобится — доставят с рецепции, — ответил Вагнер. — Единственное о чем я вас попрошу, так это принести планы замка. Кое-что прояснилось, и мне кажется, я смогу сам найти интересующую нас комнату. Но и вы тоже не теряйте времени даром, отправляйтесь к этому, как его, Штольгенбергу, получайте пропуск в замок и приступайте к поискам. Как только я оклемаюсь, я вас сам найду. До встречи.

— Штольбергу, — поправил Генрих. — Подождите, господин Вагнер, планы у меня с собой. — Он положил конверт на пол и ногой просунул его краешек под дверь. По ту сторону раздалось кряхтение, и бумаги исчезли. — Желаю выздоравливать, доктор.

Ответа не последовало. Штраубе вышел из гостиницы, подошел к колодцу, набрал ведро воды, поставил его на лавочку и попросил пробегавшего мимо мальчишку полить на руки. Паренек старательно наклонял ведро до тех пор, пока полностью не опустошил его. Генрих прополоскал руки, кинул несколько пригоршней воды себе на лицо, обтер холодными руками затылок.

— Откуда будешь, дяденька? — поинтересовался маленький по-мощник, изучая незнакомца.

— Оттуда, — указав головой в восточном направлении, ответил тот.

— Не зразумел, — растерялся мальчишка.

— И не надо. Спасибо тебе, сынок, — Генрих протянул мальчишке конфету и, насвистывая мелодию из «Свадьбы Фигаро», напра-вился к своему автомобилю.

«Итак, — размышлял он, — первым делом аптека, затем явка, ну а после этого нужно нанести визит Штольбергу, любезно пригласившему в гости после вчерашних посиделок. Интересно, помнит ли он о приглашении? Определенно, этим господам что-то от меня нужно, только вот непонятно, что же именно. Люди редко бывают любезны во время первого знакомства, но эти вели себя так, будто мы знакомы сто лет или появились на свет из одной утробы. Ладно, не стоит пока ломать над этим вопросом голову, надеюсь, картина прояснится в ближайшие дни. Во всяком случае, было бы глупо препятствовать построению дружеских отношений, из которых всегда можно извлечь взаимовыгодную пользу. Что ж, придется начать с поиска общих интересов. И лучше начать со Штольберга. Если уж и выбирать из двух зол, то он все-таки вызывает большую симпатию, чем этот ублюдок Гетлинг».

— Что-нибудь для профилактики лихорадки, — зайдя в аптеку, попросил Генрих скучающего за прилавком похожего на моржа пожилого фармацевта-поляка.

— Мам то, чего потшебуешь[4], — шевельнув напоминающими бивни усами, заверил аптекарь. Он поставил перед Генрихом бутыль из коричневого стекла с мутной суспензией, взял деньги и отсчитал сдачу.

— Цо то ест? — поинтересовался Генрих.

— Квас аскорбиновы, экстракт дзикей розы, алкохоль. Мойего выналазку[5], — гордо ответил фармацевт, — цо ещчэ?

— Выстрачэ[6], — ответил Генрих, забрал снадобье, смахнул с прилавка сдачу и вышел на улицу. Подойдя к машине, Генрих откупорил бутылку, взболтнул ее и вылил все содержимое себе в рот. Жидкость забурлила по пищеводу, обожгла желудок и, тихо урча, устремилась вниз по пустым кишкам. В висках застучало, в мозгах тут же почувствовалось легкое опьянение. Генрих открыл багажник. Извлек оттуда свои любимые сапоги, оторванный каблук, осмотрел их, непострадавший вернул назад, захлопнул багажник и направился в сторону сапожной мастерской. «Ну и отрава, — подумал он, — ощущение, будто выпил литр неразбавленного абсента. Но, надеюсь, аптекарь профессионал в своем деле».

— Добрый день, — поздоровался Генрих с Язэпом, — починить сможете?

Генрих показал сапожнику сапог и оторванный каблук.

— Отчего ж не починить, мил человек, на то я здесь и сижу, — ответил Язэп. Он принял сапог из рук клиента, осмотрел его и поставил на кованую металлическую «лапу». Мастер промазал клеем каблук, приладил его на место и принялся загонять в него желтые латунные гвозди. — Пять минут — и все будет готово. С вас четыре рейхсмарки.

— Дороговато берете, отец, — заметил Генрих, — хотя хорошему мастеру и переплатить не грех. Ты, батя, только по сапожной части специалист или в шорных делах разумеешь?

— И в шорных, и в кузнечных, и даже в часовых разумеем, — Язэп отложил в сторону молоток и окинул Генриха внимательным взглядом.

— На ловца и зверь бежит, — ответил Генрих. Он полез в карман, достал оттуда серебряные часы «Павел Буре» на цепочке и протянул их мастеру, — остановились. Сможете починить?

— Без шестнадцати минут три. «Павел Буре», — подытожил Язэп, — все верно. Как добрались, без приключений?

— С небольшими, — улыбнулся разведчик. — Лихие у вас тут бойцы, на подлете чуть самолет из пулемета не завалили. Надеюсь, с такими сработаемся.

— Отчего ж не сработаться? С нашими точно сработаемся, — ответил Язэп, протягивая Генриху починенную обувь. — Хотя всякого вооруженного дурачья и сволочи тоже по лесам много шастает. Порой приходится не на три, а даже на четыре фронта воевать. Всяко бывает. Итак, какие будут распоряжения?

— Доложите командиру, чтобы начинали подтягивать и прятать взрывчатку поближе к замку. Пока все. Остальное потом, — распорядился Генрих. Над входом вздрогнул колокольчик, дверь распахнулась, комнату обдало легким коротким сквозняком. Оставив после себя слабо-ощутимый запах земляничного мыла, через комнату прошмыгнула молодая девушка. Она скрылась в подсобке за стойкой, успев бросить на Генриха быстрый оценивающий взгляд.

— Дочка? — поинтересовался Генрих.

— Внучка. Стефания. А тебя-то как величать, мил человек. А то ты так и не назвался.

— Генрих Штраубе, — представился разведчик и протянул Язэпу деньги. Тот отрицательно замотал головой. Генрих настойчиво сунул деньги в карман кожаного фартука мастера. — Часы пусть у вас останутся, будет повод лишний раз зайти. Честь имею.

— Кто этот красавчик? — спросила деда Стефания, показавшись в мастерской под звук проводившего посетителя колокольчика.

— Генрих Штраубе, — ответил Язэп. Дополнительных разъяснений внучке не потребовалось.

В комендатуре, куда Генрих заехал после сапожной мастерской, Штольберга не оказалось. Скучающий на вахте автоматчик пояснил, что, несмотря на поздний час, комендант еще не появлялся. Выяснить у него адрес, по которому проживал Штольберг, не составило труда. Для этого было достаточным махнуть перед носом часового своим новым удостоверением офицера СД. Долго искать не пришлось — оказалось, что Эрих проживал с Генрихом на одной улице, правда, в более комфортных условиях, занимая три комнаты. Одна из них служила коменданту рабочим кабинетом и комнатой для приема гостей, вторая — спальней, а третья, в которой по приказу жильца хозяева наглухо заколотили окно, фотолабораторией. Именно здесь, занимаясь любимым делом, гауптштурмфюрер коротал кастрированное войной время жизни, отвлекаясь от опостылевшей работы, релаксируя и оттачивая мастерство художественной фотографии.

— Страдаете, господин Штольберг? — поинтересовался Генрих, заходя в гостиную. Одетый в военную форму, комендант в сапогах лежал на диване и мучился от посталкогольного синдрома. Его лоб и глаза покрывало мокрое полотенце, дыхание было учащенным, левая нога отбивала по деревянному подлокотнику ритм неизвестной, звучащей лишь в голове страдальца мелодии.

— А я яму казала, давай самагонки налью. Адразу б, як агурчык быу, але ж не хоча, — послышался сзади голос хозяйки. Бабка на миг сунула покрытую белым платочком голову в дверной проем и потопала дальше по своим делам.

— А ведь старуха права, — произнес Генрих, прохаживаясь по комнате и разглядывая развешанные по стенам многочисленные фотоработы Штольберга, — similia simili-bus curentur.

— А, это вы, господин Штраубе, да я знаю, что подобное лечится подобным, — произнес Эрих, снимая со лба полотенце. — Никогда бы не подумал, что в этой глуши мне по-латыни процитируют Гиппократа и что местные бабки будут вполне солидарны с его догмами. Нет уж, я в таких случаях анальгином спасаюсь. Уже принял. Скоро должно подействовать. Сколько раз давал себе слово не тягаться с Гетлингом в выпивке — он выкован из стали, а печень у него вообще с другой планеты. Впрочем, ладно, вчера мы набрались до свинского состояния, но вы не подумайте, что мы позволяем себе такое каждый день.

— Надеюсь, что повод соответствовал количеству потребленного, — заметил Генрих, пытаясь вызвать еще не протрезвевшего Штольберга на откровенность. — С каждым такое случается, я тоже не исключение.

Усилием воли Эрих принял сидячую позу и, ничего не ответив, тяжело вздохнул.

— Насколько я понимаю, все эти фотографии на стенах вашего авторства? Мне многие нравятся, наверно, у вас был хороший учитель, — предположил гость.

— Самоучка я, — пояснил Штольберг, — мне еще далеко до настоящего мастера. В последнее время еще одна напасть появи-лась — снимки желтеть отчего-то начали. В Дании все было нормально, а здесь желтеют. Быть может дело в воде? Ладно, — комендант поднялся с дивана, — как я понимаю, вы, господин Штраубе, ко мне по делу? Чем могу помочь?

— Мне и доктору Вагнеру срочно нужен пропуск в замок, — объяснил Генрих.

— Нет проблем. Подкинете меня до комендатуры? — попросил Эрих, распахивая перед гостем дверь.

— С удовольствием, — ответил тот.

— Для того, чтобы фотографии не желтели, желательно между проявителем, водой и закрепителем ставить четвертую ванночку с раствором уксусной кислоты. Так называемый «стоп-раствор». Да и в воде дело тоже, тут вы правы, промывать нужно тщательней. Я уверен, что в Дании вы мыли снимки под проточной водой, а здесь, наверняка обходитесь ведром колодезной. Отсюда и беда, — по дороге к комендатуре высказал свои соображения Генрих.

— Откуда такие познания? — заинтересовался Штольберг, — вы тоже фотограф?

— Почему нет? Мало кого это занятие оставит равнодушным. Достаточно лишь раз поколдовать над своими снимками, и ты уже фанатик. У вас какая камера?

— «Leica III».

— Xa-xa, — усмехнулся Генрих, — у меня такая же. К сожалению, я ехал налегке и свою не захватил. В случае надобности можно будет воспользоваться вашей? Взамен готов обучить вас изогелии и фотографике, если вы, конечно, не слышали об этих художественных приемах.

— Нет проблем, можете пользоваться камерой, когда понадобится, — разрешил Эрих, — а названные вами термины я, к сожалению, и правда слышу впервые. Буду рад обучиться этим новомодным премудростям.

Через несколько минут Штольберг распахнул перед Генрихом двери своего кабинета, указал гостю на кресло рядом со столом, сам расположился напротив, достал из верхнего ящика стола чистый бланк, заполнил его и позвонил в канцелярию, приказав срочно принести ему печать.

— Готово, — хлопнув печатью по документу и отправив адъютанта, сообщил комендант, — теперь вы можете без проблем перемещать-ся по всему замку и прилегающей территории.

— Так уж и везде? И по левому крылу замка тоже? — удивился Генрих. — Доктор Вагнер говорил, что там находится какая-то секретная лаборатория.

— Не совсем так, — пояснил Эрих. — Левое крыло недавно отвели под госпиталь Люфтваффе. Там только вход в лабораторию, а сама она находится в подземелье, и на нее мои полномочия не распространяются. Ею заправляет начальник из СС, отвратительный, смею заметить, тип. Чем они там занимаются и чем собираетесь заниматься вы с доктором — не моего ума дела, могу лишь сказать, что у вашего Вагнера и начальника лаборатории абсолютно одинаковые перстни. Мне кажется, в случае необходимости они найдут общий язык.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил Генрих, положил пропуск в карман и поднялся со стула. — У вас фотографическая память.

— Ну, так я же фотограф, — улыбнулся Штольберг. — Кстати, дорогой друг, — остановил он Генриха в дверях, — быть может, мне вскоре понадобится от вас небольшая услуга. Не возражаете встретиться сегодня в 20.00 в том же ресторане, где и вчера? Там все и обсудим.

— Рад буду помочь, до встречи. Хайль Гитлер! — козырнул Генрих на прощание и вышел из кабинета.

— Хайль!

* * *

Рано утром командир партизанского отряда Николай Шмель и Адам сидели на берегу озера и ловили рыбу. В ожидании поклевки они молча смотрели на стоящие колом поплавки из гусиных перьев, думая каждый о своем.

Мысли Адама в основном были заняты Стефанией. Все осталь-ное — война, подготовка кадров, постоянные передислокации, сбор разведданных — было как бы фоном к всепоглощающей любви и страсти, ставшей итогом мимолетной встречи в доме связника Язэпа. Адаму порой казалось, что приди он на день раньше или позже, судьба распорядилась бы иначе, а случись ему встретить Стефанию при других обстоятельствах, девушка не обратила бы на него внимания. Значит все предопределено Богом, хоть марксистское учение и отвергает его существование, но все же я чувствую в себе его присутствие. Иначе как божественным мое состояние не назовешь. По-хорошему, нам бы со Стефанией свадьбу сыграть, узаконить так сказать отношения, но кто возьмется зарегистрировать брак между партизанской связной и старлеем НКВД. Отделов ЗАГС нет, к священникам идти партбилет не позволяет, разве что к коменданту Штольбергу обратиться, грустно усмехнулся про себя Адам. Хоть наши отношения ни для кого в отряде уже и не секрет, но все равно ведем мы себя со Стефой, как дети малые. Все по стожкам да шалашам от людей ныкаемся, прямо как слоны африканские. Те тоже, стремясь к любовному уединению, подальше от стада отходят, чтобы никого не смущать, припомнил Адам вычитанный в какой-то книге факт. А иначе никак… Война, будь она проклята, а ведь не будь войны, не свела бы нас судьба со Стефой, значит, все не так плохо. Адам усмехнулся, вспоминая комическую ситуацию, произошедшую минувшей ночью. Парочка предавалась любовным утехам в облюбованном недавно стожке сена на небольшой поляне в нескольких километрах от расположения отряда. Издав последний любовный стон и расседлав Адама, Стефания отвалилась в сторону, учащенно дыша и облизывая пересохшие губы. В тот же миг кто-то схватил Адама за торчащие из стога ноги и вытащил наружу. Адам слышал, как хрустнула ветка под ногами неизвестных визитеров, но, дорожа репутацией хорошего любовника, предпочел не портить своей возлюбленной впечатления от близости, которая в последнее время и так бывала не часто. Одной рукой Адам успел подтянуть на задницу галифе, а второй — взвести спусковой механизм нагана. На фоне созвездия Большой Медведицы он различил два мальчишеских силуэта. В лоб Адаму уперся холодный ствол пулемета MG-32, а в живот — остро заточенный осиновый кол. Адам разрядил пистолет, вышиб из рук одного из мальчишек представляющий большую опасность кол, небрежным движением отвел от себя пулемет и поинтересовался:

— Вы кто будете, придурки?

— Я Алесь, а это Юзик, — представил себя и своего товарища вооруженный пулеметом парнишка.

— Вы что, на вурдалаков охотитесь? Вот зачем, скажи, тебе, Юзик, кол осиновый. А, курва? — поинтересовался Адам.

— Вообще-то это ольха, — оправдался Юзик, — мы, дядька, партизан ищем. В отряд хотим вступить. У нас и оружие есть.

— Вообще-то, — передразнил Адам, — когда на врага идешь, оружие нужно заряжать, а у вас к пулемету не то что магазин не присоединен, так он даже с предохранителя не снят. Ну, вот нарвались бы вместо меня на кого другого, так и лежали бы сейчас с пулями в животе. Хорошо, я от контузии оправился, а случись такое пару месяцев назад, точно бы убил. Откуда вы будете, такие смелые?

— Из-под Баранович мы. Немцы деревню сожгли, взрослых всех поубивали, самих нас чуть в Германию не угнали. Убежать успели, — объяснили ребята.

— А пулемет откуда? — закуривая, поинтересовался Адам.

— Да мы его в бою… — начал, было, Алесь.

— Да ладно, Алесь, давай не будем врать, — прервал товарища Юзик, — попятили мы его, дядька, у немцев.

— Каким образом? — потребовал объяснений Адам.

— Да очень просто, — объяснил Юзик, — на речке. Немцы мото-цикл свой оставили, а сами купаться полезли, вот мы по-тихому пулемет и умыкнули. Они, похоже, даже и не заметили пропажи, потому что погони не организовали. Может пьяные были. Но из этого пулемета мы уже стреляли. По самолету. И, кажется, даже попали. Тут врать не будем. Дядька, а у тебя пожрать ничего нету?

— Вы, кто будете, чертенята? — вылезая из стога, спросила Стефания. Девушка привела себя в порядок, не оставив в своем облике и следа порока. — Оденься, Адамушка, а то простудишься, — она положила на плечо возлюбленному рубашку и свитер.

— Это твоя жена, дядька Адам? — поинтересовался Алесь.

— Не угадал, брат, это моя мама, — с серьезным видом ответил партизан. — Так, собирайте свои манатки и вперед шагом марш. Накормим вас, а потом подумаем, что с вами делать.

— Зачем ты с ними так шутишь, — тихонько толкнув любимого в бок, произнесла Стефания. — Видишь, ребята с голодухи и так плохо соображают. Помог бы им, что ли, пулемет донести, а то чуть ноги переставляют.

— Ничего, сами донесут, — усмехнулся Адам, подслушав диалог идущих впереди мальчишек. Они так и не пришли к общему мнению, кем же все-таки приходится дядьке Адаму вылезшая из стога тетка.

* * *

— Думаю я вот, Адам. Кем же тебе Стефания приходится? Вроде, как и невеста, а вроде, как и жена. Вам бы отношения зарегистрировать надо, но я ума не приложу как. Нужно будет центр запросить, что делать в таких случаях. Если я представитель власти, то думаю, что имею полномочия вас расписать. Вот, правда, печати у нас нет, да и куда вам ее ставить… В общем, не знаю… Сам-то, что скажешь?

— Скажу, что ты мои мысли читаешь, — ответил Адам. — Ладно, со Стефанией что-нибудь образуется. Сами разберемся. Давай лучше о текущих делах поговорим.

— Давай поговорим, — ответил Шмель и похлопал себя по карманам. — Спички кончились, — констатировал командир, — дай-ка огоньку.

— Держи, — протянул Адам коробок.

— Удивляюсь я твоим чудесам, Адам, — произнес Шмель, немного повозившись с коробком, сломав несколько спичек, но в итоге прикурив свою цигарку, — ну как это можно спичку вдоль на две части разделить?

— Это еще не чудеса, — объяснил Адам, — если постараться, то можно и на четыре, но это уже высший пилотаж. Я считаю, что на две достаточно. Да и бойцы мои уже этому обучены. Дело нехитрое, но в науке выживания вещь необходимая. Ничего страшного, что горит в два раза быстрей, зато и спичек в два раза больше.

— В общем, правильно, — согласился командир. — Что-то не клюет сегодня.

— Ага, не хочет. Тебе что важнее, рыба как таковая или отдых? Если рыба — то давай гранату кину. У меня с собой есть. Что-нибудь да всплывет, — предложил Адам, — только предупреждаю сразу, что собирать сам в воду полезешь. Я — пас. Холодно.

— Да ну его нахрен. Я тоже в воду не полезу, отдых важнее, — поежился Шмель. — Итак, Адам, похоже, скоро начнутся настоящие дела. 31 мая сформирован Центральный партизанский штаб под начальством Пантелеймона Пономаренко. Сиротами не останемся. Считай, что руководство у нас уже есть. Остальное приложится. На сегодня у нас по плану что? Мост? У тебя все готово?

— Готово, — ответил Адам, — к вечеру взорвем. Мне бы еще пару человек с собой взять, внимание охраны отвлечь.

— Так этих орлов, что ты вчера привел и возьми, — предложил командир, — больше некого. И не смотри, что они пацаны еще. Ребята толковые, комиссар даже за них поручился, они его дальними родственниками оказались. С малых лет их знает. Оружие им в руки не давать. Пусть возьмут «топтуху» и порыбачат там под мостом на речке. Гвалту побольше поднимут. В общем, разберетесь по месту.

— Ладно, разберемся, — согласился Адам, — что у нас дальше по плану?

Справа послышался какой-то шум. Адам привстал и осмотрелся. Быть может, это плюхнулась крупная рыба, а может, вспорхнула из плавней водоплавающая дичь — из-за усилившегося ветра было не разобрать.

— По плану, говоришь, — призадумался Шмель, — на днях будем деревню Литвины штурмовать. Сам знаешь, там немцы склад с продовольствием сформировали. Того и гляди, скоро все погрузят на машины, вывезут в Германию или еще черти куда. Цели у нас две: вывезти и припрятать к зиме максимум продовольствия, ну и заодно кончить всех охраняющих склад полицаев. Их там немного. Человек пятнадцать. За гетто нужно поквитаться. Вон сколько уже времени прошло, а мы еле чешемся. Я думаю, малыми силами справимся. Тут главное — внезапность. Кого думаешь поставить руководить операцией? Может этого погранца, Тычко?

— Не советую. Я бы ему и коров пасти не доверил, — ответил Адам, — лучше я кого-нибудь из своих диверсантов поставлю.

— Ладно, делай, как знаешь. Я в ваши дела не лезу, — отмахнулся командир, — в конце концов, ты отвечаешь за организацию и проведение операции. Слушай, давай сматывать удочки. Нефартовый сегодня день. Ветер поднялся, облаков нагнало херову тучу, похоже, что гроза собирается.

В подтверждение командирских мыслей, по небу руной «Зиг» прошлись две жирные молнии, громыхнул гром, и тяжелые капли дождя рухнули на головы неудавшихся рыбаков.

— Побежали, Адам, — приказал командир, — да брось ты к чертовой матери эти удочки. Кому они нужны. Об остальном дома договорим.

Пробегая то место, откуда послышался подозрительный шум, Адам на секунду остановился, чтобы осмотреться и исключить возможные подозрения, однако усилившийся дождь и приказ командира не отставать заставили его махнуть рукой на эту меру предосторожности.

Сидевший в зарослях камыша Антон Тычко стал свидетелем разговора командира с Адамом. Он пришел на озеро с той же целью, что и его командиры — порыбачить. Ветер дул в его сторону, донося разговор и маскируя звуки чавкающих по торфяному берегу сапог старшины. Подойдя на максимально близкое расстояние, Антон затаился. Уносить ноги от грозы означало выдать себя. Не оставалось ничего другого, как надежней спрятаться в заросли камыша, сквозь которые и пронаблюдать пробежавшего мимо командира и на миг приостановившегося Адама. «Только посмей подойти, — скрежеща зубами и впиваясь ногтями в ладони, думал Тычко, — убью суку. Коров бы он мне пасти не доверил. Еще посмотрим, кто кого…»

32

1 июля, наши дни. Несвиж

У дверей исполкома в это утро Алька оказалась едва ли не первой.

— Что так рано? — удивленно спросил заспанный дежурный, выдавая ей ключ от кабинета.

— Работать хочу, — бросила она, уже взлетая по лестнице. Внутри у нее все пело и трепетало как после сдачи тяжелого экзамена. В сущности, так оно и было.

Полив цветы — одна из непосредственных обязанностей стажера — Алька достала из сумочки банку йогурта и, бесцеремонно закинув ноги в новых, купленных специально для практики туфлях, на стол, вытянулась в кресле. Подол платья скользнул вниз, явив на свет несколько небольших овальных синяков, раскинувшихся веером на середине бедра. Алька бросила на синяки задумчивый взгляд и вдруг улыбнулась. До начала рабочего дня оставалось не менее получаса. «Как раз позавтракать успею», — подумала она, с явным удовольствием подставляя лицо под струю прохладного воздуха, идущего от вентилятора. Покончив с йогуртом, Алька коротким точным броском послала пустую пластиковую банку в стоявшую в углу корзину для мусора и потянулась до хруста в суставах.

— Спать-то как хочется, — громко сказала она. — Вот дура, думала, что хоть здесь отосплюсь. Как же…

«Кто бы мог подумать, что в этой дыре меня могут ожидать такие потрясения, — размышляла она, машинально перебирая корреспонденцию. — Гриша со своими экстрасенсорными закидонами, убийство, все эти тайны-легенды и вот еще теперь Вадим. — Алька отложила письма и посмотрела на свои руки. Они предательски дрожали, словно она только что выскочила из машины Островского в душную июльскую ночь, трепеща внутренне как потревоженная рояльная струна. — Все же Вадим — мужик что надо, — продолжала она, снова возвращаясь к пачке конвертов, — бывший десантник, с нормальным чувством юмора, не жмот и не алкаш, как некоторые. Сейчас он кто? Капитан. Еще года три-четыре и станет майором, если, конечно, дурака валять не будет. Мозги у него, вроде, на месте, руки тоже не из задницы растут, — она снова улыбнулась. — Говорит, что собирается посту-пать в академию, так как без этого дальше не двинешься. Значит, приедет в Минск».

— В Минск, — вслух повторила она. Надо будет расспросить у Виктора о нем поподробнее. Судя по всему, дружат они давно, так что он-то уж точно должен знать. — Ага, — обрадовалась Алька, — вот и повод заглянуть к брательнику, а то, наверно, обижается, что до сих пор не зашла.

* * *

Всю ночь Ежи так и не сомкнул глаз. Сон не шел. Дважды он выходил в коридор, прислушивался, доходил до лестницы и снова возвращался в номер. Чтобы как-то скоротать время до утра, он начал писать статью о смирении, но после двух абзацев бросил, вдруг совершенно потеряв интерес к выбранной теме. Все его мысли были заняты тем, что ответит куратор на его последнее сумбурное послание, которое он переписывал шесть раз и наконец отправил, так и не найдя нужных слов. Сумеют ли там, в Ватикане, понять всю сложность сложившейся ситуации и всю ее неоднозначность. О себе Ежи не говорил. Он понимал, что его собственные страхи и сомнения сейчас никого не тронут и скорее всего сослужат ему дурную службу. Письмо было выдержано в мрачных, тревожных тонах, а основной акцент был сделан на возможной огласке дела и, как следствие, негативных оценках, которые могут просочиться в печать, создав ненужный резонанс в обществе.

Ответ куратора не заставил себя ждать. Ровно в восемь часов утра (в Ватикане было еще шесть) пан Бронивецкий проверил почту и обнаружил, что его сомнения по поводу нерасторопности братьез оказались напрасны.

«Дорогой брат, — писал куратор, — мы обеспокоены сложив-шейся ситуацией и молимся за тебя и за успех доверенной тебе ответственной миссии. Отбрось же всякое малодушие, и да укрепит тебя Господь на путях твоих и в делах твоих. Будь тверд и последователен. Если для успешного завершения дела необходимы деньги, то ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Через три дня Несвиж посетит проездом брат наш Казимеж Некрашевичу который и передаст тебе все необходимое».

— Через три дня? — растерянно повторил пан Бронивецкий, чувствуя, как лицо его покрывается холодной испариной. — Какие три дня, если деньги мне нужны уже завтра утром?!

Что ж придется просить у Григория, а если тот не сможет помочь, то как-то тянуть время до приезда брата Казимежа. Других вариантов нет. Можно еще съездить в Брест, но это тоже займет время.

Наконец получив ответы на все свои вопросы, пан Бронивецкий выпил стакан воды и сел писать записку своему агенту. Закончив, он побрился, прочитал отрывок из Евангелия от Марка и, никуда не заходя, отправился в костел, чтобы успеть до начала утренней литургии.

* * *

От Франца Григорий вернулся только во втором часу ночи. В общем, он был доволен и собой, и разговором. Нет, Франц не ответил ему на вопрос, который волновал его все эти дни. Он просто рассмеялся ему в лицо и послал подальше. Собственно, ничего другого Григорий и не предполагал услышать. Ему было важно увидеть лицо Франца, его глаза, и он их увидел.

Повернув к своему дому, он заметил стоявшую на обочине машину. Силуэт автомобиля показался ему знакомым. Неужели Островский дожидается меня, подумал он, разглядев номер. Что такого могло стрястись, что он караулит меня ночью? Григорий остановился в тени кустов сирени и стал присматриваться. В машине был еще кто-то. Вдруг дверь открылась, и он узнал Альку. Она быстро перебежала к калитке и скрылась за ней, махнув на прощанье рукой Вадиму.

— Во дела? — прошептал Григорий, отступая назад.

Он улыбнулся и вышел из своего укрытия. Вадим курил, мечтательно глядя в звездное небо. На его левой щеке был виден след от цомады.

— Здорово, милиция, — приветствовал его Григорий, слегка хлопнув ладонью по крыше машины. — В засаде или так просто?

Вадим даже вздрогнул от неожиданности.

— А, это ты, Гриша, — пробормотал он, поспешно застегивая рубашку. — Напугал.

— Капитан милиции не должен пугаться.

Вадим вышел из машины.

— Проезжал мимо, решил остановиться, покурить. Ночь-то сегодня такая звездная.

— А я думал, ты по девкам собрался, — съязвил Гриша.

— Да какие девки, — отмахнулся Островский, — когда голова работой забита. Ты меня, кстати, ничем не порадуешь? Завтра начальство снова за горло возьмет, а у меня в деле Юркевского конь не валялся. Я уже до самых невероятных версий и предположений дошел.

— Как какие? Вот племяха моя, чем не девка?

— Да, Алька ничего, — дипломатично согласился Вадим, отводя взгляд.

— А что за невероятные версии? — спросил Григорий, подступая ближе к своему собеседнику.

— Понимаешь, Гриша, пропавшие вещи определенно имеют антикварную ценность. Следовательно, кому они могут понадобиться?

— Кому? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Да ладно тебе дурака-то валять, — разозлился Островский. — Тем, кто собирает разные старинные документы или же перепродает их. Есть же такие любители. Мне знакомый погранец из Бреста рассказывал, как они таких деятелей на чистую воду выводят. Тащат, говорит, все, вплоть до личных писем известных людей. За границей на аукционах они бешеные бабки стоят.

— Логично, — согласился Григорий, — и что дальше?

— Что дальше, это ты мне должен сказать. Ты же первым шухер поднял по поводу этого Юркевского. Значит, были у тебя какие-то соображения.

— Я тебе уже все сказал.

— Вот это-то и плохо, — в сердцах произнес Вадим.

— Плохо, что ты, вместо того, чтобы вести расследование и собирать факты, надеешься на меня. Юркевского убили из-за документов — правда. Тут, как говорится, большого ума, чтобы это понять, не надо. И ты правильно рассуждаешь, что понадобиться они могли тому, кто видит в них материальную или иную ценность. Вот и ищи такого человека.

— Я и ищу!

— Вижу я, как ты ищешь, — заметил Григорий, — Альке вон мозги уже затуманил. Вот скажу ей, что ты бабник, посмотрим тогда… А то еще на службу сообщу.

— Да ты что! — возвысил голос Островский. — Гриш, мы ж друзья. Думай, что говоришь.

— Я-то думаю, а друзья мы с тобой без году неделя. Теперь, Вадим, послушай меня. Повремени ты со своими выводами еще недельку, а? Мне тут кое в чем надо разобраться, а там я тебе, может, и подскажу, кого хватать и сажать. Что скажешь?

Островский молчал, с недоверием глядя на собеседника. «Да, недооценил я тебя, Гриша, — думал он, — недооценил. Торгуешься? А что выторговываешь? Хитер, экстрасенс хренов. Значит, знаешь что-то, но молчишь?»

— Хорошо, — сказал он, — даю тебе ровно неделю. Только смотри, чтобы самому не замараться. Я ведь человек государев, не посмотрю, что друзья мы без году неделя, как ты говоришь.

— За меня не беспокойся.

— Да, кстати, — вспомнил Вадим, уже садясь в машину, — помнишь, ты мне про поляка говорил, который тебе в твоих изысканиях помогает? Его фамилия часом не Бронивецкий?

— Бронивецкий, — после некоторого раздумья подтвердил Григорий. — А что такое? — не удержавшись, спросил он Островского.

— Ну, так, тоже версия, — неопределенно ответил тот, и машина рванула с места.

— Интересно, — пробормотал Григорий, глядя вслед удаляющимся красным огонькам. — Как он-то на поляка вышел?

Во дворе было темно. Окно в комнате Альки уже погасло, погрузив сад в непроглядный мрак. Григорий остановился на крыльце и с наслаждением потянул носом цветочный аромат. В этот момент ему показалось, что внизу кто-то стоит.

— Эй, кто там? — окликнул он незнакомца. — Чего надо? — Но ответом ему была тишина. Нащупав возле двери металлический совок на длинной деревянной ручке, он двинулся навстречу неизвестности. Теперь Григорий отчетливо видел силуэт человека, притаившегося возле старой яблони, рядом с которой начиналась тропинка, ведущая к дому Серафимы Ивановны.

— Я тебя вижу, — хрипло выкрикнул он, останавливаясь в нескольких метрах от незваного гостя.

* * *

Утром капитан Островский впервые за десять лет безупречной службы опоздал на планерку. Когда он влетел в подъезд управления, часы над головой дежурного уже показывали десять минут девятого. Быстро отметившись, он побежал наверх, проверяя на ходу, все ли на месте. В отделе еще помнили случай, когда один из сотрудников приехал на работу в бархатных тапочках с пакетом мусора в руках. С тех пор за ним намертво закрепилось прозвище «гламурный мусорщик», которое он периодически оправдывал, выявляя в городе проституток и наркопритоны.

— Долго спишь, капитан, — с улыбкой заметил майор Миронов, указывая ему на свободный стул. — Доложишь последним.

Вернувшись с планерки, Вадим первым делом сварил себе кофе и, открыв окно, закурил, присев на подоконник. Курить в кабинетах не разрешали, но он иногда позволял себе эту вольность, надеясь, что пронесет. Обычно проносило.

Через минуту появился дежурный с корреспонденцией.

— Письмо, — хмуро сообщил он, бросив на стол дознавателя конверт. — Обратите внимание, пришло не по почте.

Вадим лениво потянулся к конверту. Сейчас ему меньше всего хотелось думать о работе. Перед его мысленным взором все еще стояла высокая и острая Алькина грудь.

«СЛЕДОВАТЕЛЮ ОСТРОВСКОМУ» было написано крупными печатными буквами в правом верхнем углу. Он повертел послание в руках, посмотрел на просвет и, пожав плечами, распечатал. Внутри был сложенный пополам листок в линейку, вырванный из блокнота среднего размера. Дорогой блокнотик, мысленно отметил Вадим. Послание содержало всего одну строчку, написанную тем же почерком: «Человека, имеющего отношение к убийству старика Юркевскогоу зовут Франц».

33

4 июня 1942 г. Несвиж

— Итак, гауптштурмфюрер, — произнес Штольберг, разыскав Гетлинга в его кабинете через час после того, как расстался с Генрихом, — у меня хорошие новости. Только что позвонил наш берлинский благодетель. Завтра вечером, примерно в 20.00, на одном маленьком аэродроме под Новогрудком, приземлится на дозаправку борт. По плану летчики должны были залиться и в Бресте, но друзья из столицы обустроили все как необходимую посадку за срочной корреспонденцией. Дело за малым — убедить нашего нового друга Штраубе предоставить нам на завтрашний вечер его «Опель — Адмирал». Есть идеи?

— Напоить и взять обещание, — ответил Лотар. — По моему разумению, он, как и вы, дворянских кровей. Голубая кровь. Из кружев выпал, как говорили в нашем бедном квартале. Если такие по пьяной лавочке что-нибудь пообещают, то назавтра их можно брать голыми руками. Отказаться от своих слов им не позволяет честь.

— Лотар, вы жестокий человек, — тяжело вздохнул Эрих, — стать алкоголиком никогда не входило в мои планы. Но, похоже, другого выхода нет. Придется опять напиться. Мы договорились встретиться сегодня вечером в том же ресторане. Так что будьте любезны поучаствовать. Я и так сделал большую часть нашей работы.

— Да будет вам, Штольберг, и не таких, как говорят русские, в лапти обували, — заверил Гетлинг, — я все беру на себя. Можете смело готовиться к поездке. Если не возражаете, за рулем буду я. Вам не понять, но я никогда не управлял такой машиной. Да и доведется ли когда-нибудь еще.

— Если все пройдет гладко, господин Гетлинг, будьте уверены, вы сможете себе позволить передвигаться на более изысканных авто, — ответил Эрих, направляясь к двери, — причем управляя ими с заднего сиденья и не утруждая себя шоферскими манипуляциями. Хайль!

* * *

Когда Алесь Вубла и Юзик Юркевский узнали, что сегодня же они идут на настоящее дело, их радости не было предела. Немного расстраивали лишь детали операции, в которую их по дороге посвятил Адам. Ребятам стало понятно, что пострелять во врага из пулемета им пока не суждено. Задача состояла в том, чтобы своими манипуляциями с браконьерской снастью под названием «топтуха» отвлечь внимание охраны, пока основная группа будет минировать мост через реку на дороге между железнодорожной станцией и деревней со складом продовольствия. Разгрузить склад немцы планировали в ближайшие дни, поэтому откладывать операцию на более поздний срок было непозволительно.

Адам руководил операцией из своего убежища в ста пятидесяти метрах ниже по течению. Предстояло доставить под мост взрывчатку, установить между опорами в десяти сантиметрах над водой растяжку со взрывателем от гранаты, и когда все отойдут на безопасное расстояние, осуществить подрыв одним нехитрым, но надежным способом.

Объект охранялся тремя немецкими автоматчиками и двумя полицаями. Один солдат, довольно виртуозно наигрывая на губной гармонике «К Элизе» Бетховена, скучал на лавочке под деревянным «грибком» на одной стороне моста, двое других несли службу «на шлагбауме» на другом берегу. По мосту взад-вперед, парясь под припекающими лучами июньского солнца, прохаживались два полицая и с завистью поглядывали на немцев. И те, и другие с нетерпением ожидали смены караула, которая должна была произойти с минуты на минуту. Чуть выше по течению послышались плеск воды и говор. Посреди речки под мостом тихо проплыли несколько коряг с намотанной на них прибрежной сухой осокой. Полицаи сняли с плеча винтовки и навели их в сторону предполагаемой угрозы. Немецкие солдаты тоже насторожились, положив ладони на рукоятки своих лежащих на лавке автоматов.

— Кто такие? — увидев показавшихся из-за излучины мальчишек, заорал один из полицаев.

— Да местные мы, дядька, рыбу ловим, — заплетающимся голосом объяснил Юзик и задергался в конвульсиях. Он подражал одному юродивому мальчишке, которого еще до начала войны видел на подмостках Жировичского монастыря, куда ездил вместе с родителями по поводу венчания или крестин какой-то дальней родни. Еще тогда Юзик испугался страшных телодвижений паренька, его безумного взгляда и бессвязной речи. Но родители объяснили, что парень просто болен и таких, как он, бояться не следует. Испокон веков помочь юродивому считалось делом богоугодным. Отец положил в скрюченную ладонь парня несколько грошей, тот криво оскалился в знак благодарности и, оттопырив в строну левую руку, на полусогнутых ногах поспешил клянчить подаяние у других прихожан. Юзик с ранних лет обладал талантом подражательства. Ему ничего не стоило сымитировать не только любой звук, но и любые сложные движения и жесты. Именно сейчас он и пользовался своей способностью, изображая из себя инвалида. С идиотов меньше спрос — всегда учил батька.

— Да вижу я, что рыбу, — вешая винтовку за плечо, ответил полицай, — что-то я вас раньше не видел.

— Да и мы тебя, дядька, тоже первый раз видим, — ответил Алесь, — мы к бабке в гости приехали. Сейчас потопчем тут и уйдем.

— Вер дорт?* — спросили полицая автоматчики у шлагбаума.

— Дас киндер. Фиш. Махен, — объяснил полицай.

Автоматы опять легли на деревянные лавки, вновь зазвучала мелодия Бетховена, над рекой установился разбавленный нецензурной бранью азартный мальчишеский гвалт. Из сетки на берег полетели мелкие щучки, окуни и плотва. Ближе к мосту стали попадаться и экземпляры покрупней. Вместе с полицаями этим увлекательным рыбацким зрелищем заинтересовались и немецкие солдаты. Вскоре подоспела и смена, которая с одобрительными оценками: «Дас шене екземпляр» и «Бля, неплохая» продолжила радоваться каждой увесистой рыбине. Во время смены караула с очередной обмотанной сухой осокой корягой приплыли два диверсанта. Коряга остановилась у центральной опоры моста, один из партизан быстро поднялся вверх под перекрытие, второй подал ему два вещмешка с взрывчаткой и, оттолкнувшись от опоры, уплыл вниз по течению.

— Кажись все идет по плану, — сообщил Адаму выбравшийся рядом с ним на берег боец.

— Сплюнь три раза, — посоветовал Адам, — давай одевайся и беги вверх по течению. По моему сигналу пускаешь последний корч и быстро отсюда уматываешь. Все понял?

•Кто там? — нем.

— Так точно, — ответил боец и тихо скрылся в зарослях камыша.

Ну вот, сглазил, подумал Адам, наблюдая, как немцы снарядили полицаев за котлом для ухи, пригласили Алеся и Юзика вместе с уловом к своей будке и, вооружив ребят ножами, заставили чистить пойманную рыбу.

— Кажется, операция затягивается, — сказал Адам вынырнувшему через несколько минут рядом с ним минеру. На плавательной подготовке этот боец запросто преодолевал под водой дистанцию в шестьдесят метров, поэтому тихо уйти с места минирования для него не составило большого труда.

— А в чем дело? — одеваясь, поинтересовался минер.

— Да вот, пацанов на уху припахали, — указал Адам в сторону моста.

— Все понятно. Придется обождать, — ответил боец, — командир, ты же сам учил, что когда все идет по плану, это не есть хорошо.

— Так-то оно так, но иногда хотелось бы, — произнес Адам, — все, ты свою работу сделал. Возвращайся в отряд. Да, размышлял Адам, я-то подожду, но в этой ситуации тяжелей всего придется Юзику. Ведь неизвестно, сколько времени парню придется быть в роли умственного инвалида. Надеюсь, справится.

* * *

«Интересно, — размышлял Генрих, прогуливаясь по помещениям Несвижского замка, — о какой услуге с моей стороны может идти речь? Чем я могу быть так полезен этим двум ухарям? — он привык анализировать ситуацию, чтобы всегда и во всем, хоть на один шаг быть впереди противника. — Скорей всего, эти ребята всерьез заинтересовались нашей машиной. Меня, конечно, мало заботят их темные дела, но, тем не менее, иметь против них козырь было бы неплохо. Неизвестно, как все может обернуться в будущем. Значит, пока нечего особо над этим голову ломать. Уверен, что свою просьбу они озвучат после первой же выпитой рюмки. А вот, похоже, и она, наша комнатка, нашлась, — предположил Генрих, восстанавливая ее предполагаемое расположение у себя в голове и сверяя с отпечатавшимися там же планами. — Точно. Она и есть, хотя со стороны все выглядит так, будто два соседних помещения разделены лишь тонкой перегородкой, но на самом деле ее толщина около двух метров. На верхних этажах все по-другому, там действительно соседствующие комнаты разделены стеной… и как ловко все это скрыто со стороны фасада, — утвердился в своих догадках Генрих, выйдя на улицу во внутренний двор замка. — Это помещение, должно быть, длинное и узкое. Интересно, можно ли проникнуть в него иным способом, нежели через пролом? Быть может, это можно сделать через подземелье», — размышлял Генрих, направляясь к ступенькам, ведущим в подвал. Внизу возле арочного входа из старого кирпича стоял автоматчик в эсэсовской форме. Генрих протянул ему свое удостоверение и подписанный Штольбергом пропуск.

— Извините, господин оберштурмфюрер, я не могу вас пропустить. Дальше действует пропуск, подписанный только начальником лаборатории, — произнес страж.

