Я убил Мэрилин Монро

роман-признание

Дмитрий Владимирович Романовский

© Дмитрий Владимирович Романовский, 2015

© Дмитрий Владимирович Романовский, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1. Моя профессия

Не люблю бедных людей. Нет, не по социальным причинам. Все люди моей профессии не любят бедных. До этого у меня была другая профессия. Я был водителем такси. В то время они требовались во всех таксопарках. Нью-Йорк я хорошо знал, документы мои были в порядке, так что получение работы не составляло проблемы. Мне было уже около тридцати, что соответствовало моим документам. Два года разницы в моем возрасте уже никто не заметит. Людей я хорошо знаю, и сев за руль такси, я уже через несколько дней мог с легкостью определить на какие чаевые можно рассчитывать с того или иного пассажира. У меня появились любимые места. Например, Линкольн-Центр в час театральных разъездов. Здесь три здания: Метрополитан-опера, Сити-опера и Аври Фишер Холл. Чаще всего люди здесь садятся парами. Это всегда интеллигентные люди среднего класса. Публика высшего класса разъезжается в своих машинах, запаркованных в дорогом паркинге под зданием оперы. Позже я узнал, что некоторые представители высшего класса предпочитают возвращаться из театра домой пешком, поскольку живут недалеко от оперы в респектабельных кварталах, где исключается присутствие ночных грабителей. Идет такая нарядная дама, манто нараспашку, на шее гирлянды натуральных бриллиантов, идет в ночной толпе нарядных богатых людей, и никто здесь ее не ограбит: Гарлем далеко, а Бруклин еще дальше. Бедные люди разъезжаются из театров на общественном транспорте или на своих дешевых машинах, запаркованных на улице за много кварталов от оперы. Однажды я отвозил из Метрополитан-оперы целую негритянскую семью в Гарлем. Кажется, это был какой-то балет Петра Чайковского, на который интеллектуалы полагают нужным водить детей. Это была интеллигентная семья. Муж говорил с женой вежливо. И двое их детей, сразу видно, были хорошо воспитаны, и чего-то понимали в классической музыке, хотя и были черными как головешки. В Нью-Йорке мало таких людей. Если и попадаются черные интеллигентного вида, то они обычно из Парижа и говорят с французским акцентом. Но эти черные были коренными американцами и жили в Гарлеме. Когда я подвез их к дому, черный дал мне хорошие чаевые и предупредил меня, чтобы я не брал пассажиров в его районе: это опасно. Я это знал, но вежливо поблагодарил черного за предупреждение. Выходя из машины, они сказали мне «спасибо», и даже их дети сказали «спасибо» без напоминания родителями. Ограблений я не боюсь. У меня хорошая выучка, реакцию я не утратил, и если какой чудаковатый пассажир приставит мне к уху пистолет и потребует дневную выручку, я хорошо знаю как себя вести, и этот чудак окажется на пустынной обочине со свернутой шеей. Однако, из осторожности я не беру подобных пассажиров, заранее определяя их непредвиденные (для полиции) свойства. Правда, за это могут оштрафовать и даже судить. Полиция набирает из своих кругов черных агентов, которые придают своей внешности вид грабителей, останавливают такси, и если таксист их не берет, предъявляют бляху, отбирают документы, и таксиста судят за дискриминацию черных. А какая дискриминация? Всем известно: полиция дискриминирует всех таксистов, не разбирая цвета кожи. А впрочем, работать таксистом не так уж и плохо. Пассажиры иногда развлекают. Я проработал в такси около трех лет. Заработки были приличные. В отпуск я ездил во Флориду, но даже для этого денег было достаточно, чтобы не трогать тайных сбережений. Однажды я вез пассажира в аэропорт. Лицо его мне показалось знакомым. Но за последние годы я перевидал столько лиц, что стало трудно связывать их с какими-то событиями. Пассажир попался разговорчивый, спросил, где я так загорел. Я сказал, что во Флориде. Он оживился, сказал, что учился в Бискейн-колледже и давно не был в Майами, стал расспрашивать о новых отелях, и закончено ли строительство набережной, и насколько расширили виллу Вискайя. Несмотря на то, что я отвечал довольно кратко, он вдруг спросил:

– У вас есть брат?

И тут я узнал его.

– Нет, – ответил я равнодушным тоном.

– У вас нет родственника, которого бы звали Уильям?

Я сделал вид, что подумал немного, и ответил:

– Нет.

– Дело в том, что у вас уникальный тембр голоса. Такой голос я слышал только у одного человека. Вот я и подумал, что у вас могут быть родственные связи с Уильямом. Хотя голос по родству не передается. Я как-то разговаривал с незаконным сыном Таккера, у него скрипучий бас.

Я выехал на Турнпайк, и разговорчивый пассажир заговорил о том, что место аэропорта изначально неудачно выбрано.

В этот же день, не дожидаясь конца смены, я вернулся в таксопарк. Хозяин был на месте, и я попросил расчет. Хозяин уговаривал меня остаться, но я сказал, что последнее время у меня бывают головокружения во время смены.

Квартира у меня такая, как нужно: тихая бруклинская улица, шестиэтажный кирпичный дом, третий этаж, так что можно не пользоваться лифтом, комната, кухня, ванная. Это называется студия. Почему студия? Наверняка ни в одной стране, кроме Америки, такие квартиры не называются студиями. На заднем дворе хилые деревья, кусты, трава и на вытоптанном участке полусломанные скамейки и кривой стол. В хорошую погоду здесь собираются некоторые жильцы дома. В основном это мулаты, евреи и, конечно же, дети, которые не разделяются на расы и нации: это бруклинские дети. Во двор я выхожу с книгой или журналом и читаю. Да, я стал читать. Это вполне пристойное и полезное занятие. В той, другой жизни, до пластической операции, я не читал. Мои высокопоставленные боссы не читали книг, хотя были хорошо образованы и знали иностранные языки. И мне просто не приходило в голову, что можно просто так взять в руки книгу и читать ее. Первую книгу в моей новой жизни я подобрал на подоконнике лестничной площадки. Молодая женщина угнала чужой автомобиль и поехала на нем развлекаться, а потом она обнаружила труп в багажнике этой машины. Она хотела уже бросить машину, но тут она познакомилась с одним парнем, в которого тут же влюбилась. И тут начались неожиданные приключения. И только прочтя эту книгу, я понял, что это был детектив, самый популярный жанр литературы. В магазине подержанных вещей я купил другой детектив, но он был менее интересен. В местную библиотеку я не стал записываться, поскольку не хотел лишний раз вкладывать свое имя в списки. Я просто стал покупать и подбирать на свалках подержанные книги, некоторые без обложки. Детективы мне разонравились. Они пишутся по стандарту с различными вариациями, и уже с начала становится не интересно, кто кого убил, или ограбил. Однажды я начал читать книгу без обложки, историческую, классику, и, только дойдя до середины, понял, что читал ее в школе. Это был Диккенс. Поскольку в моем доме живет много евреев, а знакомство с ними может быть полезным, я спросил уличного продавца книг: – Что теперь читают евреи? – И он предложил мне книгу «Избранные». Это была только что изданная книга, и поэтому дорогая. Во дворе дома, сидя на кривой скамейке, я отложил начатую книгу и закурил. Ко мне подсел старый еврей с пятого этажа. Поздоровавшись, он посмотрел на мою книгу, сказал:

– Теперь все читают Потока.