Генрих поинтересовался у солдата, где он может разыскать начальника лаборатории, тот пояснил, что кабинет начальника находится в другом крыле замка и указал на него рукой. Спрашивать, существуют ли другие входы в подземелье, он не стал. По холодным глазам эсэсовца было понятно, что ответа он не добьется и не стоит проявлять излишнюю назойливость. Остается одна надежда на Вагнера, с ним не составит труда проникнуть без пропуска даже в преисподнюю. Обойдя двор, Генрих насмотрел еще два входа в подвальные помещения замка. Охраны возле них выставлено не было, однако на дверях висели замки. «Итак, на сегодня достаточно, — решил разведчик, направляясь к выходу, — почти на все вопросы я получил ответ, дальше будем действовать по обстоятельствам». Он взглянул на часы. До встречи с гауптманами оставалось совсем немного времени, можно заехать домой помыться и переодеться, а заодно еще раз внимательно взглянуть на планы замка, на этот раз подвальные.

* * *

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал Генрих скучающих за столиком Гетлинга и Штольберга. Лотар крутил на столе пистолет, а Эрих крупной беличьей кисточкой чистил объектив своего фотоаппарата. — У вас здесь каждый день одна и та же программа? — он указал на сцену, где Еуген в обнимку со своими дамами отплясывал краковяк. Генрих присел за стол и подозвал официанта. — Что у вас на сегодня из еды?

— Курица и свиная отбивная, — ответил официант.

— А что вы посоветуете?

— Курицу, или свиную отбивную.

Генрих тяжело вздохнул, взглянул в грустные глаза халдея и велел принести и то, и другое.

— Господин Штраубе, — наполняя рюмки, произнес Гетлинг, — давайте еще раз выпьем за встречу. Так случилось, что мы смутно, особенно Штольберг, помним вчерашний вечер, поэтому предлагаю продолжить наше знакомство сегодня.

Возражений не последовало. После того, как в желудках гуляк плескалось уже грамм по четыреста крепкого спиртного, Лотар, до этого неоднократно пихаемый Эрихом в бок, наконец-то «издалека» предпринял попытку изложить свою просьбу.

— Как надолго вам нужна моя машина, — упредив вопрос, поинтересовался Генрих. — Не удивляйтесь, господа. Штольберг утром мне сообщил, что собирается попросить о маленькой услуге, и я пришел к выводу, что вам нужен именно автомобиль. Ну, посудите сами, что с меня взять еще? Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы ответить на этот вопрос. Не так ли?

— Действительно, — ответил Гетлинг, — не стоило вас так долго водить за нос. Прошу нас извинить, дорогой друг, но все эти наши посиделки действительно от души. Поверьте, вы нам глубоко симпатичны.

— Вы мне тоже, — соврал Генрих, — меня волнует единственный вопрос, как надолго вам нужен «Опель»?

— На завтрашние вечер и ночь, — ответил Штольберг, — к послезавтрашнему утру машина будет у вас под окном.

— По рукам, господа! Кстати, вам не осточертело каждый вечер сидеть в этой духоте? Сегодня такой прекрасный вечер, может, продолжим его где-нибудь на природе.

— Отличная идея, — оживился Эрих, — давайте съездим к мосту, оттуда прекрасный вид на закат. Далековато, правда, но оно того стоит. Я давно хотел сделать несколько снимков. Господин Штраубе, вы сможете управлять автомобилем в вашем состоянии?

— Конечно, — заверил Генрих.

— Нет уж, господа, — возразил Гетлинг, — в вашем состоянии не стоит, давайте уж я сегодня покомандую этим «Адмиралом». Мне ведь, знаете, что поллитра шнапса, что литр — все одно, как слону дробина в задницу.

— Тогда по коням, — согласился Генрих. Он протянул Лотару ключи от машины и вместе с ним направился к выходу. Штольберг прихватил со стола бутылку и рюмки, повесил на шею фотоаппарат и, опрокинув стул, пошел догонять своих товарищей.

Гетлинг уселся за руль, Генрих с Эрихом расположились на заднем сидении.

— Господин Штольберг, почему заперты входы в подвальные помещения замка? Мне необходимо завтра обязательно туда попасть.

— Если бы вы знали, господин Штраубе, как мне осточертело все, связанное с этим замком. Вечно там видят какие-то приведения, все время в них стреляют, солдаты живут в тревоге за свою психику, многие даже на фронт просятся. Вы не боитесь привидений? — спросил Штольберг.

— Нет, — ответил Генрих, — мне всегда казалось, что люди страшнее. Завтра я сделаю звонок и вы возьмете ключи у дежурного офицера. Только прошу вас быть осторожным, мне не хотелось бы потерять такого замечательного друга, как вы. А не выпить ли нам на брудершафт? Опа, мы приехали, выходим. Посмотрите, какая красота…

* * *

Издалека увидев приближающийся автомобиль, немецкие солдаты приказали Алесю и Юзику уносить ноги, полицаи тоже быстро сообразили, что к чему и спрятали котел с рыбой в кусты. В тот момент, когда машина с начальством притормозила у моста, караульные уже стояли по местам и зорко несли службу по охране вверенного объекта.

— Вольно, — скомандовал Гетлинг приближающемуся солдату. — Да, Штольберг, похоже, вы опять здорово напились, — теперь уже обращаясь к Эриху, произнес Лотар. — Вы не забыли о нашем завтрашнем деле?

— Не волнуйтесь, Гетлинг, я, конечно, понимаю, что пьянство — удел слабых, но я отнюдь не слабак. Хотите, я вам это докажу? — предложил Штольберг, повесив Лотару на шею свой фотоаппарат. — У меня к вам просьба запечатлеть, как я буду прыгать с моста. Для этого я попрошу вас снять меня вон с той точки, — Эрих указал на прибрежную иву в сорока шагах ниже по течению, — считаю, что оттуда будет отличный ракурс. Так, выдержку делаем поменьше, диафрагму приоткрываем, — пробормотал Эрих себе под нос, — voila, как говорят лягушатники, все готово. Не считайте меня за идиота, просто моя кровь требует адреналина, мне необходимо взбодриться и заодно немного отрезветь.

— Как вам будет угодно, — произнес Гетлинг и направился к точке съемки.

— Господин Штраубе, не желаете составить компанию? — на ходу сбрасывая с себя одежду и направляясь к центру моста, предложил Штольберг.

«Не желаю, но придется. Утонешь еще по дури, кто мне потом пропуска выписывать будет», — подумал Генрих.

— Здесь, какая глубина? — поинтересовался он у стоящего ря-дом полицая.

— Метра тры-чатыры.

Генрих снял с себя одежду, положил ее на лавочку рядом с будкой и голышом побежал к центру моста.

— Ква-а-а-а-а-а, — раздался протяжный звук с другого берега метрах в ста пятидесяти ниже по течению. По этой команде Адама выше по течению реки его подчиненный пустил по реке корч с торчащей вверх веткой и со всех ног бросился наутек. Гетлинг насторожился и внимательно посмотрел в сторону, откуда донеслось кваканье.

— На счет «три», — предложил Штольберг. Генрих кивнул. Гетлинг навел на прыгунов объектив…

— Ну же, ну, быстрей, — закусив губу, мысленно подгонял приближающийся к мосту корч Адам…

В преломленной через линзы видоискателя картинке блеснула отраженная в лучах заходящего солнца натянутая над водой стальная растяжка. В ту же секунду Гетлинг увидел приближающееся к мосту бревно и все понял. «Прыгай!»: — заорал он друзьям в тот момент когда они начали отсчет и коряга потащила проволоку за собой. На счет «два» укрывшись за ивой и выставив наружу руку, Лотар щелкнул затвором фотоаппарата. В ту же секунду осознавший опасность Генрих схватил Штольберга за шею и сиганул с ним с моста. На счет «три», когда прыгуны уже коснулись пятками воды, раздался взрыв.

34

2 июля, наши дни. Несвиж

Оставив записку в условленном месте и коротко переговорив с ксендзом Тадеушем, пан Бронивецкий вышел из костела, но вместо того, чтобы повернуть налево, в город, повернул направо и двинулся к замку, обдумывая на ходу предстоящий разговор с Григорием. В записке он сам обозначил срок передачи денег — послезавтра утром. Эти лишние сутки ему нужны были на случай, если не получится договориться о деньгах в одном месте, чтобы можно было предпринять еще что-то. Правда, что именно, Ежи не знал, и это беспокоило его больше всего. Вдруг Григорий откажет, или окажется, что денег у него нет? Что тогда? Тогда остается надеяться на приезд Казимежа Некрашевича, а это — неделя. Не-де-ля! Еще неделя пытки. Но что скажет его агент? Ведь он однозначно дал понять, что ждать далее не намерен. Кроме того, он угрожает продать документы еще кому-то, а это недопустимо. Пан Бронивецкий остановился, почувствовав боль в области сердца. На мгновение ему стало страшно. А что если агент блефует, и никакого покупателя нет? Однако статью в газете, в которой Юркевский так неосмотрительно намекал, что располагает чем-то, что проливает свет на тайну Радзивилловских сокровищ, мог прочитать любой и, соответственно, сделать свои собственные выводы. Кто знает, возможно, какие-то государственные службы так же проявили интерес к этому делу. Не зря же его скромная персона попала в поле зрения милиции. От этой мысли пана Бронивецкого бросило в пот.

В парке было безлюдно. Едва шевеля ногами, Ежи обогнул замок по периметру и, недолго полюбовавшись отреставрированным бастионом, направился назад в твердой уверенности, что сегодня ему непременно повезет. За воротами, остановившись у киосков с сувенирами, он позвонил Григорию и спросил, не может ли заглянуть к нему по одному безотлагательному делу минут на десять.

— Нет, не сейчас, — помедлив, ответил тот. — Уезжаю, буду дома после пяти.

Пан Бронивецкий хотел еще что-то сказать, но осекся. У него перехватило дыхание.

— Хорошо, я загляну в шесть, — пробормотал он и отключился.

* * *

Проснувшись позже обычного, Григорий еще какое-то время лежал в постели, перебирая в памяти события вчерашнего дня и обдумывая, как ему действовать дальше в сложившейся ситуации. После разговора с Островским план, который он мысленно набросал себе раньше, требовал небольшой корректировки.

— Вроде, пока все идет как надо, — бодро сообщил он самому себе, отбросив одеяло. И тут же тень сомнения пробежала по его лицу. Кто же был этот таинственный незнакомец, которого он спугнул ночью? Еще один ухажер Альки? Вор? Сотрудник Островского? Или, может быть, Куцый, по какой-то причине решивший проследить за ним? Последнее предположение он тут же отмел как маловероятное. Зачем Францу следить за мной, если мы с ним окончательно обо всем договорились? Незачем. Григорий сел на кровати и обхватил голову руками.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал он, не находя ответа на свой вопрос.

Сегодня он собирался ехать в Минск за красками и холстом для своего портрета. Накануне Алька написала ему целый список, снабдив, кроме того, подробными пояснениями по каждой позиции. Быстро умывшись и позавтракав, Григорий вышел на улицу и отправился на автовокзал, все еще теряясь в догадках по поводу ночного происшествия. В автобусе он вспомнил об утреннем звонке Бронивецкого. Что там за безотлагательное дело? Может, это Ежи следил за ним? Заподозрить поляка в подобном было трудно. Нет, кто угодно, но только не этот. Он слишком трусоват для подобных приключений.

* * *

Обычно Алька заканчивала в три часа, но сегодня ее отпустили пораньше, приняв во внимание ее незапланированный ежеутренний творческий порыв. Выскочив из исполкома, окрыленная возможными перспективами, она тут же позвонила Виктору, который только что приехал с обеда и теперь сидел у себя в кабинете, осоловело глядя в принесенные ему на подпись бумаги.

— Здорово, брательник! — приветствовала Алька брата в своей излюбленной развязной манере. — Еще не забыл про меня?

— Я уже думал, ты не объявишься, — строго заметил тот. — Жена сегодня утром как раз спрашивала, куда это наша минская принцесса пропала?

— Не переживай, такие не пропадают, — успокоила его Алька. — Хочу в гости зайти.

— Давно пора, — без эмоций в голосе ответил Виктор.

— Да не сердись ты. Пойми, надо было осмотреться, углы пристрелять и понять who is who.

— Поняла?

— Не все, — ответила Алька, — кое-что еще надо разузнать. Надеюсь, ты мне поможешь.

— Ладно, приходи в семь.

За разговорами в исполкомовской курилке Алька случайно узнала, что незадолго до своей смерти, накануне 9 Мая, убитый старик Юркевский давал интервью для местной газеты, в котором, кроме всего прочего, рассказывал и о поисках немцами Золотых Апостолов в замке и его окрестностях. С его слов выходило, что немцы подошли к поискам формально и много чего упустили, а вот он не упустил. О чем конкретно идет речь, старый партизан не уточнял, а корреспондент по какой-то причине не стала расспрашивать. «А может и стала, — думала Алька, листая подшивку в приемной исполкома. — Что, если это просто не вошло в окончательный материал? Мало ли, что там могло остаться в журналистском блокноте». Узнать имя и телефон журналистки, которая брала интервью, не составило никакого труда. Ее хорошо знали в исполкоме, кроме того, там работала ее двоюродная сестра. Именно она и дала Альке телефон, по которому та тут же позвонила и договорилась о встрече.

В редакции было по-летнему пусто. Поднявшись на второй этаж и пройдя по длинному коридору, пропахшему кофе и сигаретным дымом, она остановилась перед нужной ей дверью. До этого момента Алька даже не задумывалась, с чего начать разговор и чем объяснить свой интерес к этому интервью. В жизни ей всегда удавались экспромты, и теперь она полагалась только на это.

Кажется, Алькин визит журналистку нисколько не удивил. Она с интересом выслушала не очень правдоподобную, но увлекательную историю о съемках документального фильма по заказу МВД и согласилась ответить на все вопросы, которые так волновали ее гостью. Чтобы им никто не помешал, они вышли на улицу и, обогнув здание, присели на скамейку, скрытую от глаз за кустами сирени.

Девушку звали Катя. «Да, действительно, — подтвердила она, — Юркевский много рассказывал о поисках немцами Золотых Апостолов и весь его рассказ был записан на диктофон. Правда, вот незадача, диктофон этот несколько дней назад куда-то пропал: то ли его украли из кабинета в редакции, то ли вытащили из сумочки».

— И ничего не сохранилось? — разочарованно спросила Алька, жадно ловя взгляд собеседницы.

— Увы, — подтвердила та. — Но я почти все запомнила, — тут же поспешила добавить она. — Могу записать по памяти.

— Вот это было бы здорово, — оживилась Алька. — Так значит, я могу на тебя рассчитывать?

— Ну, конечно. Я и сама пожалела, что такой интересный материал пропадает. Предлагала редактору написать продолжение, но он отказался. Сказал, что тема не профильная и вообще лучше сначала проверить информацию но нескольким источникам. А как проверить, если участники тех событий уже давно в могиле? Только если копаться по архивам, но на это надо время и средства. Тут, — она кивнула в сторону редакции, — мне это вряд ли позволят делать.

— Жаль, — сочувственно заметила Алька. — Послушай, — продолжала она, прикурив от окурка новую сигарету, — а кроме меня этой темой никто не интересовался?

— Следователь приходил, — вспомнила Катя. — Много вопросов задавал и тоже хотел прослушать запись. Диктофон тогда еще был у меня, и я пообещала записать ему всю беседу на диск. А утром диктофон и пропал.

— Островский?

— Ну да, Островский, — подтвердила собеседница. — Мы с ним знакомы. В прошлом году я делала материал о милиции, тогда и познакомились. Он у нас в редакции иногда бывает…

Алька почувствовала, как у нее учащенно забилось сердце.

— Галантный такой, — как бы между прочим сказала она.

— Очень, — с улыбкой подтвердила Катя.

Они еще немного поболтали на отвлеченные темы и расстались почти подругами, договорившись, что завтра после работы Алька забежит в редакцию, чтобы забрать восстановленные по памяти записи.

* * *

Вернувшись из Минска около половины седьмого вечера, Григорий первым делом заглянул к Альке, чтобы удостовериться, что он ничего не напутал с покупками.

— А Альки нет, — сообщила Серафима Ивановна. — Пошла в гости к Виктору.

— Задала же она мне задачу. Пришлось весь Минск облазить.

— Ничего, она свое дело знает, — с гордостью заметила Серафима Ивановна, указывая на приколотый к стене карандашный рисунок. — Вот на днях меня изобразила. Правда, похожа?

— Да, — согласился Григорий, разглядывая портрет. — Рука у нее твердая, как у прадеда. Как считаете, Серафима Ивановна?

— Это которого? — нахмурилась та.

— Деда вашего по отцу. Он же вроде богомазом был?

Прадеда в семье вспоминать не любили. В тридцать девятом, когда пришли коммунисты, его одним из первых арестовали, но быстро выпустили. Из тех, кого схватили вместе с ним, назад никто не вернулся. По Несвижу поползли слухи, что он агент НКВД. Так ли это было на самом деле, никто из родственников не знал. Сам прадед на эту тему ничего не говорил и умер, унеся в могилу тайну своего освобождения.

Отказавшись от ужина, Григорий поспешил к себе.

— Передумаешь — заходи, — крикнула ему вслед Серафима Ивановна. — Как раз и Алевтина, может, вернется.

«Ежи уже, наверно, дожидается, — думал он, проходя через сад. — Хоть бы позвонил, чудак. Странный все же этот поляк. Ну, ничего, послушаем, что у него за дело ко мне».

Открыв дом и переступив порог, Григорий поставил пакеты на пол и только тогда увидел царящий в комнатах хаос. Все было перевернуто вверх дном. На полу валялись разбросанные вещи и книги. Ящики из шкафов были вывернуты, а стоявший в углу старинный сундук, в котором хранились ненужные, но памятные чем-то вещи, распахнут и пуст.

Григорий осторожно заглянул в кухню. Окно, выходившее в сад позади дома, было выбито и открыто настежь. Куски стекла лежали на полу, отражая небо. Оборванная занавеска свисала со стула. На подоконнике он увидел следы. Несколько травинок прилипли к комкам грязи.

С замирающим сердцем он бросился на второй этаж, где его взору предстала безрадостная картина полного разгрома. Казалось, что злоумышленники хотели заглянуть в каждую щель в комнате. Григорий прошел к столу и присел на его край. Перед ним на полу лежал портрет Доминика.

— Что скажете, князь? — обратился он к Радзивиллу. Но ответом ему была тишина.

Он еще некоторое время медлил, страшась увидеть свой тайник пустым. Наконец, собравшись с силами, Григорий опустился на колени и стал ощупывать половицы у самой стены, предварительно отодвинув стоявшую там этажерку. Одна из них поддалась. Он аккуратно извлек ее и запустил руку под пол. Документы и привезенные Бронивецким бумаги были на месте. Григорий облегченно вздохнул и снова погрузил руку в отверстие. Там же хранилась основная часть денег, которые он бережливо откладывал все эти годы. Его пальцы коснулись свертка с купюрами. «Пронесло», — подумал Григорий не в силах сдержать улыбку. Он уложил все назад в тайник, вернул на место половицу и задумался. Стоит ли вызывать милицию или не поднимать шум? Даже деньги, лежавшие между страниц энциклопедии, оказались на месте, хотя сама книга валялась на полу. «Так вот значит, какая цель была у вчерашнего ночного визитера, — заключил он, сопоставив факты. — Что ж придется принять меры. Завтра же закажу решетки и укреплю дверь. Теперь нельзя рисковать…»

Внизу сипло звякнул колокольчик.

— А вот и наш пан Бронивецкий, — пробормотал Григорий, выглядывая в окно.

Над калиткой виднелась русая макушка поляка. Пан Бронивец-кий долго извинялся, прежде чем зайти.

— Ничего, ничего, — ободрил его хозяин, подталкивая к двери. — Прошу извинить, но у меня там полнейший беспорядок. Не все, как вы, предупреждают о своем визите звонком.

Ежи переступил порог и остановился в нерешительности, озираясь по сторонам.

— Прошу извинить меня, но видимо я не вовремя, — произнес он, увидев царивший в доме разгром. — Вам сейчас, наверно, не до меня.

— Не обращайте внимания, — успокоил его Григорий. — Ничего страшного, просто кто-то пошел по ложному следу. У меня нет того, что они искали.

Однако поляк понял его по-своему. «Значит, — подумал он, борясь с подступающей паникой, — денег у него нет». От этой мысли у пана Бронивецкого зазвенело в ушах и закружилась голова. Чтобы не выдать своего состояния, Ежи ухватился за притолоку двери.

— А что они могли искать? — машинально спросил он, нащупывая в кармане другой рукой пузырек с успокоительными пилюлями.

— В последние двести лет у нас в Несвиже все ищут одно и то же, — ответил Григорий, глядя в глаза гостю. И добавил с нажимом: — Только пока никто еще ничего не нашел, кроме проблем на свою голову.

— Что же это? — еле шевельнул ставшими сухими, как пергамент, губами пан Бронивецкий.

— Кое-что, принадлежавшее Радзивиллам. Двенадцать Золотых Апостолов.

В этот момент Ежи показалось, что где-то внутри у него лопнула струна. Он попытался улыбнуться, но мышцы уже не слушались его.

— Ежи, что с вами?! — услышал он, словно сквозь вату, и провалился в темноту.

«Не много ли потрясений для одного вечера, — думал Григорий, спешно набирая номер скорой. — Не помер бы тут у меня, бедолага… Вот уже Островский ужом завертится, когда узнает, что Бронивецкий у меня дома коньки отбросил. Объясняй потом, что на все воля Божья, а не мой преступный умысел».

Скорая помощь прибыла уже через десять минут.

— Сердце, — констатировал врач. — Ничего страшного. Думаю, за недельку мы его на ноги поставим. Сейчас из-за жары многие жалуются, — добавил он, направляясь к машине. — Даже молодые.

— Может в посольство сообщить? — неуверенно спросил Гри-горий.

— В посольство можно и не сообщать, а вот родственникам стоит. Есть у него здесь кто-нибудь?

— Насколько я знаю, никого. Кроме меня, у него, кажется, и знакомых-то тут нет.

— Завтра после десяти можете навестить своего поляка. Только ничего не приносите, он у нас на режиме будет. — И протянул руку для прощания.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил Григорий, пожимая про-тянутую ладонь. — Как-то все это неожиданно…

— У нас сегодня вообще какой-то аврал, — признался эскулап, садясь в машину. — Только что мужика забирали с проломленной головой. Успел выползти из дома, прежде чем сознание потерял. Я там живу рядом и знаю его с детства. Кто этого Куцего так приложил — непонятно. Мужик хоть и мутный, но после тюрьмы уже лет десять ни в чем криминальном замечен не был.

— Франца?! — ошарашено переспросил Григорий.

— Франца, — подтвердил врач, и скорая рванула с места.

35

4 июня 1942 г. Несвиж

Адам, вскочил на ноги и со всех ног бросился убегать с места диверсии. «Ну почему я такой дурак, — размышлял он. — Ну, кто же знать мог, курва, что Штольберга в этот самый миг черти на мост принесут. Я бы тогда целиком гранату к взрывчатке присоединил, а не только взрыватель. Тогда этих фрицев, может, и под водой бы осколками посекло, а так — глядишь и выживут. Эх, жаль, нет времени посмотреть, что там и как. Полицаям на мосту точно хана, ну да ладно, даст Боже, позже и этих немцев достанем».

По месту укрытия Адама, ломая стволы тонкой прибрежной ветлы, ударили автоматные очереди. «Ага, как же, ищи ветра в поле, — подумал Ковальчик, прибавляя шаг. — Хотя эти парни совсем не дураки, быстро доперли, откуда квакали и зачем…»

Гетлинг стоял на оставшемся невредимым береговом пролете моста и поливал свинцом из автомата место, откуда он несколько минут назад услышал условный сигнал. Когда в магазине закончились патроны, он скомандовал солдатам на другой стороне реки организовать погоню за диверсантом. Те немедленно бросились исполнять приказ, постреливая короткими очередями в сторону предполагаемого беглеца. Гетлинг вернул оружие немецкому солдату и подошел к краю уцелевшей после взрыва части переправы. Центральная опора была полностью уничтожена, вместе с ней ушли под воду два пролета, вероятней всего похоронив под собой двух полицаев, стоявших рядом с Генрихом и Штольбергом в момент взрыва. «Да, этим точно капут, — подумал Лотар, рассмотрев вдали уносимые вниз по течению две полицейские кепки. — Плохо, конечно, если товарищи погибли, хотя и из этого можно извлечь определенную выгоду — золото не придется делить на двоих. Хотя, как тогда его переправить на родину… Тьфу ты, черт» — Гетлинг сплюнул себе под ноги.

— Что это было, господин Штраубе? — придя в себя и откашлявшись от воды, спросил Генриха Штольберг.

— Называйте меня по имени, Эрих. Несколько минут назад мы выпили с вами на брудершафт, — напомнил Генрих, — полюбуйтесь сами. — Он указал Штольбергу в сторону моста. Только что Генрих вытащил наглотавшегося воды то-варшца на берег, где положив на бок, быстро реанимировал его несколькими ударами по груди и в области надпочечников. — Вот тебе, сука, адреналин, размышлял Генрих, — не был бы ты мне так нужен, был бы уже на том свете, а сейчас будь добр, приходи в себя. Эй, господин гауптштурмфюрер, мы здесь, — поднимаясь на ноги, помахал он Гетлингу, — не вздумайте нас подстрелить…

— Шшшайзе!!! — с выражением произнес Штольберг, когда увидел, что произошло с мостом, — теперь, Генрих, я ваш должник, вы спасли мне жизнь.

Я бы с удовольствием услышал эти слова от Вагнера, подумал разведчик. Эриху же он ответил:

— Согласно восточным учениям, не вы мой должник, а я ваш. Спасши вас, я вторгся в вашу карму, и теперь несу за вас ответственность.

— Генрих, сжальтесь надо мной, я вас все равно сейчас не пойму, помогите лучше добраться до машины, — скорбно, будто прося милостыню, произнес Штольберг.

— Вам очень повезло, господа, — поприветствовал товарищей Гетлинг, — задержись вы с прыжком на секунду — покоились бы сейчас под обломками на дне реки.

— Что это было, Лотар? — спросил Эрих.

— Обычная, грамотно проведенная диверсия, — объяснил тот, щелкая фотоаппаратом, — я опросил солдат. Мальчишки отвлекали караул рыбной ловлей, одновременно мост заминировали и подорвали с помощью растяжки и плывущего бревна. Благодарите господина Штраубе, прыгни он на секунду позже… Штольберг, а где ваша одежда? — издевательски закончил Лотар, — ах, осталась на мосту? А не желаете еще один снимочек? А может, хотите выпить для согрева?

— Нет уж, увольте, — произнес Штольберг и пошел к машине.

— Партизаны? — спросил Лотара Генрих.

— Они самые. — Ответил гауптштурмфюрер. — Активизируются. Как наша контрразведка и предсказывала. К началу лета, мол, говорят, ждите веселой жизни. Так что, будьте осторожны, господин Штраубе. Все самое интересное только начинается.

— А зачем им вообще понадобилось взрывать этот мост? — поинтересовался Генрих, — ведь он не представляет особой цен-ности. Я уверен, что вокруг полно других переправ.

— Банальная акция устрашения, — ответил Гетлинг, — этим подрывом противник просто заявляет о себе. Мол, теперь он сила, с которой придется считаться. Обычное дело, господин Штраубе, в партизанской тактике трудно придумать что-нибудь новое…

Эти сумасшедшие сутки закончились еще одним взрывом, разгребать последствия которого Штольбергу пришлось на следующее утро. Самого взрыва Эрих не слышал, к тому времени он крепко спал, свернувшись калачиком под пуховым одеялом и слегка вздрагивал во сне от недавно перенесенного стресса. Час назад, под покровом темноты Генрих с Лотаром привезли его домой, где, никого не стесняясь, голый комендант вышел из машины и, слегка пошатываясь, прошествовал в дом. Перед этим Гетлинг успел угостить товарища таблеткой снотворного, которая в совокупности с выпитым за последние дни алкоголем вырубила Штольберга в считанные секунды.

Когда прозвучал этот второй взрыв, Генрих с Гетлингом тоже лежали каждый в своей кровати, постепенно смыкая веки, вспоминали события прошедшего дня и прикидывали планы на завтра. «Граната или противопехотная мина… ну и Бог с ней… утро вечера мудреней», — пронеслась примерно одна и та же мысль в головах недавних приятелей, перед тем как глаза закрылись, и они плавно погрузились в свои сны.

Рано утром следующего дня Генрих застал Штольберга у замка на месте взрыва.

— Повторите еще раз, как все произошло, — допрашивал Штольберг легко раненого ефрейтора. Из объяснений заикающегося солдата Генрих понял, что во всем виновато привидение под названием Черная Дама. Ночью ефрейтор обходил территорию вверенного ему для охраны участка. Позади него послышался шипящий звук, на который он обернулся и увидел полупрозрачное свечение, своими формами напоминающее женщину в средневековом одеянии. Часовой выпустил по призраку автоматную очередь и в страхе за свою жизнь убежал за угол, где и был встречен обходящим посты начальником караула.

— Они, что, из новеньких? — указав на солдата и лежащие позади него три прикрытых брезентом трупа, отчитывал Штольберг дежурного офицера. — Это же не первый случай, когда это так называемое «привидение» путешествует вокруг замка. Вы что, не можете довести до личного состава составленную мной инструкцию с правилами поведения при встрече с этой чертовой «Шварц Фрау»? Там же ясно сказано: ни при каких обстоятельствах не открывать огонь, а место, где оно якобы появилось, обследовать только утром? Ваши подчиненные разве об этом не знают?

— Никак нет, господин гауптштурмфюрер, — оправдывался офицер, — все в точности доведено до солдат и унтер-офицеров. Но поймите, против страха даже боевой устав не работает.

— Так добейтесь того, чтобы работал! — заорал Штоль-берг, — сами, если надо, оденьтесь в привидение и бегайте ночью по казарме, чтобы ваши бойцы привыкли к инфернальным врагам. Они у вас дети сопливые или солдаты вермахта? Шайзе! Развели тут черт знает что! Что там дальше произошло? — слегка успокоившись, спросил у дежурного офицера Штольберг.

— Не знаю, как случилось, — продолжил объяснения офицер, — начальник караула в общем-то боец опытный, привидений не боится… Одним словом он попытался убедить ефрейтора, что привидений не бывает. Личным примером вдохновить, так сказать. Вчетвером побежали к месту, где тому пригрезилась эта «Шварц Фрау». Результат перед вами… Самое интересное, что ефрейтор мало пострадал, может и правда — вера в приведения защищает от них?.. А неверие, наоборот, убивает…

— Доннерветтер, — выругался Штольберг, — все свободны, ефрейтора в госпиталь, убитых убрать, — скомандовал он дежурному офицеру.

— Доброе утро, Эрих, — поздоровался Генрих, — неприятности? Как вы чувствуете себя после вчерашнего купания?

— Да какое оно к чертовой матери доброе, — опускаясь на корточки и осматривая место взрыва, произнес Штольберг. — Похоже на мине подорвались. Не многовато ли потерь за эти сутки, господин Штраубе? Как считаете? И вот еще что непонятно, откуда здесь соль? Как думаете? — Штольберг макнул палец в небольшую горстку белых кристаллов, которые сначала понюхал, а затем попробовал на вкус.

— Поваренная, соль? — сделав ударение на первом слове, поинтересовался Генрих.

— Она самая, натрий хлор. Химию изучали?

— Безусловно, но это не самый любимый мой предмет, — ответил Генрих, — а зачем вам мои познания?

— Думаю вот, насколько я помню, соль не входит в состав ни одного взрывчатого вещества, — вслух размышлял Штольберг, — а если бы и входила, то мы бы не нашли ее здесь в таком рафинированном виде. Она бы вступила в реакцию и не оставила следов. Следовательно, тут дело в другом…

— Ладно, Эрих, — Генрих протягинул Штольбергу ключи от «Опеля-Амирала», — бак полный. А у меня своих дел хватает. Ключи от подвалов при мне, благодарю за содействие и желаю вам удачи в решении ваших химических и не только химических задач. Да, и не подведите, машина должна быть завтра утром у меня под окнами, иначе, сами понимаете — доктор Вагнер порвет меня на куски. Чует мое сердце, что в ближайшие дни он оклемается. Хайль Гитлер! — Генрих повернулся кругом и направился в сторону замка.

— Хайль! — отмахнулся Штольберг. Он, опустившись на кор-точки, продолжил с увлечением разгадывать свою пиротехни-ческую головоломку.

Ближе к вечеру Эрих подогнал машину к дому Гетлинга. Лотар вынес и положил в багажник два обшитых брезентом фанерных ящика с надписями «1» и «2» по всем своим шести граням. Сразу после того, как стало известно о способе переправки, подельники расфасовали ценности по ящикам, и чтоб не перепутать свое добро с чужим, пометили их цифрами. На заднее сиденье «Адмирала» Гетлинг положил автомат, несколько штук всегда напоминающих Штольбергу яйца Фаберже наступательных гранат М-39, дополнительные обоймы к своему «Вальтеру».

— Лотар, тут ехать всего километров шестьдесят, а вы экипировались, будто собираетесь в одиночку штурмовать Л он-дон, — съехидничал Эрих.

— Лишнее оружие и боеприпасы никогда не помешают, — заметил Гетлинг, усаживаясь за руль и заводя мотор, — особенно если их не приходится тянуть на своем горбу. Я же не спрашиваю вас, зачем вы взяли свой фотоаппарат. Вам наверно хочется отснять момент, как мы торжественно грузим наше золото на борт аэроплана? — не остался в долгу Гетлинг.

— Да нет, — замялся Штольберг, — вдруг я увижу по дороге что-нибудь достойное внимания. Фотоаппарат всегда может пригодиться.

— Автомат тоже. Вы бы лучше о другом думали, — продолжил свои подначки Гетлинг, — вы в дорогу без документов едете? Или успели сделать новые, взамен утонувших вместе с формой? Кстати, ничего ценного больше не утонуло? Боевые награды, деньги…? Да, и еще, когда будете печатать снимки, обязательно сделайте мне на память одно фото, то, где вы с голой жопой. Я успел вас щелкнуть пару раз. Ради бога, не подумайте, что я педераст, мне эта фотография нужна чисто для потехи — поржать на старости лет. Гы, гы, гы…

— Идите вы к чертовой матери, Лотар, — разозлился Штольберг. — Награды дома, новые документы завтра доставят из Баранович, денег утонуло примерно марок девяносто, что вас еще интересует? Поехали!

— Ну, поехали, — Гетлинг снял «Вальтер» с предохранителя, положил его на пол у сиденья между ног, выжал сцепление, включил передачу и надавил на газ. — Расскажите лучше, что там удалось нарыть по поводу взрыва в замке?

— Вообще-то, проводить подобные расследования — это ваша работа, которую я сделал сегодня вместо вас. Так что цените мою доброту, — заметил комендант.

— Ну и, — пропустив замечание товарища мимо ушей, потребовал продолжения Лотар.

— В общем, картина мне видится таким образом, — закурив сигарету и выпустив дым в окно, пояснил Эрих, — театр теней. На землю высыпается соль, поливается спиртом, наверх кладется медленно горящая фигурка Черной Дамы, допустим из плотного картона или жестянки, все это дело поджигается. В результате образуется облачко мертвенного сияния. Можно еще издалека подсветить облако фонарем. Если есть нужда травмировать не только психику, но и тело врага, то место минируется, как это и произошло вчера. По-моему все просто.

— Сами додумались или видели подобное где-нибудь, — одобрив гипотезу, спросил Гетлинг.

— Сам, — ответил Штольберг и после недолгой паузы добавил, — видел.

— Да ну вас, — заржал Лотар, — давайте лучше вместе подумаем, как с этой напастью бороться. Если партизаны будут нам каждый день подобные спектакли устраивать, то это до добра не доведет. Нужно принимать контрмеры. В общем так, как вернемся, выпишем взвод карателей из Баранович, устроим облаву, и пусть они расстреляют каждого десятого. Или пятого. Сразу одумаются. Баш на баш. А как иначе..?

* * *

— Себя не выдавать, в бой ни с кем не вступать, все разглядеть и намотать на ус. Понял? — инструктировал Тычко командир отряда Шмель. Участок дороги тебе известен. Вот отсюда, — командир ткнул пальцем в карту, — и до деревни Липки.

— Что-нибудь планируется в Липках? — спросил Тычко не только из чистого любопытства, а желая подтверждения полученной недавно на берегу озера информации. Очень уж хотелось старшине большего к себе доверия, которого он так и не сумел заслужить за время пребывания в отряде «Неман».

— Этого тебе знать не положено, — отрезал Шмель, — задача ясна? Бери под свое командование двух бойцов и в 19.00 приступайте.

— Есть, — Тычко отдал честь, развернулся на каблуках и, кривя физиономию, удалился строевым шагом.

Задание показалось Тычко мирной прогулкой по лесу. По дороге до самых Липок никаких немецких постов со шлагбаумами, никаких праздно шатающихся полицаев. Вообще никто не проехал. Не на что взгляд положить. «Ничего интересного», — размышлял старшина. Выйдя на опушку леса, с которого просматривалась дорога, пересекающая огромное уходящее вниз под уклон поле, Тычко устроил небольшой привал. С севера к дороге на Липки примыкала еще одна грунтовка, на которой бойцы и рассмотрели пылящий на высокой скорости «Опель-Адмирал». До опушки леса автомобилю оставалось минут пять. Времени на раздумье было в обрез.

«На таких авто только генеральские чины ездят, — быстро рассудил старшина, — следовательно выход один — атаковать и брать в плен. И плевать на приказ в бой не вступать. Быть может, от удачно проведенной операции зависят судьбы не только фронтовых операций, но и победы в целом. Если все пройдет удачно, то можно колоть дырку на гимнастерке под «Красную Звезду», а то и гляди под «Героя Советского Союза».

— К бою, — скомандовал Тычко и рухнув в заросли черники в нескольких десятках метров от того места, где дорога врезалась в лес, взвел затвор трехлинейки. Подчиненные бойцы — два ледащих крестьянина, недавно принятые в отряд, рухнули по бокам и тоже навели на дорогу свои берданки.

— Дык ведь, гэта, камандыр, як яго, — промямлил один из бойцов, — прыказано ж было не палиць!

— Отставить разговоры! Огонь только по водителю, и по моей команде, — приказал Антон.

36

3 июля, наши дни. Несвиж

Пока Островский изучал затребованное из архива дело Франца Куцего и обдумывал, вызвать ли ему того повесткой или самому заявиться к нему, пришло известие о покушении. «Так, — подумал Вадим, — а вот и зацепки начинают появляться. Не успел аноним сообщить о причастности потерпевшего к делу об убийстве старика Юркевского, как тому уже и голову проломили. Оперативненько сработали. Наконец-то все как-то начинает складываться, а то даже не знал, в какую сторону копать. Хорошо хоть жив остался. Придет в себя, надо будет наведаться, если врачи разрешат. Только бы память у него не отшибло. Смекнет сучонок, что черепно-мозговая и начнет косить под дурака. Ничего из него потом не вытянешь, хоть тресни. Формально-то закон на его стороне будет. Окажется непригоден для проведения дознания по медицинским показаниям, вот и все дела. Привет тебе, Вадик, от Франца Михалыча, у которого мыши на чердаке, и за свои слова он не ответчик. Теперь надо грамотно обыск провести, ничего не упустив. Может, что-нибудь там и отыщется, хотя слабо в это верится».

Выяснив, кто из оперативников на выезде, он вышел на улицу, сел в машину и спустя десять минут был уже на месте преступления.

В доме работала оперативная группа.

— Что свидетели? — спросил Вадим у старшего, останавливаясь на крыльце и оглядываясь в поисках следов случившегося.

— Соседка первой его обнаружила. Говорит, что ничего не слышала. Видела, как он пришел около шести. Был один и вроде трезвый.

— А во сколько обнаружила?

— Между половиной седьмого и семью.

— Дверь у него была открыта, — вступила в разговор стоявшая тут же соседка. — Гляжу, а в щели голова вроде. Я кругом-то обежала, в калитку сунулась и прямо обмерла вся. Лежит, значит, Франц Михалыч лицом вниз, кровь кругом и только пальцами по доскам скребет. У меня аж ноги чуть не подкосились.

— В дом заходили? — прервал ее Островский.

— Нет, в дом не заходила, — мотнула та головой. — Побежала милицию вызывать.

— А скорую?

— Скорую уже милиционеры вызвали. Я как-то и не догадалась, испугалась сильно, — смутилась женщина.

— А раньше возле дома никого не видели? — продолжал он спрашивать, чувствуя, что от этой свидетельницы проку будет немного.

— Так я ж сама минут за десять до него пришла. Никого не видела. Убрала белье со двора, сушилось оно у меня на веревке вот тут, — она указала куда-то за спину, — ну и вижу, идет сосед, как всегда со своим портфельчиком, цигаркой попыхивает. Поздоровался и к себе. Телевизор включил громко, через окно было слышно. Иной раз он у Франца там до часу ночи орал. Соседи жаловались.

— Потерпевший что-нибудь говорил? — продолжал расспрашивать Вадим, надеясь нащупать правильное направление разговора. — Имена называл?

— Еще когда в сознании был, все про камень какой-то шептал, — вспомнил старший опергруппы. — А больше — ничего. Его когда на носилки перекладывали, он уже ни на что не реагировал.

— Я тоже про камень слышала, — подтвердила соседка.

— Так, может, его камнем и ударили, — предположил Вадим, оглянувшись на коллегу.

— Рана ровная, — ответил тот, — камнем так не получится.

Островский вошел в дом и остановился. Похоже, хозяин не отличался опрятностью. Жилище имело запущенный вид: обшарпанные стены, давно некрашеный пол, ободранные двери.

В кухне на столе лежала буханка черного хлеба, а рядом завернутый в бумагу кусок колбасы. Вдоль стены стояло десятка два бутылок из-под крепленого и пара водочных.

— Вот здесь, видно, на него и напали, — сказал за спиной оперативник. — На холодильнике и на стене остались капли крови. Удар был нанесен сзади, скорее всего, молотком или чем-то похожим. Орудие пока не обнаружили. А вот тут, — он указал на дверной косяк, — он упал. Видите отпечаток руки.

— Хорошо, до двери успел доползти, — заметил Островский, переступая через лужу уже загустевшей крови. — Что врач сказал?

— Говорит, ранение тяжелое. Может и помереть. Все зависит от того, есть ли осколки. Сейчас, наверно, уже оперируют. Кровищи много вытекло из него. Если бы не соседка, лежал бы сейчас в морге мужик и не парился по поводу больничного.

Они прошли в комнату, все убранство которой состояло из старого фанерного шкафа, тумбочки, на которой стоял телевизор, стола, трех стульев и продавленного дивана. В углу лежали две автомобильные покрышки, накрытые газетой, а над ними на стене висел католический календарь за прошлый год.

— Небогато, — сказал Островский, присаживаясь на один из стульев. — Тут и брать-то нечего, судя по всему. Один хлам.

Оперативник присел рядом и закурил.

— Да, на ограбление не похоже, — подтвердил он. — Хозяин перебивался случайными заработками, да и поддать любил. Даже за свет уже за полгода задолжал. Голытьба, одним словом. Правда, есть кое-что настораживающее.

— Что? — резко спросил Островский, вытаскивая сигарету из пачки.

— Прибор, — ответил оперативник. — Сначала думали, что это газонокосилка, а потом присмотрелись — ан нет. Тут за дверью стоял, в коробке.

— Что за прибор?

— А хрен его знает. Но видно, вещь дорогая, импортная. Соседка сказала, что он его по своему участку катал и что-то записывал на бумажке.

— Покажи, — потребовал Вадим.

Прибор действительно был похож на газонокосилку. Он стоял в углу, накрытый картонной коробкой, из которой торчала длинная обрезиненная ручка, как у детской коляски. Колеса прибора все еще были в земле.

— Может, это что-то для строительства? — неуверенно предположил оперативник. — Вроде вибротрамбовки. Я видел похожий, когда плитку у исполкома перекладывали.

— Мэйд ин Финланд, — прочитал Островский на алюминиевой пластинке, закрепленной на правой стороне кожуха. — Нет, это точно не вибротрамбовка, — заключил он, закончив осмотр. И тут же спросил: — А что, этот Куцый занимался строительством?

— Кто его знает, чем он занимался, — пожал плечами оперативник. — Это надо участкового спрашивать. Этот наверняка должен знать. Он по соседям ходит, опрашивает. Да вон идет, — ткнул он пальцем в окно.

Островский вышел на улицу. С местным участковым они были знакомы давно и не раз сталкивались по работе.

— Что скажешь? — спросил Вадим, протягивая руку.

— Дело темное, — сразу сгустил тот краски. — Никто ничего не знает. Правда, вчера поздно вечером у него был Гришка-экстрасенс. Его видели двое. Говорят, засиделся у Куцего далеко заполночь, что само по себе необычно, так как не друзья они и не собутылники. Гришка вообще не пьет, как ты знаешь. Все было тихо. Франц вышел проводить его. Соседка из дома напротив показала, что, судя по голосу и по тому, как тот размахивал руками, был выпивши. Для него это естественное состояние.

— Это все?

Участковый снял фуражку и, достав из кармана платок, вытер мокрое от пота лицо.

— Похоже, пока да. Ничего подозрительного никто не заметил. Если что появится — доложу, ты ж меня знаешь.

— Надо еще его собутыльников дернуть. Вдруг, бытовуха. Ты ж эту публику сам знаешь, чуть что — бутылкой по голове и привет.

— Сомневаюсь я. Да и собутыльников у него постоянных всего двое, Вовка Рыжий и Колька Трусевич, что через два дома отсюда живет. Их вся округа знает. Мужики тихие и на такое не способны даже по пьяни. Хотя поговорить с ними непременно надо.

— Послушай, — Вадим понизил голос, — а что там у него в доме за прибор стоит? Не знаешь часом?

— С ручкой и колесиками? Так это георадар, штука такая, чтобы определять, что в земле лежит и на какой глубине. Еще может разные пустоты показывать. Он за ним года два назад аж в саму Москву ездил. Не лень же было переться.

— Эта машинка, наверно, стоит немеряно, — с недоверием в голосе, заметил Островский. — Как думаешь, а не украл ли он его где-нибудь, а историю про Москву присочинил для отвода глаз?

— Ну, извини, сколько стоит — не знаю. Франц его не украл, это точно. Копил на него с тех самых пор, как из тюрьмы вышел. Он же на кладоискательстве совсем того, тронулся. Крыша у него съехала капитально. Администрация музея на него сколько раз жаловалась. Он одно время даже разнорабочим устроился там, когда реставрация только началась. Прораб из сто пятого СУ говорил, с работы не могли выгнать. Кто бы мог подумать, что Куцый на старости лет такие подвиги вытворять будет. А когда сети в замке меняли, так он там дневал и ночевал. Чуть под ковш экскаватора не бросался. Как свободная минута, так шасть в подвал и давай там ползать вдоль стен. Молотком все обстукивал, пол повредил, но, правда, сам же и восстановил его быстренько. Говорят, даже не пил несколько месяцев, что для него, конечно, перебор.

— Такзначит, георадар… — задумчивопроизнес Островский, мысленно пытаясь увязать свой вчерашний разговор с Григорием и сегодняшние события. — А портфельчик его где? — вдруг вспомнил Вадим слова соседки.

— Какой портфельчик? — не понял участковый.

— Соседка говорила, что он пришел с портфельчиком.

Они вошли в дом.

— Закончили, — сообщил оперативник. — Кроме хозяйских, есть еще два комплекта пальцев. Следов взлома нет. Орудие, которым был нанесен удар, так и не нашли. Надо еще на огороде и вдоль улицы в кустах пошарить. Могли на ходу выбросить подальше от места преступления.

— Портфель его не видели? — спросил Островский.

— Не попадался. Сумка с гвоздями и петлями дверными была, а портфеля не было.

Первое, что увидел Ежи Бронивецкий, когда пришел в себя, было опухшее бородатое лицо соседа по палате, который стоял над ним с зажженной зажигалкой и пристально вглядывался в него.

— Ага, очнулся, — обрадовался тот, присаживаясь на край кровати. — Будем знакомиться?

Пан Бронивецкий слабо улыбнулся. Во рту было сухо.

— Czy mozna wniesc pan wody[7]? — попросил он по-польски.

— Поляк что ли? — еще больше обрадовался незнакомец, но не двинулся с места.

— Поляк, — подтвердил Ежи. — Из Кракова.

— А я Аркадий, — представился тот, протягивая свою ободранную руку. — Воденник из Несвижа.

— Кто? — переспросил пан Бронивецкий, силясь приподняться на локте.

— Фамилия моя Воденник, — уточнил сосед. — От слова вода.

— Вода, вода… — одобрительно закивал Ежи. — Не будет ли пан Воденник так добр, и не подаст ли мне воды? — снова попросил он с надеждой в голосе.

На этот раз его просьба была исполнена. Через минуту Аркадий вернулся с кружкой воды, которая неприятно пахла хлоркой.

— На, пей, горемыка, — сказал он, сочувственно оглядывая Ежи. — Этих сволочей разве ж допросишься… Я сам, чуть не сутки помирал, так они мне даже глотка не принесли. Кстати, — он понизил голос, — мы тут скидываемся на одно лекарство, не поучаствуешь?

Пан Бронивецкий изобразил на лице страдание. Ему не хотелось продолжать этот разговор, но упоминание лекарства возбудило его любопытство.

— Я не понял, что значит «скидываемся», — совсем тихо произнес он, незаметно ощупывая себя под одеялом. Все части тела были на месте и даже ничего не болело. Он помнил, как стал задыхаться и как Григорий метался над ним с телефоном и какими-то каплями, которые не желали течь в стакан. Еще он помнил, как его везли, и медсестра все время держала его за руку, а он смотрел из-под полуприкрытых век на ее загорелые коленки и истово молился. Ощущение этой прохладной девичьей руки все еще не покинуло Ежи.

— Это значит, что мы тут собираем деньги на пузырь, — коротко пояснил Аркадий. — «Крыжачок» — первое средство от всех хворей. Наше, местное, — уточнил он, с опаской оглянувшись на дверь. — Рекомендую попробовать. Бодрит невероятно.

Народной медицине пан Бронивецкий никогда не доверял, считая ее примитивным шарлатанством, но обижать нового знакомого ему не хотелось.

— А сколько надо? — деликатно спросил он, прикидывая в уме, чем может быть этот таинственный «Крыжачок», продаваемый в пузырях.

— Сколько не жалко, — последовал ответ.

И тут Ежи вспомнил, что завтра утром с деньгами должен быть в костеле, где его будет ждать его агент. У него зазвенело в ушах.

— Pieniadze! — воскликнул он и рывком вскочил с кровати. — Я хочу видеть пана доктора, — закричал Бронивецкий, выбегая в коридор в одних трусах. — Позовите пана доктора!

— Ну, все, сейчас сдаст нас, — упавшим голосом сообщил Аркадий притихшим соседям по палате. — Мне еще отец говорил, что полякам доверять нельзя.

* * *

В этот вечер Григорию впервые с тех пор, как он бросил пить, нестерпимо захотелось напиться. Теперь, когда все его планы рухнули в одночасье, ничего другого и не оставалось. Вспыхнувшая было с появлением камня надежда, погасла, не оставив следа.

«Как можно быть таким мудаком, — ругал он Франца, вышагивая по двору с заложенными за спину руками. — Говорил же ему, чтобы не путался с кем ни попадя, так нет же, решил, что он умнее всех! С чем теперь спускаться в подвал замка? С ладанкой? С его дурацким георадаром? Или с голой жопой? — Он сплюнул в сердцах себе под ноги. — Идиот! Правду в народе говорят, что лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Нашел на свою голову…» Григорий остановился и вдруг неожиданно улыбнулся.

— Нет, слава Богу, не на свою, — громко произнес он, подняв вверх указательный палец. — Моя, к счастью, цела. Пока цела, — добавил он, — оглядываясь на дом Серафимы Ивановны. — А вот с бабкой как бы чего не случилось…

* * *

Среди всей алькиной родни Виктор был единственным, с кем она могла оставаться сама собой. Ей не нужно было играть роль, так как брат всегда понимал ее, во всяком случае, так ей казалось. С ним можно было разговаривать на любую тему, не особенно стесняясь в выражениях и не опасаясь, что в какой-то момент Виктор просто перестанет ее слушать. Иногда он грешил назидательностью и пытался ее учить, но к этому Алька была в меру терпима, понимая, что в противном случае может нарваться на конфликт.

— А вот и я, — приветствовала она брата, который вышел ей навстречу. — Не рано?

— Проходи, как раз вовремя. Сейчас будем ужинать.

Алька задрала голову и оглядела дом. Это был добротный кирпичный коттедж, выстроенный по современному проекту, что бесспорно указывало на уровень достатка хозяина. Перед домом был разбит цветник, в середине которого выделялась альпийская горка с маленьким водопадом, низвергавшимся в овальный пруд такого же карликового размера, в котором плавали лилии. На фасаде, рядом с окнами второго этажа торчала спутниковая антенна. Еще одна возвышалась над крышей, крытой настоящей глиняной черепицей.

— Солидный домишко, — с придыханием в голосе отметила Алька. — Вот можешь же, когда хочешь. Даже ландшафтик и тот продумал.

— Это не одного дня работа, — скромно ответил Виктор.

— Почти шесть лет строил: кирпичик к кирпичику, гвоздик к гвоздику. Все до копеечки сюда. Ничего себе. А ландшафтик, как ты выражаешься, жена своими руками организовала. В Польшу моталась за растениями и не только. У нас тут, как видишь, не изобилие. Иную мелочь чтобы купить, приходится ехать за тридевять земель. Я и сам за строительными материалами к соседям ездил. Считай, двое суток без сна, все на нервах. А теперь вот плоды пожинаю. Дом для человека — это главное.

Стол был накрыт на веранде. Наталья, Жена Виктора, уже заканчивала сервировку. Рядом крутился племянник, которого она в последний раз видела двухлетним румяным карапузом. После вручения подарков и обмена любезностями сели ужинать.

Виктор начал расспрашивать Альку, как проходит практика. Ему обязательно нужно было знать, все ли у нее в порядке и довольно ли ею руководство.

— Дай ты ей поесть, — шутливо одернула его жена. — Потом поговорите.

— Скукотища там, — рассказывала Алька. — Сижу, целый день бумажки перебираю, разбираюсь с жалобами разных полоумных старух и тихо схожу с ума.

— Надо же кому-то и эту работу делать.

— Надо, — без энтузиазма согласилась она. — Правда, иной раз бывает весело. Читаю и дохну от смеха. Есть у вас тут юмористы… А вообще, конечно, скука смертная.

— Говорят, тебя в ресторане с Вадимом Островским видели вчера, — как бы между прочим обронил Виктор, с преувеличенным интересом разглядывая что-то у себя в тарелке.

Гостья отложила вилку, вытерла краем салфетки губы и, откинувшись на спинку, бросила на брата взгляд, полный иронии.

— И что с того? — спросила она. — Зашли поужинать. Я уже взрослая девочка. С кем хочу, с тем и ужинаю.

— Так-то оно так, — смутился Виктор.

— В чем же тогда дело? — уже начала заводиться Алька, не любившая подобных разговоров. — Вадим, между прочим, не какой-нибудь проходимец, а целый капитан милиции, следователь уголовного розыска и вообще довольно приятный человек, с которым можно поговорить на разные темы.

— Ну, не ершись, — попробовал успокоить ее брат. — Я против Вадима ничего не имею. Просто хотел попросить, чтобы ты была осмотрительнее, что ли. Не надо было прыгать к нему в машину.

— А то я дурочка, по-твоему, — разозлилась девушка.

— Я этого не говорил.

— Не говорил, но намекал.

— И не намекал, — в свою очередь повысил голос Виктор.

— Ты должна понимать, что я несу за тебя ответственность перед твоими родителями.

— Я и сама могу ее нести, мне уже можно, — парировала она.

— Ну, будет вам, — вмешалась в разговор Наталья. — В кои то веки собрались за одним столом и уже ругаетесь.

— Хорошо, — Виктор поднял обе руки в знак примирения. — Конечно, никто тебе указывать не будет.

— И права не имеет! — вставила она.

— И права не имеет… — согласился он. — Но и давать поводы для пустых разговоров тоже не стоит.

Алька даже задохнулась от возмущения.

— Я не виновата, что у вас тут так принято. Хотя я понимаю, что городишко маленький, провинциальный, и нравы царят провинциальные. Людям, как видно, не хватает развлечений, вот они себя сплетнями и развлекают. Не пора ли как-то пересмотреть свой образ жизни и для начала перестать совать нос в чужие дела?

— Давайте не будем превращать вечер в дискуссию о нра-вах, — снова попыталась загасить спор жена Виктора. — Алевтина уже не школьница и сама разберется, как ей быть. И к тому же она здесь жить не собирается.

— Зато мы здесь живем, — отрезал Виктор, — и мне не безразлично, что говорят о моей сестре.

После ужина Виктор и Алевтина вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

— Ладно, Вить, ты не злись, — сказала Алька, вытаскивая тонкую, как соломина, сигарету. — Погорячились мы. Бывает…

— Я и не злюсь, — улыбнулся он, искоса глядя на сестру.

— Кстати, я ведь хотела тебя о Вадиме спросить…

— Спрашивай, — откликнулся он.

Алька запнулась. Только сейчас она поняла, что и сама толком не знает, о чем спрашивать.

— Ну, как он вообще?

— Мужик-то он неплохой, — после некоторого раздумья, начал Виктор, — только, как бы это сказать…

— Говори как есть, — потребовала Алька, по-своему истолковав замешательство брата.

— Понимаешь, нравится ему женский пол.

— То есть, бабник, — закончила она за него.

Виктор поморщился. Определение ему явно не нравилось.

— Не то чтобы бабник, просто часто увлекается, — Виктор присел на скамейку. — А тебе это зачем? Уж не влюбилась ли в него?

— Скажешь тоже, — отмахнулась она. — Вижу, клинья подбивает, вот и решила разузнать, с кем дело имею. Вы ж с ним вроде как друзья?

— Скорее, приятели, — уточнил Виктор. — Я его с самого детства знаю: росли вместе, за одними девчонками бегали. Особенной дружбы между нами никогда не было. Я после школы на ПГС поступил в политехнический, а он годик поработал и в армию. Служил в десантуре. Ну, об этом он уже тебе, наверно, рассказал.

— Было дело, — подтвердила Алька.

— Любит про армию рассказывать. На юрфак он пошел по направлению местного управления МВД. Тогда это непросто было, но его папаша очень постарался. Отец-то у него в свое время тут в исполкоме работал, в отделе капитального строительства. Начальник. Уважаемый человек. Мне, кстати, тоже помог, за что ему большое спасибо.

— Да, вот еще, — оживилась Алька, — помнишь, ты мне про убийство старика-партизана рассказывал?

— Помню, — насторожился Виктор.

— Я тут узнала, что он интервью давал накануне 9 Мая.

— И что с того?

— А то, что не все, что он рассказал, вошло в статью, в том числе и про Апостолов.

— А тебе-то что? Это тебе Островский задание дал? — с недовольством в голосе спросил Виктор.

— Нет, что ты. Он блюдет тайну следствия, и из него слова лишнего не вытащишь. Это моя инициатива. Вадим ничего не знает.

— Не знает, так узнает. Думаешь, Островский эту нитку не дернул? Наверняка уже все проверил и перепроверил. Недаром он у начальства на хорошем счету. Его обычно на самые серьезные дела ставят, умеет, тут ничего не скажешь. Мозги на месте. Я слышал, что еще ни разу не накосячил. Но тут, насколько мне известно, у него с этим делом затык. Гриша ему тоже удружил, ляпнул зачем-то о своих подозрениях, а старика взяли, да и порешили. Вот начальство его и прессует, а у Островского самолюбие играет.

— Догадываюсь, — улыбнулась Алька.

— Ты бы в эти дела нос не совала. Убийца-то на свободе пока. И кто знает, что у него там в голове.

— Это точно, — впервые за все время их разговора согласилась она. — Однако это поинтереснее будет, чем жалобы стариковские разбирать в исполкоме. Вот настоящая практика.

— Послушай моего совета, не лезь. Как-нибудь без тебя разберутся.

— Я и не лезу, — зло бросила Алька. — Наблюдаю со стороны и делаю выводы. А, кроме того, может, мне помочь Вадиму хочется.

На улицу выглянула жена Виктора.

— Идите чай пить, — позвала она. — Что вы там секретничаете?

— Алевтина местными нравами интересуется, — с улыбкой пояс-нил Виктор. — Надо помочь человеку.

— Нравы у нас простые, — заметила Наталья. — Не то, что в столице. Там своя психология, а здесь своя.

За чаем Виктор спросил, правда ли, что она пообещала написать портрет Григория.

— Правда, — подтвердила Алька. — Хочет, чтобы я изобразила его шляхтичем.

— Бери выше. Не просто шляхтичем, а самим князем. Он тебе верно репродукцию с портрета Доминика показывал?

— Показывал, — призналась она.

— У него с ним мистическая связь, — давясь от смеха, пояснил Виктор. — После того, как его в тоннеле присыпало, он помешался на Радзивиллах и особенно на этом Доминике. Втемяшилось ему в голову, что якобы и в нем есть кровь князей. Бред, конечно. А то мы своей родословной не знаем.

— Как глубоко? — поинтересовалась Алька, которой самой было интересно услышать что-нибудь новенькое о своих предках.

— Как глубоко знаем? — переспросил Виктор.

— Ага.

— До прадедов — точно, а что и кто до них — неизвестно.

— Ну, вот видишь!

— Что видишь? Слухи одни и сплетни, а документов нет. Гриша вон все архивы уже перерыл и даже до Ватикана добрался. Не знаю, что ему там ответили, только смешно все это. Неужели он думает, что Радзивиллы признают его?

— Признают, не признают — это еще неизвестно, а то, что он хочет докопаться до истины — хорошо.

— Он уже докопался, — произнес Виктор с иронией в голосе. — Еле спасли копателя. Повезло ему, что рядом люди были.

— Между прочим, — вспомнила Алька, — я тут в интернете про этого Доминика почитала. Интересная личность.

— Интересная, — согласился Виктор. — Мало таких у нас.

— Это почему?

— Так сложилось, да и не всем это нужно. На других примерах воспитаны.

— На каких?

— Вот возьмем, например, Суворова, — продолжал он, поглядывая на часы. — Музей вон в Кобрине, честь да почет. А знаешь ли ты, чем Александр Васильевич отличился?

— Через Альпы перешел, — вспомнила Алька школьный курс истории.

— Перешел, но до этого дел тут натворил.

— Где тут?

— В Беларуси.

— Расскажи, — потребовала она.

— Извини, не сегодня. Мне завтра в шесть надо быть на объекте.

* * *

Обыск в доме Франца Куцего, как и предполагал Островский, ничего не дал, если, конечно, не считать результатом обнаруженный на чердаке ржавый пистолет ТТ в нерабочем состоянии, судя по всему, пролежавший там не один десяток лет.

«А ведь почерк-то знакомый, — думал Вадим, далеко за полночь сидя у себя в кабинете перед открытым делом Куцего. — Удар характерный. Точно так же был убит старик Юркевский. Сразу видно — одна рука. Значит, кто-то убирает свидетелей и не факт еще, что этот — последний. Теперь начальство с меня не слезет, пока я не приволоку им на веревке убийцу. Душу вынут. Да и отпуск накрылся медным тазом. — Он раскурил последнюю сигарету, чувствуя, как накатывает досада. — Пора, наверно, дернуть нашего шептуна. Не надо было давать ему пустых обещаний, пока не разобрался, что он там выторговывал. Интересно, зачем он приходил к Францу накануне покушения? Какие у них там могут быть дела? Темнит Гриша что-то, определенно темнит. Переменился вдруг, стал говорить загадками, в Минск зачем-то мотался… Не дожал я его тогда, а теперь это будет сложнее сделать. Однако выхода нет, надо как-то попытаться его осторожно расколоть, бережно, без лишнего нажима, чтобы у него в голове снова что-нибудь не перемкнуло. Если он не заговорит, придется мне упираться еще черт знает сколько времени. Завтра — Вадим посмотрел на часы, — нет, уже сегодня, — поправил он себя, — эти два дела объединят в одно, и у меня на руках вместе с трупом окажется невменяемый пострадавший, который, если и заговорит, то неизвестно еще что скажет. Как тут не крути, а Григорий, получается, — моя единственная зацепка. Мой единственный и самый главный шанс».

Он встал и прошелся от стола к окну и обратно.

А что если попросить Виктора, чтобы он с ним переговорил, объяснил этому чудаку, что дело серьезное и лучше бы ему проявить инициативу и добровольно помочь следствию. Виктор — мужик крепкий, правильный, осторожный. Ему долго объяснять не придется. Как только почует, куда все клонится, сразу же смекнет, что лучше тихонько это дело разрулить, без лишней огласки. Зачем им в семье такая история?

Вадим закрыл окно, предварительно метнув в ночь окурок, погасил лампу и уже собирался выйти из кабинета, как вдруг остановился на пороге пораженный догадкой. Как же это я сразу не догадался. Он хлопнул себя ладонью по лбу. Ведь все ж одно к одному, все факты как на ладони передо мной, а я тут мечусь в раздумьях.

37

5 июня 1942 г. Лесная дорога в 30 км от Несвижа

— Ну вот, дружище, а вы переживали, все складывается, как нельзя лучше, — высказал свое мнение по дороге домой Штольберг, — через два дня посылка будет доставлена вашей тетушке Герде под Мюнхен. Останется только дождаться окончания войны и начать жить в свое удовольствие. Вы пригласите меня в гости похвастаться удачными капиталовложениями или просто погреть кости у камина, вспоминая все эти наши несвижские приключения?

— Тетушке Грете, — уточнил Гетлинг. — А не рановато ли нам делить шкуру неубитого медведя? В целом Лотар был доволен организацией мероприятия. Офицеры благополучно загрузили свои ящики на борт транспортника, проводили его взглядом, подождав пока самолет не превратился в маленькую точку над горизонтом, завели «Опель» и поспешили домой. Оставалось совсем чуть-чуть: преодолеть вот этот лес, потом километров десять по открытой местности, потом браму со шлагбаумом на въезде в город… ну а потом пару дней обождать того момента, когда посылка окажется у адресата. «Вот тогда действительно можно вздохнуть спокойно. В принципе все замечательно, но пока расслабляться не стоит», — подумал Гетлинг и в ту же секунду краем глаза заметил подозрительное шевеление по правую сторону дороги.

— Огонь, — скомандовал своим бойцам Тычко.

— На пол, — заорал Гетлинг. Он быстро пригнул голову к рулю и схватив сидящего рядом Эриха за затылок стукнул лбом о переднюю панель. Пуля просвистела над головами офицеров, высадив окна в обеих передних дверях автомобиля. Следом, слившись в один, прозвучали еще два выстрела. Лотар крутанул руль влево, и через несколько десятков метров, поломав бампером несколько молодых деревцев, остановил «Опель» в мелком редколесье. Он успел крикнуть Штольбергу, чтобы тот притворился убитым, а сам, отворив дверь и прихватив с собой пистолет, выскочил наружу и, как волк, на четвереньках, короткими перебежками скрылся в лесу. Через несколько минут, дав небольшой круг по лесу, Гетлинг уже держал на мушке спины трех тихо подступавших к автомобилю мужиков. Расстояние между Гетлингом и партизанами сократилось гораздо быстрей, нежели между последними и «Опелем». Два выстрела, уложивших замертво по бокам Тычко его подчиненных, окрик «Хенде хох!», заставивший старшину откинуть в сторону свою трехлинейку, поднять и сложить за головой дрожащие руки, отказ мочевого сфинктера — все эти обстоятельства в доли секунды заставили Антона осознать, к чему приводит неисполнение приказа и в какое дерьмо он вляпался.

Гетлинг подошел ближе, приставил теплый ствол к бритому затылку старшины, расстегнул кобуру на ремне, достал оттуда его любимый пистолет «ТТ», отсоединил обойму и выкинул ее в кусты. Затем, ударив пленника сзади по ногам, он заставил его опуститься на колени. Лишь только после этого Лотар обошел старшину спереди и внимательно его рассмотрел, продолжая держать на мушке.

В тот же миг из автомобиля появился Штольберг. Он подобрал партизанские винтовки, разрядил и закинул их в кусты, подошел к Тычко и быстро обшарил его карманы. Ничего полезного найти не удалось; кисет с махорокой, фотография какой-то деревенской бабы, спички, перочинный нож, дополнительная обойма к пистолету и никаких подтверждающих личность документов.

— Весьма вам признателен, гаупштурмфюрер, вы опять спасли мне жизнь, — поблагодарил Гетлинга Эрих.

— Пустяки, — отмахнулся Гетлинг, — что будем с ним делать?

— По-моему, вы сами уже ответили на этот вопрос, оставив его в живых, — буркнул Штольберг, — вербовать, что же еще. — Жить хочешь? — по-русски обратился он к стоящему на коленях старшине.

— Кто ж не хочет, — пробормотал Тычко.

— Партизан? — перейдя на издевательски любезный тон, поинтересовался Штольберг, стягивая ноги стоящего на коленях старшины ремнем, снятым с убитого мужика, — как зовут?

— Адам Ковальчик, — подтвердив свою причастность к партизанскому движению утвердительными кивками головой, соврал Тычко.

— Поляк, значит, — цокнув языком, обронил Штольберг и тоже покачал головой в знак согласия.

— Поляк, поляк, — не смейте сомневаться, щерясь в заискивающей улыбке, подтвердил Антон.

— Ладно, вы тут без меня разбирайтесь, — прервал допрос Гетлинг, — пойду, посмотрю, что с «Опелем». Похоже на то, что эти скоты вдобавок прострелили нам переднее колесо. Справитесь без меня?

— Не сомневайтесь, гауптштурмфюрер, — разведя руки в театральном жесте, прищурившись и склонив в бок голову, ответил Штольберг. Он исподлобья посмотрел на старшину и, перейдя на русский, продолжил свои вопросы. — А вы молодец, быстро взяли себя в руки, я всегда считал, что если человек обмочил себе штаны, то он морально деморализован и не склонен к вранью. Но вы пытаетесь меня обмануть. Впрочем, если бы вы не описались, я бы поверил вашим словам еще меньше. Вы меня понимаете?

— Не совсем, — вообще ничего не разобрав из слов Штоль-берга, ответил Тычко. Еще несколько минут назад, когда он понял, что проживет чуточку больше своих убитых товарищей, старшина начал подумывать о возможности вырваться из плена. Дотянуться до винтовки, нанести удар сначала одному немцу, потом другому — авось и пронесет?.. Но сейчас, поняв, в зубы каких волкодавов он угодил, был полностью подавлен и лишен любой возможности к активным действиям. Особенно нервировали галантный тон и вопросы этого гауптмана с интеллигентной мордой. Тычко абсолютно не понимал, куда тот клонит, но то, что он не поверил его словам, было ясно как божий день.

— Вы плохо понимаете мою русскую речь или то, что я сказал? — поинтересовался Эрих.

— То, что вы сказали, — ответил Тычко.

— Вы никакой не поляк, — объяснил Штольберг, — будь вы им, то данной ситуации говорили бы на польском языке, потому что вы слабый человек — пятно на ваших галифе яркое тому свидетельство, а у вас даже нет польского акцента. Будь вы человеком сильным… Ладно, у меня нет времени преподавать вам психоанализ. Вы можете назваться хоть Германом Герингом, это ничего не меняет. Сейчас вы напишете бумагу о сотрудничестве с абвером. Я принесу из машины бумагу и ручку, и мы продолжим. Надеюсь, вы не будете совершать глупостей? Антон кивнул: из ситуации, в которую он попал, другого выхода, похоже, не было, разве — пустить себе пулю в лоб после того, как немцы уедут.

— Гетлинг, что в таких случаях пишут твои полицаи? — подойдя к машине, спросил товарища Эрих.

— Да пусть что хочет, пишет, — отмахнулся Лотар, осматривая повреждения на «Опеле», — придумайте сами что-нибудь. Главное пусть подпись и число поставит.

— Подписи и числа маловато будет, — на миг задумался Штольберг. Через секунду в голове у гауптштурмфюрера возникла идея. Он взял из машины фотоаппарат, и попросил Гетлинга, когда он закончит разбираться с авто, подойти к месту допроса. Лотар утвердительно кивнул, и что-то пробормотал себе под нос, мол, стоит поторапливаться.

— Пиши, — приказал Штольберг, протягивая Тычко положенный на папку из гладкой кожи лист бумаги и ручку, — я, Адам, как тебя там дальше… Ковальчик… даю согласие на сотрудничество с немецкой контрразведкой… число… подпись. Молодец, хорошо написал, — пробежав глазами по тексту, похвалил пленника Эрих. Он сложил бумагу вчетверо и спрятал себе в карман. — Гауптштурмфюрер, будьте любезны подойти на минуту, — позвал товарища Штольберг и развязал Антону ноги. — А теперь, дружеское фото на память!

Гетлинг, которому ничего не нужно было объяснять, подвел Тычко к убитым партизанам, заставил его поставить ногу на голову одного из из них, по-братски обнял старшину и расплылся в улыбке перед объективом. — Эй, партизан, лехельн[8], — Гетлинг толкнул Тычко в бок и жестом, растянув пальцами губы на своем лице, призвал его улыбнуться. Антон скривился в тоскливой гримасе.

— Так, теперь еще один ракурс, — Эрих привалил труп убитого мужика к сосне. Разрядил пистолет Гетлинга, вложил его в руку Тычко, и, зайдя сзади, попросил его попозировать над трупом, имитируя расстрел. Антон навел пистолет на своего убитого товарища.

— Эй, не туда целишь, — послышался сзади совет Штоль-берга, — выше бери. В голову. Так, еще разок, нох айн маль, — защелкал затвором камеры Штольберг, — гут, хорошо! Эрих забрал у Тычко питолет, вставил в него обойму и вер-нул Гетлингу.

— Вы уверены, что действительно, все хорошо. Фотографии выйдут? А то мне кажется, что света маловато, — засомневался Гетлинг. — Ладно, заканчивайте, я вам больше не нужен. С машиной все в порядке, если не считать двух выбитых боковых стекол и незначительных царапин на кузове.

— Не волнуйтесь, — убедительно ответил Эрих. — Лейка — самый лучший в мире фотоаппарат. Да и я фотограф хоть куда.

«А вот это уже полный конец», — обреченно понурив голову, осознал все старшина.

— Да-да, — будто читая его мысли, подтвердил Штольберг, — я надеюсь вы понимаете, что теперь, если что-нибудь пойдет не так, то вот это «дружеское» и «расстрельное» фото будет висеть на всех заборах Несвижа. Долго ли вы сами после этого будете в неповешенном состоянии? Я правильно выразился?

— Смысл ясен, — поняв, что теперь ему уже точно не отвертеться, согласился с доводами Антон. Что вас интересует?

— Аллее. Все интересует, — развел руками Штольберг, — и давайте поторопитесь, у нас не так много времени. Кайтесь.

— Слушайте…

Минут через пятнадцать Антон закончил свой рассказ. Штольберг убрал в карман записную книжку, в которой он делал пометки, Гетлинг тем временем задним ходом подогнал к месту допроса «Опель».

— Надо бы поторапливаться, — посмотрев на часы, сказал Лотар, — с минуты на минуту на выстрелы может подоспеть помощь.

— Не тревожьтесь, Гетлинг, никакой помощи не будет, — успокоил его Штольберг, — мне наш новый друг уже предостаточно рассказал. Партизан поблизости нет, и в будущем, когда и где они появятся, мы будем знать в числе первых.

Не так ли, Адам? — Штольберг любезно похлопал Тычко по плечу. Тот в знак согласия кивнул, будто уже понимал немецкую речь. — Вот и хорошо, — подбодрил партизана Штольберг. — Ферштеен? Йа?

— Йа. Фернштеен, — улыбаясь, затряс головой Тычко.

— Заканчивайте с ним, гаптштурмфюрер. Я за руль, — попросил Штольберг. Гетлинг навел пистолет на старшину и, нажав на спусковой крючок, отстрелил ему правое ухо. Тычко схватился за голову и, заорав от боли, волчком завертелся на земле.

— Зачем так жестоко, — поинтересовался Штольберг у усевшегося рядом с ним Лотара, — неужели нельзя было его просто царапнуть пулей по предплечью?

— Да, нервы никуда не годные, — ответил Гетлинг, — с отстреленным ухом его легенда для партизанского отряда будет выглядеть правдоподобней. Пусть придумывает, чего хочет. Поехали быстрей отсюда. Лучше расскажите, что интересного успел сообщить ваш агент, как его… Адам Ковальчик?.. какой способ связи с ним вы придумали, ну и другие детали…

— Он теперь ваш агент, держите, — протягивая Гетлингу подписанную старшиной бумагу, ответил Штольберг. — Охота на партизан — это по вашей части. У меня как у коменданта города полно своих забот. На связь он будет выходить на южном выезде из города, в местечке Альба. Там у лесопарка крест католический установлен. Под ним тайник, из которого вы будете получать оперативную информацию, и отдавать распоряжения. Фотографии я вам сделаю завтра. Подошьете к делу. А теперь о главном, господин Гетлинг: завтра на рассвете партизаны планируют нападение на деревню Липки, так что я вам не завидую, придется побегать, похоже у вас сегодня будет бессонная ночь на подготовку контрмер…

Уже начало темнеть. «Опель-Адмирал» тихо шуршал колесами по самой длинной улице Несвижа Ленинской. Штольберг свернул налево на улицу своего соотечественника Карла Маркса и остановился рядом со своим домом. Не глуша мотор, он вышел из машины и забрал с заднего сидения фотоаппарат. Угрюмый Гетлинг пересел за руль.

— Желаю вам удачи, гаупшпурмфюрер, — произнес Эрих, — и, еще раз спасибо вам. Да, и не забудьте к утру вернуть машину Штраубе. Хайль Гитлер!

— Хайль! — ответил Гетлинг и, взвизгнув покрышками, рванул в сторону комендатуры.

Пожалуй, стоит перекусить, а потом проявить пленку, подумал Штольберг. Хоть лень, и глаза слипаются, но так хочется взглянуть, что же там вышло. Особенно на тот кадр, где мы с Генрихом прыгаем с моста. Пусть даже и в негативном изображении.

38

4 июля, наши дни. Несвиж

С самого утра Григория терзали какие-то неприятные предчувствия, поэтому он совсем не удивился, когда увидел на пороге своего дома Вадима Островского. Тот не стал звонить у калитки, а прошел через сад Серафимы Ивановны.

— Что это ты огородами крадешься? — удивился Григорий. Вот кого ему сегодня совсем не хотелось видеть, так это следователя. Он понимал, что не по-приятельски тот пришел к нему в половине девятого утра, а по делу, от одной мысли о котором портилось настроение. — Сейчас начнет меня колоть, — думал Гриша, испод-тишка рассматривая помятое, несвежее лицо милиционера. — Не спал видно, анализировал… Послушаю, что он там раскопал, может, дело скажет, а, может, и нет. В любом случае теперь с ним придется общаться. Наверняка дело Франца к убийству Юркевского уже пристегнули. Больно уж удар характерный, решили. Логики хреновы…

— Извини, просто не хотелось глаза соседям мозолить, — ответил Вадим, присаживаясь на ступеньку. — Поговорить надо, Гриша, — продолжал он, глядя куда-то вдаль поверх забора. — Серьезно поговорить, обстоятельно. А главное — откровенно. Понимаешь?

— Понимаю. В дом пойдем или здесь будем?

— Ты смотри сам, как тебе удобно. Я бы тут поговорил, на свежем воздухе. В последнее время из-за работы света белого не вижу. Вчера вот до двух часов ночи у себя проторчал.

— Решал, как меня прищучить? — с усмешкой спросил Григорий, присаживаясь рядом.

— Послушай, — вмиг посерьезнел Островский, — ты свою иронию засунь себе в задницу. Я ведь к тебе неформально пришел, без протоколов и повесток решил пока обойтись. Так что и ты уж, будь добр, прояви человеколюбие.

— Ладно, не дави, — буркнул Григорий. — Говори, чего надо. Только без предысторий и параграфов.

— Вот и хорошо, — согласился Островский. — Вижу, ты меня правильно понял. А раз понял, то скажи, пожалуйста, ты зачем позавчера к Францу приходил?

— Просто так, по-приятельски.

— Врешь, Гриша. Франц тебе не приятель. Ты ж не пьешь, так что друг из тебя никакой. Приходил ты к нему не просто так, а по делу, о котором не хочешь мне говорить. И понимать ты, как я вижу, не хочешь, что дело ваше уже стало уголовным и скоро придется отвечать на мои вопросы совсем в другой обстановке.

— Да какое оно уголовное? — заволновался Григорий, вскакивая на ноги. — Это для тебя оно уголовное, а для нас самое обычное, житейское. Франц хотел с выпивкой завязать, с тем ко мне и обратился, мол, помоги по старой дружбе. Денег у него не было, чтобы заплатить. Да я бы и не взял. Решил, помогу так. Для этого и ходил вечером к нему.

Островский улыбнулся.

— Это ты, Гриша, хорошо придумал, — начал он, уже понимая, что весь его первоначальный план разговора начинает рушиться. — Ты ж у нас знахарь известный по этой части. Ничего на скажешь… Только мне твоя версия кажется неправдоподобной.

— Это твои проблемы, — буркнул Григорий, снова садясь рядом.

— Хорошо, — решил зайти с другого конца Островский, — скажи, а что за вещицу приносил тебе Франц неделей раньше?

— Какую вещицу? — вполне натурально удивился Гриша.

— Это я тебя спрашиваю — какую.

Наверняка Алька проболталась, подумал Григорий. Только вот что она ему рассказала? Все? Или не все? Теперь нет смысла запираться, надо как-то обыграть ситуацию, представить ее в ином свете, сместить акценты. Франц, даже если заговорит, точно не расколется. Не в его это интересах.

Островский ждал, вертя в руках сигаретную пачку. Ему показалось, что его собеседник озадачен вопросом и сейчас лихорадочно обдумывает, какой информацией он располагает и от кого ее получил.

— Было дело, — нехотя начал Григорий, все еще не зная, как повести дальше разговор, — приносил он мне какой-то черепок и просил посмотреть. Алевтина еще тогда присутствовала, — на всякий случай уточнил он, чтобы вывести Островского на разговор о свидетельнице. — Собственно, ничего примечательного. Он и раньше ко мне обращался со всяким мусором, который находил. Ты ж знаешь, что Франц одно время кладоискательством увлекался.

— Серьезно увлекался, — заметил Вадим.

— А кто тут через это не прошел, — оживился собеседник. — Ты же сам мне рассказывал, что и тебя сия чаша не миновала. Кроме того…

— Не миновала, только мы сейчас не об этом, — оборвал его Островский. — Мы сейчас говорим об убийстве человека и о покушении на убийство. И только это меня интересует, а ты мне тут зубы заговариваешь. Между прочим, тем самым препятствуя расследованию. За такие вещи и статья предусмотрена, уголовная.

— Не надо меня пугать, — насупился Григорий. — Ты спросил, а я ответил. Не за тем ли ты пришел?

— Я пришел, чтобы услышать от тебя правду! — возвысил голос Вадим. — А вместо этого слушаю неизвестно что.

«Нет, пожалуй, так просто он от меня не отстанет, — размышлял Григорий, сидя на ступеньках своего дома рядом с Островским. — Может, оно и к лучшему. Камень-то утрачен, и найти его мне одному не под силу. Пусть уж милиция поработает, а потом я сумею убедить Вадима дать мне его на денек. Чем не план? Надо воспользоваться ситуацией. Лучше такой союзник, чем никакого».

— Черепок этот, как я думаю, очень интересный артефакт, вещь редкая и необычная для наших мест. Вот я и решил выкупить ее у Франца. Ты же знаешь, что я разными древностями интересуюсь. А он уперся, мол, не продам, не проси. Вот об этом мы с ним в тот вечер и говорили.

— Постой, — вдруг подскочил Островский, хватая Григория за руку, — черепок или камень?

— Скорее, камень, — ответил Григорий, глядя себе под ноги.

— Мне нужно его полное описание. Сможешь сделать?

— У меня фотография есть, — после некоторого колебания признался Григорий. — Успел тайком от Франца щелкнуть телефоном. Снимок, конечно, не очень, но впечатление составить можно.

* * *

Исчезновение одного из пациентов в местной клинической больнице обнаружилось только рано утром, когда дежурная медсестра пришла делать ему укол. Шум решили не поднимать, тем более тут же выяснилось, что сбежавший находится в своем номере в гостинице. После недолгих переговоров по телефону беглый пациент без каких-либо условий со своей стороны согласился написать расписку в том, что претензий к лечебному учреждению не имеет и покинул его по собственной воле вопреки предписаниям лечащего врача. Этим пациентом был ни кто иной, как пан Бронивецкий, доставленный накануне в кардиологическое отделение с симптомами сердечной недостаточности и уже спустя два часа вырвавшийся из-под капельницы с требованием отпустить его немедленно, несмотря на тяжесть диагноза и незаконченный курс процедур. Все же, на всякий случай главврач, оставаясь верным своим профессиональным принципам, послал в гостиницу одну из медсестер, чтобы сделать беглецу укол, передать лекарства и заодно оценить состояние больного. Медсестра исполнила все в точности и по возвращении сообщила, что больной пребывает в невероятном возбуждении, однако тревожных признаков не подает.

Приняв укол и выслушав медицинские предписания, пан Бронивецкий выпроводил медсестру за дверь, после чего принял душ, побрился и позвонил Григорию, не обратив внимания на то, что время для звонков было еще слишком ранним.

— Рад вас слышать, — бодро приветствовал его Гриша, который уже час как не спал, размышляя об известных событиях. — Как ваше здоровье? — участливо спросил он.

— Слава Богу, хорошо, — сухо ответил Ежи, спеша начать важный для него разговор. — Дзенькую бардзо. Мне уже лучше.

— Сегодня собирался навестить вас в больнице. Когда это лучше сделать?

— Нет, нет, не стоит, — запротестовал Ежи. — Это лишнее. Дело в том, что я у себя в гостинице. Да, да, утром выписали по моему требованию.

Далее, поддавшись вдруг охватившему его предчувствию успеха, пан Бронивецкий четко и лаконично изложил свою просьбу, не забыв вставить несколько слов о тяжком бремени обстоятельств, неожиданно свалившихся на его несчастную го-лову вдали от дома.

«Как бы эти обстоятельства не приобрели форму молотка», — подумал на другом конце провода Григорий, снова вернувшийся к своим на время оставленным подозрениям.

— Что ж, — сказал он, выдержав паузу, — заходите. Сумма, конечно, немаленькая, но я готов помочь своему польскому другу, который столько сделал для меня.

Обрадованный успехом, пан Бронивецкий принялся горячо благодарить Григория, пересыпая речь превосходными эпитетами.

— Мне кажется, — мягко прервал его собеседник, — вам не стоит сейчас так волноваться. Приходите, я буду дома.

* * *

Едва дождавшись обеденного перерыва, Алька позвонила журналистке Кате. Та долго не брала трубку.

«Не случилось бы с ней чего», — думала Алька, кусая от волнения губы. Она уже знала о покушении на Франца Куцего со слов одной из сотрудниц отдела. История подробно обсуждалась в курилке.

Наконец в трубке послышался бодрый голос журналистки.

— Привет! — обрадовалась Алька. — Что там с моей просьбой?

— Все готово, — ответила Катя. — Можем встретиться после работы, часиков в шесть.

— Отлично!

После шести ей надо было идти к Григорию, с которым она договорилась накануне. Искусство требовало жертв. Он должен был позировать ей для портрета. «Ничего, — подумала она, — подождет». Честно говоря, Алька уже жалела, что вызвалась писать этот портрет. Ей было жаль времени и себя, тем более теперь, когда все ее мысли были поглощены Вадимом и этой загадочной историей с убийством, которую она рассматривала как увлекательное приключение, достойное ее непосредственного участия.