– Вот и я как все, – согласился я.

– Значит, неевреи тоже это читают?

– Как видите.

– Работы все еще нет?

– Только по доставке, вроде грузчика.

– Антони, а вы точно не еврей?

– Точно.

– И мать ваша не еврейка?

– Нет.

– Это хорошо. – Я был несколько озадачен. Живя в Бруклине, я уже усвоил, что для еврея нет ничего хуже, чем быть неевреем. А Давид, так звали старого еврея, после паузы сообщил: – Вот тут ищут нееврея на должность смотрителя.

– Какого смотрителя? – поинтересовался я.

– Смотрителя при синагоге. Это вроде уборщика. Да вы, наверное, не согласитесь.

– Почему не соглашусь?

– Работа грязная, да и жалованье небольшое.

– Я не рассчитываю на большое жалованье.

– Таксистом вы получали больше. – В тот же вечер Давид повел меня в синагогу, что в конце Десятой стрит. Где я только не побывал за всю жизнь, а вот в синагоге я очутился впервые. Иудаизм – самая древняя религия, практикующая единобожие. Хотя здание синагоги было новым, дух древности тут сохранялся. Сразу после вечерней молитвы президент синагоги Шали Стерн и секретарь Хая, молодая полная женщина, провели со мной интервью. Изложенная мною жизнь соответствовала моим документам и не вызвала никаких сомнений. На следующий день было уже официальное интервью с присутствием главного ребe синагоги, двух членов правления и предыдущего смотрителя нееврея, поляка по имени Збигнев. Тут я и понял, почему им нужен нееврей. Смотритель, точнее уборщик, должен работать по субботам, а евреям работать в субботу запрещает их религия. Поляк Збигнев был художником, а поскольку выставлять картины неизвестным художникам трудно, Збигнев десять лет проработал уборщиком. Теперь он нашел хорошего агента и оставляет синагогу на мое попечение. Синагога в тихом квартале Бруклина, окружение – религиозные евреи, с которыми я раньше не встречался. Идеальное прибежище. А Збигнев должен был еще неделю курировать мою работу, пока я не освоил все тонкости жизни синагоги.

– Вода в унитаз сливается примерно за десять секунд, – учил меня Збигнев. – За это время ты должен щеткой промыть сидение и края унитаза. Если унитаз обосран, надо его вымыть за два, а то и три слива. В женской уборной я мою унитазы за два слива, потому как бабы – зассанки и любят обоссывать сиденья. Небось, дома они этого не делают. Никакого уважения к храму. – При этом Збигнев сам демонстрировал, как надо мыть. Характеризуя членов правления, Збигнев говорил: – Вот, например, президент Шали делает так: – Збигнев провел двумя пальцами по книжной полке, и показал эти пальцы: пыль. – А вот секретарша Хая требует, чтобы в диспенсерах всегда были заложены бумажные полотенца. Ицхак заведует кухней. Он требует, чтобы холодильник был чистым и не разрешает швабру мыть в кухонной раковине. А ты мой швабру в раковине, но так, чтобы никто этого не видел. Раковина двойная. Правая половина для мытья посуды из-под мяса, левая – для посуды из-под рыбы, или молока. Так ты мой все в левой раковине: она удобней, но так, чтобы никто не видел. Замечаний будет много, но ты не возражай, а говори: – Окей, будет сделано, – а сам иди домой. – В библиотеке Збигнев пояснял: – Черные книги это Тора, синие – тоже Тора, но ставь их отдельно, маленькие книги – молитвенники. Они на нижних полках. Большие красные и черные книги – Тора с пояснениями из талмудов. Они без переводов. Ты же не знаешь иврит, так расставляй их по цвету обложек. – В гараже Збигнев показал мне сенокосилку для стрижки газона и лопаты для чистки снега зимой, показал мне, где хранятся щетки, метлы, швабры, мешки для мусора, бумажные полотенца, туалетная бумага.

Президент Шали на прощание предложил Збигневу устроить выставку его картин в зале, где евреи проводили собрания и частные вечеринки. Поскольку здесь висела баскетбольная сетка, зал именовался гимнастическим. Збигнев привез в своем вэне несколько своих картин. По договоренности картины должны были быть на библейские сюжеты и только Ветхого Завета, который евреи именуют Торой. Збигнев развесил картины по периметру зала, и Шали пригласил главного ребe осмотреть выставку, прежде чем она будет показана остальным. Главного ребe все называли Раби. Он мельком осмотрел все картины и сказал: – Здесь есть обнаженные люди. В помещении храма такие картины выставлять не следует. – Збигнев возразил:

– Не могу же я Адама и Еву нарядить в джинсы. – Раби подумал и сказал:

– Но на картине изображен, как я понимаю, сам Всевышний, и он тоже обнажен. – Збигнев тут же предложил:

– Я могу нарядить Всевышнего во фрак, если вы хотите его таким видеть. – Раби быстро проговорил:

– Никто не может видеть Всевышнего. – Збигнев не сдавался:

– Я знаю: по еврейской религии нельзя изображать людей, а тем более Всевышнего. Даже христианские священники не поощряли художников, изображавших Всевышнего. Но художники Его рисовали. И даже еврейские художники Его рисовали.

– Я это знаю, – согласился Раби. – Но ни один художник не изображал Всевышнего обнаженным. Кроме того, вы изобразили Его юношей. Художники обычно изображают Его умудренным старцем.

– Вы правы, – согласился Збигнев. – Художники обычно изображают Всевышнего старым, седым и лысым, со всеми признаками деградации старческого тела. Я считаю это кощунством. Я читал Тору. В ней передан образ Всевышнего. Он преисполнен энергии, юношеской реакции, быстроты ума, на кои старик, изображенный Микеланджело, не может быть способен.

Раби слегка усмехнулся, сказал:

– Картину в этом здании выставлять нельзя. Повесьте вместо нее какой-нибудь пейзаж. Я видел у вас прекрасный пейзаж с лошадьми.

– Он уже продан. Хорошо. Я повешу другой пейзаж.

Раби подошел к картине, на которой был Давид, прицеливающийся пращей в Голиафа. Подросток Давид был изображен абсолютно голым, да еще спереди. Раби сказал:

– Исторически неверно. Давид был иудей. По иудейской религии появляться на людях обнаженным запрещено.

Збигнев стал возражать:

– Давид был деревенским пастухом. В деревнях не было синагог. Религиозные законы могли соблюдаться только в городах. А что это были за города? Меньше Кони-Айленда.

– Иерусалим был не меньше греческих городов и даже Рима.

– Рима? – в голосе Збигнева слышалось раздражение. – Во времена Давида на месте Рима был лес, а в лесу сидела волчица и своими сосцами выкармливала двух человеческих детенышей. И только когда они выросли, один из них создал поселение, которое впоследствии стало Римом по имени своего создателя. А размеры Иерусалима тогда были в пределах его крепости.

Раби сказал утвердительно:

– Тем не менее все иудеи знали законы Моисея.

– Откуда? – не унимался Збигнев. – Раввины не ходили по деревням и не занимались миссионерством. Давид, вероятно, и не был обрезан, поскольку поблизости не было раввина.

Раби возражал уже серьезно:

– Если бы Давид не был иудеем и не соблюдал законы иудаизма, Всевышний не сделал бы его королем Иудеи.

– Но Он сделал его королем, – торжественно заявил Збигнев. – Сделал, не смотря на то, что Давид не соблюдал законы иудаизма.

– Он не мог их не соблюдать будучи королем Иудеи.

– Он нарушал заповеди Моисея. Он соблазнил замужнюю Версавию, велел убить ее мужа, это уже в старости. Можно представить себе, что он вытворял, когда был помоложе! – Президент Шали за спиной Раби откровенно улыбался. А Раби сказал: – Вывешивать в здании синагоги обнаженного Давида нельзя.

– Хорошо, – устало согласился Збигнев. Я нарисую ему набедренную повязку. – Раби подошел к следующей картине. Это был Моисей перед восхождением на гору Синай. И Моисей и его брат Аарон со своими сыновьями были в белых покрывалах, а вот сыновья Моисея, умоляющие отца не ходить на огнедышащую гору, были обнажены. Лицо Моисея было вдохновенным. Збигнев, наверное, хороший художник. Раби внимательно разглядывал обнаженных сыновей Моисея. У одного из них были отчетливо видны яйца. Збигнев, предупреждая всякие возражения, заговорил:

– Да, два парня, сыновья Моисея голые. Ведь они еще не знают заповедей. Моисей только еще собирается подняться на Синай за этими заповедями. Вот когда он принесет эти заповеди, они тут же оденутся. В смокинги. – Раби ничего не сказал, подошел к следующей картине. Это был опять царь Давид, но уже в старости. Он сидит на крыше своего дворца, смотрит вниз на город и впервые видит Версавию. Она искупалась в бассейне внутреннего дворика своего дома и выходит из воды. Голая. На первом плане сидящий Давид в белой тоге. А Версавия далеко внизу, еле видно ее, но видно что она голая. Раби надел очки, подошел вплотную к картине, разглядывая крохотную Версавию. По лицу Збигнева было видно, что он готов отразить любые возражения. Но Раби молча отошел к другой картине. Это была оборона Масады. Збигнев заранее объяснил мне содержание своих картин. Защитники Масады копьями, мечами и камнями отбивались от лезущих на стену римских легионеров. Некоторые воины Масады были голыми. Но их силы были на исходе, у них не было ни еды, ни воды, и всем им было суждено погибнуть, тут было не до одежды. Так что у Раби возражений не было. Еще была картина, где Самсон раздирает пасть льву. Этот сюжет был знаком мне с детства. Самсон был в набедренной повязке из леопардовой шкуры, так что вопросов о наготе не было. Раби только спросил, почему Самсон по юношески изящный, если он должен быть силачом с громадными бицепсами. Збигнев объяснил, что по священному писанию сила Самсона была не в мускулах, а в его волосах. На картине у Самсона были белокурые волнистые волосы, доходящие до пояса. А еще был пейзаж с пустыней, горами и верблюдами. На верблюдах сидели мужчины в одежде бедуинов. Но поскольку Збигнев выставлял картины в синагоге, под бедуинами подразумевались евреи. Вероятно, в древние времена все люди Ближнего востока одевались одинаково. На следующий день состоялась презентация выставки, на которую собрались все прихожане синагоги и даже какие-то посторонние лица. Посреди зала Збигнев с моей помощью расставил раскладные столы с угощением: кофе, фруктовые соки, булочки с кремом, вино. Все это было кошерным и было заказано Збигневым через Ицхака, который заведовал кухней. Так я впервые познакомился с правилами кошера. Оказывается, евреи не могут есть мясо с молочными продуктами. Даже если они пьют кофе с молоком, то при этом нельзя есть даже колбасы, уж не говоря о мясных пирожках. Поэтому евреи все жарят на растительном масле. Даже если не есть, а только поставить на один стол мясо и сметану у них считается грех. Суровая религия. Как и положено на презентации, были выступления. Первым выступил Кенни, пожилой высокий мужчина с короткой бородкой. В юности, когда он еще учился в ешиве, он иногда подрабатывал в Метрополитан-опере в качестве статиста. Вероятно, поэтому у него сохранилась тяга к искусству. Он сказал, что во все времена первые произведения искусства были посвящены религии. Даже первобытные люди в своей наскальной живописи изображали сцены охоты с целью заклинания удачи в охоте. В суеверии проявлялся их религиозный инстинкт, заложенный в каждом человеке. Языческие скульпторы изображали своих многочисленных богов. Когда утвердилось единобожие, лучшие архитекторы и резчики по камню стали создавать священные храмы, и мы их расцениваем как произведения искусства. Есть нечто общее в религии и искусстве. Это духовность. И Кенни торжественно произнес:

– Талант это высший Божий дар, и он очевиден, и каждый религиозный человек должен это ценить. Нам посчастливилось стать свидетелями становления таланта. Я был на выставке в галерее Коэна, где была выставлена картина Збигнева, и я видел, как эксперты останавливались перед его картиной. Збигнев, я желаю тебе больших успехов в твоей карьере.

Все зааплодировали, и Кенни сделал глоток вина из пластикового стаканчика. И тут я увидел довольную улыбку на лице Збигнева. Люди тщеславны. Потом выступала жена Раби. Евреи называют жен раввинов рабицами. Рабица говорила по-женски, употребляя типичные женские определения, такие как: прекрасно, красиво, блистательно, удивительно, очаровательно, возвышенно и т. д. И польщенный Збигнев опять же улыбался. Когда поздравления кончились, и вино было выпито, к Збигневу подошел мужчина в спортивной куртке, и они стали тихо разговаривать. А потом Збигнев перешел на повышенный тон. Он выпил уже два стакана вина и заметно раскраснелся. Потом Збигнев мне объяснил, что это был какой-то мелкий агент, который предлагал купить у Збигнева несколько картин.