— Вот, — сказала Катя, когда они встретились несколько часов спустя все на той же скамейке, протягивая Альке четыре сложенных пополам листа, покрытых мелким бисером букв, — тут все.

— Спасибо! — выпалила Алька, разворачивая листы. — А у Островского все то же? — тут же спросила она, кинув на журналистку тревожный взгляд.

— Не совсем, — ответила та с улыбкой. — В этот раз я записала все подробно, не упустив ничего.

* * *

— Будем считать, что мы друг друга поняли, — сказал Островский, похлопав Григория по плечу. — Теперь к Францу, — решил он, глянув на часы. — Если тот в сознании, постараюсь убедить врача разрешить задать ему пару вопросов. Без его показаний слишком много неясностей.

— Считай, как хочешь, — откликнулся Гриша, довольный, что на этот раз разговор окончен в его пользу.

— Вечером еще раз заскочу к тебе. Часиков в восемь, а?

— Это зачем? — насторожился, расслабившийся было Григорий. — Мы же вроде обо всем уже поговорили.

— Нет, Гриша, — покачал головой Островский, — мы только начали разговор, а когда мы его закончим, решать буду я.

— Как хочешь, но сегодня вечером я не могу, — заупрямился собеседник.

— Это почему?

— По кочану, — огрызнулся Григорий. — Встреча у меня. Важная.

— А когда освободишься? — настаивал Вадим, мысленно пытавшийся определить причину резкой перемены настроения собеседника.

— Алевтина придет писать портрет. Мы еще раньше договорились. У нее практика скоро закончится, так что надо торопиться. Я вчера специально в Минск ездил, чтобы купить все необходимое. С ног сбился, пока все достал. Пришлось весь город облазить. У нее губа не дура.

«Так вот оно в чем дело, — подумал Вадим, едва сдержав улыбку. — А я-то уже версии строил…»

— Вон, какой список мне написала, — он достал из заднего кармана штанов листок и протянул его Островскому. — За такие деньги Пикассо можно было купить, подлинник, — пошутил он.

В мыслях Вадим был уже в больнице и потому, бросив рассеянный взгляд на бумажку в руке Григория, собирался уходить, как вдруг ему показалось, что где-то он уже видел похожий листок, только при других обстоятельствах.

— Дай-ка, — потребовал он.

Григорий протянул ему список.

— Так вот кто наш добрый самаритянин, — пробормотал Вадим, спрятав бумажку во внутренний карман пиджака на глазах у удивленного Григория. Ну, Алька-пулеметчица… Ничего не сказала ведь. Он вспомнил, как она подробно выспрашивала его об обстоятельствах дела Юркевского. Тоже мне мисс Марпл. Сказала бы сразу, так, может быть, и Франц бы сейчас был здоров, а не валялся в реанимации с проломленной головой. Детский сад…

Приехав в больницу, Островский покурил перед входом и, не заходя в палату, сразу прошел в кабинет главврача.

— Состояние стабильное, — сообщил тот. — Сейчас он в реанимации и разговаривать сможет едва ли, а вот дня через три — вполне, если, конечно, не будет осложнений. Травма все же тяжелая, черепно-мозговая. Мы вообще думали отправить его в Минск, так как наши условия, увы, не идеальные, но побоялись, так как больной явно нетранспортабелен.

— Скажите, доктор, — спросил Вадим, внимательно выслушав пояснения врача. — А это никак не отразится на его памяти?

Тот снисходительно улыбнулся.

— Видите ли, мозг — дело тонкое. Никогда нельзя быть пол-ностью уверенным, что все произойдет именно так, как мы предполагаем. Динамика следующих двух-трех суток покажет, на что мы можем рассчитывать. Вот так. А что касается памяти, то не возьмусь давать вам какие-то прогнозы. Мужик он крепкий, будем надеяться на лучшее.

Островский собирался задать еще пару вопросов, которые волновали его, но тут в коридоре послышался какой-то шум.

— Что там еще? — удивился главврач, направляясь к двери, ко-торая в тот же момент с силой распахнулась.

В комнату влетела медсестра. Рукав ее халата был в крови.

— Убили! — истошно заорала она, падая на руки главврача.

39

6 июня 1942 г. Несвиж

«Обязательные господа», — отметил про себя Генрих, бросив рано утром взгляд в окно. Чисто вымытый сверкающий хромированными деталями «Опель» стоял, как и положено, у калитки. Но что-то в облике машины было не так. Выйдя после завтрака на улицу и рассмотрев автомобиль вблизи, Генрих не досчитался стекол на передних дверях. «Похоже, что вчера на моих новых друзей кто-то неудачно поохотился», — пришел к выводу Генрих, найдя на полу несколько осколков стела, и не обнаружив пятен крови. К солнцезащитному козырьку была прикреплена записка от Гетлинга с сожалениями о маленьких технических нюансах, которые обещалось устранить к завтрашнему утру.

Генрих уселся за руль, завел двигатель и решил нанести визит вежливости Вагнеру. Хоть доктор и пообещал найтись сам, но справиться о его самочувствии, никогда не помешает. Вдруг, пока я тут исследую замок и прыгаю в воду с моста, он лежит бездыханный на кровати и уже смотрит стеклянными глазами в потолок?

Доктор не отзывался. Долго игнорируя настойчивый стук в дверь, он, наконец, отворил:

— Завтра, Генрих. Завтра. Сегодня я еще не достаточно здоров, — Вагнер попытался сфокусировать на госте глаза с огромными черными зрачками, чем-то напоминающие дула пистолетов в дрожащих руках алкоголика. Расстояние до его лица было достаточно мало, но Генриху показалось, что доктор смотрит куда-то мимо или даже сквозь него, абсолютно не видя, а лишь только чувствуя и распознавая его по голосу. Вагнер осторожно, будто проникая в другой неизвестный мир, просунул руку наружу, подобно слепцу, тихонько ощупал голову визитера, рассмеялся и опять исчез в своих апартаментах, провернув в замке ключ.

Гость поспешил удалиться. «А вы, доктор, оказывается еще и наркоман, — предположил он, — так недолго и с катушек съехать. Интересно, сколько кубов морфина циркулирует сейчас по вашим венам? Лишь бы вы не загнулись в ближайшие дни. От вас мертвого мне мало проку. Вот когда сделаем наши дела, я вам даже помогу быстрей убраться в ваши адские кущи. Если конечно к слову кущи применимо слово ад». Генрих вышел на улицу. В Фарном костеле напротив гостиницы шла служба, Генрих немного послушал доносящуюся изнутри органную музыку, потом сел за руль, завел машину и поехал к дому Штольберга. Интуиция подсказывала, что разыскивать гауптштурмфюрера следовало именно там, а не на его рабочем месте в здании комендатуры. Чутье не подвело. Эрих был дома, он занимался печатанием фотографий, постоянно чертыхаясь и отвлекаясь от занятия на докучливые телефонные звонки.

— Здравствуйте, дружище, проходите, присаживайтесь, — Эрих указал гостю на кресло. — Черт, нужно будет попросить связистов, чтобы удлинили шнур, и телефон можно было поставить в лабораторию. Уже целый час трезвонят с утра пораньше, то одно, то другое, никакого покоя. А вы как раз вовремя. Не желаете составить мне компанию в лаборатории? Я вчера проявил пленку и сейчас делаю снимки о наших приключениях на мосту. Судя по негативам, там будет несколько занимательных кадров.

— С удовольствием, — согласился Генрих, входя в лабораторию. — Эрих, расскажите, что случилось с машиной? Такое ощущение, что вас кто-то обстрелял. Боюсь, что доктор Вагнер отнюдь не порадуется данному обстоятельству. Он привык к комфорту, немного простужен и не захочет передвигаться на автомобиле с выбитыми стеклами.

— На засаду нарвались, — цокнув языком, недовольно скривился Штольберг. — Вы только представьте — в течение суток вы с Гетлингом дважды спасли мне жизнь.

Эрих заложил в рамку лист фотобумаги и легким щелчком откинул от объектива фотоувеличителя красное предохранительное стеклышко. Через несколько мгновений, окончив в уме отсчет, Штольберг вернул стеклышко назад, вынул из рамки бумагу и бросил ее в раствор с проявителем.

— Как это произошло? — поинтересовался Генрих, склонившись вместе с Эрихом над кюветой.

— Да все просто, — ответил комендант, — мы как раз возвращались с одного оперативного мероприятия, расслабились, уже начали думать, что вечер закончится без осложнений, и тут — на тебе! Спасибо Гетлингу, если бы он не почуял опасность и вовремя не пригнул мне голову к панели, вам бы пришлось отскребать мои мозги со стенок салона и печатать эти снимки в одиночестве… Опа! Ай да мы! Ай да молодцы! — обрадовался Штольберг прорисовавшемуся на фотобумаге изображению. Он вытащил снимок из проявителя, ополоснул его в растворе уксусной кислоты и кинул в ведро с водой на промывку.

— Да и правда, молодцы, — согласился Генрих, — и мы, и Гетлинг, снявший все это, и даже, черт возьми, партизаны, организовавшие нам весь этот кордебалет. Мне кажется, что прими вы участие в какой-нибудь фотовыставке под названием «Остановись, мгновение!», то непременно заняли бы первое место. Хотя, если быть честным, славу положено было бы разделить с Гетлингом.

— Сказать по правде, с Гетлингом и так уже достаточно по-делено, — туманно ответил Эрих, вспоминая о еврейском золоте. Штольберг поводил рукой в ведре с водой, достал оттуда снимок и еще раз внимательно рассмотрел его, как истинный художник, радуясь каждой детали. На снимке были изображены два немного смазанных голых туловища, касающихся босыми пятками поверхности воды. Казалось, что изображенные на снимке Эрих с Генрихом, будто Спасители, обладают способностью к хождению по воде. Облако пыли и падающие в воду пролеты моста на заднем плане, придавали снимку дополнительную динамику.

— Красота, — еще раз полюбовавшись отпечатком, подытожил Эрих и отправил его в фиксаж. — Вам сделать такой? — спросил он у Генриха.

— Лучше два, — ответил Генрих. — И о Гетлинге не забудьте, он тоже будет рад снимку.

— Как же мы Гетлинга забудем, — продолжил Штольберг, — никогда не забудем. Своих спасителей помнят всю жизнь. Он пригнул меня. Затем выстрел, машина в кювете, нехитрый обходной маневр. И вот уже охотник сам попадает в капкан.

Сейчас я вам покажу этого Робин Гуда, — Эрих протянул в увеличителе пленку и тут же вернул ее назад, — впрочем, еще дойдем до него. Нужно еще несколько снимков у руин моста сделать. О таких, как Гетлинг, и сложена пословица — в огне не горит в воде не тонет. Он настоящий мастер своего дела… А вот и наш кадр, полюбуй-тесь, — произнес Штольберг, болтая в проявителе фотографию с изображенными на ней Гетлингом и Тычко… — А вот и еще одно фото, видите, как наш подопечный поступает со своим товарищем? — Эрих продемонстрировал Генриху следующий кадр, не вдаваясь в подробности о его постановочное™, — каков, красавец! Да?

Генрих увидел стоящего в профиль партизана наводящего «Вальтер» в голову сидящего у сосны крестьянина.

— Мерзкий кадр. На вид — типичный украинец, нос картошкой, глаза хитрые, — внимательно разглядев снимок, предположил Генрих.

— Утверждал, что поляк. Звать Адам Ковальчик, — ответил Штольберг, — но я ему не поверил. Пожалуй, соглашусь с вами, больше на хохла смахивает. А вы что, специалист по антропологии?

— Угадали. Это одна из моих любимых наук. У меня по ней даже пару статей опубликовано в научных журналах. Надеюсь, злодей уже мертв, как и эти его товарищи, которых он пристрелил? — продолжил свои предположения Генрих.

— Почему мертв? Очень даже живой и поющий нам песни. Давайте не будем о грустном, — Эрих прервал разговор, словив себя на мысли, что начинает болтать лишнее. — Я вам не говорил о том, что утонули мои документы? Да, да, уже два дня, как я ощущаю себя клошаром. Новое удостоверение должны привезти вечером, вместе со стеклами к вашему «Адмиралу». Автомеханикам работы на час, и ваша машина будет как новенькая, уверяю, что ваш доктор ничего не заподозрит.

В соседней комнате раздался телефонный звонок.

— Опять эти болваны из Барановичской канцелярии, никогда бы не подумал, что сделать дубликат офицерской книжки такая проблема. Сейчас буду им зачитывать свою автобиографию, метрические данные и прочую, не представляющую ценности ересь. Подождите меня немного здесь, вы как-то обещали мне рассказать, что такое фотографика. А заодно я еще и перекурю на свежем воздухе, а то здесь нечем дышать. Всего пять минут. Прикройте, пожалуйста, снимки в кювете с проявителем, чтобы не засветить. Да иду я уже, иду, — обращаясь к назойливому телефону, недовольно произнес Эрих.

Когда Штольберг, минуя сумрачный тамбур, завешенный черной тряпкой, покинул лабораторию, Генрих быстро достал из пачки лист фотобумаги и положил ее под объектив. Затем, откинув красное стекло, досчитал до восьми, вместо стандартных, опытным путем определенных для этой бумаги четырех секунд, закрыл стекло и, вытащив лист, быстро кинул его в проявитель. «Ну, давай же, проявляйся быстрей», — мысленно подгонял Генрих неспешно проступающее изображение. Когда картинка достигла нужного контраста, он быстро ополоснул снимок в растворе уксуса, и, минуя ведро с водой, кинул его в закрепитель, где стал интенсивно полоскать, ускоряя реакцию. Десять, двадцать, тридцать секунд, еще четыре, вот уже слышны шаги Штольберга. Через мгновение мокрый снимок уже лежал в карманах брюк, а на ширинке у Генриха красовалось мокрое пятно, которое он сотворил, немного зачерпнув на себя рукой из ванночки с фиксажем.

— Тесновато здесь у вас, дружище, — посетовал Генрих, утирая пятно ладонью, — чуть всю кювету себе на мужское достоинство не вывернул, у вас не будет какой-нибудь тряпки?

— Да тряпка и не поможет, — ответил Эрих. — Идите лучше во двор на солнышке обсохните. Тут такое дело: к сожалению, у меня не получится сегодня взять у вас урок по фотографике. Срочно вызывают по неотложным делам. А ведь так хотелось устроить себе выходной после всех этих пережитых стрессов. Не судьба. Я сейчас здесь быстро закончу и выйду к вам.

Генрих вышел во двор, уселся на лавку и принялся сушить пятно на брюках, размышляя о том, пройдет авантюра с фотографией или нет. Во всяком случае, другого выхода у меня не было. Эрих, безусловно, может догадаться о том, что в его отсутствие была сделана фотография, но какая — тут он уже ничего не докажет. Если что, можно отшутиться, сказать что я страдаю нарциссизмом, эксгибиционизмом, всяким другим онанизмом, и мне очень понадобилось мое голожопое изображение. Или даже пусть думает, что и его, Штольберга, изображение. Во всяком случае, если последуют вопросы, никогда не поздно покраснеть от стыда и признаться в своем психическом несовершенстве.

К тому времени, как комендант вышел на улицу, пятно подсохло, оставив в области гульфика белый тиосульфатонатриевый ореол. По лицу Эриха Генрих понял, что тот пока ни о чем не догадывается.

* * *

Странное заболевание, подхваченное Вагнером в Южной Америке, давало о себе знать примерно раз пять-шесть в год и даже поддавалось прогнозу. С недавних пор доктор с точностью до недели мог предсказать, когда его свалит очередной приступ. Впервые его скрутило возле странного каменного сооружения, которое экспедиция с его участием разыскала в непролазных боливийских джунглях. Из всей группы заболел почему-то лишь один Вагнер и, как выяснилось позже, неспроста — этой неизвестной хворью стоящие за Отто высшие силы уберегли его от погибели. Очнувшись от забытья, во время которого он путешествовал и набирался опыта в загадочных мистических мирах, доктор увидел перед собой иссеченное морщинами индейское лицо. Черные глаза индейца внимательно изучали больного, и как бы говорили о том, что отныне тот причастен к великой тайне, которую ему даровало это священное место. Вагнер и индеец несколько минут пристально рассматривали друг друга, читали мысли и, казалось, прекрасно все понимали без слов.

— Аяхуаска, — прервав молчание, промолвил индеец и протянул Вагнеру плошку с отваром. — Вриль! — добавил он известное доктору слово, тем самым полностью развеяв сомнения о взаимонепонимании. Вагнер выпил горьковатое зелье и погрузился в транс, в котором увидел все то, что произошло с ним с момента начала болезни. Увидел ужасную смерть товарищей, оставивших его на попечение этого старого шамана и продолживших поиски мистической энергии Вриль, открывающей двери в сверхъестественные миры прорицания и бессмертия. Они все погибли от копий и стрел неизвестного индейского племени, ставшего на пути к Великой Тайне. Великое Знание, которое они вот уже было ухватили за хвост, вновь ускользнуло от экспедиции и захлопнуло за собой дверь, оставив за собой лишь небольшую щелочку, которую Вагнер расценил, как пригласительный билет для себя, избранного. Провидение даровало ему жизнь, приковав на несколько дней тело к ложу, а подсознание — к увлекательному зрелищу, в котором было место, как занимательным урокам, так и экзаменам по усвоенному материалу. На протяжении всех этих бредовых дней индеец потчевал доктора алкалоидным отваром из лианы Banisteriopsis caapi под названием аяхуаска и мычал над ухом заунывные песни, помогающие ему не сбиться с пути и преодолеть трудности в путешествии по другим измерениям. В этом же трансе Вагнеру было открыто, что его болезнь — великое благо, дарованное ему высшими силами. Не будь ее, ни при каких других обстоятельствах ему не удалось бы увидеть то, что посчастливилось узреть сегодня, обрести потусторонние магические силы и научиться ими управлять. Именно тогда, на недлительный срок вернувшись в реальность, он почему-то пожелал иметь на своем теле завораживающую татуировку, аналогичную той, что он увидел на теле своего проводника. Причудливые разноцветные узоры на спине индейца переплетались будто змеи в тесном серпентарии, которые высовывали из раскрытых пастей раздвоенные языки и, казалось, даже шипели. Желание сбылось. Когда Вагнера перестало лихорадить и действие расширяющего сознание снадобья закончилось, он всем своим нутром ощутил энергетику, исходящую от нанесенного на его спину рисунка, пронизывающую тело насквозь и распространявшуюся во все стороны на расстояние нескольких десятков метров. Казалось, что этой силы вполне достаточно для того, чтобы сбить с ног любого врага, отклонить в сторону летящую пулю и даже не задумываться о таких простых вещах, как левитация и целительство. Ощущение вскоре прошло, но оно навсегда осталось в памяти духа и тела доктора. Приди оно снова, Вагнер бы воплотил в действительность постулат Архимеда — перевернул бы земной шар, причем, безо всякой точки опоры. Вот оно — то, что мы так долго искали: сила, способная переместить что угодно и на какие угодно расстояния. Вот то сокровище, лишь бесконечно малую часть которого, мы используем в повседневности. Толком рассмотреть нанесенный на спину рисунок в походных условиях не удалось. Отто мог видеть только его часть — перекинутое через правое плечо змеиное туловище, заканчивающееся на животе головой в виде солнца.

Окончательно очнулся доктор в гостиничном номере города Сукре. Как он там оказался, припоминалось с трудом, Вагнер даже предполагал, что энергия Ври ль сама переместила его в боливийскую столицу.

Вернувшись в Германию, доктор был с почестями принят в тайное сообщество с символичным названием Вриль, руководимое двумя женщинами-медиумами, одну из которых величали Мария Оршич, другую — Сигрун. Отличительной особенностью этих дам были непопулярные в то время прически — собранные в пучок длинные волосы, чем-то напоминающие конский хвост. Считалось, что именно собранные в пучок длинные волосы играли роль антенн, усиливающих транслируемые со звезды Альдебаран сигналы. Жрицы расшифровывали послания, на основе которых в строжайшей тайне в разных уголках земного шара, включая Антарктиду, создавались совершенно новые типы летательных аппаратов, способных перемещаться не только в атмосфере Земли, но совершать полеты к дальним планетам.

Общество Вриль, работающее в тесном сотрудничестве с Аненербе и имеющее более обиходное название «Всегерманское общество метафизики», как и любая другая организация рейха, имела свою символику. Изображенная на черно-фиолетовом фоне серебряная молния божественного Света Илу была заимствована у специальной группы Ордена тамплиеров, упоминавшегося в связи с черным камнем богини Изиды. Этим трем цветам придавалось особое значение. Фиолетовый означал божественный Свет Нового Века, черный — современный Век Мрака, серебряный цвет молнии — силу, прокладывающую дорогу через мрак в земной мир божественному свету Нового Зона.

Доктор Вагнер, обладатель и хранитель черных камней, ведал в конторе делами современного Мрака. Согласно доктринам жриц с конскими хвостами, Земля представляет собой полое тело, и главный вход в загадочный поземный мир расположен в районе Южного Плюса. Именно туда верхушкой Третьего рейха снаряжались секретные экспедиции, на подводных лодках доставлялось строительное и буровое оборудование, под ледовыми панцирями строились заводы по выпуску сверхсовременной плавающей под водой и летающей техники. Помимо этих южных врат на планете существовали и другие входы в подземное царство энергии Вриль. Именно их поиском и занимался доктор Вагнер, стимулируя свое сознание отваром аяхуаски и ритуальными жертвоприношениями. Он чувствовал очередной приступ болезни, верил в то, что в несвижском подземелье, как и в недавно открытом им в лесах Тюрингии, отыщется вход в скрытый Черным Солнцем Вриля мир, где установится связь с Высшим разумом. Конечно же, потребуется еще одна жертва, лучше всего, человеческая. «Да, Генриха немного жаль, но какая по большому счету разница между ним и котом Шульцем, — размышлял Отто, приходя в этот вечер в себя от тяжелых, но необходимых нарко-сатанистских практик. — Жаль, что Генрих не ариец, подмешанные в его кровь славянские эритроциты — непреодолимая преграда между ним и теми тайнами, в которые я бы мог его посвятить. Ну, да черт с ним, обыкновенная биологическая масса…»

С криком: «Ха!», доктор соскочил с кровати, проделал комплекс гимнастических упражнений и пошел в душ. Закончив процедуру, он посмотрел на себя в зеркало. На лице не осталось и следов недомогания. Чистые блестящие глаза с узкими зрачками, разгладившиеся морщины, этот давно забытый ироничный оскал омолодили доктора лет на пятнадцать.

— Ар-Эх-Ис-Ос-Ур, — подмигнув, сказал Вагнер своему отражению, затем он подошел к кровати и рухнул на нее в позе пятиконечной звезды.

40

5 июля, наши дни. Несвиж

На этот раз пан Бронивецкий прибыл к дому Григория на машине. Во-первых, он еще чувствовал некоторую слабость после сразившего его накануне сердечного приступа, а во-вторых, ему непременно надо было успеть в костел, где между десятью и одиннадцатью часами утра должна была состояться долгожданная встреча с агентом.

— Вижу, дело срочное, — заметил вышедший навстречу раннему гостю Григорий.

Пан Бронивецкий несколько неуклюже вылез из машины и смущенно улыбнулся.

— Не люблю откладывать срочные дела в долгий ящик, — пояснил он, разводя руками. — Так меня учили братья иезуиты.

Зачем ему все же могли понадобиться деньги, размышлял Григорий, следуя позади своего гостя, который продолжал беспечно болтать, пересыпая свою речь польскими словечками и оживленно размахивая руками. Сумма-то немаленькая. Стоп, вдруг вспомнил он свой последний визит к Францу, а ведь тот тоже просил меня одолжить ему денег, только в два раза больше. А для чего — не признался. Может, только совпадение? Или же эти два события как-то связаны между собой, и тогда приезд поляка, как я и предполагал, определенно имеет отношение к смерти старика Юркевского, а, следовательно, к тому, что произошло с Францем. Прямая тут связь или косвенная — трудно сказать. Этот Бронивецкий совсем не похож на человека, способного решать сложные задачи. Я бы ему важное дело не доверил. Слишком уж он нервный. С другой стороны, неизвестно, какими критериями руководствовались те, чьи интересы он может тут представлять. Весьма вероятно, что его визит в Несвиж — это воля Ватикана, который до сих пор не оставляет надежд заполучить Золотых Апостолов Радзивилла. Если все так, то поляк вполне может стать следующей жертвой. В этот момент Григорий почувствовал, как у него заложило уши. Однако… Если уж все так серьезно, то и повод должен быть серьезным, иначе какой смысл Ватикану ввязываться в такую грязную историю. Не говорит ли это о том, что появилась какая-то новая информация, способная привести к Апостолам, и об этом уже известно даже за пределами Несвижа? Почему бы и нет? Все может быть. Франц наверня-ка что-то раскопал, иначе зачем ему было клянчить у меня деньги и заключать со мной соглашения, цель которых может быть только одна — раскопки в замке. Посмотрим, как будут развиваться события. Что бы там ни было, а с этого момента надо не спускать глаз с Бронивецкого. Интуиция меня еще никогда не подводила, а именно она подсказывает мне, что пан Простофиля выведет меня на что-то очень важное, может быть, даже на сам тайник. Только бы Островский со своими следственными штучками не помешал. Если я, а не кто-либо другой, доставлю Апостолов в Ватикан, то задачу с признанием моих прав на принадлежность к генеалогическому древу Радзивиллов можно считать решенной.

— Может, чашечку кофе? — предложил Григорий, когда они вошли в дом. Ему не терпелось задать Бронивецкому несколько вопросов, но не для того, чтобы услышать ответы, а для того, чтобы посмотреть на его реакцию.

— Благодарю, с удовольствием, — охотно согласился тот, с любопытством озираясь по сторонам.

— Как видите, все на своих местах, — сказал хозяин, заметив взгляд гостя. — Ничего не взяли.

— Да, вам повезло, — согласился тот. — У нас в Польше, к сожалению, тоже такое случается. Все потому, что люди забыли Бога, хотят все сразу, без усилий и труда. Падение нравов, как теперь говорят.

— Полностью с вами согласен, — прокричал Григорий из кухни. — Но что более печально, некоторые из тех, кто все еще считает себя людьми воцерковленными, придерживающимися христианской морали, точно так же зарятся на чужое добро и никакими способами при этом не брезгуют.

Пан Бронивецкий слабо улыбнулся. Ему показалось, что в этот раз Григорий говорит именно о нем.

— Каждому по делам его, — сказал он, и голос его был полон елея. — На все воля Божья.

— Вам с сахаром или без?

— С сахаром, — откликнулся Ежи, вспомнив о том, что пить кофе ему строго-настрого запретили. — И побольше сливок, если можно, — добавил он, прислушиваясь к своему сердцебиению.

— Я так понимаю, — Григорий появился в дверях с двумя чашками кофе, — деньги вам нужны непременно сегодня?

— Да, именно сегодня, — поспешил подтвердить пан Бронивецкий. — Я уже договорился… — начал он, но осекся.

Григорий сделал вид, что не обратил на его слова внимания.

— Так получилось, — продолжал он, помешивая напиток, — что как раз накануне один мой знакомый тоже просил у меня деньги. Сказал, что это очень важно для него. Однако мне пришлось отказать ему.

Бронивецкий опустил глаза. Он чувствовал, что Григорий к чему-то клонит, но не понимал, к чему именно.

— Я предпочитаю иметь дело только с надежными людьми, — продолжал тот, задумчиво позвякивая ложечкой в чашке. — С людьми, на которых можно положиться, которым можно полностью доверять. Видите ли, этот мой знакомый человек со слабостями.

— Да, понимаю, — кивнул Ежи, до которого, как он решил, наконец, дошел смысл слов хозяина. — Когда человек находится в плену своих слабостей, он, естественно, не может быть надежным партнером.

— Вот именно. И вы представляете, как раз вчера узнаю, что он теперь в больнице и жизнь его в опасности. Какой-то неизвестный ударил его молотком по голове. У нас тут, знаете ли, теперь это случается с пугающей регулярностью.

Ежи почувствовал, как его снова начинает мутить.

— Вам нехорошо, — заметив его замешательство, участливо поинтересовался хозяин. — Может быть, воды? У меня есть корвалол…

Пан Бронивецкий сделал неопределенный жест рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, и встал. Лицо его было искажено.

— Если позволите, мне нужно ехать. Спасибо за кофе. В следующий раз мы непременно поговорим о наших общих интересах и обо всем остальном. Сначала долг.

— Да, понимаю, — вздохнул Григорий. — Он извлек из ящика письменного стола конверт и протянул его Бронивецко-му. — Здесь все, что вы просили. Надеюсь, это поможет вам.

— Благодарю. Я уповаю только на помощь Господа, — ответил тот, пряча конверт в карман.

* * *

Этот рабочий день казался Альке бесконечным. Она буквально изнывала от желания поскорее встретиться с Вадимом и высказать ему свои предположения относительно случившегося. Убедившись, что в отделе все заняты своим делом и на нее никто не обращает внимания, она достала из сумки полученные от журналистки записи и углубилась в их изучение. Катя не обманула и действительно очень подробно записала все сказанное стариком Юркевским, не упустив ни одной мелочи.

Бывший партизан подробно рассказал не только о том, как партизанил, но и о том, как уже после войны, работая плотником в санатории, который тогда располагался в замке, пытался самостоятельно распутать клубок загадок, связанных с сокровищами Радзивиллов. Именно тогда в одной из подземных галерей он и нашел погребец с бумагами и осколок камня, знаки на котором он так и не смог расшифровать.

Закончив чтение, Алька откинулась на спинку стула и задумалась. Судя по всему, эта невероятная история с Апостолами вполне может быть правдой. Едва ли старый партизан стал бы выдумывать все это, не будь он участником всех описанных событий. Почему же он все эти годы молчал? Почему сам не попробовал разыскать Золотых Апостолов, воспользовавшись имевшейся у него информацией? И почему вдруг только теперь решил поведать миру о своей тайне? Хотя ответ на последний вопрос вполне очевиден. Возраст и близость смерти могли заставить его заговорить. Чувствуя приближение конца, люди становятся более откровенны. Что же касается первых двух вопросов, то тут причин может быть несколько. Судя по интервью, старику больше нравилось владеть тайной, нежели золотом. Едва ли он понимал, каким образом можно обратить его на пользу себе. Жаль, продолжала размышлять Алька, что первоначальная версия рухнула, так как на Франца совершено покушение. Теперь все еще больше запуталось. Или же наоборот? Ну, конечно, все дело в том, что у Куцего был сообщник, который и попытался его прикончить, чтобы в одиночку завладеть Апостолами. Если бы Вадим не был таким упрямым, мы вместе могли бы довести это дело до конца. Теперь только надо найти сообщника Франца и можно пить шампанское. Довольная собой, она даже хлопнула в ладоши, испугав сидевшую напротив сотрудницу.

Сегодня вечером обязательно надо будет расспросить Григория, с кем водился Франц. Должны же у него быть какие-нибудь дружки-собутыльники. Она нервно забарабанила пальцами по столу. В этот момент в сумочке заиграла мелодия Генри Манчини из «Розовой Пантеры». «Кому это я понадобилась», — подумала Алька, вытаскивая аппарат.

— Здравствуй, Алевтина, — услышала она голос Виктора. — Ты где?

— Как где, — удивилась она. — На работе!

— У тебя все в порядке?

Альке показалось, что голос у брата был какой-то напряженный.

— У меня — да, а у тебя? — ответила она, кося глазом на начальницу, которая, как ни в чем не бывало, продолжала раскладывать компьютерный пасьянс.

— Когда ты заканчиваешь?

— Как обычно, в три, — ответила она, гадая, к чему эти вопросы.

— Вот что, — Виктор понизил голос, — мне нужно с тобой срочно переговорить.

Это «срочно» и этот тон заставили Альку заволноваться. «Может, с бабкой что, — подумала она, теребя сережку. — Хочет подготовить меня. А вдруг родители?»

— Что случилось! — потребовала она. — Скажи сейчас.

— Да тише ты, дура, — зашипел он в трубку. — Ничего не случилось. Пока ничего не случилось, но может случиться, если кое-кто будет думать не головой, а задницей.

— Я не понимаю, — залепетала Алька, сбитая с толку его грубостью.

— Нечего тут понимать, — уже спокойно произнес Виктор. — Выйдешь из исполкома, свернешь за угол и через сто метров увидишь мою машину. Я буду ждать тебя. И кстати, помнишь, ты говорила мне об интервью, которое давал Юркевский для местной газеты?

— Да, — ответила Алька, перейдя на шепот.

— Ты встречалась с журналисткой?

— Да, — снова подтвердила она.

— Она тебе что-нибудь передавала?

— Передавала.

— Обязательно захвати с собой, — потребовал Виктор. — Слышишь, обязательно, — добавил он с нажимом в голосе.

* * *

Еще не было десяти, когда пан Бронивецкий, запарковав машину на стоянке перед костелом, прошел в ворота и, помедлив в дверях, вошел в храм, чувствуя, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Перекрестившись, он снял очки и, вытерев их о полу пиджака, стал оглядываться по сторонам, ища взглядом своего агента. Его ухо уловило знакомые строки 16-го псалма: «Исследуй сердце мое, посети меня ночью у испытай меня: Ты не найдешь во мне неправды». Воодушевленный этими, как ему казалось, очень уместными в данном случае строками, Ежи прошел вперед и присел на скамью, под которой он обычно оставлял свои послания и забирал адресованные ему. Среди присутствующих в костеле того, кто был ему нужен, не было. На всякий случай он даже оглянулся, желая убедиться, что никого не пропустил.

«Что, если он не придет?» — думал Ежи, время от времени оглядываясь в сторону входа. Испугается, передумает или вообще решит не вступать со мной ни в какие контакты? Кто знает, что у этого человека на уме.

На всякий случай, чтобы окончательно убедиться в без-основательности своих страхов, пан Бронивецкий опустил руку под скамью. Его пальцы сразу коснулись бумаги. «Записка», — мысленно воскликнул он, не столько пораженный, сколько обрадованный этим обстоятельством. Это действительно был листок, как и прежде, прикрепленный с помощью скотча к нижней части скамьи. Сунув свою находку в карман, Ежи поднялся и быстро вышел из костела. Ему показалось, что в дверях мелькнула знакомая фигура. «Григорий», — удивился он. Но тут же одернул он себя: «Нет, не может быть». Пан Бронивецкий сел в машину и вытащив из кармана записку, развернул ее.

Надеюсь, деньгипривасимыможему наконец, произвести наш обмен? Если так, то я буду ждать вас сегодня вечером около девяти на заправке, которая находится на выезде из Несвижа в сторону Минска. Деньги оставьте под крышей туалета изнутри. После этого доедете до поворота на брестскую трассу и вернетесь назад. Пакет для вас я оставлю там же. И не вздумайте дурачить меня!

Ежи вытер рукавом мокрый от пота лоб и улыбнулся:

«Значит, надо ждать вечера. Надеюсь, это последнее испытание, которое посылает мне Господь».

41

6 июня 1942 г. Партизанский отряд «Неман»

— Пан, зам по «Д», хутка к камандыру, — окликнул Адама голос посыльного. На улице сыграли общий сбор. Партизаны в спешке грузили свой скарб и оружие на подводы, было ясно, что отряд готовится к передислокации.

— Что случилось? — поинтересовался Адам у посыльного.

— Не вем докладне, — ответил посыльный, — але мыслю, хутка уходзим.

В землянке кроме командира присутствовал особист. Он пригласил Адама присесть за стол и приказал сдать оружие.

— В чем дело, Николай? — поинтересовался Адам. Он вынул из кармана свой наган и положил его на стол.

— Похоже, что в отряде завелся предатель, — объяснил Шмель, убирая со стола наган и пряча его в свой вещмешок.

— Ну, а я здесь причем? — удивился Адам. — Ты хочешь сказать, что это я вчера навел немцев на разведдозор Тычко? Может быть, я ему и уши отстрелил?

— Не уши, а ухо, — уточнил командир, — ты не кипятись, разберемся. Здесь другая беда. Твои бойцы, что сегодня на Липки пошли, в засаду угодили. Никто не выжил, всех немцы положили. Суть в том, что о деталях операции и о самой операции никто, кроме меня и тебя, не знал. Ну и, кроме него, конечно, — Шмель головой указал на особиста. — План держался в тайне, и только сегодня перед выходом я сообщил товарищам боевую задачу. Что прикажешь думать? На кого? — командир грохнул кулаком по столу и выматерился.

— Так ты и особиста разоружи, — посоветовал Адам, — ведь кроме себя тебе больше некому доверять.

— Особиста не могу, — немного успокоившись, посетовал Шмель. — Ладно. Вязать тебя, Адам, я не буду, но и глаз не спущу. Ты думай что хочешь, но походишь пока без оружия, а со временем разберемся. Сам рассуди, как бы ты на моем месте поступил? А, курва? Ну а сейчас всем пора сматываться. Кто знает, что немцам о нас еще известно. Все! Кругом, шагом марш.

* * *

Операция по ликвидации партизанского взвода, посланного со спецзаданием в Липки была проведена по всем правилам заранее подготовленной засады. Огневая группа под личным командованием Гетлинга пропустила головной дозор и встретила остальных партизан на внешней стороне изгиба дороги, ведущей к деревне. Снайпер «сработал» предположительного командира, остальных немцы накрыли плотным пулеметным огнем. В считанные секунды с партизанами было покончено. Последний оставшийся в живых боец подорвал себя гранатой, прихватив с собой в могилу двух пытавшихся его пленить эсэсовцев.

— Шайзе, шайзе! — выругался после взрыва Гетлинг, до конца надеявшийся на то, что его группа не понесет потерь. Он прогулялся по месту боя, всматриваясь в лица убитых партизан и думая о чем-то своем, потом приказал погрузить оружие в отбитые у противника подводы, и еще раз мысленно упрекнул себя за потери в личном составе. «Кто их разберет, этих славян, они все такие разные, — думал Лотар. — Одни с легкостью идут на предательство ради спасения своей никчемной шкуры. Другие, уже единожды предавшие, стреляют себе в голову из карабина в страхе запятнать свою душу убийством жида-унтерменша. Лишь третьи, вроде этого подорвавшего себя гранатой парнишки, вызывают уважение. Я бы на его месте скорей всего поступил точно так же…»

Выдвигать крупные силы для уничтожения основных партизанских сил Лотар не счел необходимым. Мобильный противник уже через час наверняка свернет все свое хозяйство и умотает за тридевять земель. «Достанем его чуть позже», — решил Гетлинг и отдал приказ возвращаться домой. На подъ-езде к городу его колонне, состоящей из двух мотоциклов и грузовика с солдатами, повстречалась гужевая, мчащаяся во весь опор повозка. Управляла ею молодая особа, которая однажды уже попадалась на глаза Гетлингу. «Дочка или внучка сапожника, — вспомнил Лотар. — Интересно, — подумал он, провожая Стефанию взглядом из своей мотоциклетной люльки, — куда это она так спешит? Впрочем, черт с ней. На сегодня и так достаточно… И умственной, и физической работы…»

Гауптштурмфюрер зевнул. Солдаты в машине затянули величайший военный шлягер всех времен и народов — песню «Лили Марлен». Для этой песни каждое воинское подразделение придумывало свой, отличительный от оригинала текст. Гетлинг присоединился к исполнителям, в диссонанс, пропев первый куплет на свой лад, так, как пели его товарищи из разведки на восточном фронте под Смоленском в сорок первом:

Ich шиб heut'an dich schreiben,

mir ist das Herz so schwer,

ich mufi zu Hause bleiben

und lieb' dich doch so sehr.

doch trosten kann mich das ja nicht,

ich wart'an der Lateme.

Deine Lili Marleen[9].

* * *

Генрих высадил Штольберга у комендатуры, вручил ключи от «Опеля» поджидавшему его там солдату из автомастерской и неспешным шагом отправился к месту явки. По пути Генрих несколько раз «проверился», постоял у витрины бакалейной лавки, что напротив дома сапожника Гамулки, разглядывая в ее стекле отражение происходящего у себя за спиной. Не обнаружив ничего подозрительного, вошел в мастерскую.

«…Ну вот, кажись, и приплыли», — думала Стефания, давя в себе рвотный позыв. Все так, как и описывала бабка: мутит, раздражающие запахи вокруг и легкое головокружение. Она в задумчивости сидела в кресле в сопряженной с конторой гостиной и разглядывала лежащий на дне дедового аквариума скользкий поросший мхом и мелкой зеленой ряской камень. Язэп был заядлым аквариумистом, специализирующимся на разведении золотых рыбок. Еще до войны к деду приезжали коллеги даже из самой Варшавы с целью пополнить свои коллекции пучеглазыми флегматичными гуппи или телескопами, грустно взирающими сейчас на Стефанию из-за стекла. Уже второй день девушке хотелось запустить в аквариум руку, достать камень и страстно облизать его. Она только собралась осуществить желание, но в этот момент над дверью мастерской зазвонил колокольчик. На его звук девушка быстро выскочила из комнаты и в растерянности застыла, увидав перед собой запавшего в душу еще с момента первой встречи красавца по имени Генрих Штраубе.

— А деда Язэпа нет, — сообщила девушка, слегка смутившись, и несколько раз посмотревшись в висящее на стене напротив конторки небольшое старинное зеркало. Она убрала за ухо прядь волос и немного покраснела, опять переведя взгляд на гостя. Генриху и самому впору было разволноваться — его сердце бешено заколотилось в груди, как бы аплодируя внезапно возникшему чувству взаимной симпатии, а возможно даже и любви. «Да что это со мной такое? — удивился он. Вот же напасть, какая! Выходит, прав был Утесов со своими «веселыми ребятами», пропагандирующими в своей песенке нечаянно нагрянувшую любовь. Не ждешь ее, а тут — бац, и вот она. Примите — распишитесь, герр Штраубе». Этот глупый мюзикл Генрих видел всего один раз на приеме в посольстве Советского Союза, куда его однажды затащил с собой дядя-барон. За время просмотра Генрих ни разу не улыбнулся, и фильм не оставил в его памяти особого отклика, хотя песенка накрепко засела в голову.

— Ну, тогда я это, позже зайду, — немного замявшись, произнес Генрих, расстроившись, что во время первой встречи опрометчиво не обсудил с Язэпом запасные варианты связи. А виной тому опять она, как ее звать-то, припоминал Генрих имя внучки связника. Вспомнил — Стефания! Выходит, что уже тогда мне мозги слегка отшибло, раз упустил такую немаловажную деталь, что абсолютно непозволительно в моей профессии. И как теперь быть? Ведь нужно срочно передать партизанам оперативную информацию, пока их там немцы не прихлопнули по наводке своего агента.

— А вы, господин Штраубе, не боитесь, что позже будет поздно? — поинтересовалась Стефания. Она вынула из ящика стола часы Генриха и, зажав их между своими изящными пальчиками, покачала ими над конторкой. — Язэпа не будет два дня.

«Ай да умница, — подумал Генрих — Мало того, что красива, так еще и не дура Как ловко и в тему одним предложением намекнула, что оставлена на хозяйстве вместо деда, а еще и моими «Буре» тонко намекнула, что ей обо мне немало известно Ладно, барышня, значит, придется иметь дело с вами, что, честно говоря, для меня весьма приятно».

— Быть может вы и правы, сударыня, — ответил Генрих, — одно дело точно не терпит отлагательства Скажите, Стефания, кто еще знает обо мне'?

— Только я и дед, — ответила девушка, — мы же тут не дураки — лишнее болтать.

— Это правильно, — согласился Гених, — связь с отрядом ты поддерживаешь'? Не боишься к немцам в лапы угодить'? Да и мало ли, ведь такую красавицу, как ты, запросто могут в Германию на работы отправить.

— Пока Боженька миловал, — ответила Стефания, — ну а так, страшно конечно бывает, но я тогда молитвы читаю святым покровителям Кристоферу и Варваре Вы, милый человек, ближе к делу будьте, — состроила глазки Стефания, — а то говорите, что времени в обрез, а сами резину тянете.

— Тогда, барышня, надолго не откладывай, а еще разок своим святым помолись, — ответил Генрих, — тут такая беда случилась — предатель у вас в округе завелся Некто Адам Ковальчик, знаешь такого'?

— Как вы сказали? — воскликнула Стефания В грудь будто ударило ледяным комом, земля унеслась из-под ног куда-то вдаль Девушка побледнела и слегка пошатнулась.