– Наверное, по дешевке? – предположил я.

– Не в этом дело. Я их всех ненавижу. Когда я выставлялся на уличных выставках, ни один критик или агент не поинтересовался мной. Один раз я выставился на дорогой выставке, это в павильоне на Коламбус-серкл. Я потратил на это все свои деньги. Критики и агенты проходили не глядя мимо моих картин. Они выискивали только известные имена. Я потом прочел одну статью об этой выставке. Там перечислялись только уже известные художники.

– Хорошие художники?

– Говно. Так называемые авангардисты.

У евреев суббота называется шабес. В этот день им нельзя работать, а только молиться. Я пришел в синагогу, как и положено, в семь утра, проверил, везде ли горит свет. Евреям включать и выключать свет в субботу нельзя, поскольку это считается работой. К утренней молитве приходят в основном пожилые люди. И только к восьми часам стали собираться все прихожане синагоги. К девяти часам не только молитвенный зал, но и все помещения были забиты народом. Женщины были нарядно одеты, даже слишком нарядно, как в театр. Многие были с детьми. Я уселся в углу гимнастического зала и стал читать Тору, т. е. Ветхий завет. Сначала было интересно, в детстве я обо всем этом слышал, а может быть даже и читал, но когда начались перечисления кто кого родил, стало скучно. Ко мне подошла дама в лиловом вечернем платье и огромной шляпе и тихо сказала:

– Антони, извините, что я прерываю ваше чтение, но в дамской комнате кто-то запер все кабины. – Я отложил книгу, пошел в женскую уборную, перед которой толпились раздраженные женщины. Я сперва постучал в общую дверь, и мне открыла дама в шелковом платье с блестками. – Антони, – сказала она раздраженно. – Все кабины пустые и заперты. – Я постучал в дверь первой кабины. Никого. Кабина была заперта изнутри. Я подтянулся на перекладине, повис на животе на металлической двери, протянул руку внутрь кабины и отодвинул задвижку. Таким же образом я отпер остальные две кабины, в которые тут же устремились женщины, жаждущие отправить свои физиологические потребности. После этого я на всякий случай зашел в мужскую уборную и, как оказалось, не зря. Все кабины здесь тоже были заперты изнутри. Пожилой мужчина безнадежно толкался в дверь кабины. Я тем же способом отпер кабины, а мужчина с улыбкой сказал: – Это дети развлекаются. – А дети с визгом бегали по всей синагоге, гонялись друг за другом, прыгали со стульев, два мальчика раскачивались на перекладине для вешалок. Пришел Збигнев. Это было его последнее посещение синагоги. Я рассказал про запертые кабинки.

– Это бывает почти каждый шабес, – объяснил мне Збигнев. – Дети изнывают от скуки. В мяч играть нельзя, на велосипеде нельзя, даже в домино играть нельзя. Вот они и бегают по синагоге в отчаянных поисках развлечений, ломают стулья, запирают изнутри кабинки, а потом выползают из них под дверями. Где твоя метла и совок для мусора?

– В кухне.

– Это ты зря. Дети будут играть ими и сломают. – Метла оказалась под холодильником, но без древка. Дети отвинтили древко от метелки, и я обнаружил его в вестибюле. Мальчик с белокурыми пейсами, орудуя древком как палкой, пытался сбить свежий росток на пальме, растущей в кадке. Я только протянул руку, как мальчик тут же отдал мне древко и отбежал в сторону. Когда дети делают то, что нельзя делать, они прекрасно понимают, что делают то, что делать нельзя. В детстве и я был таким же, да еще и покруче. Совок оказался в библиотеке, маленькой комнате, где пожилые люди собирались для изучения Торы. Збигнев поучал:

– Держи свои принадлежности в кладовке. Дети оттуда, как правило, ничего не уносят. – Все это происходило среди беседующих людей. В основном это были нарядные женщины. Мужчины молились в молитвенном зале, который у них назывался мэйн шул. Дети бегали в разные стороны, кричали, резвились, и никто не делал им замечаний. В кухне на длинной кухонной стойке стояла банка с кофе, бумажные стаканы, бумажные тарелки с печеньем и чипсами. Во время короткого перерыва, когда молитву можно прервать, сюда приходят мужчины и пьют кофе. Здесь же и курят. В субботу евреям нельзя зажигать огонь, поэтому в субботу на подставке кухонной раковины я зажигаю свечу, от которой курильщики прикуривают сигареты. В основном это мужчины. Но и некоторые женщины приходят на кухню покурить. Мы со Збигневым тоже закурили. В кухню вошел солидный седеющий мужчина, поздоровался, спросил Збигнева, указывая на меня:

– Это новый Збигнев? – Збигнев ухмыльнулся:

– Да. Теперь он будет Збигневым. Только его зовут иначе: Антони. – Мужчина с улыбкой протянул мне руку, Збигнев мне пояснил:

– Акива, заведует библиотекой и всеми священными книгами. – Акива сообщил пониженным голосом:

– В мужской уборной вода заливает пол. – Збигнев, а за ним и я, направились туда. Вода вытекала из средней кабины и растекалась по всему полу. Здесь уже стоял президент синагоги Шали. Збигнев нагнулся над унитазом и завернул вентиль водопроводной трубы. Течь прекратилась. Он обратился к Шали:

– В понедельник надо сказать Хае, чтобы вызвала водопроводчика. – Я присел перед вентилем, потрогал снизу трубу, с нее еще капала вода. Я сказал Збигневу:

– Надо прокладку сменить, или сам вентиль. Я это могу сам.

– У тебя есть инструменты? – спросил Збигнев.

– Кое-какие. – Тут кто-то сказал, что в женской уборной тоже течет труба. Президент Шали поинтересовался:

– Антони, вы знаете водопроводное дело?

– Я работал в авторемонтной мастерской. – Это не только значилось в моих документах, но действительно было правдой. Покинув Аргентину, я приехал в Цинцинатти, и чтобы чем-то заняться, поступил в технический колледж, где взял курс прикладной механики. После этого я год проработал на автозаправочной станции, при которой была ремонтная мастерская.

По дороге домой я зашел в строительный магазин, купил зажим для нарезки стальных труб, разводной ключ, вентиль с подходящим коленом, прокладки разных диаметров. Когда в своем доме я поднимался по лестнице, на втором этаже приоткрылась дверь крайней квартиры, выглянула Роза. Я приостановился.

– Сегодня по телевизору матч, Джаентс, – сообщила она. – Хочешь посмотреть?

– Хочу.

– Начало в восемь.

– Раньше половины девятого я не могу уйти с работы.