— Эй, красавица, да что это с тобой'? — встревожился Генрих Он вскочил на перегородку и, перекинув ноги на другую сторону, соскочил на пол и поддержал Стефанию — Да ты так не волнуйся, может он и не из вашего отряда Сама знаешь, сколько лихих людей по лесам бегает.

— Адам Ковальчик, говорите'? — переспросила Стефания, — знаю такого А ты с чего взял, что именно он предатель'?

— Так зовут человека, изображенного вот на этом снимке, — Генрих достал из кармана фото и протянул его Стефании.

— Ой, Матка Боска, — перекрестилась Стефания, опускаясь на стул, — это не Адам Ковальчик, это Антон Тычко Нужно срочно доставить эту фотографию в отряд Скажите, это он убил вот этих партизан, что лежат у него под ногами'? И когда это случилось? — быстро затараторила Стефания.

— Вот это тебе и предстоит выяснить, — ответил Генрих, — знаю лишь одно, что этот снимок сделан вчера вечером. Есть и еще одна фото, где он целится в голову одному из убиенных, но ее раздобыть не удалось. Это все что удалось раздобыть на данный момент. И, еще, мой тебе совет, неизвестно, что этот Адам, или, как его там, немцам успел наговорить, но ты в большой опасности. Да и не только ты, а все мы тут. Он много знает?

— Достаточно, — ответила Стефания.

— Выходит, раз ты еще на свободе, по каким-то причинам он тебя не сдал, — предположил Генрих, — а сейчас необходимо поторопиться. И будет лучше, если ты какое-то время отсидишься в отряде. И еще, сообщи там, чтобы срочно перестали маяться дурью возле замка, вызывая духов и расставляя где ни попадя мины. А то не ровен час я и сам подорвусь. Все понятно?

— Да. Я мигом. Уже собираюсь, — засуетилась Стефания, чувствуя, как колотится сердце. Она порывисто приблизилась к Генриху и, обхватив его одной рукой за шею, поцеловала в густо пахнущую крепким мужским одеколоном щеку. — Спасибо, пан Штраубе, огромное вам спасибо, — почти задыхаясь, пробормотала она, отступая назад и опуская глаза.

— Не за что, — сухо ответил слегка растерявшийся Генрих, — себя береги. Он облизал сухие губы, не в силах сдержать вдруг нахлынувшее на него теплое сердечное чувство. «Совсем девчонка, — подумал он, коснувшись тыльной стороной ладони ее щеки».

Генрих вдохнул запомнившийся с первой встречи аромат земляничного мыла и, почувствовав легкое томление в сердце и в паху, расплылся в детской счастливой улыбке.

После полудня Стефания добралась на партизанскую базу. Уже на подъезде она поняла, что отряд сменил место дислокации. Обычно сидящие в секретах дозорные не приветствовали ее условным свистом, чувствовался едва ощутимый запах залитых водой кострищ. Внезапно накатившее чувство тревоги за Адама не оставило сомнений, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

«Знать бы точно, куда они ушли, остановив повозку, — размышляла Стеша. — В сторону Городеи вряд ли пойдут — там хоть есть схрон с продовольствием, но немецкий гарнизон, который недавно разместился неподалеку, — не самое хорошее соседство». Стефания как волчица повела носом по ветру. Последнее время обоняние у нее заметно обострилось, и казалось, что теперь она подобно хищнику способна преследовать врага по следу или избегать ненужных с ним встреч. «Наверное, ушли на юг, в сторону Клецка», — решила девушка и, развернув повозку, подстегнула коня.

К вечеру, когда уже стемнело, Стефания добралась до нового лагеря партизан. Уставшая, но довольная тем, что все обошлось без приключений, держась за поясницу, она выпрыгнула из телеги и вручила вожжи порученцу Шмеля.

— Где командир? — спросила она бойца. Тот кивнул в сторону просматривающегося вдалеке натянутого между деревьев выгоревшего на солнце брезентового тента. Стефания поспешила к Шмелю, по дороге умоляя своих ангелов-хранителей, чтобы ей навстречу не попался Тычко. Девушке казалось, что столкнись она с ним взглядом, тот бы сразу все понял. Но обошлось, она увидела старшину лишь издали, когда уже вплотную подошла к наспех сооруженному командному пункту. Партизаны обустраивались на новом месте. Копали новые землянки, сооружали шалаши, бревенчатые столы и коновязи, расчищали территорию от лишнего сухостоя. Среди них показался и Тычко. Его голова была забинтована, передвигался Антон медленно, опираясь рукой на самодельный костыль, постоянно оглядываясь и поправляя сзади кобуру со своим «ТТ». «И когда это он успел пострадать? — подумала Стефания. — Вроде как ранен, хотя на вчерашнем фото такой живенький-целехонький, и даже улыбающийся».

Командир с особистом сидели под навесом на деревянных ящиках из-под боеприпасов, курили, разглядывали карту местности, изредка отдавая подбегавшим с вопросами бойцам распоряжения по обустройству.

— А, это ты, Стефа. Нашла нас? Умница, — оторвавшись от карты, грустно поприветствовал связную Шмель, — а у нас тут беда. Одна курва за другой. Вчера Тычко в засаду угодил, сегодня пятнадцать человек потеряли. Крыса, похоже, у нас в отряде завелась.

— Не этот грызун случайно? — спросила Стефания, протягивая Шмелю фотографию.

— Я щас, — поднялся с ящика особист. Ему хватило одного короткого взгляда на снимок, чтобы сложить воедино всю картину. Он тряхнул головой, опустив фуражку себе на нос, и неторопливым шагом удалился в сторону орудующих неподалеку двуручной пилой крепких бородатых мужичков. Особист перекинулся с ними несколькими фразами и с довольной физиономией вернулся назад.

— Чему улыбаешься, пан начальник? — поинтересовалась Стефания.

— За тебя, радуюсь, — объяснил особист, — и за Адама твоего тоже рад. Мы же грешным делом на него подумали.

— Да вы что, — возмутилась Стефания, — совсем умом тронулись!? На Адама грешить!

— Ладно, дочка, не кипятись, — хлопнул ладонью по ящику туго сегодня соображающий Шмель. Во всем разобрались и ладно. Давай, беги к своему Адамке, принеси ему, будто голубка, весть благую, нечего тебе тут делать. Мы тут сейчас с Тычко разговоры будем разговаривать. И вот еще что, — командир засунул руку в вещмешок и вынул оттуда наган Адама, — на вот его револьвер занеси ему.

— Сами забрали, сами и отдадите, — поднявшись с ящика, ответила Стефания и пошла разыскивать Адама. По пути ей встретился Тычко. Два бородатых бойца крепко держали его под руки. В глазах, которые Антон отвел от Стефании, читались горькая вина и обреченность. Стефания на секунду остановилась. Остановились и бойцы.

— О тебе я им ничего не сказал, — промолвил Тычко, — такие дела. Прощай.

Стефания ничего не ответила. Она немного постояла, будто размышляя, а нужен ли ответ, а потом пошла дальше.

* * *

— Ну, и как мы с ним поступим? — обратился Шмель к особисту, после того как тот с глазу на глаз в течение нескольких часов допрашивал Тычко.

— Ясно как, — ответил чекист, — по закону военного времени. Завтра утром построим отряд и приведем приговор в исполнение.

— А использовать его никак нельзя? Дезу какую-нибудь, например, через него немцам запустить. Заманить их в засаду и грохнуть, как они наших ребят.

— Я уже думал об этом, — закуривая, ответил особист, — но в нашем нынешнем положении это довольно хлопотно. Охранять Тычко надо. Чтоб не сбежал. Да и больше одной операции с его помощью с немцами не разыграть. Сразу поймут, что агент раскрыт. Лучше расстреляем его публично в назидание другим, и дело с концом… Да и, кстати, могилу он уже себе выкопал. В полном смысле этого слова.

— Слушай, капитан, — поинтересовался командир, — ну, нас-то он сдал с потрохами, это ясно, как Божий день. А что он еще немцам наговорил. Про Стефанию не наплел? Иначе хана девчонке… И Язэпу, сам же ведь понимаешь.

— Нет, не наплел, — ответил особист, — по этому поводу можешь не волноваться.

— Откуда такая уверенность? — спросил Шмель.

— Ну, я же ведь кое-чему все-таки обучен. Допрашивать умею, — садистски усмехнулся особист.

— Поясни, — потребовал командир.

— Ты вот сам посуди, Коля, врежь я тебе несколько раз по отстреленному уху, был бы тебе смысл врать? — ответил капитан. — Простой выбор между физическими страданиями и обещанием легкой смерти. Поверь, что после трех-четырех оплеух любой человек, понимаешь, лю-бой, — чекист произнес последнее слово медленно и по слогам, — будет говорить правду и только правду.

— И ты тоже? — разочаровано спросил Шмель.

— Я не исключение. Только ты об этом никому не рассказывай, — громко загоготал особист. — А насчет явки, командир, можешь быть абсолютно спокоен. И еще, почему Тычко Стефанию не сдал — ты и сам догадываешься. Нет? Будь на ее месте какая-нибудь другая баба, все могло быть гораздо хуже.

«А ведь прав, сукин сын», — подумал Шмель, вспоминая, какими влюбленными глазами Тычко смотрел на связистку. Чуть позже его мысли перетекли в другое русло: «Не приведи Господи, попасть такому в лапы, — поежившись, размышлял командир об особисте, на минуту представив себя на месте Тычко. — Зверюга, бля, хотя такие, как он, в нашем деле очень даже и полезны, война ведь, пропади она пропадом. Благо, хоть Адам не пострадал, нехорошо с ним как-то вышло».

* * *

Адам со Стефанией проигнорировали утреннее обязательное построение. Лежа в обнимку с любимой в телеге на сене, Адам чувствовал себя героем с уязвленным самолюбием. Вчера вечером Шмель вернул ему наган, извинился и предложил выпить. От выпивки Адам отказался, потому что и так был не очень трезв, ему не очень хотелось, чтобы Стефания видела его в пьяной буйности. Но не будь дамы сердца рядом, Адам с удовольствием опрокинул бы со Шмелем пару стаканов самогонки по случаю своей реабилитации и дал бы ему вместе с особистом без свидетелей по морде. Утром, когда его разбудила команда общего сбора, у Адама гудела голова, и не было никакого желания смотреть, а тем паче злорадствовать по поводу предстоящего расстрела недруга. На душе было тихо и спокойно, единственное, чего хотелось больше всего на свете, это прижимать к себе Стефанию и спать дальше, ну хотя бы еще часа два.

Отряд выстроился на опушке леса. В поле была выкопана могила, рядом с которой, понурив голову, стоял Антон Тычко. Рядом с ним с пистолетом в руке стоял начальник особого отдела.

— За проявленные трусость и предательство, по закону военного времени, именем Союза Советских Социалистических Республик Антон Тычко приговаривается к расстрелу, — громко произнес особист. — Ложись в могилу, — чуть тише добавил он. Антон прыгнул вниз, лег на дно, сло жил на животе руки и закрыл глаза. — Молись, если умеешь, — посоветовал капитан.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго, — пробормотал Тычко.

— Аминь, — будто поставив в конце молитвы, точку, произнес чекист и выстрелил старшине в лоб. Капитан развернулся на каблуках. — Вы двое ко мне, — приказал он Юзику и Алесю, — остальным разойтись. Возьмите лопаты и закопайте его. И вот еще что, холмик не нужен.

42

5 июля наши дни. Несвиж

— Ну, что, Островский, — ледяным тоном начал майор Миронов, когда Вадим переступил порог кабинета, — добегался? Второй труп! Прямо у тебя под носом! Мне только что из исполкома звонили! Подожди, если так дела и дальше пойдут, скоро из Минска позвонят.

— Кто ж мог подумать?… — развел тот руками.

— Ты! Ты должен был подумать! — уже кричал начальник, багровея лицом. — Ты у нас лучший спец. Привык благодарности получать, расслабился, нюх потерял. Даю тебе неделю. Нет, шесть дней. Вечером жду с докладом. И попробуй только мне не предоставить хотя бы одну рабочую версию. Ты у меня в отпуск в декабре пойдешь!

Вернувшись к себе, Вадим присел на край стола. За все время его работы в должности следователя это был первый случай, когда на него кричал начальник. Майора Миронова можно было понять. Два трупа с перерывом в три недели — это событие из ряда вон выходящее.

Островский потянулся к сигаретам. У него перед глазами все еще стояла палата реанимации и посиневшее лицо Франца Куцего с приоткрытым ртом. Каким образом преступник проскользнул мимо дежурного милиционера и двух медсестер, так и осталось невыясненным. Свидетелей найти не удалось. «Какая беспечность, — думал он, комкая в руке пустую пачку из-под сигарет. — Еще пару дней и я бы расставил все на свои места. Опередил-таки, сука! На полшага опередил. Ну, ничего, никуда ты от меня не денешься. Теперь надо все как следует еще раз взвесить, перетрясти все факты, перепроверить и начинать потихоньку затягивать петлю. Хотя, какое тут «потихоньку», если всего-то шесть дней на все про все. Ладно, успею. Главное, нигде не ошибиться, не пережать. Этот мерзавец ходит где-то рядом — не сбежал. Правда, нет никакой уверенности, что теперь, расправившись со свидетелем, он не постарается исчезнуть. Первым делом надо дернуть Гришу. Виктор там ему, наверно, уже мозги прочистил. Этот сразу смекнул, чем пахнет. Зря только ему про Алькины проказы с анонимками сказал. Сейчас он и ей заодно вкатит», — Вадим не смог сдержать улыбки, представив себе возможный разговор своего приятеля с сестрой.

А из Гриши теперь-то я всю душу вытрясу. Думает, я с ним в игры играю. А может сразу под протокол этого комбинатора? Без его показаний у меня, пожалуй, пока ничего не склеится. Понять бы только, кого Гриша выгораживает, себя или еще кого-то. И немедленно надо наблюдение за ним установить. Для его же, дурака, блага. Чтобы глаз с него ни днем не ночью не спускали. У меня и так план по жму рам на пять лет вперед выполнен.

* * *

Дождавшись, пока Бронивецкий сядет в машину, Григорий вышел из своего убежища. Он видел, как тот извлек из-под скамьи листок бумаги и поспешно сунул его в карман. «Так вот значит, чем тут занимается богобоязненный пан магистр из Кракова. Все же прав я был в своих подозрениях, — размышлял он, провожая долгим пристальным взглядом автомобиль поляка. — Что ж, теперь остается выяснить, кто автор его корреспонденции, пока это не сделал вездесущий капитан Островский. Трудно будет с ним тогда торговаться. Это явно не ксендз Тадеуш и не члены местного союза поляков. Зачем им прибегать к этим уловкам, если они и так могут передать ему все что угодно, не говоря уже о листке бумаги. Нет, тут дело посерьезнее и требует особого режима секретности, я бы даже сказал — деликатности. Жаль, не успел я Франца раскрутить… Знал бы старый хрен Юркевский, какую муть тут поднял, вот бы подивился. Послушай он меня тогда, так был бы жив теперь».

Григорий вернулся в костел и, проскользнув к тому месту, где только что сидел Ежи Бронивецкий, заглянул под скамью. Там ничего не было. «Теперь надо с него глаз не спускать, — решил Гриша, отправившись назад к себе. — Рано или поздно он меня на своего скрытного приятеля выведет. Ничего, все будете у меня в руках, а там и до Апостолов доберусь. Судьба им, видно, быть моими. В сущности даже хорошо, что Франц пока в больнице. Едва ли он скоро оклемается. Башку-то ему, говорят, грамотно раскроили. Пусть полежит, успокоится. Мне он теперь не очень-то и нужен, уголовник хитрожопый. А когда в себя придет, все уже будет кончено».

Миновав площадь перед исполкомом, Григорий повернул налево и зашагал к дому. По дороге он обдумывал план предстоящего разговора с Островским. Только бы он меня повесткой не выдернул. Переговорить надо на стороне, без лишних ушей и формальностей. «Пожалуй, сдам ему поляка. Но с условием. Тут ничего другого не остается. Пусть он его вертит, как хочет. Думаю, мент не откажется. Не должен отказаться. Выхода у него теперь нет. Начальство-то держит за горло… Сам говорил. Самолюбие ему не позволит артачится. Мне ж суток хватит, чтобы довести свой план до конца. Как-нибудь обойдусь и без помощников. Вот только, как с деньгами быть?» Вспомнив о деньгах, Григорий даже остановился: «А что если Островский возьмет и посадит Бронивецкого под замок? Что тогда? Как он мне деньги-то вернет? Вот еще задача… Но и не давать было нельзя. Понятно же, что с кем-то он договорился, и тот ему не на гармошке играть будет. Нутром чувствую, бумаги Юркевского там маячат, именно из-за них пан Простофиля зачастил в наш славный городишко. А там и камушек, который Франц из своих рук выпустил».

Напротив дома Серафимы Ивановны был припаркован УАЗик Виктора. Может, случилось что, подумал Григорий. Время, вроде, еще не обеденное. Он осторожно приблизился к забору и отстранив рукой ветку сирени, заглянул во двор. Входная дверь была открыта. Недолго думая, Григорий распахнул калитку и бросился в дом.

— Серафима Ивановна! — крикнул он, вбегая. — Вы где?

— Здесь я, Гриша, — донеслось сверху. — Убираюсь у Алевтины в комнате.

— А я смотрю, дверь открыта, машина витькина стоит…

— Витя, наверно, дверь не закрыл, — предположила Серафима Ивановна, появляясь на лестнице. — Минут десять, как к тебе пошел. Иди, что-то ему от тебя сильно надо. Приехал какой-то взвинченный, от простокваши отказался… Как поговорите, приходите, я обед накрою.

Поблагодарив ее за приглашение, Григорий двинулся к себе, гадая о том, что могло понадобиться от него родственнику.

Виктор сидел на ступеньках и читал газету.

— Наконец-то, — сказал он, поднимаясь на ноги.

— А что ж не позвонил? — спросил Григорий, пожимая его крепкую руку. — Я ведь мог и задержаться по делам.

— Какие там у тебя дела… Дела у прокурора.

— Зачем же так мрачно?

— Сейчас узнаешь.

— Случилось что-то?

Виктор сложил газету и бросил ее на стол. Было заметно, что он сильно взволнован.

— Случилось, Гриша, случилось, и еще может случиться.

— Ты загадками не говори, — насторожился Григорий.

— Франца убили.

— Ну, не совсем. Башку проломили, это — да. Он в реанимации лежит.

— В морге он лежит, Гриша!

— Помер?

— Не сам, помогли ему сегодня утром. Островский там как раз был. Говорит, пока с главврачом беседовал, кто-то проскочил мимо охраны и медсестер и придушил твоего приятеля.

— Какой он мне приятель? — обиделся Гриша.

— Какой никакой, а теперь мертвый.

«Вот как, значит, — подумал Григорий, — добил-таки Франца. Выходит, боялся, что сдаст он его. Зря боялся. Куцый бы милицию впутывать не стал, это было не в его интересах».

— Островский просил поговорить с тобой по-хорошему, чтобы ты бросил дурака валять и помог ему.

— Как же я ему помогу? — попробовал было изобразить недоумение Григорий.

— Ты мне дурочку тут не валяй, а лучше послушай, что я тебе скажу, — разозлился Виктор. — Игры ваши с Францем зашли слишком далеко. Очень я теперь жалею, что связался с вами. Вот почитай, что там старик Юркевский наговорил перед смертью. — Он швырнул к ногам Григория исписанные аккуратным девичьим почерком листы. — Ты думаешь, что один такой умный? Если уже моя сестрица нос туда сунула, то, поверь, те, кто этим интересуется, — и подавно.

— По-твоему, я ничего не понимаю? — начал Григорий, собирая разлетевшиеся листки. — Мне время, Витя, надо выиграть. Островскому я скажу все, что он хочет услышать, но прежде возьму с него слово, что когда украденные у Юркевского артефакты будут у него, он позволит мне ими воспользоваться. И вот тут мне твоя помощь очень понадобится.

— Опять в подвал полезешь? — поинтересовался Виктор.

— Именно.

— Ладно, только не тяни. Твой конкурент, может, уже где-то рядом шастает. Ты уверен, что у него к тебе нет вопросов?

— А с чего? — удивился Григорий. — Я с ним в доме Юркевского не был и за спиной не стоял, когда он Франца грохнул. Мы разными дорогами ходим.

— Дорогами разными, да цель у вас может быть одна.

— Это еще не известно. Кроме того, у меня есть козырь.

Он усмехнулся и подмигнул Виктору.

— Что за козырь? — насторожился тот.

— В свое время узнаешь.

* * *

Целый день Ежи Бронивецкий не находил себе места, поэтому, когда до назначенного агентом срока оставалось чуть меньше часа, он не выдержал, сел в машину и не спеша отправился к заправке окружным путем, чтобы убить время. Несмотря на эту наивную уловку, вся дорого заняла у него не более двадцати минут. Сидя в машине, он еще раз пересчитал деньги, хотя уже делал это у себя в номере не менее трех раз. Как ни странно, но теперь пан Бронивецкий был совершенно спокоен. Впервые с тех пор, как он приехал в Несвиж, у него появился аппетит. «Хоть бы какое-нибудь кафе построили, — подумал он, с досадой оглядываясь по сторонам. — Сейчас бы тарелку горячих фляков с горбушкой ржаного… Странный здесь народ, все у них как-нибудь, словно на время и не для себя. Живут сегодняшним днем».

Без пяти девять Ежи вылез из машины и уверенно направился по тропинке в сторону неказистого кирпичного строения, накрытого листами шифера, крепко прижимая к груди пакет с деньгами. Чтобы как-то взбодрить себя, он стал повторять вполголоса 27-й псалом Давида: Pan swiatlem i zbawieniem moim: kogoz mam si$ l^kac? Pan obron^ mojego zycia: przed kim mam si$ trwozyc? Gdy na mnie nastaj^ zlosliwi, by zjesc moje cialo, wtenczas oni, wrogowie moi i nieprzyjaciele, chwiej^ si$ i padaj^. Chociazby standi naprzeciw mnie oboz, moje serce bac si$ nie b^dzie; chocby wybuchla przeciw mnie wojna, nawet wtedy b$d$ pelen ufnosci[10].

Внутри клозета пан Бронивецкий, стараясь не дышать, приподнялся и, предварительно ощупав рукой углубление между шифером и стенкой, глубоко засунул туда пакет, после чего перекрестился и вышел. «Только бы не обманул, — думал он, направляясь назад, к машине. — От такого человека можно ожидать всего, чего угодно».

Дорога до поворота и обратно заняла двадцать минут. Для Ежи это была целая вечность. Мысленно он вел бесконечные диалоги: то со своим куратором, то с аббатом Сенкевичем, то с матерью, чей прах вот уже шесть лет покоился на Подгурском кладбище в Кракове.

Когда он вернулся, на заправке было все так же безлюдно. Только теперь недалеко от того места, где он припарковал машину, сидела крупная рыжая дворняга и с интересом наблюдала за происходящим. Начинали сгущаться сумерки. Заглушив двигатель, Ежи еще какое-то время сидел в машине, не решаясь подойти к туалету. Наконец он сделал над собой усилие. Никогда еще два десятка шагов не давались ему так тяжело. Казалось, что ноги его за эти двадцать минут успели налиться свинцом и потерять гибкость. В туалете царил сумрак. Черным глазом очка на него смотрела бездна. Пан Бронивецкий прислушался. Слышно было, как где-то вдалеке играет музыка. Он оперся о стену и решительно сунул руку в щель под шифером.

— Матка Боска! — в следующее мгновение вырвалось у него.

43

7 июня 1942 г. Несвижский замок

— Оставим машину у этой кирхи, — указав рукой на иезуитский костел, распорядился Вагнер, — и пройдемся пешком. Сегодня прекрасный день для новых начинаний.

— Доктор потянулся, бодрым шагом спустился с крыльца гостиницы и, перейдя дорогу, направился в сторону замка Радзивиллов. Генриху ничего не оставалось, как поспешить за своим боссом. По дороге к замку, проходящей по дамбе между двух прудов, Вагнер не проронил ни слова. Он глубоко дышал полной грудью, щурился на солнце и, казалось, даже наслаждался пением не только птиц, но и одному ему слышных ангелов. В таком приподнятом состоянии духа Генрих не видел доктора ни разу.

В теньке под деревом возле мостика через замковый ров Вагнера поджидали два угрюмых полицая, вооруженные киркой, кувалдой и совковой лопатой. Доктор жестом приказал полицаям следовать за собой и уверенно прошествовал в замок через арочный вход, проложенный в крепостной стене. Он остановился на площади замкового строения, на секунду задумался, ориентируясь в незнакомой обстановке, и наконец-таки заговорил:

— Нам туда, господин Штраубе, — доктор уверенно указал на вход в то крыло замка, где находилась обнаруженная Генрихом комната. — И переведите этим землекопам, что их ждет обычная работа — немного помахать их шанцевым инструментом, а то мне на них больно смотреть. Генрих, ну взгляните на это ничтожество, — Вагнер указал на покрытого потом Бронивецкого, прижимающего к груди кирку, — стоит, трясется как осина, того и гляди в штаны навалит, если уже не наложил.

Генрих и сам чувствовал исходящую сегодня от доктора пиковую энергетику. Сам он умел хоть как-то противодействовать ему, ставя психологические барьеры и возводя крепостные стены на пути к своему сознанию, но что говорить об этих двух деревенских, продавших родину рекрутах? Того и гляди, чтобы они сейчас точно не обкакались. Он перевел полицаям слова Вагнера, и вслед за ним проследовал в замок, будучи уже уверенным в том, что он подведет к тому самому месту, которое разведчик пытался от доктора скрыть. Интересно, размышлял Генрих, как долго босс будет пребывать в таком высоком состоянии духа? Если долго, то мне несдобровать. Он быстро обесточит не только меня, но и все живое в радиусе ста метров вокруг себя. Вампир хренов, что же за зелье такое он употребил?

Утром до прихода Генриха Вагнер сделал несколько звонков в комендатуру. По его приказу в замке быстро очистили шесть больничных палат, переведя раненых летчиков в другие помещения, выделили в качестве рабочей силы двух полицаев с необходимым для демонтажа стен инструментом.

— Ну, и где же, по вашим прикидкам, должна находиться искомая нами комната? — спросил доктор, остановившись рядом со стеной, за которой, по его мнению, она и была.

— За вашей спиной, доктор, — ответил Генрих, не видя причин врать.

— Пусть ломают, — приказал доктор, очертив на стене рукой невидимый овал на высоте примерно одного метра от пола. Бронивецкому и его помощнику перевод не потребовался, они быстро смекнули, что от них требуется, и дружно принялись колотить по стене киркой и кувалдой. — Не будем им мешать, — промолвил Вагнер, — им тут как минимум минут на сорок работы, как раз хватит, чтобы прогуляться вокруг замка еще раз.

— Как. Вы уже ходили вокруг замка? — удивился Генрих.

— Я вокруг него летал, — важно заметил доктор.

— Что? A-а, ну да, конечно, — рассеянно сообразил Генрих, подумав, что в своем недавнем состоянии шеф мог полетать хоть над Нью-Йорком, хоть над полюсами планеты Сатурн. — Знаете, господин оберштурбманфюрер, я вам сильно завидую. Мне кажется, что в вашем состоянии вы способны видеть и проходить сквозь стены без помощи всякого инструмента. Скажите, как долго оно продлится?

— К сожалению, недолго, — ответил Вагнер, — к завтрашнему утру не останется и четверти от нынешнего потенциала.

Обойдя вокруг замка, Генрих с Вагнером опять вошли во внутренний двор, где доктор обратил внимание на вход в подземелье, охраняемый СС-овским автоматчиком.

— Что там? — поинтересовался он у Генриха.

— Вход в подземелье, в котором вроде лаборатория, которой заправляют ваши коллеги из Аненербе, — пояснил тот. — У меня сложилось впечатление, что проникнуть туда не получится даже у фюрера, окажись он здесь и пожелай этого. Остальные подвалы я уже изучил, там нет ничего интересного.

— Не волнуйтесь, — успокоил Вагнер, — надо будет, побываем и там. — Отто посмотрел на часы. — Пожалуй, наши карбонарии уже разломали стену, пора взглянуть, какие сюрпризы нас ожидают в этой потайной каморке.

Как и предполагал Вагнер, к его приходу все уже было готово. В стене зияла дыра, через которую без труда, немного пригнувшись, можно было проникнуть внутрь комнаты. Доктор отправил полицаев по домам, пропихнул ногой в проем пару кирпичей, зажег фонарик и ловко прошмыгнул в темноту. Генрих не стал ждать приглашения, он тоже зажег свой фонарь и поспешил за доктором.

Среди пыли, паутины и расставленной по углам старой покосившейся мебели на трехногом круглом столе Генрих с Вагнером обнаружили шкатулку с медным радзивилловским гербом на крышке.

— Как думаете, оберштурмфюрер, внутри то, что вы ищете? — поинтересовался Генрих у неспешащего открыть крышку доктора.

— Не думаю, — ответил Вагнер, — Апостолы достаточно гро-моздки, и даже один не поместится в эту шкатулку, не говоря уже о двенадцати.

— Откуда вам известны их размеры? — удивился Генрих, в туже секунду спохватившись и сам себе ответив на этот вопрос. Конечно же, доктор их видел, находясь в измененном состоянии сознания.

— Видел, — открывая шкатулку, коротко бросил босс, подтвердив догадки своего спутника. — Я задумался о другом. Самих Апос-толов в этой комнате мы не найдем, но очень надеюсь что обнаружим шпаргалки на путь к ним. Доктор перевернул шкатулку, высыпав на стол находящиеся в ней золотые монеты и украшения. Сложенными вместе указательным и средним пальцем он небрежно покопался в куче золота и не найдя ничего интересного продолжил поиски в старинной мебели. Среди истлевших тряпок, покрытых бирюзовой патиной бронзовых статуэток, старых книг, бутылочек из темного стекла с сомнительным содержимым, и прочего, не представляющего интереса, хлама, доктор, наконец, нашел то, что его заинтересовало. Этим предметом оказалась старинная домовая книга на польском языке, которую он обнаружил в дубовом секретере с горизонтально откидывающейся крышкой. Доктор положил книгу на стол рядом с золотом и перевернул обложку. Генрих подошел к столу и присоединился к изучению пыльного фолианта.

На левой стороне разворота находилось изображение Остробрамской Пресвятой Богородицы — весьма почитаемой в этих местах покровительницы белорусов. Богородица, чуть опустив вниз голову с золотой короной, в смирении сложившая на груди руки, взирала куда-то вниз, оттеняя ярким светом своих белых одежд прописанный на синем фоне золотой нимб и россыпь разбросанных вокруг серебряных и золотых звезд. Генриху показалось, что нечто в облике Богородицы было не так. Что-то не соответствовало каноническому написанию иконы, которую он достаточно хорошо рассмотрел в Фарном костеле, но что конкретно, было пока не ясно. Справа на форзаце книги были начертаны цитаты из Евангелия со ссылками на номера стихов. Вагнер медленно пролистал книгу до конца, внимательно разгдядывая и давая возможность Генриху изучить каждый разворот.

— Что скажете, господин Штраубе? — спросил доктор, дойдя до последней страницы и захлопнув книгу. — Вы заметили, что-нибудь интересное?

— Ничего особенного, обычное описание доходов и трат Доминика Радзивилла. На каком-нибудь аукционе в Швейцарии за эту книгу можно было взять наверно неплохие деньги.

— Быть может и так, — ответил Вагнер, еще раз распахнув книгу на странице с Богородицей. Доктор опять погрузился в свои мысли. — Пойдем, — скомандовал Вагнер, — нам здесь нечего больше делать, поколдую над этой книгой дома.

— Что прикажете делать с остальным добром? — Генрих окинул взглядом комнату.

— Монеты и побрякушки заберем, остальное оставим нашим выздоравливающим летчикам на сувениры, — распорядился Вагнер.

Генрих сложил ценности обратно в шкатулку и, пожалев о том, что оставшееся в комнате достояние его страны с легкой подачи Вагнера достанется немцам, тяжело вздохнул и побрел за доктором. На пороге гостиницы Генрих отдал боссу шкатулку, попрощался с ним и ушел к прудам принять солнечные и водно-воздушные процедуры, уж больно чудесный выдался сегодня денек.

* * *

— …Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, — Штольберг в третий раз закончил подсчет сохнувших на веревке прикрепленных к ней прищепками фотоснимков. Он точно помнил, что перед началом печати он раскрыл новую пачку фотобумаги, в которой по номиналу было двадцать листов. Страсть к подсчетам на всю жизнь засела в характере Эриха еще со времен, когда он каждый день проводил за карточным столом. И хотя он так и не научился хорошо играть, но привычка считать стала для него навязчивой идеей. Например, Штольберг мог без труда ответить, сколько кадров осталось на пленке его «Лейки» и никогда не обнулял счетчик. Эту функцию он считал вообще не нужной: «Ну, как это можно не помнить таких мелочей, как оставшиеся кадры, или например количество дырочек для шнурков на твоих ботинках», — порой недоумевал он. Еще раз порывшись в пачке из черной светонепроницаемой бумаги, в мусорном ведре, заглянув в растворы реактивов и не обнаружив там двадцатый лист, Штольберг призадумался. А ведь господин Штраубе не так прост. Бабку-хозяйку Эрих исключил из числа подозреваемых. Старуха как огня боялась темной комнаты своего постояльца, крестилась, проходя мимо нее, считая, что немец занимается там какой-то сатанистской практикой в свете красного фонаря. Оставался только Генрих. Интересно, какой снимок похитил мой спаситель, размышлял Штольберг, если один из тех, где мы на развалинах моста — не большая беда, а вот если тот, где изображен наш агент — партизан, то это плохо, и даже очень плохо.

44

5 июля, наши дни. Несвиж

После разговора с Виктором Алька еще долго не могла успокоиться. «Отчитали как девочку, — думала она, накручивая круги вокруг ратуши. — Интересно, как Вадим догадался, что анонимку написала я? Ведь кроме меня об этом никто не знал. А может Гришка сболтнул? Однако, что он мог ему сказать, кроме того, что я присутствовала при их разговоре с Францем? Нет, — оборвала она сама себя, тут что-то другое. Или сам догадался… Я тоже хороша, надо было не писать этой дурацкой записки, а пойти к нему и все рассказать. Может быть, Франца этого и не убили бы тогда».

В половине седьмого, как и было заранее условлено, Алька перебежала через сад и постучалась в дверь дома Григория, который в это время как раз заканчивал разговор по телефону с Островским. Настроение у нее было совсем не творческое.

Загрунтованный холст уже стоял на подрамнике, вызывая своей девственной белизной необузданное любопытство мух и комаров, залетавших через открытое окно.

— Приступим, — деловито сказала Алька, придирчиво осмотрев кисти.

Григорий разместился в кресле вполоборота к окну. На нем был синий уланский китель, взятый напрокат через одного работавшего на Беларусьфильме знакомого. Волосы он зачесал назад.

— Жаль, только ладанки не хватает, — вздохнул он, стараясь разглядеть свое отражение в маленьком круглом зеркале, стоящем на столе.

— А это что?! — воскликнула Алька, вытаскивая из заднего кармана джинсов небольшой тряпичный сверток.

Григорий даже приподнялся от неожиданности.

— Неужели Серафима дала? — удивился он.

— Как же, — бросила Алька, — сама втихаря взяла. Разве ж бабку допросишься. Она с этой ладанкой, как с писаной торбой носится. Постоянно проверяет, на месте ли, а перед уходом в тайник за печкой прячет — я проследила. Сейчас она у подруги и будет там до позднего вечера. Надо успеть до ее прихода вернуть, а то шуму будет…

Григорий осторожно взял у нее из рук сверток и развернул его. Потемневшая от времени витая цепь змейкой скользнула между его пальцев.

— Посмотрим, что ты нам скажешь, — прошептал он, поглаживая нагретый алькиным телом металл.

— Что она вам скажет? — засмеялась Алька. — Это же кусок серебра и не более.

— Ничего-то ты не знаешь Алевтина. Каждая вещь может очень многое рассказать о себе. Да и не только о себе.

— А, так вы об этом, — вспомнила она. — Я уже видела. Лихо это у вас получается. Копперфильд отдыхает.

— Причем тут Копперфильд? — обиделся Григорий. — Есть вещи, в которых скрыта особая, не каждому доступная энергетика. Это своего рода хранилища информации, которая может быть понята только тем, кто сможет ее извлечь.

— А вы и есть тот самый человек, который это может?

— Так и есть, — ответил он, надевая ладанку на шею. — У каждого из нас есть какой-то дар, только надо его вовремя распознать. Вот ты, например, можешь писать картины. Я могу разговаривать с предметами. Это то, что нам дано. Ты же не станешь этого отрицать?

— Не стану, пожалуй, — согласилась Алька, которой вдруг начало казаться, что сквозь черты лица Григория начинает проступать лицо Доминика Радзивилла.

Чушь какая-то подумала она, и, чтобы встряхнуться, потерла глаза тыльной стороной ладони. Однако видение не исчезло. Перед ней все так же сидел Доминик Радзивилл и улыбался улыбкой двадцатипяти летнего юноши.

После вечернего совещания у майора Миронова, где Островскому снова перемывали кости, следователь, не заходя к себе в кабинет, сел в машину и отправился на встречу с Григорием. Ему не терпелось поскорее прижать того к стенке, чтобы начать действовать. Бездействие тяготило его.

Подъехав к дому, он решил первым делом позвонить Альке, чтобы узнать, какие у нее планы на вечер. Он набирал несколько раз, но она не брала трубку. «Шляется где-то», — решил он и, бросив пиджак на заднее сиденье, закрыл машину и позвонил у калитки.

Ждать пришлось долго. Вадим даже заволновался, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за забора. Наконец на крыльце показался хозяин.

— Что за маскарад? — удивился Островский, разглядывая своего главного свидетеля. — У тебя совсем крыша тронулась?

— Это у тебя крыша тронулась, — заметил Григорий, пропуская его во двор. — Я же говорил тебе, что Алевтина работает над портретом.

— Прости, — улыбнулся гость, — так ты в образе.

— Да пошел ты…, — разозлился Григорий.

Они прошли в комнату, где Алька, успевшая изобразить на лице полное безразличие, продолжала аккуратно наносить мазки.

— Не стой за спиной, — бросила она, заметив, что Островский выглядывает из-за ее плеча. — У меня рука начинает дрожать.

— А ты почему трубку не берешь? — спросил он, увидев лежащий на столе алькин телефон.

Григорий снова устроился в кресле. Он был недоволен, что им помешали, но гнать следователя было не в его интересах.

— Надо поговорить, — сказал тот, деликатно откашлявшись в кулак. — Дело у меня безотлагательное, так что давайте-ка, ребята, сделаем перерыв.

Алька не тронулась с места. Она поджала губы и сделала вид, что не слышит его.

— Барышня, — обратился он уже персонально к ней, — может быть, сходишь покурить или побрызгать? Нам с Гришей надо перемолвиться парой фраз. А то, кто знает, может, уже и не доведется. У нас в Несвиже просто какая-то эпидемия, народ мрет как мухи.

— Ты как про записку догадался? — спросила она, вытирая руки обрывком старой хозяйской рубахи. — Брат меня чуть не порвал сегодня по твоей милости.

— Про записку? — переспросил Островский и совершенно искренне рассмеялся. — Так ты ж сама, недотепа, дала мне ответ. Зашел я к Григорию, а он мне и говорит, что, мол, ездил в Минск, выполнял твои заказы. И список показал. Смекаешь?

— Бляяяя! — воскликнула Алька. — Блокнот! Точно!

— Как видишь, все просто. Только надо было, Аля, тебе не записки писать и играть в деревенского детектива, а придти ко мне и все рассказать. Вот это бы было правильно и профессионально, если хочешь.

— Ну, правильно — согласна, а почему профессионально?

— Потому, что будущий юрист должен научиться, в первую очередь, брать на себя ответственность. И за слова, и за поступки.

Пристыженная Алька схватила сигареты и выскочила на улицу. Ей очень хотелось сказать ему что-нибудь обидное, но как назло подходящих для этого слов не нашлось.

— Я так понимаю, — начал Вадим, присаживаясь перед Григорием, — Виктор тебе уже все разъяснил?

— Разъяснил, — подтвердил тот, расстегивая непослушными пальцами непривычно крупные пуговицы. — Даже от себя кое-что добавил.

— Так я слушаю.

Григорий встал и прошелся по комнате. Несмотря на то, что уже несколько раз мысленно проигрывал этот диалог, он не знал, с чего начать. Он боялся, что Островский ему не поверит, начнет подозревать и, в конце концов, вообще перестанет общаться неформально, переведя их знакомство в русло, ограниченное рамками делопроизводства.

Островский ждал, устало опустив голову и разглядывая носки своих пыльных туфель. В этот момент он думал о том, что без доверия в его работе все же никак нельзя. Однако ему никогда не удавалось нащупать эту тонкую опасную грань, за которой доверие заканчивается и начинается долг.

Вдруг Григорий заговорил:

— Ты ведь знаешь, что я всегда мечтал найти Золотых Апостолов Радзивиллов? Это стало буквально целью моей жизни. Я многое отдал бы только за то, чтобы приблизиться к разгадке их тайны. Пойми, это не имеет ничего общего с одержимостью. Просто, у каждого человека должна быть цель. Вот у меня она такая, и не надо меня за это винить. Я, конечно, понимаю, что вся эта история с Юркевским и Францем выглядит дико. Однако думаю, все, что произошло — всего лишь цепь нелепых случайностей…

— Ничего себе нелепые случайности! — перебил его Островский. — Случайно убиты два человека… Гриша, ближе к телу. Мне твои исповеди не нужны, мне нужны факты, которые я мог бы приобщить к делу.

— Короче, мы с Францем собирались вернуться к поискам Апостолов. Я знал, что у Юркевского имеются какие-то бумаги, которые могут пролить свет на историю с их исчезновением. Однако старик наотрез отказался их отдавать и даже показывать, заявив, что все передаст в музей. Я предлагал ему очень хорошие деньги, а ему нужна была слава, признание, интерес общества к его героической персоне. Он позвонил в редакцию и попросил прислать корреспондента. Это было в апреле. Но в редакции его интервью сочли слишком длинным и путанным, оставили только то, что касалось деятельности партизан в годы войны, включая историю немецких поисков. В таком укороченном виде оно и вышло накануне дня Победы. А потом произошло это убийство. Франц был там, но он никого не убивал. Это сделал его сообщник, который проник в дом и выкрал бумаги. Юркевский неожиданно вернулся и получил молотком по голове.

— Ты знаешь сообщника?

— Нет, и даже не предполагаю, кто это. Франц так и не назвал его.

— Хорошо, что было дальше?

— Дальше… Франц скопировал украденные бумаги, а заодно присвоил себе камень, который лежал вместе с ними в холщовом мешочке. Я не знал об этом. Он принес этот камень мне, чтобы я попробовал определить его назначение.

— Это и была та вещица, которую видела Алька?

Григорий кивнул.

— И это все?

— Нет, — ответил Григорий, останавливаясь перед следователем. — Есть еще кое-что. Но сначала я хочу, чтобы ты дал мне слово, что когда камень и бумаги окажутся у тебя в руках, ты позволишь мне ими воспользоваться.

— С какой стати?

— Без второй части моего признания, — продолжал Гриша, — у тебя будет только два трупа и не подкрепленная ни одним фактом версия убийства, которую твое начальство вряд ли сочтет убедительной. Мои слова — это только слова, пустой звук. Их, конечно, можно подшить в дело, но они не дадут ответов на главные вопросы — кто и почему.

Островский в сердцах стукнул кулаком по столу, хотя именно в этот момент ему очень хотелось дать Григорию в нос, а потом еще пару раз пнуть его под ребра.

— Ловко ты все придумал! — воскликнул он, обуздав свое желание. — Все рассчитал стратег хренов. Недооценил я тебя. Ладно, выкладывай, чего ты хочешь.

— Я уже все сказал. Мне нужны бумаги и камень на сутки. Обещаю, что верну тебе все в полной сохранности.