– Раньше десяти матч не кончится. Так что успеешь до финала.

– Приду. Спасибо. – Мы говорили вполголоса.

– И как на новой работе? – спросила она. Тут наверху хлопнула чья-то дверь, и Роза поспешно скрылась в своей квартире, беззвучно притворив дверь. Роза, крашеная блондинка – моя теперешняя женщина. По вечерам я прихожу к ней смотреть телевизор. У меня нет своего телевизора. Иногда я остаюсь у нее на всю ночь. Она соблюдает все меры предосторожности, чтобы никто не знал об этих встречах. Однако, я уверен, что весь дом знает о наших постельных отношениях. До вечерней молитвы было далеко, и я на сабвее поехал на пляж Брайтон Бич, где теперь обычно провожу свободное время.

Спустившись на пляж, я разделся, свернул одежду в узел и пошел вдоль прибоя к своему привычному месту. Обычно в августе песок уже не накаляется от солнца и не обжигает ступни. Народу на пляже было много. Дойдя до пляжного кафе, я развернул свой узел, раскрыл роман Потока и растянулся на теплом песке. Чтение на пляже быстро утомляет, и я вскоре задремал, уткнувшись носом в раскрытую книгу. Солнце припекало спину и бедра. Почувствовав на лице капли пота, я потряс головой и вскочил на ноги. И тут я встретился глазами с молодой женщиной. Она медленно шла по направлению ко мне. Я сразу узнал ее. Глория. Делая вид, что я никак не реагирую на ее взгляд, я с рассеянным видом направился к воде. Перейдя прибойные волны, я нырнул и поплыл кролем. Повернув голову к берегу, я пытался увидеть Глорию, но вдоль берега толпилось много людей в разноцветных купальных костюмах, и я так и не разглядел ее. Тут на своей вышке поднялся спасатель и засвистел мне в свисток. Я повернул к берегу. Прохладная вода освежила. До сих пор во мне жили опасения встретить или просто увидеть кого-то из той, другой жизни. И только теперь мне стало ясно, что прошли годы, и меня уже давно никто не ищет, опасных для меня людей нет уже в живых, а я обрел другое лицо. Правда, у меня сохранился прежний голос и еще фигура осталась прежней, по ней, вероятно, Глория меня и узнала. Но стоит ей посмотреть мне в лицо, как мы станем не знакомы. Теперь я другой, новый. Когда я вышел из воды, ко мне обратился черный мальчик:

– Вы спасатель? – На мне были красные плавки, почти такие же как у спасателей, только немного ярче.

– Нет, – ответил я. – Я просто снял плавки с одного спасателя и надел на себя. – Мальчик рассмеялся. Все спасатели на вышках были стройными блондинами. Идентичных фигур много. По фигуре узнать трудно. Когда я наклонился, доставая сигареты из кармана рубашки, боковым зрением я снова увидел Глорию. Она была в пестром бикини. Закурив сигарету, я выпрямился, встретился с ней глазами. Она остановилась, глядя мне в лицо и, конечно же, не узнавая.

– Скажите пожалуйста, вода сегодня теплая? – Банальный вопрос для начала знакомства. Голос ее не изменился, как и мой, очевидно. И я ответил своим голосом:

– Теплая. Сегодня прилив. – Продолжая смотреть мне в лицо, она сказала:

– Вы очень похожи на одного человека, которого я раньше хорошо знала.

– У него тоже были два глаза? – спросил я шутливо.

– И такого же цвета, – сказал она серьезно. – И с таким же голосом.

– И с таким же именем, вероятно? – спросил я тем же шутливым тоном. Она молча продолжала напряженно смотреть мне в лицо, и по ее взгляду я понял, что она не узнает меня. Чувство облегчения, которое я почувствовал, плывя к берегу, не покидало меня. Я свободен. Передо мной стояла женщина, моя ровесница, которую я когда-то любил и которая меня не узнавала. Хотелось играть, как обычно играют с женщинами. Я спросил:

– Это был ваш бойфренд?

– Да.

– Вы его любили?

– Да.

– Двойников на свете не бывает. Это выдумки писателей. Но если вы приняли меня за вашего бойфренда, давайте уж познакомимся. Мое имя Антони. Ваше имя? – Она протянула мне руку:

– Глория. – Мы пожали руки, и ее лицо дрогнуло. Говорят, что слепые узнают людей по прикосновению. Глория не была слепой. Что ж, прикосновения некоторых людей могут быть тоже идентичными. Она спросила:

– Вам ничего не говорит мое имя?

– У меня было две, даже три знакомых Глории, но они не были моими девушками. – Я протянул ей пачку, она взяла сигарету, прикурила от моей зажигалки. Некоторое время мы молча курили, глядя на подростков, резвящихся на песке.

– Хотите искупаться? – предложил я.

– Сперва я хочу зайти в кафе чего-нибудь попить.

– Пойдемте вместе. – Она хотела надеть платье, но я сказал, что в пляжном кафе все сидят в купальных костюмах. Мне не хотелось надевать шорты на мокрые плавки, и я прихватил на руку рубашку, в карманах которой были ключи и деньги. В кафе я заказал жареных креветок и кока-колу. Глория от креветок отказалась, сказав что она на диете, и пила только кока-колу. Возможно, она действительно была на диете. Конечно, она была не такой как двенадцать лет назад, но для женщины ее возраста она хорошо сохранила фигуру. Выйдя снова на пляж, мы сразу направились к воде. У меня всегда была привычка не входить, а вбегать в воду. Когда я вынырнул, то увидел, что Глория следует за мной. Она и раньше хорошо плавала. Достигнув линии, за которую спасатели запрещают заплывать, мы поплыли вдоль берега, я впереди, она в нескольких футах сзади. Резко развернувшись, я подплыл к ней, коснулся ее руки. Еще одно прикосновение, по которому слепые могут узнавать людей. И тут я увидел в глазах Глории страх. Всего на одно мгновение. Она тотчас улыбнулась.

– Вода действительно теплая, – сказала она, развернулась, поплыла в противоположную сторону. Я последовал за ней. Повернув ко мне голову, она сказала: – Не следует далеко отплывать от спасателя. Свои вещи я оставляю на пляже рядом со спасательной вышкой, это протекция от пляжных воришек. Но какой-нибудь черный подросток может унести сумку, если спасатель зазевается. – Выйдя из воды, мы некоторое время прогуливались по прибою, чтобы солнце высушило купальные костюмы. Глория все же была хороша собой. Не зря я так увлекся ею двенадцать лет назад. Хотелось спросить, замужем ли она. Но это было бестактно. Ведь если она ответит «нет», следующим вопросом автоматически было бы: а не переспать ли нам? Для первой встречи это не совсем прилично. Мы банально разговаривали. На вопрос, работает ли она, она ответила, что работает программистом в страховой компании. Я сообщил, что работаю смотрителем при еврейском клубе. Это было правдой, потому что, как я уже усвоил, синагога это еврейский клуб для собраний по любому поводу. Я проводил Глорию до дешевого открытого паркинга, где у нее была запаркована машина, новый «фольксваген». На прощание я все же сделал ей неприличное предложение: – Давайте вечером съездим в какой-нибудь приличный ресторан. – Если расшифровать всем известный код этой фразы, то получится: «давай переспим». Конечно, я хотел с ней переспать, но так же было интересно, что она ответит. Двенадцать лет назад она, конечно бы, отказала незнакомому мужчине. Но ее ответ был уклончивым: – Сегодняшний вечер у меня занят.

– Тогда завтра, – тотчас предложил я.

– Всю эту неделю я буду занята.

– Тогда на следующей неделе. Это будет двадцатого августа.

– Лучше двадцать первого.

– Двадцать первого. И где мы встретимся?

– У вас есть машина?

– Да.

– Я буду ждать вас у цветочного магазина в Боро Холл. Вы знаете это место?

– Знаю. Во сколько?

– В семь вечера.

– Какой номер вашего телефона?

– Зачем вам телефон? Мы и так уже обо всем договорились.

– Глория, а вы не забудете?

– Постараюсь не забыть. – Поскольку неприличное предложение было сделано, и было получено согласие, я спросил:

– Глория, вы замужем?

– Нет. А вы женаты?

– Как и вы, предпочитаю свободу. – Мы попрощались, и она уехала.

В синагогу я пришел до окончания молитвы. Знаете, как евреи молятся? Похоже, как и в католических церквях, только когда они читают тексты хором, у них получается более слаженно. И еще они наклоняются при каждой фразе. Кому трудно наклоняться, те просто кивают головой, как бы соглашаясь со священным текстом. Эти наклоны и кивки у них иногда переходят в привычку. Я видел, как некоторые парни, даже флиртуя с девушками, раскачиваются взад и вперед, кивая головой. Мне объяснили, что наклоняясь они физически помогают проникновению святого текста в душу. Этому их учат с детства. Я прошел в спортивный зал еще раз осмотреть картины Збигнева. Он не стал пририсовывать набедренную повязку Давиду, как обещал это раввину. Он просто вырезал из бумаги эту повязку, разрисовал ее под цвет леопардовой шкуры и наклеил на яйца Давиду с тем, чтобы отклеить ее после выставки. Когда я подошел к картине, то увидел, что леопардовая повязка отклеена от своего места и наклеена на голову Давида. Член и яйца Давида были на виду. Конечно, это проделали мальчики, с поведением которых я уже был знаком. Религиозные евреи избегают изображений голых и даже полуголых людей, и конечно же, мальчики всю субботу изучали картины Збигнева и трогали их пальцами пока не обнаружили, что повязка не нарисована на холсте, а наклеена. В конце последней субботней молитвы все прихожане синагоги собираются в мейн шуле. Пользуясь тем, что в спортивном зале никого не было, я отклеил с головы злосчастного Давида бумажную повязку и наклеил ее, как и надо, на член и яйца. Я понимаю этих развлекающихся мальчиков. В их возрасте я обязательно проделал бы то же самое. В кухне был беспорядок. Кухонная стойка была залита кофе, кока-колой, засыпана размоченным печеньем, на полу был мокрый мусор. В углу разбитая бутылка вина. Красная винная лужа начала подсыхать. Конечно, это работа детей, скучающих во время шабеса. А еще на стойке стояли пластиковые стаканы с кофейной кашей. Дети сыпали в стаканы почти до краев кофе, затем заливали его молоком и вином. Это они так играли в кухонную готовку. В кофейных банках кофе был залит не то вином, не то кока-колой. Пришлось эти банки выбросить. В кухню пришел заведующий кухней Ицхак, посетовал на детей, грустно посмотрел в мусорный бак на банки испорченного кофе, но тут пришла его раздраженная жена Руфь с двумя детьми и потребовала, чтобы Ицхак немедленно шел домой. Когда они уходили, Руфь с любезной улыбкой заранее поблагодарила меня за уборку и заверила меня, что ее дети в отличие от остальных детей в кухне не безобразничают. Я смахнул со стойки мокрые бумажные тарелки и стаканы, протер стойку мокрым кухонным полотенцем, подмел пол и вымыл его шваброй. Как и советовал Збигнев, швабру я вымыл в кухонной раковине, поскольку в кухне никого не было. Когда все евреи разошлись по домам, я приступил к уборке мэйн шула. Как мне объяснил Збигнев, первые ряды скамеек были абонированы богатыми людьми. Это стоило дороже. На задних рядах сидели бедные люди: задние сиденья дешевле. Как и в христианских церквях перед каждым сиденьем был ящик для священных книг. В первых рядах все ящики были пусты: богатые евреи хорошо воспитаны и по окончании молитвы уносят священные книги в коридор, где ставят их на полки. В задних рядах почти все ящики были забиты книгами. Кроме того, в этих ящиках было много мусора: бумажные салфетки, записки, скомканные брошюры, обертки от конфет, обсосанные леденцы. Вот тут я начал понимать, какой вред приносят бедные люди. Если они читают в метро газеты и журналы, то по прочтении они бросают их иногда в урну, но чаще на землю. Они едят на улице хот-доги, чипсы, дешевое печенье, и обертки бросают на землю. Бедные люди не пользуются носовыми платками и бросают на землю использованные бумажные салфетки. Дети бедных людей, как правило, постоянно что-нибудь едят или сосут: чипсы, леденцы, жевательные резинки и бросают на землю обертки, палочки от леденцов и мороженого, выплевывают жевательные резинки, которые липнут к подошвам прохожих. Богатые люди читают газеты на работе или дома, не едят на улице хот-доги и чипсы. Богатые люди не разрешают детям есть чипсы, дешевое печенье и леденцы, не разрешают покупать жевательную резинку и вообще не разрешают детям есть на улице. Богатым людям просто нечем мусорить. Почти весь мусор, который вы видите на улице, делают бедные люди. Поэтому все мусорщики, которые по утрам убирают на улицах мусор, и все уборщики, которые убирают общественные помещения, не любят бедных людей. К сожалению, бедных людей намного больше, чем богатых, поэтому так много мусора. В моей синагоге три уборных. Мужская и женская на первом этаже, и одна женская на втором этаже. Всего восемь унитазов. И еще три писсуара в мужской уборной, которые они тоже называют унитазами. Очевидно, французское слово писсуар в Нью-Йорке не принято. Два унитаза из восьми оказались обосраны, так что пришлось их мыть за два слива, как учил меня Збигнев. На мытье уборных ушло полчаса. Еще два часа ушло на уборку всей синагоги, где шваброй, а где пылесосом. Работа не сложная. Еще раз проверив все помещения, я запер синагогу на ключ, – президент Шали выдал мне минимальный набор ключей.