Островский задумался. У него не было оснований не верить Григорию, но и верить ему он тоже не хотел. Слишком хитер, пройдоха. Вдруг обманет? Черт его знает, какую ценность имеют эти бумаги. Возьмет все и ищи его потом, свищи. А то еще в Польшу дернет…

Григорий ждал, стоя со сложенными на груди руками перед Островским. На его лице не шевелился ни один мускул.

«Ладно, черт с ним, — решил Вадим. — Пан или пропал».

— Даю слово, — тихо сказал он, глядя на Григория снизу вверх. — Получишь все на сутки. Попытаешься обмануть, я тебя своими руками придушу.

— Значит по рукам? — оживился Григорий, и на лице его появилась широкая улыбка.

— По рукам!

В комнату заглянула Алька.

— Вы тут закончили? — спросила она с недовольным видом. — Я уже и побрызгала и покурила два раза.

Островский встал.

— Ну, вот и хорошо, Гриша, — сказал он, хлопнув хозяина по плечу. — Проводи меня до машины, там и закончим наш разговор. А то тут у художника краски сохнут, — добавил он, оглядываясь на Алевтину. — Смотри, выставит тебе дополнительный счет.

Они вышли на улицу. Было около девяти. Где-то за домом вовсю надрывались кузнечики. Пахло свежескошенной травой.

— У меня будет еще одна просьба, — вдруг признался Григорий, придержав своего гостя за локоть.

Вадим, мысленно составлявший план своих действий на завтра, резко повернулся к нему на каблуках.

— Какая? — спросил он, подбросив на ладони тяжелую металлическую зажигалку.

— Чтобы все осталось между нами.

— Можешь не переживать. Обещаю. А теперь выкладывай свой козырь, пора переходить к подсчету очков.

* * *

— Матка Боска! — воскликнул пан Бронивецкий, когда его пальцы коснулись тугого свертка, плотно засунутого между листом шифера и кирпичной кладкой. Это был полиэтиленовый пакет молочно-белого цвета, перевязанный матерчатой изоляционной лентой. Ежи расстегнул рубашку и положил пакет за пазуху, а затем бросился бегом к машине. Он долго не мог попасть ключом в щель замка зажигания, так как у него сильно тряслись руки, а глаза заливал пот, градом катившийся по лицу. «Только бы сердце не прихватило, — думал он, вдавливая до пола педаль газа. — Сейчас же надо будет сообщить куратору, что бумаги и камень у меня. Потом быстро собраться, и — домой, назад, в Краков. Хватит уже испытаний на мою голову, пора вернуться к той жизни, которая мне более всего подходит. А осенью, глядишь, уже решится моя участь, и можно будет, помолившись и простившись с родными краковскими углами, отправляться в Рим, где в стенах Григорианского института продолжится мое служение».

Запарковав автомобиль возле гостиницы, пан Бронивецкий уже собирался подняться к себе в номер, когда вдруг подумал, что будет лучше, если он на время спрячет пакет где-нибудь в укромном месте. Но где? Где найти такое место? Он лихорадочно стал перебирать в памяти все возможные варианты. Их было немного. Наконец после недолгого размышления он принял решение передать пакет на хранение ксендзу Тадеушу, с которым у Ежи были хорошие отношения, сложившиеся задолго до приезда в Несвиж: «Этот не спросит, — рассудил он. — Пусть до моего отъезда пакет полежит у него, так будет надежнее».

Ксендз Тадеуш жил недалеко от костела в старом кирпичном домишке с мансардой, из окна которой в просвете между кронами лип была видна отражающая небо гладь Замкового пруда. Не доезжая несколько десятков метров до дома ксендза, Ежи остановил машину и потянулся к пакету. Ему не терпелось заглянуть в него, чтобы своими глазами увидеть то, ради чего он пошел на такие испытания. Но еще больше ему хотелось знать, что же на самом деле не дает покоя кому-то в Ватикане. Он достал из перчаточного ящика складной швейцарский нож и, на мгновение замешкавшись, решительно вспорол сверток. Внутри оказались два сложенных в несколько раз листа плотной пожелтевшей от времени бумаги, перетянутые широкой шелковой лентой, и осколок камня величиной с ладонь, испещренный какими-то непонятными знаками. Пан Бронивецкий включил подсветку салона и развернул первый лист. Это оказался реестр ценностей, длинный список, написанный по-польски от руки. Ежи без колебаний узнал почерк Доминика Радзивилла. Документ был скреплен круглой сургучной печатью с оттиском княжеского фамильного герба. Второй лист оказался продолжением реестра. Внизу была коротенькая приписка, сообщавшая, что сим документом владелец Несвижского имения князь Иероним Доминик Радзивилл сообщает своим наследникам о тех сокровищах, которые по праву принадлежат им и могут быть употреблены во благо их рода и святой католической церкви. Также там сообщалось, что распорядителем он назначает своего эконома Адама, а посему быть так и да будет на то воля Божья. Последними в реестре значились фигуры двенадцати Золотых Апостолов, украшенных драгоценными камнями, чья судьба, судя по всему, особенно волновала куратора Ежи, а значит и Ватикан.

«Так вот оно в чем дело, — размышлял пан Бронивецкий, продолжая рассматривать оказавшиеся в его руках артефакты. — Неужели эта бумага и этот камень стоили человеческой жизни? Мне ли судить об этом, — тут же одернул он себя. — Разве могу я понять помыслы тех, кто действует от имени Святого престола?»

Он достал из багажника свой портфель, вытряхнул из него содержимое и положил туда рукопись Радзивилла и камень, после чего сбил код на замке.

45

7 июня 1942 г. Несвиж

В гостиничном номере Вагнер допил оставшееся снадобье, удобно расположился в кресле и, зажав в сложенных на груди руках амулет Виллигута, который в данном случае показался ему более полезным, нежели камень, погрузился в транс. Через полчаса он очнулся, принял душ, подошел к столу и, развернув домовую книгу, на секунду задумался над скрытой в ней головоломкой. Еще в потайной комнате доктор задался вопросом, почему звезды на иконе окрашены в разные цвета и расположены в хаотичном порядке. Сейчас, после полученных в трансе откровений, картина прояснилась. Доктор даже пожалел о том, что использовал для разгадки остатки ценного эликсира, как знать, быть может, на пути к Золотым Апостолам впереди ждут еще более трудные головоломки. Несколько раз, сложив вместе изображение Остробрамской Богородицы со стихами из Евангелия на форзаце, Вагнер увидел, что положение окрашенных в серебряный цвет звезд соответствует определенным буквам. Провозившись с книгой около пятнадцати минут, заглядывая в маленькую щелку, засовывая нос между страницами и пытаясь определить, какая все-таки звездочка соответствует определенному символу, доктор оставил это глупое занятие. Он подошел к печке, открыл поддувало, достал оттуда маленький уголек и закрасил им все серебряные звезды на иконе. Затем доктор закрыл книгу и несколько раз сильно ударил по обложке кулаком, после чего осторожно раскрыл ее, и выписал на листок, помеченные черным углем буквы на форзаце.

Для перевода и расшифровки полученной на польском языке фразы требовался Генрих. Доктор взглянул на часы. До встречи с помощником оставалось еще достаточно времени, которое доктор решил провести за прогулкой к еще одной несвижской достопримечательности — монастырю бенедектинок.

* * *

«Вот, черт, — подумал Генрих, увидев идущего навстречу доктора, — только собирался прогуляться по городу, провести несколько часов наедине с самим собой, и тут — здрассьте, ой кого я вижу, прямо как черт из табакерки. И наверняка доктор опять что-то употребил, вон как пугает людей своими расширенными зрачками».

— Купались? — бросив взгляд на мокрые волосы Генриха, поинтересовался доктор, — и как водичка?

— Просто замечательная, — порекомендовал Генрих в надежде, что Вагнер оставит его в покое и насладится отдыхом в одиночестве.

— Давайте прогуляемся к пруду еще раз, — нетерпящим возражений тоном заявил доктор, — у меня хорошие новости, но потребуется ваша помощь. Итак, покажите мне, где тут лучше окунуться…

На берегу Вагнер скинул с себя одежду, зашел по колено в воду, немного постоял и затем, набрав в легкие воздуха, нырнул.

«Ну, ни хрена себе, — поразился Генрих татуировкам на спине доктора. — Этот Нострадамус не перестает меня удивлять, похоже, он правда существо с другой планеты». Сзади, раскрыв рты, стояли двое мальчишек лет семи, и, казалось, думали о том же, что и Генрих. Доктор вынырнул метрах в сорока от берега, проплыл вольным стилем еще столько же, затем, полежав немного на спине, вернулся к берегу правильным размашистым брассом.

— У вас есть карандаш и бумага? — поинтересовался у помощника Вагнер, выбираясь на берег, — И не стоит так на меня таращиться. Забавы молодости. Обычный рисунок. Без всякого смысла… Вег мит ойхь[11], — бросил доктор разглядывающим его детям, топтавшимся рядом уже в количестве десяти человек.

— Брысь отсюда, — по-русски продублировал Генрих детям слова шефа и протянул тому листик бумаги и карандаш. Дети убежали. Вагнер расположился на траве и, положив бумагу на мокрое колено, по памяти написал на ней фразу на польском из домовой книги.

— Переведите мне вот это, — приказал доктор.

— В два холодный великан открывает тайны, — перевел Генрих. Как всегда, он не был до конца откровенен с доктором, и допустил в переводе намеренную ошибку. «Зимный», «зимовый», да черт их поймет этих поляков, я ведь не ахти какой переводчик. Пока пусть этот неизвестный великан побудет холодным, ну а хлопнуть себя по лбу и «вспомнить» прилагательное, характеризующее пору года, никогда не поздно.

— И, что бы это могло значить? — как бы про себя сказал Вагнер. Он лег на спину, сцепил на затылке руки и подставил под лучи небесного светила солнце, выколотое у него на груди и висящий там же амулет Виллигута.

— Два, это наверно время суток, — начал Генрих.

— А великан, это башня, которая отбрасывает тень. Причем самая большая башня замка, — подытожил Вагнер. — Который час?

— Тринадцать десять, — ответил Генрих, взглянув на часы.

— Тогда нам стоит поспешить, — поднялся с травы Вагнер и принялся одеваться. Неспешным шагом мы как раз прибудем на место вовремя.

Ровно в 14–00 Генрих с доктором стояли во внутреннем дворе замка князя Радзивилла и пытались определить место, на которое падают тени от башен. Меньшая из теней падала на стену северного крыла постройки, окончание другой определить было сложно, для этого кладоискателям пришлось обойти замок снаружи и с прискорбием узреть очертания башенного флюгера в заполненном водой рву.

— Что-то не так, — произнес доктор и помассировал себе лоб, — как думаете, Генрих, что мы не учли?

— Быть может, время года, — ответил Генрих, — зимой солнце стоит ниже над горизонтом. А может это вообще не те башни? Рядом с костелом иезуитов возле дамбы, ведущей к замку, тоже есть башня, и тоже, извините за каламбур, под названием замковая.

— И вы допускаете, что тень от той башни может падать туда, куда нам нужно? — задал Вагнер намеренно глупый вопрос.

— Все вероятное возможно, — заверил Генрих.

Мысленно продлив указывающую в направлении парка падающую в ров тень, Отто задумался. Своими смутными догадками делиться с Генрихом он пока не стал.

— А где находится кабинет начальника этой лаборатории? — поинтересовался доктор.

— В замке, — ответил Генрих, — в отличие от других офицеров, начальник лаборатории держится обособлено и предпочитает руководить делами в непосредственной близости от места своих засекреченных исследований.

— Тогда, пожалуй, стоит нанести ему визит, — заключил доктор. Вернувшись во двор замка, он разузнал у курящего на лавочке врача, где находится кабинет начальника лаборатории, и уверенным шагом направился к ведущему в него подъезду. Не обратив внимания на стоящего у входа солдата, Вагнер распахнул дверь кабинета и вошел внутрь. Генрих, не упустив возможности удовлетворить свое любопытство, прошмыгнул в комнату следом за шефом.

— Кто вы, черт возьми, такие? — рявкнул начальник лаборатории, пожилой мужчина в звании штурмбанфюрера СС. Он успел задернуть шторку, прикрывающую прикрепленный к стене чертеж с изображенным на нем грузовым автомобилем. На дверце машины была нарисована красная звезда, а вместо кузова просматривалась металлоконструкция, отдаленно напоминающая выдвижную пожарную лестницу.

— Не орите, коллега, — успокоил иггурбманфюрера Вагнер, небрежно продемонстрировав ему одновременно две вещи; удостоверение офицера СС и серебряный перстень с символикой Аненербе. — От вас требуется сущий пустяк — пропуск в подземелье. И спешу вас успокоить, ваша лаборатория нас абсолютно не интересует. У нас другие задачи.

— Я, конечно, понимаю, что вы старше по званию, и ваш перстень говорит о многом, но это ничего не меняет, — немного успокоившись и пригласив гостей присесть к столу, ответил хозяин кабинета. — У нас тут творится черт знает что, гибнут люди, и я не могу гарантировать вам безопасность в замковых подземельях. Это первое. И второе — круг людей, имеющих доступ в лабораторию и прилегающие к ней туннели, строго ограничен. И при всем желании я не имею права нарушать приказ своего берлинского начальства. Но если могу быть полезен в чем-нибудь другом, то я всегда к вашим услугам.

— К сожалению, других желаний у нас не имеется, — ответил Вагнер, поднимаясь из кресла, — но к нашему разговору мы вернемся в ближайшее время. Хайль Гитлер, — произнес доктор, покидая кабинет.

— Хайль, — козырнул начальнику лаборатории Генрих.

— Ладно, пожалуй, на сегодня хватит приключений, — подытожил доктор, — за этот день мы и так заметно продвинулись в поисках. Пойдем назад, и хотя времени уже 15–30, по пути прикинем, куда может падать тень от башни возле кирхи иезуитов.

— Пойдем, — согласился Генрих.

— Рыть надо здесь, — носком ботинка поковыряв в куче старых кирпичей неподалеку от башни, заключил доктор, — завтра утром я снаряжу сюда тех же двух оболтусов, что ломали сегодня стену. По-моему у них неплохо получается. Все, я домой. Хай ль Гитлер, — небрежно салютовал Отто и, покинув Генриха, направился к своей гостинице.

Других дел на сегодня не предвиделось. «Завтрашний день покажет, в каком направлении действовать дальше», — размышлял Генрих, проходя мимо мастерской Язэпа. Его так и тянуло заглянуть туда, чтобы еще раз, хоть на секунду увидеть внучку сапожных дел мастера, но лишний раз компрометировать себя частыми визитами было опасно. «Утро вечера мудренее, завтра зайду», — решил Генрих, прислушиваясь к донесшемуся издалека взрыву.

46

5 июля, наши дни. Несвиж

Выслушав рассказ Григория, Островский совершенно не удивился. Услышанное не сильно отличалось от его собственных предположений, подтверждение которым он надеялся получить во время встречи с Бронивецким. То, что поляк имеет какое-то отношение ко всей этой истории, вполне могло быть правдой, однако, знал ли он убийцу и состоял ли с ним в каких-либо отношениях, было неизвестно. Уверенность Григория сама по себе еще не являлась неоспоримым доказательством, а вот то, что Ежи состоял с кем-то в тайной переписке, заставляло предположить, что этот неизвестный может быть очень полезным для следствия человеком. Правда оставался один деликатный момент, а именно — как получить санкцию на обыск в номере поляка и вместе с тем привлечь его к допросу?

«Как ни крути, думал Вадим, — Бронивецкий — иностранец. Это создает дополнительные сложности, которые нельзя игнорировать. Кроме того, он приезжает в нашу страну по линии церкви, что еще больше усложняет задачу. Человек он у себя, в Польше, уважаемый, не торгаш какой-то, магистр, общественный деятель, почетный член общины Кракова и автор книг, которые известны далеко за пределами Польши. Такого попробуй тронь, вони потом не оберешься. Неизвестно еще, кто там за ним стоит».

Созвонившись с остальными членами следственной группы, Островский раздал задания, а сам поехал к Бронивецкому в гостиницу, надеясь убедить того добровольно пойти на сотрудничество со следствием. Однако в номере поляка не оказалось.

— Уехал еще часов в восемь, — вспомнила администратор. — Был очень возбужден.

«Куда же это его черти понесли, — размышлял Вадим, сидя в машине возле гостиницы. — Может, он уже на пути домой, а я тут караулю его? Надо звонить своим в Брест, чтобы маякнули, если вдруг объявится на пропускном пункте. Не хватало еще упустить его со всеми уликами. Вот треску-то будет… Миронов потом мне весь мозг выклюет. И так уже волком смотрит, а тут такое…»

Вернувшись в гостиницу, он попросил администратора немедленно связаться с ним, если поляк появится.

— Непременно отзвонюсь, — заверила его та, доверительно понижая голос. — А что он натворил?

— Ничего, просто мог быть свидетелем, — ответил Вадим, думая о том, как бы хорошо сейчас было быстро, как говорится, по горячему, провести осмотр номера Бронивецкого. Но без бумаги туда, конечно не сунешься, вот разве что… Он с любопытством посмотрел на администратора, которая пребывала в нервном нетерпении, желая разузнать как можно больше о прегрешениях постояльца.

— Вас как зовут? — спросил Островский, наклоняясь через конторку к самому лицу женщины.

— Галя, — прошептала та, почему-то оглядываясь по сторонам.

— А меня Вадим, — представился он.

— Да я уж в удостоверении успела прочитать, — улыбнулась администратор. — Я вас знаю. Вы в прошлом году у нас тут были, когда у постояльца из четырнадцатого номера видеокамеру и барсетку с деньгами вынесли.

— Точно, — вспомнил Островский. — Вы меня тогда еще чаем угощали.

Галя обрадовано закивала. «Надо брать обаянием», — решил он, расплываясь в улыбке.

— Послушайте, Галя, а вы что в пятницу вечером делаете?

— Буду помогать золовке со стиркой, — честно призналась та, с тревогой посматривая в сторону лестницы.

Не ожидавший такого ответа Вадим растерялся.

— Жаль, — пробормотал он. — Думал соблазнить вас.

— Нет, что вы, — энергично замахала Галя руками. — Не надо. У меня муж ревнивый. Он иногда даже следит за мной. Я его как только ни просила, ни стыдила — все зря. Любит! Весной тут один постоялец решил было приволокнуться за мной, так он бедняге одно место очень сильно зашиб, пришлось к врачу обращаться.

— Какое место?

Администратор опустила глаза.

— То самое, — тихо сказала она, с преувеличенным интересом разглядывая маникюр.

— Понятно, — протянул Островский. — Тогда буду откровенен, — решил он пойти ва-банк, — мне нужно попасть в номер пана Бронивецкого. Сейчас и без лишних формальностей. Дело до утра не терпит.

— Ну, не знаю, — насторожилась Галя. — Только разве что быстро и в моем присутствии. И чтобы никто…

— Никто и никогда, — закончил за нее Вадим.

Они поднялись на второй этаж. В коридоре никого не было.

— Пять минут, — предупредила администратор и распахнула перед следователем дверь номера. — Свет не зажигать.

— Богиня, — шепнул он ей, протискиваясь мимо ее пышных форм в комнату.

Обыск занял те самые пять минут, великодушно отведенные администратором Галей. Единственное, что привлекло внимание Островского, был скомканный листок бумаги, лежавший на дне мусорной корзины рядом с этикеткой от носков брестской чулочно-носочной фабрики. Вадим быстро развернул его. Это оказалась записка агента Бронивецкого, в которой тот сообщал о месте и времени обмена.

— А вот то, что мне надо! — воскликнул Островский. — Теперь можно убираться.

В машине он еще раз подробно изучил находку.

Надеюсь, деньги при вас и мы можем, наконец, произвести наш обмен? Если так, то я буду ждать вас сегодня вечером около девяти на заправке, которая находится на выезде из Несвижа в сторону Минска. Деньги оставьте под крышей туалета изнутри. После этого доедете до поворота на брестскую трассу и вернетесь назад. Пакет для вас я оставлю там же. И не вздумайте дурачить меня!

«Знать бы когда, когда это сегодня», — подумал Вадим, закончив читать. Администратор сказала, что он уехал около восьми и очень нервничал. Не на эту ли встречу торопился наш польский гость? Очень похоже. С другой стороны мусор мог пролежать в корзине несколько дней.

Он снова вернулся в гостиницу. По лицу администратора было видно, что вся эта история начинает пугать ее.

— Скажите, а как часто убирается номер? — задал он терзавший его вопрос.

— Ежедневно, — отрапортовала женщина, словно была к нему готова. — Обычно между десятью и одиннадцатью часами утра, — добавила она.

— Бинго! — воскликнул Вадим и щелкнул пальцами.

— Что? — переспросила администратор, но он, не удостоив ее ответом, уже выбежал на улицу.

Теперь надо во что бы то ни стало найти Бронивецкого, если он еще живой. Наверняка все барахло при нем. Остается только грамотно придумать повод для задержания. Немедленно, пока он не смазал лыжи. Однако, где же он может быть? Рестораны и бары отпадают. Любовница? Вообще смешно. Григорий? Этот предупредил бы. Костел закрыт… Ксендз! Ну конечно, он мог поехать к нему. Эта версия показалась Вадиму наиболее правдоподобной.

На всякий случай Островский созвонился с дежурной частью и предупредил там, чтобы смотрели в оба. Потом он набрал знакомого из брестского управления и попросил того дать информацию всем экипажам ГАИ на М-1.

Довольный собой, Вадим вырулил на площадь и, развернувшись, покатил в сторону Слуцкой брамы, размышляя о том, с чего завтра утром начать доклад Миронову. Он помнил, что ксендз Тадеуш живет где-то на Пролетарской. Миновав мост, следователь свернул налево и прибавил скорость. Ему не терпелось убедиться в правильности своей догадки.

Если Бронивецкого там не окажется, тогда не остается ни малейшего сомнения, что он уже на пути в Краков. Кто бы мог подумать, что этот очкарик окажется таким скользким? Во время их первой встречи поляк не произвел на него впечатления.

В конце улицы вспыхнул свет фар. Это была машина пана Бронивецкого.

— Стой! — закричал Островский, высунувшись в окно. — Стой, кому говорю! — снова крикнул он и резко повернул руль влево.

* * *

6 июля, наши дни. Несвиж

Проснувшись раньше обычного, Алька решила первым делом взглянуть на свою работу. Ей не терпелось поскорее увидеть портрет. Она выскользнула из дома и, пробежав по еще мокрой от росы траве, осторожно забарабанила пальцами в дверь родственника. «Григорий Николаевич, — мелодично пропела она, почти вплотную приблизив губы к двери, — это я, ваша смертушка».

Накануне они условились, что утром, перед тем как отправиться на практику в исполком, она зайдет к нему, и они вместе обсудят все достоинства и недостатки ее художественного дарования. «Может, спит еще», — подумала она и повторила стук. Ответом ей была тишина. Выждав пару минут и для верности громко крикнув «але», Алька решительно повернула ручку. Дверь поддалась. Где-то наверху громко работал телевизор. Диктор рассказывал о наводнении в Европе. «Странно, — подумала она, — там наводнение, а здесь жара. Нет, природа определенно сошла с ума».

Григория нигде не было видно. Запах свежесваренного кофе перебивал запах красок. «Значит, не спит», — сделала вывод Алька, на цыпочках приблизившись к лестнице.

«…нам остается только придти туда и все выяснить на месте, — вдруг услышала она наверху голос Григория. Он разговаривал по телефону. — Я же сказал тебе, что обо всем уже договорился с Островским. Как только камень и бумаги будут у него, он сообщит мне. — Последовала долгая пауза. — Нет, — продолжал Григорий, — он ни о чем не в курсе… Возможно, догадывается, но нас это не должно волновать. Ты, главное, закруглись к шести часам и отправь всех по домам. В замке уже никого не должно быть, ни одного рабочего. Мента и сторожа я беру на себя, это проще простого».

Алька попятилась назад. «С кем это он говорит», — подумала она.

— Твоя задача достать ладанку, — продолжал Григорий, расхаживая наверху. — Ты же сын! Говори что хочешь, но чтобы ладанка была у меня. Нет, не надо ее в это впутывать. Женщина есть женщина. Через час уже весь Несвиж будет знать, что мы затеваем. И вообще, чем меньше ушей в этом деле, тем лучше, Витя.

— Витя?! — невольно вырвалось у нее. Ей нестерпимо захотелось закурить.

Опасаясь быть застигнутой, она тихонько выскользнула на улицу и, перебежав через сад, остановилась за углом. Сердце у Альки бешено колотилось. «Так вот значит, каков ты, брательник, — размышляла она. — А мне по ушам ездил, мол, чего ты в мужские дела полезла… Что ты этим хочешь доказать… Это может быть опасно… Сам же втихаря с Григорием затевает какую-то авантюру, да еще за спиной у Вадима. Вот бы тот, наверно, удивился, если бы узнал? Однако откуда ему узнать, если только я не скажу, — она нервно закусила губу. Нет, разумеется, я не скажу — наконец, заключила она. — Это было бы в корне неправильно. Но что же предпринять?» Любопытство ее было распалено до предела. Еще раз вспомнив подслушанный разговор, Алька пришла к выводу, что раз для осуществления их коварных планов зачем-то необходима ладанка, то ее задача — помешать им завладеть ей. Недолго думая, она проскользнула в комнату Серафимы Ивановны и, сняв один из изразцов, прикрывавших нишу, служившую тайником, вытащила перевязанный тесьмой сверток.

«Надеюсь, бабуля, — подумала плутовка, возвращая на место изразец, — ты бы меня поняла». Потом Алька, как ни в чем не бывало, вернулась к себе наверх и засунула ладанку между своих вещей, полагая, что там ее искать никто не будет.

* * *

Никак не ожидал Вадим Островский, что ему придется преследовать машину пана Бронивецкого по ночному Несвижу. Ни на какие сигналы тот не реагировал и даже прибавил скорость, продолжая движение. Остановился он только возле гостиницы, однако из машины не вышел, заявив, что будет разговаривать лишь в присутствии консула, да и то после соблюдения милицией всех необходимых процессуальных формальностей. Оставив наблюдение, раздосадованный упорством Бронивецкого, Вадим отправился домой, рассчитывая, что к утру поляк успокоится, и они смогут, наконец, поговорить.

В шесть часов он был уже в холле гостиницы, ожидая, когда строптивец соизволит выйти из своего убежища. Формальных поводов для задержания у следователя не было, так что рассчитывать можно было только на доверительную беседу, после которой Бронивецкий, испугавшись, захочет помочь следствию в обмен на отсутствие претензий со стороны последнего.

Выждав час и уже окончательно потеряв терпение, Островский постучал в дверь номера, в котором накануне ползал на коленках, заглядывая во все углы при свете зажигалки.

— Пан Бронивецкий, — стараясь придать своему голосу спокойствие, — обратился он к Ежи. — Откройте, нам надо непременно переговорить. Это не займет много времени.

— Я звоню в консульство, — донеслось из-за двери. — Вы не имеете права!

— Это не в ваших интересах.

— Уходите!

— Тогда мне придется официально предъявить вам обвинения в соучастии в двух убийствах, — решил взять быка за рога Островский. — Вы же не уголовник, в конце концов. Разговор будет без протокола. Я всего лишь задам вам несколько вопросов. У меня есть веские основания подозревать, что вы располагаете важной для следствия информацией. Возможно, вас умышленно втравили в грязную историю, желая скомпрометировать.

— Я гражданин Республики Польша! — выкрикнул за дверью Бронивецкий. — Немедленно прекратите ваши провокации. Зачем вы преследуете меня?!

Вадим уже начал терять терпение.

— Ну, хорошо, — громко произнес он. — Сейчас мы проведем обыск в вашей машине, а затем в доме ксендза Тадеуша. Думаю, с последним у нас не будет трудностей, так как он гражданин нашей страны и подпадает под действие ее законов. Заодно выясним, чем вы занимались вчера около девяти часов вечера, после того, как вынули из тайника в костеле записку.

— Я ничего не знаю! — срывающимся голосом прокричал поляк. — Не трогайте ксендза Тадеуша, он тут не при чем.

— Встретимся у меня в кабинете, — бросил Вадим через плечо, удаляясь по коридору.

Спустя двадцать минут следственная группа, сопровождаемая участковым и понятыми, была у ворот дома ксендза.

— Приступайте, — скомандовал Островский, выходя из машины. Он уже не верил в здравомыслие поляка и в свою проницательность. Ему хотелось только одного — поскорее завершить дело, передать его в суд, написать заявление и, собрав удочки, рвануть на Припять к своему армейскому приятелю.

Обыск занял не более десяти минут. Ксендз Тадеуш сам выдал оставленный у него накануне Бронивецким портфель с бумагами Радзивилла и камнем. Запинаясь от волнения, он уверял Вадима, что понятия не имел, что в портфеле, и не предполагал, чтобы такой хороший пан Ежи мог быть причастен к каким-то неприглядным делам.

— У меня к вам будет одна просьба, — сказал Вадим, — беря ксендза под руку и отводя его в сторону. — Видите ли, это еще не факт, что пан Ежи имеет непосредственное отношение к таким делам, о которых вы говорите. Однако чтобы в этом убедиться, мне необходимо с ним переговорить. Это ни к чему не обязывающий разговор, так как никаких протоколов вестись не будет. Если он в чем-то и виноват, то лучше вовремя покаяться, чем запираться и тем самым стать соучастником тяжкого преступления. А убийство — это тяжкое преступление и тяжкий грех, который может погубить бессмертную душу. Не правда ли?

— Конечно, конечно, — поспешно согласился ксендз Тадеуш, закатывая глаза к небу. Было видно, что он здорово напуган происходящим.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Вадим, — звоните пану Ежи и объясните ему это. Я буду ждать его в управлении у себя в кабинете. Внизу для него будет выписан пропуск. Ему абсолютно нечего бояться. У меня нет сомнения, что такой глубоко верующий и уважаемый человек не может быть соучастником тяжких преступлений.

* * *

После бессонной ночи и пережитых им нервных потрясений пан Бронивецкий был на грани нервного срыва. Он уже совершенно не сомневался в том, что его миссия не только завершена, но и полностью провалена. Все его помыслы теперь были лишь о том, как избежать ответственности.

— Будь проклят тот день, когда я согласился на эту авантюру, — стенал он, заламывая в бессильном отчаянии руки. — Как можно было быть таким легковерным?! Как?!

Конечно, ни в какое консульство он звонить не стал, опасаясь, что там могут расценить все по-своему и сделать поспешные выводы относительно его персоны. После разговора со следователем через дверь у пана Бронивецкого больше не осталось иллюзий. Он был совершенно раздавлен и опустошен.

«Все кончено, — признал он свое поражение, опускаясь на пол возле двери. — Им наверняка многое известно. Может быть, они даже следили за мной, а я, глупец, даже не удосужился это проверить. Впрочем, это и не удивительно. Никогда не думал, что мне понадобятся в жизни такие навыки. Никто меня этому не учил».

Пан Бронивецкий беззвучно заплакал, роняя крупные слезы на страницы Библии, открытой на первых главах Евангелия от Луки.

* * *

Оставшись один в кабинете, Вадим еще раз изучил изъятые в доме ксендза Тадеуша вещественные доказательства. Никакого особенного впечатления на него они не произвели. «Из-за чего весь сыр бор? — думал он, разглядывая камень, — из-за двух старых бумажек и куска какого-то, даже не драгоценного, камня? Нет, люди определенно сходят с ума… Он достал из ящика лупу и снова стал пристально разглядывать артефакты. — Написано по-польски, — бормотал он, щурясь и всматриваясь в каждую букву. — Похоже на списки какие-то…»

Закончив, Островский убрал все в сейф и погрузился в раздумья. Он не забыл о своем обещании, данном Григорию, однако и выполнять его он тоже не спешил. «Зачем ему эти вещи, — размышлял Островский, пуская в потолок кольца табачного дыма. — Какую цель преследует Гриша? Прежде чем выполнять обещание, надо непременно перевести на русский язык, что там написано, а потом все как следует сфотографировать и запротоколировать. Не хватало мне упустить что-нибудь важное, чтобы потом майор Миронов сделал из моего черепа пепельницу для стола совещаний. Гриша — типок скользкий и непредсказуемый. Он мог мне и не сказать всей правды. Потом может выясниться, что эти старые невзрачные бумажки и камешек имели какую-то особенную культурную и историческую ценность, а Гриши к тому моменту — раз, и след уже простынет. Ищи его потом, хироманта чертова, с Интерполом по всему миру. Семьи у него нет, царя в голове тоже. Выходит, ничто его здесь не держит. Если его в лоб спросить, ведь не скажет же. Однако попробовать стоит. Припугнуть его чем-нибудь… Только чем? А с другой стороны, что, если нет тут никакой интриги? Натура он впечатлительная, на голову не вполне здоров… Присочинил себе что-нибудь, а я тут мозги себе ломаю».

Зазвонил внутренний телефон. Это был дежурный.

— Бронивецкий к вам, Ежи, — сообщил он, напрягшемуся Островскому.

— А вот и мой поляк пожаловал! — воскликнул Вадим, хищно потирая руки. — Молодец ксендз, сумел-таки убедить этого Шумахера. Что ж, посмотрим, что он мне запоет, дрозд певчий.

В дверь робко постучали.

— Входите, — откликнулся следователь. — Открыто.

На пороге возник взъерошенный и изрядно помятый пан Бронивецкий. Лицо его было бледным как полотно, а красные от слез глаза смотрели из-за стекол очков подслеповато и затравленно.

«Клиент готов», — мысленно отметил Вадим.

— Czy moge wejsc[12]? — тихо спросил Ежи по-польски, держа перед собой Библию как щит.

— Wchodzi pan Bronivetsky[13], — махнул рукой Островский, поднимаясь ему навстречу. — Рад, что благоразумие все же не покинуло вас, — добавил он, указывая Бронивецкому на свободный стул. — Чай?

— Да, если можно, — согласился Ежи, неуверенно присаживаясь на указанное место и испуганно озираясь по сторонам. Внутренне он был готов, что прямо сейчас на него наденут наручники и поволокут в камеру, где отвратительные, злобные уголовники будут с утра до вечера глумиться над ним. Все это он не раз в молодости видел в кино и теперь ожидал чего-то подобного.

47

8 июня 1942 г. Несвиж

В семь часов утра поисковая команда, состоявшая из Бронивецкого и его друга по демонтажным работам, была возле Фарного костела. Вооруженные лопатами и кайлом они вгрызались в землю и выжидательно посматривали в сторону Генриха, неторопливо вышагивающего возле башни в ожидании доктора.

— Доброе утро, — буркнул Вагнер, приблизившись. Вид у него был заспанный и недовольный.

— Доброе, надеюсь, что эти двое гробокопателей не подведут нас и сегодня, — ответил Генрих.

— Всю ночь какая-то дрянь снилась, — Вагнер зевнул и приблизился к яме, — сначала стена на меня падала, потом чьи-то кости оказались рядом со мной в постели…

— Я сновидения трактовать не умею, — поспешил заявить Генрих. — Да и не верю я в них.

— А в успех нашего мероприятия верите? — ехидно спросил доктор.

— Что мне еще остается.

Вагнер подошел к краю ямы и заглянул в нее.

— Как думаете, долго им копать?

— Думаю, скоро управятся.

— Тогда предлагаю прогуляться по дамбе, — продолжил доктор, — нет ничего хуже, чем томиться на месте в предвкушении находки.

Не успели они дойти до замка и вернуться назад, как на полпути их встретил Бронивецкий.

— Есть что-то! — крикнул он и указал рукой в сторону ямы. — Кажется, каменная плита.

Генрих бросился вслед за полицаем. Вагнер, так и не сорвавшись на бег, быстро последовал за ними. На дне ямы виднелся угол каменной плиты.

— А ну, попробуй подсунуть под него лопату, — приказал Штраубе Бронивецкому. Тот опустился на колени и попытался выполнить приказ.

— Не лезет, — сообщил он немного погодя. — Чагосци не пускае.

— Обкапывай, — распорядился Генрих. — Да поживее!

— Как думаете, это то, что мы ищем? — перешел на шепот Вагнер. — Плита старая… Может, она прикрывает вход в подземелье?

— Скоро узнаем.

Позабыв обо всем, Генрих с доктором, не отрываясь, следили за работой полицаев. Наконец плита поддалась. Ее край, уступив усилиям, сдвинулся в сторону, открыв уходящий в темноту проем.

— Отлично! — воскликнул Вагнер, приседая на корточки. — Я чувствую, что мы на правильном пути!

Бронивецкий вставил в образовавшуюся щель жердь и налег на нее. Плита заскрежетала и поддалась.

Не выдержав, Генрих спрыгнул в яму и стал помогать полицаям. Втроем они сдвинули плиту почти на полметра.

— Загляните туда! — закричал сверху Вагнер. — Кажется, там что-то сверкнуло.

Генрих опустился на колени и посмотрел в сырую темноту.

— Ничего не видно, — сообщил он, отстраняясь. — Нужен свет.

Вагнер поспешно подал ему фонарь.

— Не томите же, Генрих, что вы там видите?

— Только кости.

— Чьи кости?

— Не знаю. Быть может имя покойника высечено на плите?

Под плитой действительно оказалось захоронение. Желая удостовериться лично, Вагнер сполз в яму и, отобрав у Бронивецкого лопату, принялся остервенело бить ею в дно могилы.

— Нет там ничего, — сказал Штраубе. — Пустышка.

— Бывает, — согласился доктор, выбираясь из ямы. — Все свободны, концерт окончен, — бросил Вагнер полицаям. — Не вешайте нос, мой мальчик, — подбодрил Генриха доктор, — заводите машину и поехали навстречу новым открытиям.

«Вот скотина, — подумал разведчик, заводя машину, — я для него уже «мой мальчик», хорошо, что, как фюрер, хоть по щеке не потрепал».

* * *

После звонка из Берлина, поднявшего начальника лаборатории на ноги в четыре утра, он стал более сговорчив. Штурбманфюрер отдал распоряжение отныне пропускать доктора Вагнера в подвал и, по мере возможности, оказывать ему посильную помощь.

Облачившись в заранее припасенное обмундирование, надев на головы каски, вооружившись фонарями и веревками, Вагнер с Генрихом спустились в подвал. Главный ход, подсвеченный электрическими лампочками, круто уходил вниз в направлении парка. Генрих, прекрасно ориентирующийся в замкнутых пространствах, достаточно точно определил это и без помощи компаса, который он перед спуском, на всякий случай, прицепил себе на запястье. По его предположению они с доктором уже преодолели расстояние около двухсот метров, пройдя под заградительным рвом в северном направлении, примерно в том, куда указывала тень одной из башен (которая из них большая, Генриху с доктором так пока и не удалось определить.) Еще метров через сто туннель раздвоился. Его освещенная ветвь уходила вправо, а другая, зияющая холодной чернотой, направления не меняла и пролегала прямо по курсу.

— Пойдем на свет, — решил доктор, выключая фонарик, — сначала исследуем посещаемые места, а потом все остальное. Вскоре Генрих с доктором достигли очередного перепутья. За перекрытым крепкой металлической решеткой арочным сводом просматривалось хорошо освещенное помещение с несколькими дверями, рядом с которыми несли службу два автоматчика. Один из них подошел к решетке, осветил фонариком лица незнакомых гостей, и ничего не сказав, вернулся на пост. По всей видимости, эти часовые уже были уведомлены о докторе и его спутнике. На этом самом месте освещение заканчивалось. Проложенная по потолку, изолированная проводка уходила в лабораторию, как бы намекая на то, что экскурсия закончена и смотреть тут больше нечего. Несколько дней назад Генрих достаточно хорошо исследовал те подвалы замка, в которые имел доступ, и сейчас с уверенностью мог сказать, что единственный вход, по которому можно было проникнуть к лаборатории, был тот, через который они сегодня вошли. Альтернативных вариантов пока не предвиделось, но было бы очень неплохо, чтобы они отыскались в ближайшие дни.

Влево и вправо от зарешеченного входа в лабораторию уходили еще два неосвещенных туннеля. Немного постояв и подумав, будто витязь на перепутье, Вагнер свернул влево.

— А не пора ли нам, Генрих, подобно Ариадне размотать наши клубки, — пройдя по туннелю несколько сот метров и два раза свернув вправо, предложил доктор. — А то не ровен час можно и заблудиться. И умереть здесь от тоски и голода. Искать нас никто не будет, а начальнику лаборатории наша смерть будет только в радость. Вы как ориентируетесь в замкнутых пространствах?

— Хуже, чем на открытых, но в конкретном случае выход назад нашел бы пока без клубка, — похвастался Генрих. — К тому же я когда-то давно вычитал у Эдгара По методику выхода из лабиринтов, случись беда, у меня была бы прекрасная возможность ее опробовать.

— Не желаете просветить? — попросил доктор, — такое знание никогда не окажется лишним.

— Все очень просто, — начал Генрих. В этот самый миг Вагнер завернул в следующий туннель и с проклятиями провалился под землю. Фонарик выскользнул у доктора из рук и, улетев вниз, разбился на дне провала. Сам же доктор, зацепившись руками за край пола, висел в дыре и кряхтел, пытаясь выбраться наверх.

— Вы не желаете мне помочь? — спросил он у Генриха, в тот миг быстро прикидывающего в голове варианты, к чему приведет бойкот спасения шефа.

— Извините, но, по-моему, я перепугался больше вашего, — ответил Генрих. Он схватил Вагнера за запястье и помог выбраться наружу. — Пусть пока поживет, — решил Генрих, — ведь погибни доктор — мне уже никогда не попасть к лаборатории, это уж точно. И звонок дяди, барона фон Штраубе, из Берлина никак не смягчит сердце начальника лаборатории.

Через секунду доктор изъял у Генриха фонарик и осветил дно провала:

— Ха, ха, вы только посмотрите, дружище, — усевшись на край ямы и свесив вниз ноги, будто ничего не произошло, радостно воскликнул Вагнер, — похоже, мы на правильном пути!

«Стальные нервы, — в который раз подумал о докторе Генрих, — хотя не очень-то и стальные, ведь он впервые применил ко мне слово «дружище»:

— Почему вы так решили? — поинтересовался он, разглядывая торчащие со дна колодца ржавые кованые пики.

— Раз здесь ловушка, — объяснил доктор, — значит мы на правильном пути. Вот черт, — выругался он, — кажется батарея на исходе. Ну ладно, прекрасный повод вернуться, немного отдохнуть и вечером исследовать этот провал. Как вы думаете, Генрих, — спросил Вагнер по дороге к выходу, — в каком примерно месте мы находились? Я имею в виду; под замком, под парком, или может быть под дамбой, ведущей к замку от иезуитской кирхи?

— Полагаю, что под парком, — ответил Генрих, — но меня настораживает другое.

— Что же именно? — без видимого интереса задал вопрос доктор.

— То, что мы находились в непосредственной близости прудов, причем гораздо ниже отметки уровня воды в них, — пояснил Генрих, — я удивляюсь, как все эти ходы до сих пор не затоплены.

— Ах, вот вы о чем, а я об этом даже и не подумал, — уже на улице, усевшись в машину, произнес доктор, — вы считаете, что этого стоит опасаться?

— Береженого Бог бережет, — ответил Генрих, заводя двигатель, — вам в гостиницу?

— Да, — ответил Вагнер, — нужно немного отдохнуть. В 18–00 жду вас. Прокатимся к замку еще раз и спустимся вниз. И не забудьте раздобыть еще один фонарь, а лучше — два. И побольше батарей к ним. Хайль.

Вернувшись к себе, Генрих приказал хозяйке нагреть горячей воды и наполнить стоявшую возле сарая бочку, в которой он пару раз принимал ванны. Надо расслабиться, окунаясь с головой, думал он, прежде чем снова лезть в подземелье с этим Мефистофелем.

— Может самогончику, пан начальник? — услышал он голос хозяйки. — Холодненький, только из ледника. Специально для тебя поставила.

— С удовольствием, бабуля, — ответил он и для верности махнул рукой, мол, давай, неси.

Гнать самогон немцами строго запрещалось, но аборигены не очень-то обращали внимание на табу. Чуть ли не каждый день в управе вспыхивали скандалы, которые обычно заканчивались тем, что самогонщиков, всыпав палкой по заднице, отпускали, обязав их сдать излишки в пользу фронта и доблестного вермахта. Часть изъятого самогона передавалась в госпиталь люфтваффе, а другая, большая часть, незаметно расходилась между чинами администрации.