В этот вечер я пришел к Розе с жестяной коробкой датского печенья, которое она любила, но сама не покупала, поскольку считала себя на диете. Роза встретила меня в голубом широком халате, который называла пеньюаром. Джайентс только что забили гол, и я сразу подсел к телевизору. Вечер был душный, игроки выдохлись, игра шла в замедленном темпе. Джайентс выиграли с перевесом всего в одно очко. Во время традиционного чая Роза жаловалась на непостоянство своей дочери, которая жила в Бостоне, бросила колледж, рано вышла замуж и теперь работает с мужем в местном зоопарке, лечит хищников. Сама Роза развелась со вторым мужем пять лет назад и работает в больнице высококвалифицированной медсестрой, поскольку тоже бросила колледж, не доучившись до врача. Держа в одной руке чашку, я завел другую руку Розе под халат, слегка захватил пальцами бедро. А Роза продолжала говорить о дочери, которой пришлось делать укол черной пантере. Чтобы сделать пантере укол, надо загнать ее в маленькую клетку, затем набросить на нее сеть и еще затянуть ремнями. Для этого нужны еще два работника. Причем заманивать ее в маленькую клетку мясом нельзя. А кусок мяса должен дать пантере сам ветеринар уже после укола, чтобы задобрить ее. Тем не менее пантера помнит об уколе гораздо лучше, чем о съеденном мясе, так что ненависть хищников к ветеринарам остается надолго. Я повел рукой по упругому женскому бедру. Кожа не гладкая, в пупырышках. А Роза уже говорила о том, как она поступала на работу. Врачей было достаточно, а вот медсестер не хватало. Поэтому у нее был большой выбор. Второго мужа она не любила, а вышла замуж, чтобы не быть одинокой. Это она специально много рассказывала о себе, – хотела вызвать на откровенность. Мужская откровенность дает женщине надежду на продолжительную связь, а может быть и на серьезную связь. Зачем обнадеживать? Я довел руку до ее паха. Здесь кожа была уже гладкой, без пупырышков. Кружевные трусики. Вероятно, розовые. В прошлый раз были черные. И тут вспомнилась встреча с Глорией. Оказывается, все эти двенадцать лет я помнил о ней. Не думал, но помнил. Роза отодвинулась от меня, отвела мою руку с бедра, запахнула полы халата. Я налил в рюмки бренди, мы закурили. Некоторое время мы смотрели телевизионную серию мыльной оперы. Все актеры играли одинаково. Вероятно, режиссер показывал им, как нужно играть, и они копировали режиссера. Роза сказала, что все сериалы глупые, но смотреть их приятно, потому что они отвлекают от серьезных проблем. Как и все женщины, Роза полагала, что у нее серьезные проблемы. В этот раз я остался у нее на ночь. Лежа с ней в постели, я снова вспомнил свою встречу с Глорией и перебрал в памяти наш разговор.

Утром, как обычно, Роза долго прислушивалась у входной двери, нет ли кого на лестнице, и убедившись, что никого нет, выпустила меня. Поднявшись этажом выше в свою квартиру, я сварил себе кофе и открыл один из своих тайников. На кухонном столе я вытряхнул из жестяного школьного пенала драгоценности: цепочки высокопробного золота, кольца с хорошими камнями, кулоны, серьги, запонки. Я отобрал кольцо с изумрудом и положил в карман. Остальное убрал на место. У меня есть и другие сбережения, например, хорошие акции, но они в других местах. Драгоценности удобны тем, что их всегда и везде легко реализовать. А знаете, кто научил меня вкладывать в них деньги? Сама Жаклин Кеннеди.

1961 год. Я должен был отвезти Жаклин на модную выставку в Джорджтаун. Она там встретила много своих знакомых, и я прождал ее в машине более часа. На обратном пути к Белому дому я спросил у нее, какие акции теперь самые надежные, и она ответила, что может спросить у сведущих людей. А потом она улыбнулась и сказала:

– Уильям, а знаете, какой самый надежный способ сбережения денег?

– Какой же? – спросил я.

– Покупать драгоценности, – и она продолжала улыбаться, так что было непонятно, шутит ли она, или говорит серьезно, и тут же пояснила: – Любые акции могут погореть. Может случиться депрессия, рецессия, мировая война. Банки могут лопнуть. Даже в благополучные финансовые периоды инфляция не прекращается. Так что и сами деньги не надежны. А драгоценности всегда в цене. Например, бриллианты. На них не действуют ни инфляция, ни экономические спады, ни войны, они не горят, так что им и пожары не страшны. – С этого дня я стал иногда покупать драгоценности, лишь только появлялись лишние деньги.

С утра в синагоге оказалось много народу. В спортивном зале подростки, которых я уже знал, бросали мяч в баскетбольную сетку. Главный ребе в своем кабинете принимал каких-то подозрительных людей. Некоторые из них были хасидами судя по их одежде: меховые шапки, штаны до икр, белые чулки. Но некоторые вообще не были похожи на евреев, хотя на головах у них были ермолки. Все они с какими-то документами в руках выстроились в очередь к кабинету Раби. Из кабинета вышел очередной клиент с официальной бумагой, на которой было много печатей и фотография клиента, и сразу же в кабинет вошел следующий очередной клиент. Рядом с кабинетом Раби был офис, в котором сидела секретарь Хая. Поздоровавшись, я объявил Хае, что буду заменять вентиль в женской уборной. Хая с улыбкой сказала, что ей уборная не нужна, а женщин в синагоге сегодня нет, так что женская уборная в моем распоряжении. В коридоре я вынул из мешка свои инструменты, которые купил вчера. Тут в синагогу вошли еще двое, мужчина и женщина. Вид у них был грязный. Мужчина был седобородый, в черном костюме и шляпе, какие обычно носят евреи ортодоксы, только все это было на нем мешковато и засалено. Женщина тоже была одета как ортодоксянка: черный платок, повязанный до бровей, мешковатое черное платье. На чулке была дырка. Они подошли к очереди, что-то спросили у одного из клиентов на иврит. Седобородый мужчина заинтересовался моими инструментами, взял в руки новенький разводной ключ. А я стоял и смотрел на него. Он сказал:

– Мне нужно подкрутить кран в кухне. Я сегодня же это принесу.

– А мне разводка нужна сейчас, – сказал я, глядя в его бледное безликое лицо. – Мужчина положил разводку, сказал: – Раби сейчас занят. У вас есть секретарь? – Я указал, на офис, мужчина пошел в офис, а его женщина была уже там. Тут ко мне подошел один из клиентов, спросил пониженным голосом: – У вас есть бачок с кофе? Мы стоим в очереди уже два часа. Некоторые хотят кофе.