Махнув стакан, Генрих почувствовал, как к нему возвращается ясность мысли. Самогон ему нравился больше, чем немецкий шнапс, выгнанный неизвестно из какой дряни и неизменно вызывавший после употребления неприятные побочные эффекты в виде изжоги и головной боли по утрам. Изредка попивавшие его Гетлинг и Штольберг вполне разделяли точку зрения своего нового товарища.

«Итак, что мы имеем? — рассуждал он, сидя в горячей воде по самые ноздри и медленно поворачиваясь вокруг. — Кажется, все идет по плану и надо готовить подробное донесение в Центр». Он тут же стал набрасывать в уме текст, сожалея о том, что не может позволить себе не ограничиваться одним стаканом.

После горячей воды и самогона Генриха разморило. Сказывалось также сильное нервное перенапряжение последних дней. «Немедленно спать», — приказал разведчик самому себе, сидя на краю кровати с полотенцем на голове. Он закрыл глаза, после чего тут же повалился на бок и уснул.

В назначенное время Генрих забрал доктора из гостиницы, а через полчаса они вместе уже брели по освещенному электричеством коридору. Все это время доктора терзало вязкое чувство душевного дискомфорта, ему казалось, что идти сегодня в подземелье не стоит и вместо этого нужно поискать другие способы проникновения в замковые туннели. Догадки доктора подтвердились у зарешеченного входа в лабораторию. Едва увидев двух лежащих на земле солдат и одно бездыханное тело в белом халате, он развернулся на сто восемьдесят градусов и быстро побежал к выходу, приказав Генриху незамедлительно следовать за ним.

— Что случилось? — поинтересовался Генрих, краем глаза видевший трупы немцев в помещении лаборатории.

— Не знаю, быть может, сработало заклятие Черной Дамы? — предположил Вагнер.

— Доктор, вы в своем уме? — воскликнул Генрих, предполагая, что шеф опять злоупотребил наркотическим зельем, — неужели вы, безбожный прагматик, верите во всю эту инфернальную чушь?

— Генрих, вы же сами недавно произнесли сакраментальную фразу, что все вероятное возможно, так что будьте последовательны в своих суждениях и не дурите мне голову, — парировал доктор, быстрым шагом приближаясь к «Опелю».

— Подождите пару минут, я сообщу о трагедии начальнику лаборатории, — попросил Генрих и убежал в направлении его кабинета.

— Делайте, что хотите, — буркнул Вагнер, усаживаясь за руль и заводя автомобиль, — машину заберете у гостиницы, я не намерен задерживаться здесь ни на минуту. Завтра в девять у меня, — он нажал на газ и быстро уехал.

* * *

Вечером Генрих зашел к Язэпу. На несколько минут он уединился в комнате, после чего передал старику листик бумаги с написанными на нем цифрами с просьбой немедленно передать донесение в центр. Он также приказал в ближайшее время предоставить в его распоряжение опытного подрывника, готового в любую минуту быть рядом для выполнения важного задания.

— Где внучка, дед? — поинтересовался Генрих, перед тем, как уйти.

— Завтра увидитесь, — ответил Язэп и засобирался по делам.

— И еще, мне пистолет понадобится, — припомнил напоследок Генрих, — желательно револьвер. Чтобы осечек не было.

Ночью под деревней Андруши впервые вышел в эфир радиопередатчик, доставивший в Центр информацию примерно следующего содержания: «Бордель отыскался. Ждем прибытия 12 девиц, в связи с чем перевод бухгалтера дяди Отто в казино «Валгала» переносится на неопределенный срок». («Лаборатория отыскалась. Ожидается, что отыщутся и 12 Апостолов, в связи с чем с устранением Вагнера придется повременить.».)

* * *

После пережитых потрясений, когда в течение суток его жизнь несколько раз висела на волоске, Штольберг вдруг почувствовал дикую усталость. Посылая его в тыл, отец надеялся обезопасить сына от шальных пуль и других трудностей фронтовой жизни, но все складывалось совершенно по-другому. Война есть война, и где приходится сложней, известно одному лишь Богу. Вдруг исчезло желание проводить вечера в ресторане, видеть лубочную рожу Гетлинга, болтать о всякой ерунде и пьянствовать. Знакомый врач велел гауптштурмфюреру несколько дней полежать дома. Попить таблеток для восстановления расшатавшихся нервов, почитать какой-нибудь приключенческий роман Жюля Верна и послушать классическую музыку немецких композиторов. Три дня Эрих релаксировал и вполне восстановился, лишь одна мысль не давала ему покоя — исчезнувшая после визита Генриха неизвестная фотография. На минутку проведать товарища заскочил Гетлинг, с которым Эриха так и подмывало поделиться своими сомнениями. Он сообщил об успешно проведенной операции, о том, что обнаглевшие партизаны намедни взорвали еще один мост, и о своих планах взять в заложники и расстрелять для порядка пару десятков местных жителей.

— А что вы думали, Штольберг, — разводил руками Лотар, — иначе никак нельзя. Иначе они нам совсем на голову сядут. Наверное, завтра этим и займусь.

— Гетлинг, а вам никогда не хотелось немного отдохнуть, — осторожно поинтересовался Эрих у собирающегося уходить товарища.

— А я и не устал, гы, гы, гы, — заржал Гетлинг и захлопнул за собой дверь.

«Да уж, — с огорчением подумал Штольберг, — а я хотел поделиться с ним своими подозрениями по поводу фотографии. И хорошо, что не сделал этого. Иначе через полчаса Генрих в компании с моей хозяйкой уже висели бы у Лотара на дыбе и оба сознались в хищении. Нет уж, будь что будет, но эту загадку я расследую без чьей-либо помощи».

48

6 июля, наши дни. Несвиж

Весь день Григорий со все нарастающим нетерпением ожидал новостей от следователя, но так и не дождался. Островский не заехал и не позвонил.

«Что, если обманул? Решил не выполнять обещание. Или поляк заныкал улики и не выдает их», — рассуждал Григорий, сидя у себя в кабинете перед не дописанным Алькой портретом. Ему не терпелось узнать, что там происходит, но звонить следователю самому он считал неприемлемым. На всякий случай набрал номер Бронивецкого, тот не ответил. «Аппарат абонента выключен или не подключен к станции», — услышал он в трубке механический голос телефонной барышни. В гостинице ему сообщили, что пан Бронивецкий в настоящий момент отсутствует. Не удовлетворившись полученной информацией, Гриша начал было расспрашивать, однако по тону и наводящим вопросам понял — милиция не дремлет, и отключился, не желая привлекать к себе внимание.

«Значит, в милиции наш пан Простофиля дает показания, — решил Григорий. — Негде ему больше быть. Едва ли Вадим упустил его. Если к вечеру не объявится, прощайте мои денежки. Ну, и черт с ними! Игра стоит свеч».

Теперь надо как следует подготовиться к экспедиции в подземелье замка. Во-первых, заполучить ладанку. Без нее придется гадать, когда и в каком направлении начинать поиски. Может статься, что все предположения яйца выеденного не стоят и след этот ложный. С другой стороны, нет оснований не доверять камню. Григорию уже довелось испытать его энергетику, так что с ладанкой или без, у него будет шанс довести задуманное до конца. Во-вторых, надо будет обязательно сказать Виктору, чтобы он заранее приготовил инструменты и снес их в подвал. Потом не будет времени бегать и искать необходимую железяку.

Устав от волнений и мыслей, Григорий не заметил, как задремал. Ему приснился темный каземат с крохотным мутным оконцем под самым потолком и золотая статуя, стоящая в углу на низком постаменте. Он никак не мог приблизиться к ней, чтобы разглядеть лицо. Потом статуя вдруг ожила и превратилась в Островского, который погрозил Григорию кулаком и исчез, оставив его лежать на каменном полу посреди копошащихся скользких тел.

— Аааааа! — закричал Григорий и проснулся. Внизу кто-то барабанил в дверь.

Это была Алька.

— Разбудила? — ехидно спросила она, разглядывая помятую физиономию родственника.

— Почти, — ответил он, пропуская ее в комнату.

Алька деловито колупнула ногтем краску, сняла картину с подрамника и поднесла к окну.

— Что скажете? — спросила она, возвращая работу на место.

— Пока все нравится, — дипломатично ответил Григорий, приглаживая по бокам черепа торчащие в разные стороны остатки волос. — Рано еще давать оценку.

— Тогда продолжим. У меня на следующей неделе практика заканчивается — надо успеть. Вот не думала, что здесь у меня столько дел образуется.

Григорий шумно вздохнул и полез в шкаф за мундиром. Сейчас ему меньше всего хотелось позировать. Он не хотел, чтобы Алька видела его нервозность.

— Что-то вы, Григорий Николаевич, словно не в своей тарелке? — тут же заметила она, словно подслушав его мысли. — Проблемы с алкашами или кризис среднего возраста начался?

— Скорее, кризис жанра, — попробовал отшутиться он.

— А какой у вас жанр? — не отставала Алька, жестом указывая ему, как лучше сесть, чтобы свет, падавший из окна, равномерно освещал его лицо.

— Наверно, мелодрама, — снова попытался обратить все в шутку Григорий. — Ну, может, с элементами трагедии.

— Так вы пишете? — наигранно удивилась Алька.

— Не совсем.

— Жаль, я думаю, из вас мог бы получиться неплохой автор плутовских романов.

Григорий рассмеялся.

— Почему же именно плутовских? — спросил он, следя за ее насмешливым взглядом.

— А потому, что вы сами плут, — ответила она. — Плут и хитрец, а еще немного обманщик.

Григорий перестал улыбаться.

— Это почему же?

— Сами подумайте.

— Даже не догадываюсь.

— Очень плохо, — заметила Алька, скрывшись за полотном. — Неужели ваша совесть молчит?

— Моя совесть? — растеряно переспросил Григорий, чувствуя, что она к чему-то настойчиво клонит. — Может, я ей что-то пообещал и забыл? Может, сболтнул что-нибудь лишнее? Однако ничего такого его память не сохранила, сколько он ни пытался вспомнить их прежние разговоры.

— Алевтина, а нельзя ли без загадок? — наконец сдался он.

Алька перестала писать и, склонив голову набок, задумчиво посмотрела на него поверх холста.

Как она похожа на Серафиму в молодости, отметил про себя Григорий. Рот, нос, глаза и даже эта маленькая складочка в уголке рта. Впрочем, чему удивляться — гены.

— Без загадок? Что ж, можно и без загадок, только и вы уж дурака тут мне не валяйте. Ладно?

— Что это значит?

— Это я хотела бы знать, что значит ваш неуемный интерес к ладанке бабки Серафимы?

— Ах, вон оно, в чем дело. Но в чем же здесь обман? Я совершенно не понимаю…

— Зато я понимаю, — оборвала она его. — Я понимаю, что ладанка нужна вам для чего-то, для какого-то дела, о котором вы секретничаете с моим братом и ради которого готовы многим поступиться.

От неожиданности Григорий даже встал. Он не ожидал услышать ничего подобного и теперь лихорадочно соображал, как ему реагировать на выпад Альки.

— Во-первых, в моем интересе к ладанке нет ничего предосудительного, — начал он обиженным тоном, — а во-вторых, с чего это ты взяла, что ладанка мне нужна для какого-то дела? Тебе тут, видно, скучно, вот ты и додумываешь себе разные истории.

— Ну, конечно, — усмехнулась Алька, бесцеремонно вытаскивая сигарету. — Мне больше делать нечего, кроме как придумывать себе разные истории. Это вы у нас, Григорий Николаевич, мастер по историям. Мои таланты много скромнее.

— Тут не курят, — холодно заметил он, чувствуя, как закипает злость.

— Я выйду на улицу, а вы пока подумайте над тем, что я сказала. И, кстати, ладанка теперь у меня и договариваться придется со мной, хотите вы того или нет.

После этих слов Алька швырнула кисть на стол и выскочила из комнаты, оставив ошарашенного Григория наедине с его черными мыслями.

* * *

Показания пана Бронивецкого наконец-то расставили все точки над «i» в этой на первый взгляд нелогичной и странной истории с убийствами старика Юркевского и Франца Куцего. Мотив преступлений был также ясен, что значительно упрощало проведение дальнейшего дознания и освобождало следователя от изрядного куска тяжелой, кропотливой работы, которая могла затянуть следствие на неопределенное время. Островский торжествовал, предвкушая отпуск и, главное, премию, которая наверняка будет одобрена майором Мироновым, умевшим не только критиковать и отчитывать подчиненных, но и поощрять их неоспоримые успехи на поприще криминалистики. Задержание прошло без осложнений, если не считать таковыми десятиминутный бег с препятствиями по огородам, во время которого Вадим успел потерять свою любимую зажигалку. «Ничего, — решил он, — зато теперь есть кому выставить счет». Преступник был доставлен в наручниках в управление и помещен в изолятор, где тут же выразил готовность сотрудничать со следствием, чтобы облегчить свою участь.

Однако что-то подсказывало Островскому, что на этом история не закончена. Он помнил о своем обещании относительно улик, которое ему пришлось дать под давлением обстоятельств. «Нужно ли ставить в известность об этом Миронова или же, понадеявшись на благоразумие Григория, выдать ему на сутки артефакты и успокоиться? — размышлял он, сидя в машине перед управлением. — Если бы не Гриша, кто знает, как все повернулось бы. Пусть с выгодой для себя, но ведь помог же».

Вадим взглянул на часы и тут вспомнил что в кабинете его дожидается пан Бронивецкий, судьбу которого надо было решать немедленно.

Что ж, оформим явку, и пусть идет, решил он, направляясь к себе. Следствию он помог, будем считать, добровольно, вреда никому не причинил, теперь знает, что надо не только на Господа надеяться, но и самому не плошать. Будет ему наука на всю жизнь. Завтра проведем очную ставку с убийцей, еще раз прогоним его по всем показаниям, сличим их с тем, что покажет задержанный и можно считать, основная часть мероприятий — выполнена. Дальше — одна писанина.

Когда он открыл дверь кабинета, Ежи сидел за столом и, уронив голову на руки, спал. Перед ним лежала раскрытая библия.

Островский осторожно приблизился к нему и заглянул через плечо. A gdy dopelni^ swojego swiadectwa, Bestia, ktora wychodzi z Czelusci, wyda im wojn^, zwyci^zy ich i zabije[14], и улыбнулся. Подзабыл польский, давненько не ездил. Может уговорить Альку на недельку мотнуться на Балтику? Там через недельку-другую самый сезон, покупаемся, позагораем и назад. Надеюсь, Витька мне голову не оторвет.

* * *

Вернувшись к себе в комнату, Алька завалилась на диван и, воткнув в уши наушники, отключилась от внешнего мира. Она была довольна собой. Судя по всему, слова, сказанные ею, произвели на родственника неизгладимое впечатление. Она с улыбкой вспомнила, как он бросился за ней, обещая все рассказать, если Алька даст ему ладанку на один день и даже не день, а только вечер. Это был миг триумфа, но она не знала, как этим триумфом воспользоваться. То, что Григорий не собирается говорить правду, ей было абсолютно ясно, а именно эту правду она и хотела знать.

— Алевтина, — донесся до нее сквозь музыку голос Серафимы Ивановны, — мне надо с тобой немедленно поговорить.

Алька скинула наушники и прислушалась. «Так, — подумала она, — а вот и бабуля со своей версией семейной саги. Наверно, она уже обнаружила пропажу и сейчас будет вставлять мне. Что ж, этого следовало ожидать».

— Мне кажется, — начала Серафима Ивановна, строго глядя на внучку, — что нам стоит поговорить об одной вещи.

— Если ты о ладанке, то это я ее взяла, — сразу призналась Алька, выдерживая бабкин взгляд.

— Не ожидала я от тебя. — Серафима Ивановна сокрушенно покачала головой. — Как ты могла так поступить?

— Может, выслушаешь сначала меня! — запальчиво воскликнула Алька. — Ты же знаешь, что я пишу портрет Григория. Он захотел, чтобы на портрете ладанка была у него на груди. Странная прихоть, но мне-то что за дело. Я хотела, чтобы было как лучше. Прости…

— Так это он тебя попросил? — перебила ее Серафима Ивановна.

— Нет, — мотнула головой Алька. — Он меня ни о чем не просил. Я сама взяла.

— Верни немедленно, а потом мы с тобой поговорим. Думаю, тебе пора узнать кое-что очень важное.

49

9 июня 1942 г. Несвиж

Утром в 6-00 Генрих включил радиоприемник, пробежался по шкале настройки и, остановив планку на городе Дели, записал на листик бумаги несколько колонок надиктованных для него цифр. Расшифровав и уничтожив послание с инструкциями, Генрих оделся и вышел во двор. Там он ополоснул лицо в бочке из-под дождевой воды, проделал несколько разминочных упражнений, после которых подошел к калитке, из-за которой доносились женские голоса и плач.

Из разговора болтающих у калитки старух стало известно, что час назад немцы взяли в заложники пятьдесят жителей города, из которых завтра на рассвете выборочно расстреляют каждого пятого.

Поводом для ареста послужила очередная партизанская диверсия, и отныне до тех пор, пока партизанские вылазки будут продолжаться, немецким ответом будут подобные расстрельные акции. О репрессиях свидетельствовали расклеенные по городу немецкие листовки.

Генрих вздохнул и вернулся во двор, где, расположившись на крыльце, принялся играть куском льняной веревки с тремя котятами — четырехнедельным выводком черной хозяйской кошки по имени Магда. Мамаша с тревогой взирала со скамейки на своих детей, опасаясь, чтобы этот коротающий время малознакомый человек не причинил им беды. Из-за кустов смородины в дальнем углу двора раздался тихий свист, вслед за которым показалась обритая наголо голова с полубезумными глазами. Через миг высунулся сам незнакомец и жестом руки подозвал Генриха к себе.

— Ты кто будешь, мил человек? — спросил Генрих, подходя и разглядывая похожего на психа гостя.

— Адам. Ковальчик. Считай, помощник твой по подрывному делу, — ответил визитер.

— Видел я недавно одного Ковальчика. На фото, — констатировал Генрих.

— Вот за снимок тот тебе и поклон в ножки, пан Штраубе. Если бы не ты, то, быть может, вместо того Ковальчика я бы сейчас с ангелами разговаривал, — поблагодарил Адам. — Но это сейчас не так важно. Тут другая беда, человека нашего сегодня немцы забрали. Связистку Стефанию, внучку Язэпа.

— Кого? — переспросил Генрих. Его сердце бешено заколотилось, — Стефанию?

— Ее, — подтвердил гость, мотнув ярко выделяющейся на фоне загорелого лица и шеи белой лысиной. Адам поднял на Генриха глаза, в которых уже не было ни грамма безумия, и читалась лишь сильно маскируемая мольба, — ты это, — произнес он, — вроде как с немцами ладишь. Со Штольбергом… и с этим… СС-овским гауптманом мордастым. Вытащи Стефу из казематов, век тебя не забуду.

— Попробую. Вернее, сделаю что смогу, — пообещал Генрих. Ему стало понятно, что парень радеет не только за партизанское дело, но и преследует собственные интересы, пытаясь, во что бы то ни стало выручить свою любимую из застенков СД. — Да и не только твою, черт ты лысый, похоже, и мою любимую тоже, подумал Генрих.

— Вот тебе ствол, который ты заказывал, — Адам протянул Генриху револьвер, и кисет от табака, заполненный патронами. — И давай не тяни со Стефой. Каждая минута дорога. А я тут обоснуюсь. В сарае. На чердаке. Меня ни одна собака днем не найдет, а ночью и тем паче. Быть может, потом к Язэпу в дом переберусь. В общем, буду действовать по обстоятельствам.

— Где и как ее арестовали? И где она сейчас?

— На рассвете, на въезде в город. Я на опушке спрыгнул, чтобы дальше самому пробираться, а она дальше поехала. Там всегда два полицая на шлагбауме, а тут и немцы, откуда ни возьмись! Помочь — никак! А заперли их всех, вроде, в сарае неподалеку от комендатуры, или где-то рядом, точно не знаю. Так, во всяком случае, бабки говорят.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Ты зачем башку обрил, Котовский? — поинтересовался Генрих, пред тем как Адам полез на чердак.

— Так, на всякий случай, — ответил тот, — я хоть и не совсем из этих мест, но вероятность нарваться здесь на нежелательных знакомых достаточно велика. А в таком виде меня вряд ли узнают. Особенно если я сделаю вот такие глаза, и пущу слюни по подбородку, — Адам на секунду изобразил из себя пациента психиатрической больницы и скрылся на чердаке.

— Смотри не переборщи, — посоветовал Генрих, — немцы психов не особо жалуют.

* * *

— Что привело вас ко мне в такую рань? — зевая, поинтересовался Штольберг.

— То, что движет всеми нами, дорогой друг, — ответил Генрих, — любовь.

— Вы в своем уме, господин Штраубе? — пятясь назад и с опаской поглядывая на гостя, произнес Эрих и подумал, что же он, черт возьми, такое городит? Неужели он и на самом деле педик, возомнивший, будто спасши мне жизнь, может рассчитывать на взаимность. Этой беды мне только не хватало.

— Любовь к женщине, — уточнил Генрих, — к одной местной даме, из-за которой я уже несколько ночей подряд не могу уснуть. Вы верите в любовь с первого взгляда?

— Безусловно, — звучно выдохнув, ответил успокоившийся Эрих, — но я здесь при чем?

— Сегодня ее арестовали вместе с другими заложниками и завтра утром с вероятностью один к пяти могут расстрелять.

— Гетлинг постарался. Кто она и как ее зовут? — поинтересовался Штольберг, натягивая китель.

— Внучка сапожника Язэпа — местного Леонардо, умельца на все руки, — пояснил гость, — он починил мне не только сапоги, но и дорогие сердцу часы «Павел Буре», подарок дядюшки, барона фон Штраубе. Я понимаю, Эрих, что вас, немецких офицеров, за связь с русскими по головке не погладят, но что делать мне, бастарду, в чьих жилах течет половина, хоть и дворянской, но все-таки русской крови? Я бы и сам никогда не поверил в то, что испытаю столь сильные чувства здесь, в этой глуши… К этой очаровательной простолюдинке… И теперь я очень рассчитываю на вашу помощь.

— Подвезите меня к комендатуре, что-нибудь придумаем, — попросил комендант, выходя на улицу.

— С удовольствием, — ответил Генрих, усаживаясь за руль и заводя двигатель. Он посмотрел на часы. До встречи с Вагнером оставалось двадцать минут, как раз столько, чтобы успеть подвести Эриха к месту службы и успеть в гостиницу.

— Скажите, господин Штраубе, — Штольберг внимательно посмотрел в глаза Генриху, — больше вы мне ничего не желаете сообщить? У вас нет секретов, в которые вы хотели бы меня посвятить?

Генрих снизил скорость, так же внимательно посмотрел на собеседника и ответил:

— Абсолютно никаких, гауптштурмфюрер. Но если вас интересует, чем конкретно мы занимаемся с доктором в подземельях замка, то я предпочту застрелиться, чем выдать важную тайну рейха. Прошу меня извинить, — Генрих нажал на педаль газа и через несколько минут остановил машину у комендатуры.

Эрих вышел. Несколько мгновений назад в кабине «Опеля» он отвел глаза, не в силах выдержать гипнотизирующий, развевающий все сомнения относительно его честности взгляд Генриха. Продлись эта зрительная дуэль еще хоть пару мгновений, Штольберг навсегда бы забыл о мучающих его сомнениях по поводу исчезнувшей фотографии, но выуженная из глубин подсознания любимая поговорка Гетлинга «Никому не верь и никто тебя не обманет» вернула его к действительности.

— Зайдите ко мне после полудня, — сказал Эрих, — я сделаю все, что в моих силах, господин Штраубе. Хайль!

— Хуяйль, — прошептал себе под нос Генрих и рванул с места. Чертов цейтнот, подумал он, еще бы минута и я бы окучил Штольберга не хуже, чем Бекетов профессора Кляйна. Черт с ним, с фото, выкручусь как-нибудь. Лишь бы со Стефанией все обошлось. А теперь главное — не опоздать к Вагнеру.

В назначенное время доктор вышел из гостиницы.

— У вас усталый вид, — сообщил он Генриху, присаживаясь рядом, — но ничего страшного, интуиция мне подсказывает, что нам сегодня не придется бегать по холодным подземельям.

— Отчего такие мысли?

— Интуиция, я же вам говорю, — ответил Вагнер, — сейчас мы в этом убедимся…

Во внутреннем дворе замка возле входа в подвал, ведущий к лаборатории, лежала дюжина накрытых белыми простынями трупов. Прогуливающиеся мимо раненые офицеры люфтваффе в больничных халатах и медицинский персонал с грустью созерцали печальную картину. Они ненадолго останавливались перед покойниками, перебирая в голове все возможные догадки по поводу происшествия, и неспешно следовали дальше по своим делам.

Генрих и Вагнер подошли к телам и остановились рядом, изобразив на лицах недоумение и глубокую скорбь. В ту же секунду из замка появился еле держащийся на ногах начальник лаборатории и сообщил доктору, что отныне и навсегда доступ в подземелье замка для него и его челяди закрыт.

— Отчего такие драконовские меры? — поинтересовался Вагнер, — или вы ничего не слышали о Черной Даме и ее проклятии?

— До тех пор, пока вы тут не появились, мы со Шварц-фрау вполне мирно сосуществовали. Она здесь не причем. Желаю и вам обвенчаться с этим привидением и жить с ним в любви и согласии, — размахивая руками и шатаясь из стороны в сторону, изрек начальник лаборатории и продолжил, — задохнулись шестеро моих лучших сотрудников. Метаном! Да, да, болотным газом, а не говном собачьим! А то, что это был именно метан, подтверждает то, что людей, посланных на спасение моим ученым, не спасли даже противогазы! Они сейчас тоже мертвы. Вот они, полюбуйтесь!

— Извините, штурмбанфюрер, но мы здесь причем? Я не вижу логики в ваших рассуждениях, — попытался возразить Вагнер.

— Думайте, что хотите, но вниз вы больше не попадете, — отрезал начальник лаборатории. — В этом вам не поможет ни Гиммлер, ни фюрер, ни даже сам Люцифер. А лучше всего — поцелуйте меня в задницу!

Начальник лаборатории повернулся к Генриху и Вагнеру тылом, согнулся, и, тыча большими пальцами рук в обтянутые армейским сукном ягодицы, еще раз во всю глотку проорал свои пожелания. «Лекен зи мих ам арш» — пронеслось над замком раскатистое эхо. После чего начальник лаборатории рухнул на мостовую и уснул богатырским сном, провожая залихватским храпом эхо, все еще висящее змеиным шипением над стенами замка. Два ожидавших финала фельдфебеля подхватили своего командира и утащили в замок. Через секунду они уже стояли у подъезда, нервно теребя снятые с предохранителя автоматы МП-38.

— Уважаю таких парней, — подытожил Вагнер, выходя со двора замка, — настоящий солдат. Сдохнет, но врага не пропустит. Нет смысла таким перечить. Все случилось так, как я и предполагал. Значит так, Генрих, я тут сделал несколько полезных звонков. И вдобавок сам поразмыслил кое о чем… Предположим, что тени от башен указывают не на конкретное место, где зарыты Апостолы, а лишь намекают на направление поисков.

— Это как понимать, доктор? — исключительно для поддержания диалога спросил Генрих. Его мозги сегодня были заняты совершенно другим. Хотелось краткости, и обмениваться с Вагнером интеллектуальными эпистолами не было никакого желания.

— Я говорю о том, что стоит пройтись в направлении теней и поискать что-либо выбивающееся из пейзажа. Образно говоря, нечто нелогичное, как, например, пирамиду Хеопса под Барановичами или грибы среди антарктических льдов, — немного подумав, предположил доктор. — Хотя последнее не кажется мне таким уж странным… Вполне логично, что замаскированный вход в туннель лежит за пределами замка, чтобы можно было незаметно уйти в случае осады. Также бытует мнение, что под замком существует подземный ход, который связывает Несвижский замок с другими радзивиловскими владениями — замком в городке Мир. И я не удивлюсь, если Золотых Апостолов мы найдем там.

День выдался пасмурным, но это не помешало искателям. Поиски начали от того места, где недавно они созерцали очертания замкового флюгера в пруду. Прищурив глаз и соединив точку расположения тени с верхушкой башни, доктор переместился чуть влево, потом немного вправо, повернулся кругом, еще раз оглянулся назад, мысленно внося в направление маршрута дополнительные коррективы, и указав пальцем в сторону парка, скомандовал:

— Нам туда.

Пройдя около пятисот метров и ничего не обнаружив, Вагнер с Генрихом переместились на несколько десятков метров вправо, развернулись и, пристально разглядывая окрестности, неспешно последовали назад по направлению к башне.

— Как думаете, Генрих, быть может, эти Радзивиллы вели отсчет времени по Гринвичскому меридиану? И тогда положение тени нужно отсчитывать не в 14, ав 17 часов по местному времени? — предположил Вагнер.

— Не уверен, доктор, — возразил Генрих, — во всяком случае, я предлагаю еще раз прогуляться в парк и взять на пару градусов левее.

Через триста метров, в зарослях кустов обнаружилось едва заметное возвышение, чем-то напоминающее захоронение, перекрытое небольшой, поросшей мхом плитой. Не будь поверхность такой горизонтально-ровной, доктор с Генрихом, быть может, и прошли бы мимо, но в их поисках это было именно то, что не сильно, но все-таки выделялось среди паркового ландшафта.

— Ну что, мой друг, по-моему, мы на правильном пути, — произнес Вагнер, сковырнув каблуком мох, скрывающий небольшую каменную плиту. Будьте добры принести из машины лом, лопату, фонари, веревки и запасные батареи.

Пока Генрих ходил за снаряжением, Вагнер расчистил плиту от растительности и без помощи вспомогательных средств даже слегка сдвинул ее в сторону. Подоспевший Генрих, успел слегка помочь доктору ломиком. Мощности двух включенных фонарей не хватало для того, чтобы разглядеть, что именно находилось на дне колодца. Вагнер, как заправский альпинист при помощи веревки ловко соорудил вокруг своих ног и туловища страховочную систему, перекинул один конец веревки вокруг растущего рядом с колодцем огромного дерева, и, приладив на грудь фонарь, ловко спустился на дно.

«Ишь как засуетился, — подумал Генрих, — не доверяет, сам полез — наверно, чувствует добычу, хищник хренов».

На дне колодца обозначился металлический люк с прилаженным к нему массивным кованым кольцом, которое всем своим видом как бы призывало — а ну-ка, потяни за меня, дружок. Вагнер немного поразмыслил, привязал к кольцу спущенный сверху страховочный трос, и прокричал Штраубе, чтобы тот помог ему выбраться. Наверху доктор освободился от веревок, схватился за трос и, призвав на помощь Генриха, потянул его вверх. Послышался легкий скрежет, вслед за которым последовал взрыв с мощным выбросом огня. Люк вылетел наверх и будто огромная, подброшенная вверх монета, совершив над доктором с Генрихом пируэт, рухнул в траву.

— Вот черт, кажется, я потерял свой амулет, — проведя рукой у себя по груди под распахнутой курткой, произнес Вагнер, — похоже, что он улетел вниз. Жаль, если не найдется, мне дорога эта штука. Запахло паленым.

— Что это было, доктор? Партизаны?

— Нет, — ответил доктор, поднимая на Генриха лицо с опаленными ресницами и бровями, — обычный пороховой взрыв безоболочного устройства. Такие ловушки применяли еще древние китайцы. Под люком устанавливаются глиняные сосуды с порохом, который поджигает кремниевый механизм, зажаривая любопытных визитеров. Будь это партизаны, то уж поверьте, они непременно начинили бы подобный фугас костылями и гайками от железнодорожного полотна. Тогда бы нам действительно не поздоровилось. Недавних следов пребывания я внизу не обнаружил, поэтому и взял на себя смелость действовать подобным образом. Да и взрыва, честно говоря, не особо ожидал. По идее все должно было отсыреть.

— Полезем вниз сейчас? — поинтересовался Генрих, осторожно взглянув на часы и моля Бога о том, чтобы Отто перенес спуск на завтра. Время уже перевалило далеко за полдень, и требовалось срочно возвращаться в город выручать Стефанию.

— Завтра полезем, — заключил Вагнер, — мне нужно еще кое над чем поразмыслить, а вам кое-что подсобрать. В подземельях полно метана или другого неизвестного газа, поэтому нам в качестве индикатора необходима канарейка.

— Боюсь, что возникнут сложности, доктор. Здесь не Канары.

— А вы постарайтесь, — нахмурился доктор, — сходите в библиотеку, почитайте, быть может, на каких-нибудь других птиц этот газ действует так же. Соловьев, или, к примеру, дроздов. А может удодов. Короче сделайте все что нужно, черт вас возьми…

* * *

Дверь с лязгом отворилась. Бронивецкий окинул взглядом заложников и, найдя Стефанию, поманил ее пальцем.

— И еще вы трое, — указал он на трех девушек примерно одного с ней возраста. — На выход.

— Куда гэта их? Няужта на расстрэл…, — пронесся по подвалу легкий шепот, — эй, Казик!

— Не вем, адчапитесь, — буркнул Бронивецкий и вывел девушек наружу.

Через несколько минут Стефанию ввели в кабинет. У окна спиной ко входу стоял незнакомец в перемазанной землей одежде, а за столом под портретом Гитлера сидел знакомый всем жителям города комендант Штольберг.

— Молите о вашем спасении вот этого господина, — выдержав длительную паузу, произнес Эрих. — Чего не сделаешь ради друга. Вы свободны.

Генрих обернулся. Стефания ахнула и со слезами на глазах бросилась своему спасителю на шею.

— Ну, все… успокойся… все кончено… ну же, — прижав к себе Стефу, говорил он ей на улице. — Скоро все закончится и тебе нужно будет уйти в отряд. Здесь оставаться опасно. Штольберг хоть и отпустил тебя, но он явно что-то подозревает.

— Как же я теперь людям в глаза смотреть буду, — причитала Стефания, — меня одну отпустили, а остальных под пули?

— Насчет этого можешь не переживать, — заверил ее Генрих, усаживая девушку в машину, — вместе с тобой выпустили еще троих, — он указал на убегающих от комендатуры девчонок, которых полицай вывел из застенков вместе со Стефанией. — Мне удалось убедить Штольберга, что не вполне цивилизовано лишать жизни таких молодых дам, которые принесут гораздо больше пользы, трудясь в Германии во имя ее блага.

— Их действительно угонят в Германию?

— Если им некуда будет спрятаться — да. Причем, в ближайшие дни. Но тебе это не грозит, я думаю, что командир отряда позаботится о тебе. Хотя, черт возьми, мне бы так хотелось увезти тебя с собой… Я хочу, чтобы ты знала, что я влюблен в тебя с той самой минуты, как впервые увидел. Как-то так…

— Прости меня, но это невозможно, — уткнувшись мокрым носом Генриху в щеку и покрывая его поцелуями, заплакала Стефания. — Ну почему ты не появился здесь раньше? А теперь уже поздно, я беременна и, наверное, люблю Адама… Ковальчика. Настоящего, а не того, чью фотографию ты принес. Вернее, люблю вас обоих. Никогда бы не подумала, что подобное может в моей жизни произойти. Ни-ког-да, — по слогам добавила девушка.

— Да, — горько улыбнувшись, вздохнул Генрих, — вот оно все как вышло. Никогда бы не подумал, что этот лысый клоун будет мне конкурентом. Но ты успокойся, — Генрих грустно подмигнул Стефании, и подбодрил ее легким щелчком по носу, — коли так все обернулось, то одному из нас нужно отойти в сторону. И теперь я знаю кому. Приехали, — произнес Генрих, останавливая «Опель» возле мастерской Язэпа. Он помог Стефании выбраться из машины, галантно распахнув перед ней дверь.

На звук колокольчика из конторки показалась лысая голова Адама.

50

6 июля, наши дни. Несвиж

Изучив показания задержанного, Островский пришел к выводу, что, возможно, рано прощаться с паном Бронивецким. Ситуация выглядела несколько иначе, нежели рисовалась ему накануне. Его настораживали некоторые детали, о которых в показаниях Ежи не было ни слова. «Что-то этот поляк не договаривает, — думал Вадим, барабаня пальцами по трубке телефона. — Боится? Да, несомненно, боится, но кого? Зачем так настойчиво тянет на себя? Хотя, с другой стороны, для следствия эта вероятная ветвь была бы нежелательна. Интерес Бронивецкого к документам и камню вполне объясним, и действия его логически выглядят безупречно. На выяснение же всех обстоятельств может уйти очень много времени, что прямо расходится с моими планами, да и не так уж это важно, ибо преступник схвачен, похищенные вещи найдены, а сами участники событий полны раскаяния и активно сотрудничают со следствием. Неизвестный или неизвестные, которых выгораживает пан Шумахер, конечно же, никого не посылали убивать. Их интересовали только бумаги и камень. Стало быть, на этом можно поставить точку и переходить ко второй части Марлизонского балета».

Еще накануне Островский принял решение не сообщать начальству о своем договоре с одним из свидетелей. Во-первых, потому что тот слыл в городе личностью одиозной и странной, а во-вторых, потому, что Вадиму совсем не хотелось выглядеть в глазах майора Миронова человеком, которому можно что-то диктовать. Кроме того, выдача улик, проходящих по делу об убийстве, едва ли была бы понята и одобрена руководством. Да и сам предмет договора выглядел как-то странно и представлял Вадима далеко не в лучшем свете, что было чревато расспросами и подозрениями, отнюдь не полезными для его карьеры.

Чтобы как-то подстраховаться, он позвонил Виктору.

— Слышал, взял убийцу? — начал тот с вопроса.

— Да, — коротко ответил Островский, которому совсем не хотелось сейчас разговаривать об этом.

— Наш, местный? — не унимался Виктор.

— Местный, — подтвердил Вадим его догадку и тут же, чтобы не дать собеседнику задать следующий вопрос, заговорил о Григории.

— Я сейчас же поговорю с ним, — охотно согласился Виктор, выслушав приятеля. — Думаю, он выполнит обещание. Ты же знаешь, что Гриша немного повернут на всей этой радзивилловской ерунде. Уже и седина в бороду, а все не переменился, не успокоился. Даже Альке по ушам проехал, так что она теперь невесть что себе возомнила. Он буквально бредит славой первооткрывателя подземелий. Пусть потешится, а я проконтролирую. Может, хоть после этого успокоится.

— Не думаю, — усмехнулся Вадим. — Ты сам-то там, наверно, все уже облазил?

— Ну, все не все, а посмотрел. Сомневаюсь я, что там найдется хоть одна щель, куда дотошные кладоискатели не совали свои носы до меня. Вот разве что ход, что к браме вел, раскопать…

— Что ж не раскопал? — спросил Вадим, почувствовавший какой-то интерес в голосе Виктора.

— Как ты себе это представляешь? — удивился тот. — Это же сколько кубов грунта!

— А что тут представлять, ты ведь подрядчик по реконструкции. Подогнал утром экскаватор, поставил задачу и копай себе по тихой грусти. Никому и в голову не придет, чем ты там занят.

— Глупости все это, — отмахнулся Виктор. — Глубина там приличная, да и воды грунтовые могут враз всю затею превратить в аварию. Мне за это потом начальство голову снимет. Нет, мне моих сокровищ пока хватает. Вот если бы наверняка знать, тогда другое дело.

— Так может Гришка и знает? — осторожно поинтересовался Островский. — С чего-то же он суетится?

— Ой, нет, — засмеялся собеседник, — я тебя умоляю. Откуда ему знать? Так, наверно, насочинял себе что-то и думает, что самый умный. Сколько уже таких осведомленных было… И где они теперь?

— А ты хоть знаешь, ради чего двух человек убили?

— Догадываюсь, — ответил Виктор, понизив тон.

— Может быть, эти улики, которые твой Гришка у меня выклянчивает, что-то действительно из себя представляют. Ну, вроде ключа или карты. Как думаешь?

На том конце наступила пауза.

— Не знаю, — наконец ответил Виктор. — Может, и представляют, только откуда мне знать?

— Так ты и разузнай осторожненько так у Гриши, — заторопился Островский. — Дерни его за язык. Пойми, мне ж тоже идиотом выглядеть не хочется. Завтра он залезет в подвал и найдет там что-нибудь, а послезавтра весь Несвиж будет об этом судачить. Не дай Бог, выяснится, что я ему по доброте душевной ключ подогнал, да еще от начальства скрыл. Ты понимаешь, чем пахнет? Там и до Минска дойдет…

— Ничего он там не найдет, — перебил его Виктор. — Не думал, что ты такой впечатлительный.

— Станешь тут с вами, — обиделся Островский. — Короче, я хочу, чтобы ты присутствовал при передаче улик, — вернулся он к тому, с чего начал. — Для гарантии, так сказать.

— Для гарантии? — переспросил Виктор, в голосе которого вдруг появились настороженные нотки. — А бумаги там никакие подписывать не надо? Пойми правильно, не хотел бы я впутываться в милицейские дела.

— Никаких подписей, у нас исключительно джентльменское соглашение с твоим родственником. Он берет улики на сутки и через двадцать четыре часа возвращает их мне в целости и сохранности. И молчит потом как рыба об лед чтобы ни одна сука, ни сном не духом.

— Хорошо, — согласился Виктор. — Когда?

— Давай ближе к вечеру, после работы. Я так понимаю, что ты часов до шести точно будешь на объекте.

— Тогда в шесть у Гриши.

— Лады, — согласился Вадим.

Отключившись, Островский еще некоторое время пребывал в задумчивости. Утром ему доложили, что во время работы Куцего подсобником на реконструкции замка именно главный инженер управления покрывал все его сумасбродные затеи, связанные с поисками в подвалах замка и раскопками в котлованах, подготовленных для прокладки новых сетей водоснабжения и канализации. «Странно, — рассуждал он, — что может быть общего между такими разными людьми? Еще можно понять, почему Григорий, но Виктор… А что если столь неочевидная связь все же существует? Это на первый взгляд — ничего общего. Если же вдуматься, то кое-что можно предположить. Допустим, они связаны между собой. Виктор в замке полновластный хозяин. Все строительно-монтажные работы проводятся под его непосредственным руководством и присмотром. У него вся полнота власти. Без него там ни единый камень не сдвинется. Значит, без покровительства такого человека двум кладоискателям-любителям никак не обойтись. Виктор и Григорий родственники, что значительно облегчает задачу последнему. Договориться им ничего не стоит, учитывая все обстоятельства».

Он вспомнил, как однажды Виктор обмолвился, что деньги на строительство своего нового дома одолжил у Гришки, которому их несут за его сомнительное врачевание чуть не с утра до вечера. Выходит, вроде как обязан. Неужели Виктор отказал бы родственнику? Очень сомнительно. Вот и мотивчик складывается, как говорит майор Миронов. Черт возьми, а ведь действительно. Если я все правильно понимаю и ничего не упустил в своих рассуждениях, то, как только Гриша получит бумаги и камень, за которые поплатились жизнью старик Юркевский и Франц Куций, он тут же побежит в замок, чтобы попытаться воспользоваться ими для достижения своей сумасбродной цели. Как же это будет происходить? Без помощи родственника проникнуть в подвалы, да и на территорию охраняемого государством памятника истории и культуры будет очень непросто. Сомнительно, чтобы он полез туда ночью, когда не ровен час нарвешься на сторожей. Кстати, сторожей тоже надо проверить: что за люди, нет ли между ними чего. Однако Гриша уверен, и эта уверенность просто написана у него на роже. Ну, что ж, посмотрим, так ли уж я не прав. Надо будет обязательно организовать за ним скрытое наблюдение. Чем черт не шутит. А он пусть пока думает, что всех перехитрил.

* * *

Григорий торжествовал. После звонка Островского он уже был абсолютно уверен, что его план сработал.

— Ну, смотри, Гриша, — сказал Вадим, — я свое обещание выполню, но и ты меня не подведи.

— Не сомневайся, — успокоил его Григорий. — Через сутки получишь назад свои вещественные доказательства в целости и сохранности.

— Все приходит к тому, кто умеет ждать, — возбужденно бормотал он себе под нос, готовясь к вечерней экспедиции.

Около шести подъехал Виктор.

— Как там у тебя дела? — спросил Григорий, намекая на их договоренность.

— Можно выдвигаться. Я оставил своего человека, который присмотрит там за всем, пока мы с тобой будем ползать по подземельям.

— Мы с тобой? — удивился Григорий. — Честно говоря, я могу и один обойтись.

— Мне ж интересно. Вдруг действительно что-нибудь найдешь. Да и потом, кто, если что, будет тебя из-под завала вытаскивать? Второй-то раз, знаешь, может и не повезти.

— Не каркай, — оборвал его Гриша. — Тоже мне, спасатель выискался. Лучше скажи, как быть с ладанкой?

Виктор почесал затылок и тяжело вздохнул. По лицу его пробежала тень.

— А ты уверен, что она нам необходима? — спросил он родственника, оглядываясь в сторону родительского дома.

Григорий только пожал плечами. У него не было абсолютной уверенности в правильности своих предположений, но и оставлять их непроверенными он тоже не хотел.

— Видишь ли, — продолжал Виктор, — Алька вернула ладанку Серафиме, а та уперлась — ни в какую. Я уже как только ни просил. Заладила, что это память об отце… Ты ж ее знаешь, упрямая, хоть ты тресни. Сестрица тоже хороша, свинью нам вовремя подложила. Если бы не ее фокусы, я б тихонько взял — и все дела. Как она, прошмандовка, только узнала?

— Просто узнала, — улыбнулся Григорий, — подслушала наш с тобой разговор по телефону. Что тут поделаешь — бабское любопытство. Я уж пытался с ней поговорить, пока позировал ей — пустое. Хотела, чтобы я ее в замок взял. Угрожала, что приятелю твоему, менту, стукнет на нас при первой возможности. Насилу убедил, чтобы не делала этого. Ты бы сам еще с ней поговорил, а то наплетет Островскому небылиц, а нам с тобой потом оправдывайся. Некрасиво получится.

— Давай, ее завтра сводим, — предложил Виктор. — Я ей как-то обещал. Походим по замку, в подвал спустимся, в парке прогуляемся, бастион новый посмотрит. Ты там для отвода глаз что-нибудь поковыряешь с умным видом. У меня в конторе в ящике с десяток медяков старинных валяется, что изо рва выгребли, когда чистили. Я ей парочку подарю. Вот и приключение девчонке.

— Было бы еще неплохо Черную Даму встретить, — ехидно заметил Григорий.

— Дурак ты, — обиделся Виктор, — и шутки у тебя дурацкие.

В это время за воротами остановилась машина следователя.

— А вот и наш камушек, — пробормотал Гриша, указывая взглядом за окно.

В руках у Островского был небольшой сверток.

— Здорово, заговорщики, — приветствовал он родственников. — Вижу по рожам, что жизнь удалась.

— Это точно, — поддакнул Виктор.

Григорий откашлялся в кулак. Он боялся, что Вадим вдруг скажет, что передумал или начальство не разрешило отдавать вещдоки неизвестно зачем.

Но, похоже, Островский вовсе не собирался отказываться от своего обещания.

— Держи, Шлиман, — сказал он, протягивая сверток Григорию.

Тот осторожно взял перевязанный бечевкой пакет и взвесил его на руке.

— Пиши расписку.

— Какую расписку?

— В том, что получил от меня то-то и то-то в таком-то количестве в присутствии вон его, — пояснил Вадим, кивнув в сторону Виктора. — Должен же я хоть как-то зафиксировать факт передачи тебе вещественных доказательств.

Григорий заколебался.

— А что потом будет с этой распиской? — спросил он, глядя вопросительно на Виктора.

— Что будет, что будет… Ничего не будет, — ответил следователь. — Когда вернешь, я ее сразу же уничтожу. Что с ней еще делать?

Григорий присел к столу и стал писать. Виктор стоял у него за спиной. В наступившей тишине было слышно, как шуршит перо по бумаге.

— Я так понимаю, мы на пороге больших географических открытий? — продолжая улыбаться, спросил Островский. — Теперь вековая тайна будет раскрыта и мир узнает имена героев?

— Все шутишь, — не оборачиваясь, буркнул Григорий.

— А что мне еще остается, если вы меня в долю не берете.

Григорий закончил писать и протянул расписку следователю.

— Так пойдет? — спросил он, пододвигая сверток к себе.

Островский пробежал написанное взглядом и поднял глаза на присутствующих.

— Пойдет, только пусть свидетель поставит свою подпись рядом.

Виктор вздрогнул.

— Это обязательно? — спросил он, доставая из внутреннего кармана пиджака ручку.

— Мы же договорились.

Когда с формальностями было покончено, Островский встал и, посмотрев на часы, двинулся к выходу.

— Смотрите там осторожно, — крикнул он с порога, — а то ведь не ровен час снова присыплет, не докричитесь. И, если вдруг надо будет помочь поднести золотишко, звоните. Я всегда рад помочь хорошим людям, особенно когда просят.

В машине его ждала Алька, с которой они собирались сначала поужинать в ратуше, а потом прокатиться за город, где у Вадима был небольшой бревенчатый домик, доставшийся в наследство от бездетной тетки.

* * *

— Что он там болтал по поводу золотишка? — спросил Григорий, когда УАЗик Виктора, миновав мост, въехал во двор замка.

— Не обращай внимания. Это он так шутит, а может поляк твой наплел ему небылиц.

Они вышли из машины и направились в левое крыло, где уже было сложено все необходимое: фонари, ведра для грунта, веревка, пара совковых лопат, заступ и строительные каски с логотипом 105-го строительного управления.

— Здравия желаю, начальник, — приветствовал их сторож. — Какие будут текущие распоряжения?

Виктор на ходу сунул ему в руку бутылку плодово-ягодного вина и сказал, чтобы он отправлялся к себе в сторожку и не высовывал нос до темноты.

— Есть, — отрапортовал тот и исчез.

— А остальные где? — спросил Григорий, оглядываясь по сторонам.

— Отпустил всех. До семи утра никого не будет. Только мы с тобой, этот пьянчуга и двенадцать Апостолов.

Переодевшись и собрав приготовленный инструмент, они спустились в подвал. Перед ними в темноту уходил сводчатый коридор, пахло сыростью.

— Дорогу-то не забыл? — спросил Виктор, оглядываясь на Григория.

— Я ее с закрытыми глазами найду, — ответил Гриша. — Мне несколько лет чуть не каждую ночь этот проклятый тоннель снился. Если бы не тот амулет, сверкнувший в свете фонаря, то кто знает, чем бы все закончилось. Потянулся я тогда за ним и не обратил внимания, что подпорка трещит. А когда повернулся, было уже поздно.

Виктор достал связку старых ключей и отпер дверь, за которой когда-то был склад бочек. Теперь помещение пустовало. В углу были сложены полусгнившие доски и куски насквозь проржавевшего кровельного железа.

— Здесь, кажется, — сказал он, останавливаясь перед одной из стен и указывая куда-то себе под ноги.

— Точно, здесь, — подтвердил Григорий, опускаясь на колени и пристально осматривая кладку. — Если память мне не изменяет, то за этой стеной должен быть ход, который вел в ратушу. Но это направо, а налево через коридор будет бывшая скарбница и в северной стене ее — вход в тоннель, ведущий к браме.

— Что ж, давай приступать. Время идет. Надо постараться успеть до темноты.

Виктор вставил лом в щель между кирпичами и налег на него всем телом. Кладка поддалась, посыпались куски раствора. Через десять минут перед ними зиял пролом, в который уже можно было протиснуться одному.

— Давай я, — предложил Григорий, освещая пространство по ту сторону стены.

Они проникли в тоннель и двинулись направо, осторожно ступая по усыпанному кирпичным щебнем полу. Их шаги гулко отдавались позади.

— Может, пора уже воспользоваться твоим чудо-камнем? — прошептал Виктор, когда они достигли помещения, где по преданию когда-то была скарбница Радзивиллов, опустошенная Чичаговым и Тучковым в 1812 году.

— Рано еще. Нам теперь надо попасть в тоннель, который ведет к браме, вернее в то, что от него осталось.

— Это там тебя привалило? — спросил Виктор, простукивая ближайшую к нему стену.

— Там, — откликнулся Григорий из темноты. — Жаль, ладанку мы не взяли. С ее помощью можно было точно определить направление.

— А откуда ты это знаешь?

— Было дело… Когда бабка Стефания помирала, она в бреду много чего говорила. В том числе и про ладанку. Ты тогда в институте уже учился, а я Серафиме помогал за старушкой ухаживать. Там, если помнишь, звездочки есть на ней. Так вот, в них все дело. Серебряные и золотые звезды на левом поле соответствуют буквам на правой стороне. Надо только понять, в какой последовательности их расставлять. Если расставить правильно, то должен получиться текст, который укажет, где именно находится главная скарбница, которую не нашли мародеры Чичагов и Тучков.

— Так что же ты, Гриша, мне раньше об этом не сказал? — обиделся Виктор. — Мы бы с тобой и без камня обошлись. Какой же ты, честное слово…

— Нет, Витя, не обошлись бы. Текст только направление укажет. Когда все эти подсказки делались, и подземелья были другими. С тех пор много воды утекло и в прямом, и в переносном смысле. Некоторые тоннели обвалились, некоторые затопило, так что в них уже не попасть. Нам же надо точно знать, где искать. Вот камень это точное место и укажет, так как чем больше масса этого камня, тем больше его сила. То есть, чем он ближе к остальным осколкам, тем явственнее эта сила ощущается человеком. Ну, вроде магнита. Теперь понимаешь?

— Понимаю, — откликнулся Виктор из дальнего конца помещения.

— А вот и вход! — воскликнул Григорий, наткнувшись на заваленный почти до самого свода проем. — Кажется, это он.

Они принялись за работу, обливаясь потом и задыхаясь от пыли. Через час им удалось расчистить небольшое пространство под самым потолком, вполне достаточное, чтобы пролезть в тоннель. Обвязавшись веревкой, первым полез Григорий. Ему пришлось проползти по щебню несколько метров, прежде чем луч фонаря осветил стены уходящего вдаль коридора.

— Давай! — крикнул он Виктору. — Здесь свободно.

Миновав завал, они стали продвигаться дальше, осматривая кладку и прощупывая каждую трещинку. Теперь коридор сузился до одного метра.

— Черт, дышать совсем нечем, — заметил Виктор, когда они присели отдохнуть, упершись спинами в стены тоннеля. — Одному тут стремно, того и гляди сознание потеряешь.

— Ничего, выберемся, надышишься. Сейчас главное не прозевать нужное ответвление. Судя по всему, мы должны быть уже совсем близко. Чувствуешь, как сыростью потянуло? Впереди может быть затопленная часть. Вот на этот случай мы не подготовились.

— В воду я не полезу, — прошептал Виктор. — Она тут, должно быть, ледяная.

— В воду лезть и не надо. Нам надо только определить место и на сегодня хватит.

— А как же потом? Ведь камень надо отдать Островскому иначе он нас с тобой порвет.

— Отдадим, не переживай. Потом он нам уже не будет нужен.

Луч фонаря уперся в кучу щебня.

— Боюсь, тут мы не пройдем, — осмотрев завал, сообщил Григорий. — Надо разгребать.

Они снова взялись за лопаты, и вскоре проход был расчищен. Обессиленный Виктор опустился на пол. По его грязному лицу сбегала струйка пота.

— Далеко еще? А то мне уже как-то хреново, — хрипло произнес он, закрывая глаза.

— Считай, пришли, — откликнулся Григорий, лежа на животе и освещая фонарем дальний конец галереи. — Проход в десяти метрах от нас, я вижу стену. Правда, дальше только ползком. Свод осыпался.

Теряя последние силы, они достигли места пересечения двух галерей.

— Куда дальше? — прошептал Виктор. — Справа завал…

— Вот теперь спросим у камня.

Григорий вытащил из-за пазухи камень, завернутый в старый носовой платок. Бумаги он оставил дома, рассудив, что в подземелье проку от них не будет. В свете фонаря мелькнули знакомые знаки. Он осторожно положил артефакт на ладонь и накрыл его другой ладонью, как делал это, когда Франц впервые приносил реликвию к нему. Несколько минут прошли в полной тишине.

— Ну, что там у тебя, — окликнул его Виктор. — Чего молчишь?

— Это не тот камень, — послышался дрожащий голос Григория.

— Как не тот?!

— Так не тот. Тот был из какой-то твердой породы, вроде базальта, а этот из глины. Вот смотри, — Григорий процарапал ножом одну из граней. — Видишь, глина.

— Что же это получается, — прошептал Виктор, — выходит, Островский нас обманул?

— Да нет, не Островский…

— А кто? Поляк?

— И не поляк.

— Говори же ты толком! — закричал Виктор, вскакивая на ноги. — Кто?!

— Франц! Он же мне рассказывал, что сделал копию с бумаг. Видно, тогда же он и с камня сделал слепок. Вот мерзавец! Ай да Франц, ай да сукин сын! Значит, настоящий камень до сих пор лежит где-то и ждет своего часа, так же, как и Золотые Апостолы князей Радзивиллов.

51

9 июня 1942 г. Несвиж

«Когда я был маленький и почти до самого совершеннолетия, мать рассказывала мне одну и ту же сказку. А может и не сказку, а легенду. В ней говорилось будто эти места, люди, которые здесь проживают, все эти речки и озера, леса и болота, птицы и звери, находятся под святым покровительством золотых статуй двенадцати Апостолов. Зарыты эти сокровища в подземельях замка, и пока они там находятся, никакая сила не способна нас завоевать. И хранить Апостолов доверено нашему роду, роду Ковальчиков».

Эту историю Стефания часто слышала от Адама.

— И ты сам в нее веришь? — переспрашивала она. Дед Язэп утверждал, что Золотых Апостолов не существует.

— А это что, по-твоему? — спрашивал Адам, распахивая рубашку и демонстрируя висящую на груди ладанку. — Мать рассказывала, что этот оберег передается из поколения в поколение и обязывает его обладателя к ответственной миссии.

— Адам, не дури мне головы, — отвечала Стефания и трепала его по волосам. На любимого иногда накатывала инфантильная сентиментальная грусть, которую Стефания связывала с его недавней контузией. Волевой и целеустремленный диверсант был ближе ее женской природе, хотя и этот, верящий в сказки мальчишка, вызвал не меньше теплых чувств в ее распахнутой настежь душе.

Несколькими часами ранее, когда Генрих привез Стефанию из комендатуры, Адам, как джин из лампы, готов был для ее спасителя на любые подвиги. Попроси разведчик его жизнь, он не задумываясь расстался бы с ней. Но чуть позже, оценив обстановку и увидев, что между Стефанией и Генрихом существует нечто большее, чем чувство благодарности, сильно приуныл. Девушка смотрела на Генриха с не меньшей любовью, чем на него. «Вот сучка», — выругался про себя Адам, и вышел на задний двор, где принялся кромсать топором сырое грушевое бревно.

— Ну, здравствуй еще раз, Отелло, — раздались за спиной слова Генриха, — давай о деле поговорим. И еще, я о твоем существовании вообще не подозревал, так что перестань корчить из себя ревнивца. Между мной и Стефанией нет ничего такого, что могло бы помешать вашей любви. Тебе все понятно?

— Говори по делу, — присаживаясь на пень, произнес Адам.

— В общих чертах задача тебе известна — это лаборатория. Ее следует взорвать в ближайшие дни, во что бы то ни стало. Суть в том, что как только мой шеф Вагнер, отыщет статуи Апостолов, причин оставаться в Несвиже хоть на минуту больше не будет. А то, что этот хищник со своим волчьим чутьем найдет их со дня на день, можешь не сомневаться. Вход в подземелье мы обнаружили несколько часов назад, и завтра планируем спуститься вниз. Твоя и моя задача — побывать там раньше, осмотреться, определиться с подходами к лаборатории и вариантами ее минирования. Беда в том, что помещение лаборатории наполнено метаном, и хотя я уверен, что немцы уже откачали газ, опасность нарваться на новую метановую полость, не исключена. Для чего канарейки нужны, знаешь?

— Знаю. Не вчерашний, — ответил Адам, — но есть и другие способы страховки, если птички нет. В идеале — акваланг, но можно и кислородной подушкой воспользоваться. А противогаз в данном случае вещь бесполезная.

— Неплохая идея, — обрадовался Генрих, — я как раз видел подушки у аптекаря. Перед тем как встретимся, попроси Язэпа, чтобы тот сходил и купил пару штук и принес их сюда. Я чуть позже заеду, заберу. Взрывчатка где припрятана? — поинтересовался он, разворачивая перед Адамом нарисованный на листе бумаги план парка.

— Здесь, на опушке, — ответил Адам, ткнув пальцем в картинку.

— Неплохо. Почти рядом с колодцем. Вход в подземелье здесь, лаборатория здесь, сориентируешься?

— Запросто.

— В два ноль-ноль там и встретимся. Времени у меня будет в обрез, но занести в подземелье взрывчатку помогу. Что-нибудь еще?

— Будильник понадобится, — сообщил Адам.

— Будильник? — переспросил Генрих, на секунду задумавшись, — ах да, конечно. Я все привезу. — Ладно, до встречи.

Адам нехотя оторвал зад от полена и прошел проводить благодетеля.

Через минуту после ухода Генриха на двери вздрогнул колокольчик и на пороге появился Штольберг. Лицо Эриха озаряла ехидная улыбка, будто он подловил Язэпа, его внучку и не успевшего спрятаться на заднем дворе Адама на чем-то непристойном, либо уличил их в какой-то невероятной лжи.

— День добрый, господа. По совету вашего друга, господина Штраубе, я тоже решил заказать себе пару высоких ботинок на шнуровке, — сообщил Штольберг, — не могу сказать, что я поизносился, но лишняя пара добротной обуви никогда не помешает. Мои любимые сапоги утонули вместе с одеждой во время взрыва моста. Как вы думаете, — обратился Эрих к Язэпу, — кто мог устроить этот подрыв? У вас нет соображений?

— Партизаны, кто же еще, — буркнул в ответ дед.

— Это и дураку понятно, — ответил комендант, — но меня интересует более конкретный ответ. Не так ли, фру — Эрих подошел к Стефании и двумя пальцами слегка приподнял ей подбородок. — Я очень надеюсь, что ради своей внучки вы не откажете мне в любезности с этой минуты сообщать все важное, касательное партизан. То, что вам удастся разузнать. Ведь мы же все не хотим, чтобы она опять оказалась в подвале у Гетлинга?

— Я не связан с партизанами, — пожал плечами Язэп, — и не имею ни малейшего представления об их планах.

— А вы свяжитесь, — настаивал Штольберг. — А вы кто будете… товарищ? — с издевкой обратился к Адаму комендант. — Хотелось бы знать, почему такой молодой и крепкий мужчина не воюет, или не служит великой Германии?

— Это мой брат, он… — начала было отвечать Стефания, но была прервана Адамом, который вынул из кармана белый платок и, приложив его ко рту, зашелся в долгом надрывном кашле.

— Прабачце, — виновато произнес Адам, и как бы невзначай продемонстрировал Штольбергу окровавленный платок. Комендант брезгливо поморщился и отстранился. Личность Адама больше не представляла для него интереса.

«И все-таки я выведу их на чистую воду, — размышлял Эрих, — что-то в этой компании мне не нравится. Адам, опять-таки… Весьма распространенное в этих краях имя…».

— У меня сорок второй размер, — сообщил Язэпу Штольберг у двери, — можете приступать. Завтра я обязательно навещу вас снова. И, надеюсь, больше не увижу здесь этого чахоточника.

— Ты, сынок, действительно болен? — после ухода коменданта поинтересовался у Адама Язэп, загораживая собой Стефанию.

— Не баись, дзядку, я здоров как бык, — улыбнувшись, ответил Адам, — просто «случайно» прокусил щеку, когда кашлял.

* * *

— У меня такое чувство, что мы больше никогда не увидимся, — прижимая к себе Стефанию, сказал Адам. До встречи с Генрихом в парке у колодца оставалось совсем мало времени. — Не знаю, как дальше сложится твоя жизнь, но я хочу отдать тебе вот это, — Адам снял с себя ладанку и повесил ее на шею Стефании. — Хоть она и передается в нашем роду из поколения в поколение, но мне ее больше доверить некому.

— Не говори ерунды, любимый, — ответила Стефания, — и надень свою ладанку обратно. Это же твой оберег, он тебя хранить должен, а не меня.

Девушка глубоко вздохнула, чтобы набраться смелости и сообщить Адаму о своей беременности. В последний момент она передумала, решив сообщить ему важную новость, когда тот вернется с задания.

— Меня и так Боженька бережет, — ответил Адам, прикрыв ладонью руку Стефании с зажатой в нее ладанкой, — а вот тебе лишняя защита сейчас просто необходима. Все, до встречи, моя кохана. Мне пора, — Адам поцеловал Стефанию, надел на спину рюкзак с необходимым для путешествия скарбом и, не оборачиваясь, покинул дом.

* * *

Генрих с Адамом спустились в колодец. Предварительно они опустили вниз упакованную в четыре вещмешка взрывчатку, раздобытую у местного птицелова канарейку и кислородные подушки на тот случай, если птица прикажет долго жить.

В свете фонарей на дне колодца мелькнул амулет доктора. Генрих выкопал ногой в груде перемешанной с камнями земли небольшую ямку, вдавил туда вагнеровское сокровище и присыпал сверху грунтом. «Пусть хоть так, как Кощея Бессмертного, я лишу этого злодея толики его магической силы», — подумал он. Адам, наблюдавший эту картину, ничего не сказал. Он лишь взвалил себе на плечи вещмешки, включил фонарь, и, держа в руке клетку, двинулся вперед по подземному ходу в направлении лаборатории.

Канарейка не подавала каких-либо признаков паники. Ярким желтым пятном она красиво контрастировала с окружающей темнотой, и несколько раз даже попыталась пропеть несколько тактов, что было весьма некстати. Быть услышанными никак не входило в планы Генриха и Адама, хотя они вполне допускали, что после отравления сотрудники лаборатории тоже обзавелись поющими пернатыми газоанализаторами.

— Кажется все в норме, — произнес Генрих, останавливаясь и сгружая мешки на землю, — дальше давай сам. Мне необходимо вернуться, замести следы нашего здесь пребывания, немного поспать, чтобы завтра к утру спуститься сюда с доктором. Надеюсь, у нас все получится, и мы одним выстрелом убьем двух зайцев. Взорвем лабораторию и найдем статуи Апостолов. А лучше всего трех зайцев — я имею в виду Вагнера. Удачи, подрывник, — Генрих протянул Адаму руку.

Адам хлопнул по руке и приложил два пальца к кепке, имитируя польское армейское приветствие.

— Дурак ты, брат, — ответил Генрих и стал пробираться к выходу.

* * *

— Странно, — произнес Вагнер, спустившись с Генрихом в колодец, — я надеялся, что обнаружу здесь свой амулет. Доктор внимательно осмотрел дно колодца и, весело размахивая клеткой с двумя канарейками, которых купил накануне Генрих, устремился по туннелю, ведущему в сторону замка. «Амулет пропал, это плохо, — размышлял доктор, — хорошо хоть камень со мной». Он сунул руку в карман и пальцем погладил его гладкую поверхность. — Пойдем в направлении ловушки, в которую я вчера чуть не угодил. Мне кажется, именно тот разлом и спровоцировал выброс метана. Не унеси мы тогда ноги, вполне вероятно, что тоже бы лежали закрытые белыми тряпками во дворе замка. Эй, орлы, — Вагнер потряс клетку, обращаясь к птичкам, — вы еще не подохли? Смотрите у меня… Вы как там, сзади? Справляетесь?

— Стараюсь, — ответил навьюченный поклажей Генрих. Обливаясь потом, он тащил за плечами килограммов пятьдесят альпинистского снаряжения, держал в руках кувалду и небольшой лом. — Доктор, скажите честно, вы взяли меня с собой в это путешествие в качестве вьючного животного?

— Ошибаетесь, мой друг, — не обращая внимания на страдания попутчика, ответил доктор, — скорее в качестве талисмана. От вас, в отличие от рассмотренных в Берлине кандидатур, не веяло несчастьем и тихим горем. Скорей наоборот. Удача так и прописана у вас на лбу. Посмотрите, — доктор указал на решетку в полу, — точно такая, как и в помещении лаборатории. Открою вам один секрет, в этом подземелье два уровня, и нам необходимо попасть на нижний. Чутье мне подсказывает, что в него должны вести ступеньки в одном из ближайших ответвлений туннеля.

— А если чутье вас обманет? — поинтересовался Генрих, — хоть я и не могу назвать себя слабаком, но я и не Геракл, чтобы попусту таскать на себе такие тяжести.

— Какие проблемы, вернемся к решетке, выломаем ее и спустимся на нижний уровень, — ответил доктор, оставив без внимания вторую часть предложения Генриха.

Как и предсказывал доктор, через несколько десятков метров в одном из ответвлений основного ствола подземелья обнаружились ведущие вниз ступени. Вагнер спустился вниз, поставил на пол клетку с канарейками и быстро вернулся:

— Подождем минут двадцать, — прокомментировал свои действия доктор, — если птички останутся живы, значит можно спускаться. Генрих посмотрел на часы, до встречи с Адамом, назначенной у входа в подземелье, оставалось несколько минут. По договоренности, тот должен был ожидать Генриха с десяти утра до неопределенного времени. По истечении отведенных двадцати минут, убедившись, что канарейки живы, доктор и Генрих последовали дальше, но через несколько десятков метров пути Вагнеру неожиданно стало плохо. Доктор оперся о кирпичную стену, медленно опустился на землю и, облокотившись о стену спиной, лихорадочно задрожал.

— Метан? — настороженно поинтересовался Генрих, — вы задыхаетесь?

— Нет, старые тропические раны, — тряся подбородком и заикаясь, произнес Вагнер, — потрудитесь вернуться, съездить в город и раздобыть молока. Вот ключ от моего номера, на тумбочке возле кровати также найдете пузырек с лекарством — принесите его сюда. Не будет там, найдете его где-нибудь в другом месте. И побыстрей! Я очень на вас надеюсь. Генрих опустил рядом с шефом рюкзак, кинул рядом кувалду с ломом и, прихватив с собой фонарик, неторопливо пошел к выходу.

«Может, не стоило ломать с ним комедию, — размышлял доктор, провожая взглядом удаляющийся силуэт Генриха. — Он и так обо всем догадался. Но, черт побери, у меня нет никакого желания, чтобы он пялился на моих Апостолов, прикасался к ним, и видел те магические ритуалы, которые я хочу провести с их помощью, как только проникну за эту кладку».

Участок стены, выложенный тем же кирпичом что и перегородка в замке, доктор заприметил несколько минут назад. Он намеренно прошел на несколько метров дальше, где и разыграл припадок, симулируя свою тропическую болезнь. Он прикинул время, достаточное для того, чтобы Генрих выбрался наружу, вернулся к кладке, и принялся молотить по ней кувалдой.

* * *

— У меня все готово, — доложил у колодца Адам, — трахнет так, что мало никому не покажется. Боюсь, как бы замок не покосился. Я под этой лабораторией пороховой склад обнаружил, похоже, еще с войны наполеоновских времен. Туда взрыватель и подвел. Достаточно будильник выставить и тихо смыться. Когда прикажете выполнять, пан барабан?

— Позже, — ответил Генрих. Ему уже был смешон сарказм ревнивца, и не было никакого желания разубеждать его в своей невиновности, а тем более делиться с ним новостями по поводу его будущего отцовства. — Тут еще одна проблема нарисовалась, похоже, что доктор нашел Апостолов, слышишь, как по стенке кувалдой молотит? Мне сейчас срочно надо в город смотаться, а когда вернусь, тогда и решим все проблемы разом. — Как понял, прием? — Генрих помахал рукой перед глазами побледневшего Адама, — о чем задумался, Отелло?

— Да так, ни о чем, — ответил Адам, — дождусь, конечно. И еще, ты по веревке не лезь, зачем корячиться как Маугли. Там впереди, метров через сто я нашел вполне нормальный пологий выход. Сообразишь. И еще. Заскочи к Язэпу. А то на сердце как-то тревожно. Немец этот еще вчера приходил, сука… Я думал, мы с тобой раньше управимся, а тут вон оно, как все затягивается.

— Ладно, загляну, не волнуйся, — ответил Генрих и поспешил к выходу, — кстати, спасибо, что с выходом подсказал. Лично я бы тебя, барана упертого, по веревке лезть заставил.

* * *

Стена поддалась. Освобождая проход от мешающих, торчащих по бокам кирпичей, Вагнер пролез в комнату. Посреди помещения, стены которого были украшены старинным оружием и рыцарскими доспехами стояли укрытые флагом предметы, в которых угадывались небольшие, сантиметров по шестьдесят, изваяния. Вагнер провел фонариком по выпирающим верхушкам и насчитал двенадцать штук. «Ну что ж, поздравляю вас, доктор, с очередным успехом! Все то, к чему вы так стремились, перед вами», — мысленно похвалил Вагнер сам себя. Доктор снял со стены старинную саблю, и кончиком клинка осторожно снял с изваяний покрытый слоем пыли флаг.

Двенадцать не похожих друг на друга Христовых учеников осуждающе взирали на доктора своими полными печали, но не потерявшими блеск глазами.

— А вам не кажется, сударь, что вы ошиблись адресом, — послышался сзади чей-то голос. Вагнер обернулся и поймал себя на мысли, что этот неизвестно откуда появившийся крестьянин, достаточно хорошо говорит по-немецки. Незнакомец снял со стены саблю и стал перед доктором в боевую стойку.

«Конечно, лучше всего было убить доктора из пистолета, но подвергать себя риску, используя огнестрельное оружие там, где вокруг полно взрывоопасного газа, было нельзя, — рассуждал Адам. — Поэтому единственный выход в данной ситуации воспользоваться холодным оружием. А фехтовальщик из меня, к сожалению, неважный, не будь у врага сабли в руках, одолел бы голыми руками, а так…».

— Не думаю, что ошибся, — салютовал клинком доктор и тоже принял боевую стойку. По этим манипуляциям Адаму стало ясно, что противник скорей всего родился со шпагой в руках, и его собственные шансы в поединке стремятся к нулю. Оставалось одно — выманить врага из помещения и запустить самодельное взрывное устройство, к счастью находящееся неподалеку.

— Кто же вы, сударь? — задал вопрос доктор, исполнив ловкий выпад вперед и оставив резаную рану на правом плече Адама.

— Хранитель этих древностей, — откидывая в сторону бесполезную саблю, пятясь к выходу и хватая на ходу со стены старинную алебарду на длинной ручке, ответил Адам. Быть может, длина этого оружия даст в бою хоть какое-то преимущество. А тут еще этот чертов фонарь, который приходится держать в руке. Доктор все предусмотрел, мало того, что фонарь надежно закреплен у него на груди, так он и клинком своим орудует не хуже Д’Артаньяна. — Этим Апостолам суждено покоиться в этой земле, и горе тому, кто попытается к ним прикоснуться и тем паче, вынести из хранилища, — все дальше и дальше отступая по туннелю к взрывной машине, говорил Адам, получая на ходу все новые и новые колотые и рубленые раны. Похоже, этот садист просто наслаждается его беспомощностью, надо потерпеть еще немного, прежде чем устроить ему кузькину мать.

— Вы, сударь, больше похожи не на хранителя, а, извините за сравнение, — на помоечного гнома. Я весьма удивлен, что сокровища, которые отныне будут служить Великой Германии, до сей поры охранялись таким ничтожеством. В общем, спасибо за сказку, пора, пожалуй, поставить точку в этом нелепом поединке, — произнеся свою тираду, доктор занес над Адамом саблю.

Удар удалось отразить, выставив вперед алебарду. Сабля Вагнера рассекла древко и ушла вбок, что дало время выиграть еще несколько мгновений и возможность добраться до изготовленной из будильника взрывной машины.

— А вот теперь действительно пришло время поставить точку, — ответил Адам, поворачивая и замыкая большую стрелку будильника в котором заранее было удалено стекло с самодельным контактом, расположенным на цифре 12.

— До встречи в аду, любезный сударь.

В ту же секунду вдали раздался взрыв и по туннелю, вместо обжигающей волны взорванного метана пробежал легкий, гонимый какой-то мощной неведомой силой холодок.

Доктор опустил клинок, и посветил фонариком в черную пустоту туннеля. «Только не обосритесь от страха, сударь», были последние, произнесенные на непонятном русском, слова, которые услышал в своей жизни оберштурбманфюрер Отто Вагнер, перед тем, как его накрыла и унесла в черную неизвестность стремительная холодная волна.

* * *

В этот самый момент Генрих подъезжал к замку. На заднем сиденье «Опеля», укрывшись от посторонних глаз пледом, лежала Стефания. Земля содрогнулась, засуетились стоящие на входе в замок охранники и обслуга, Генрих поддал газа и погнал автомобиль в парк прямо по направлению к входу в подземелье.

К дому Язэпа полчаса тому назад Генрих подоспел вовремя. Картина, которую он застал, не оставляла времени на раздумья. Прозвучал выстрел. Язэп с окровавленным лицом и простреленным коленом корчился в углу, а пьяный в стельку Штольберг уже поднимал ствол в направлении дрожащей от страха Стефании.

— Последний раз спрашиваю, кто есть на самом деле Генрих Штраубе? — спросил Штольберг, медленно повернув голову на звук дверного колокольчика.

— Да какая разница, Эрих, — ответил Генрих и навел на Штольберга револьвер. — Мне жаль, в тебе умер хороший фотограф, — закончил он и нажал на спусковой крючок. Немец рухнул на пол, разбрызгав мозги по стенке.

— Дед, ты как? — спросила Язэпа Стефания, опускаясь перед ним на корточки.

— Нормально, — успокоил внучку связник. — Послушай, Генрих, — повернул голову в сторону своего спасителя сапожник, — вам нужно быстро отсюда сматываться. С минуты на минуты тут будут немцы. Пистолет оставь мне и бегом оба отсюда. Я тут по-своему все решу. Прощайте, ребятки, да хранит вас Господь.

«Сообразительный дед, — подумал Генрих, распахивая перед девушкой дверь, — да и я молодец, хорошо, что остановил машину возле самого входа. Даст Бог, никто не припомнит, как я девчонку отсюда выводил».

— Пригнись, и быстро в машину, — скомандовал он Стефании, — укройся там пледом и сиди как мышь. Генрих опять заскочил внутрь, забежал в гостиную, где на столе стоял горшок с молоком, схватил его и опять выскочил на улицу.

— Что там случилось, — спросили у Генриха подъехавшие на мотоцикле солдаты.

— Понятия не имею. Я лишь забрал молоко, которое оставляют для моего шефа на пороге. Там внутри, похоже, стреляли, так, что будьте предельно осторожны.

— Уезжайте отсюда быстрей, — порекомендовал солдат.

Через несколько мгновений раздались несколько пистолетных выстрелов с двумя длинными автоматными очередями.

— Жаль Язэпа, хороший был мужик, — констатировал Генрих. На заднем сидении Стефания обливалась слезами…

И вот теперь еще этот взрыв. «Он там что, совсем на голову присел, этот Адам», — думал Генрих, останавливая машину возле входа в подземелье.

— Жди в машине, я быстро, — скомандовал он Стефе и скрылся в колодце. Генрих добежал до решетки, когда услышал голос Адама, раздающийся снизу. Тот, вцепившись руками в железные прутья, плавал в окровавленной воде и смотрел на Генриха обреченными глазами.

— Кажись мне хана, пан барабан, — ухмыльнулся Адам.

— Быстро говори, что произошло.

— Да ничего особенного. Грохнул я твоего Вагнера вместе с лабораторией. Да вот не рассчитал немного, вода хлынула, и продолжает прибывать. Минут десять назад по пояс было, а сейчас уже по горло. И Золотых Апостолов я видел. Увидишь Стефанию, так ей и скажи, мол, есть они на самом деле. Пусть не сомневается.

— Давай ты ей сам об этом скажешь, а я пока подумаю, как тебя отсюда извлечь. Обожди, я сейчас ее сюда приведу. — Генрих выскочил наверх, схватил Стефанию за руку и, проникнув в подземелье уже через новый, обнаруженный недавно вход, вернулся с ней к Адаму. — Давайте, голуби мои, вам есть что сказать друг другу.

Он опять выскочил наружу, осмотрелся вокруг, срезал толстый стебель растущего неподалеку борщевика, изготовив из него трубку для дыхания, вытащил из багажника домкрат и опять вернулся вниз к решетке. Ничего другого, годящегося, чтобы выломать решетку, в машине, к сожалению, не нашлось. Генрих опустился на колени и принялся долбить домкратом по прутьям решетки.

— Зря не трудись, командир, — попросил Адам, — и трубка твоя не пригодится, я и так чуть дышу. На мне живого места нет. Твой доктор постарался. Так что я по любому не жилец. А со Стефой мы уже все друг другу сказали. Не зря я, выходит, ей ладанку передал, будет кому теперь несвижские тайны хранить. Но мне почему-то кажется, что родится девчонка. Серафимой назовите. Ага? Из девчонок тоже неплохие хранительницы получаются. — Взгляд Адама затуманился, пальцы, сжимающие решетку, ослабли. — Прощайте, мои хорошие, — произнес Адам и ушел в глубину. В последний миг Стефания успела схватить его руку, приложилась губами к ладони и не отпускала до тех пор, пока та не застыла в смертных судорогах.

— Пора уходить, — произнес Генрих, поднимая Стефанию с колен. Они немного постояли над решеткой, и побрели к выходу, хлюпая ногами по прибывающей воде.

52

Вечер 6 июля, наши дни, Несвиж

Островский получил заключение из лаборатории относительно содержимого жесткого диска из ноутбука Ежи Бронивецкого. Он быстро пробежал взглядом по странице, дверь кабинета распахнулась, на пороге возник майор Миронов.

— Ознакомился? — спросил он, протягивая руку.

— Читаю, — ответил Вадим, ответив на рукопожатие начальника. — Забавная история выходит.

— Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Наш поляк не так прост, как кажется на первый взгляд. Коню понятно, что он пешка в чужой игре. И дело это выходит за рамки нашей с тобой компетенции, посему быстро собери материалы, подготовь доклад, а завтра в девять нас с тобой ждут. Догадываешься, где?

— Догадываюсь. Значит, Бронивецкого не отопрут?

— Куда денешься. Он свою роль сыграл, теперь очевидно надо ждать чего-то вроде второго акта. Эти парни из Ватикана никогда ничего не забывают Вон, через двести лет вспомнили, как приперло… К тому же неизвестно, кто еще может стоять за всеми этими поисками. Глянул я показания этого твоего задержанного. Неувязочка, Вадим, получается. Ну, то, что он старику Юркевскому голову проломил, тут сомнений у меня нет, а вот что касается Куцего — извини, факты не пляшут. Очень кому-то хотелось, чтобы мы и это на него повесили.

— Я и сам о том же думаю, товарищ майор.

— Нечего думать, Островский, у нас второй убийца на свободе гуляет, матерый и хитрый, не чета этому алкашу. Так что давай, брат, берись за дело основательно. С отпуском тебе придется повременить. Надо преступника брать, пока следы не остыли.

* * *

Обратный путь наверх занял около часа. Всю дорогу Григорий молчал. Временами в нем закипала злость, он останавливался и изо всех сил лупил киркой по стенам, словно мстил им за свою неосуществленную мечту. Подземелье откуда-то из глубины отзывалось глухим недовольным ворчанием.

— Да будет тебе психовать, Гриша, — пытался успокоить его Виктор. — Ничего ведь еще не потеряно. Вычислим мы, где этот пройдоха Франц спрятал камень, и апостолов найдем. Некуда им от нас деваться.

Уже у самого пролома, ведущего в бывший склад бочек, Григорий остановился и, обернувшись назад, осветил фонарем серое от грязи и пота лицо своего компаньона.

— А знаешь, — сказал он, прислонившись спиной к стене, — я, кажется, догадываюсь, куда он мог запрятать наш камень. Даже уверен. Не так уж он и умен, этот Франц, чтобы меня наколоть.

— Надеюсь, что так, — хмуро отозвался Виктор, тяжело опираясь обеими руками на черенок лопаты. — Только бы Островский ничего не прочухал. Скажет, что это мы подменили улику, и тогда от него уже точно не отвяжешься. Мозг нам высверлит начисто, он это умеет…

— Стоп! — вдруг вскричал Григорий, — как же это я раньше не догадался. — Ведь если поддельный камень оказался у Бронивецкого, значит, его сознательно одурачили.

— Ну и что?

— А то, — продолжал Гриша, — что никто не собирался отдавать поляку подлинные артефакты! Куцый всех водил за нос, за это и поплатился.

— Тогда получается, что он наверняка знал о миссии Бронивецкого? — неуверенно предположил Виктор. — Ну, так выходит.

— Вот именно! Только от кого он мог это знать? От кого?! Об этом в газете не прочитаешь…

— Так ясно же от кого — от того, кто его, в конце концов, и пришил. Чего тут гадать?

— Нет, Витя, в нашем деле не все так складно, как мне раньше казалось и как до сих пор думает наш Пинкертон Островский. Чувствую я, что за всем этим маячит крупная фигура… По сути, наш конкурент. Именно для него старался Франц. Вспомни, не успел он выйти из тюрьмы, года тогда еще не прошло, как тут же у него нашлось двадцать пять штук зелени на георадар? Откуда, а?

Виктор неуверенно пожал плечами.

— Кто ему их дал?

— А шут его знает, может наследство получил? Тогда ведь что-то такое говорили.

— Ничего он не получал. Нет у него никого из родни, померли все давно, а брат старший еще лет тридцать назад сгинул. Словом, Витя, кажется мне, что кто-то нам в затылок дышит, крадется по следам нашим, хочет, чтобы мы его на Золотых Апостолов вывели.

* * *

12 июня 1942 г. Несвиж

— Присаживайтесь, господин Штраубе, — произнес Гетлинг, придвигая к Генриху стул, — какой-то грустный сегодня день, не правда ли?

— Вы правы, гауптштурмфюрер, — ответил Генрих, присаживаясь рядом.

— Уже штурмбанфюрер, — поправил Лотар, — сегодня бумаги пришли.

— Искренне рад за вас, господин Гетлинг.

— А чему радоваться? Вы мне вот что скажите: что вы искали со своим доктором в этом чертовом замке? Что здесь вообще можно искать — в этом забытом богом месте?

— Ценные для Германии артефакты.

— И нашли?

— Нашли. И сразу потеряли.

— Да… И доктора вашего потеряли, и Штольберга потеряли… Война… Вы сейчас домой? В Германию?

— Да, домой.

— Послушайте, Генрих, а не напиться ли нам сегодня до умопомрачения?

— А почему бы нет.

— Отлично! Послушайте, прилетите на родину, замолвите за меня словечко… Понимаете, нельзя меня, боевого офицера, держать в этой глуши… Мое место на фронте… Я здесь подыхаю от скуки…

Примечания

1

Такое дело, пан Шмель вас к себе вызывает. Говорит — очень срочно. Таким бешеным я его никогда не видел! — пол.

2

Боже, прибежище наше в бедах, дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй нас, и да обретем по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот. Через Христа, Господа нашего. Аминь. — пол.

3

Пойдем со мной. Я нашел золото — нем.

4

Есть все, что Вам надо — польск.

5

Кислота аскорбиновая, экстракт шиповника, спирт. Моего собственного изготовления — польск.

6

Достаточно — польск.

7

Можете ли вы принести воды? — польск.

8

Улыбаться — нем.

9

Мне нужно сегодня тебе написать, у меня так тяжело на сердце. Мне нужно остаться дома, но я все равно тебя очень люблю. Ты говоришь, что ты всего лишь выполняешь свой долг, но меня это не утешает. Жду тебя у фонаря. Твоя Лили Марлен. — нем.

10

Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут. Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться. — польск.

11

Исчезните — нем.

12

Можно ли войти? — польск.

13

Входите, пан Бронивецкий — польск.

14

И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их. — пол.

Content

Эндрю Олвик
Следы апостолов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Примечания