– Сейчас выясню, – сказал я и вошел в офис. Седобородый мужчина стоял перед Хаей, а женщина в дырявых чулках уже уселась на стул сбоку письменного стола, на котором были в беспорядке разложены какие-то бумаги, списки, чеки, справки. Хая говорила: – По этому вопросу мы не контактируем с другими синагогами. – Мне захотелось выставить вон этих двоих, но Хая говорила с ними вежливо. Женщина попросила разрешения позвонить и, не дожидаясь ответа, сняла трубку, стала набирать номер. Мужчина спросил: – Вы не знаете, как звать ребе из Бейсвотера? – Хая повернулась к угловой полке достать справочник, и в этот момент женщина, не отнимая от уха трубку, как бы машинально, взяла со стола один из чеков, мельком осмотрела. Я тут же взял у нее из руки чек, положил на место. Хая это увидела, сказал женщине: – Пожалуйста, ничего не трогайте, а то у меня на столе и так беспорядок. – А я стоял и смотрел попеременно на мужчину и женщину. Наконец, записав имя и телефон ребе из Бейсвотера, странная пара покинула офис, Хая сказала мне: – Спасибо, – а я вышел в коридор посмотреть, не прихватил ли седобородый что-либо из моих инструментов. Я спросил Хаю, знает ли она этих двух людей. Она сказала, что не знает, и подумав немного и найдя точное определение, пояснила: – Это профессиональные нищие. – Я сообщил о просьбе клиента относительно кофе. Хая пониженным тоном сказала:

– Это очередь людей, нуждающихся в деньгах. Во всяком случае они имеют документы, подтверждающие, что они нуждаются. Раби проверяет эти документы и на их основе выдает им сертификаты, по которым они могут получить чеки. Это дополнительная нагрузка нашей синагоге от Бруклинской общины. Они получают свои сертификаты и – до свидания. Ничем больше мы им не обязаны. А кофе, который ты выставляешь по субботам в кухне, предназначается только для наших прихожан, и покупает этот кофе сам Ицхак на его собственные деньги. – Я вышел в коридор, и объявил клиенту, что кофе у нас нет. Другой клиент недовольным голосом сказал: – Мы уже были в других таких местах, так там, если есть очередь, обязательно бывает бачок с кофе и какое-нибудь печенье. Это же не так дорого стоит. А здесь все плохо устроено, и нет комнаты ожидания, все стоят в коридоре. – Я объяснил ему, что наша синагога в отличие от других бедная, и кофе мы покупаем на свои собственные деньги, а не на казенные. Когда я в женской уборной менял вентиль и проржавевшее колено, несколько человек, в том числе президент Шали, наблюдали за моей работой, давая ненужные советы. По воскресеньям они не работали, и им просто нечего было делать. Окончив работу, я включил общий кран, слил воду в унитаз. Трубы уже не текли. Шали сказал мне – спасибо. Я убрал грязь и старый вентиль со старым коленом. Пришла Хая, сама еще раз слила воду в унитазе, проверяя мою работу, и тоже сказала – спасибо. С этого момента они стали смотреть на меня с некоторым почтением. Очевидно, у них никогда не было уборщика, знающего водопроводное дело. Теперь моя новая профессия – уборщик, по официальным документам – смотритель, которого наниматели высоко ценят. И, как и все люди моей профессии, я не люблю бедных людей.

Глава 2. Евреи, их заботы, радости и печали

Прямо из синагоги я поехал на метро в Манхэттен. В метро ехать удобно: можно почитать и подремать. В машине не подремлешь. Я вышел на Сорок второй стрит и направился прямо к Сорок шестой, где на углу была светящаяся аргоновая вывеска: «Коган», а под ней на эмалированной панели официальная надпись: «Здесь покупают золото». Таких ювелирных лавочек в Манхэттене много, и владельцы их в основном евреи, что оправдывает всем известную поговорку: – не все евреи ювелиры, но все ювелиры евреи. Я вошел, звякнул колокольчик, соединенный пружиной с дверью. Здесь уже был один клиент – модно одетый негр лет двадцати. Хозяин лавочки, бледнолицый брюнет в черной ермолке, за пуленепробиваемым стеклом, установленным над прилавком, осматривал золотую цепочку с кулоном. Молодой негр искоса тревожно посмотрел на меня и снова выжидающе уставился на хозяина, а тот положил цепочку с кулоном на весы, что-то подсчитал на счетчике кассы и сказал: – сто семьдесят восемь долларов. – Негр сказал: – Окей, – и еще раз тревожно взглянул на меня. Безусловно этот негр снял цепочку с какой-нибудь женщины, пригрозив ей ножом на лестнице многоквартирного неохраняемого дома. Если обыскать его сейчас, ножа при нем не окажется. Если спросить его, где он взял эту цепочку, он ответит, что это подарок его покойной бабушки. Хозяин лавочки выставлять ворованную цепочку на продажу не будет, а срочно сдаст ее в такое место, где ее перельют на другое ювелирное изделие. Когда хозяин стал отсчитывать деньги, негр снова тревожно посмотрел на меня, а я, не сводя с него глаз, сунул руку в карман. Молодой негр не знал, что у меня в кармане, – пистолет, или полицейская эмблема, а может быть я просто так по привычке сунул руку в карман. Не пересчитывая деньги, негр сунул их в задний карман джинсов и поспешно вышел из лавочки, при этом стукнувшись плечом о косяк двери. А я вынул из кармана кольцо с изумрудом, положил на прилавок через прорезь в пуленепробиваемом стекле. Хозяин надел бинокулярные очки, осмотрел кольцо, сказал:

– Мы не принимаем золото, как ювелирные изделия, так же как и камни. Мы покупаем золото и камни как материал для ювелирной работы. Чтобы определить вес камня, необходимо вынуть его из оправы. – Я спросил:

– Вы не можете сказать, где ближайший магазин, в котором принимают сами изделия?

– На Сорок седьмой стрит. Но там вам дадут не дороже, чем за сам материал. – Я знал, что такое Сорок седьмая стрит: роскошные магазины, полированный мрамор, продавцы в смокингах, продавщицы с видом кинозвезд, повсюду ослепительное сверкание бриллиантов. А хозяин убогой лавочки смотрел на меня грустными семитскими глазами. Я сказал:

– У вас достаточно опыта, чтобы определить на глаз вес камня. Не можете ли вы в виде исключения назначить приблизительную цену? – Хозяин положил кольцо на весы, что-то подсчитал и через лупу еще раз осмотрел кольцо. – Камень с рубиновыми прожилками, – сказал он. – Хотя на глаз их не видно, тем не менее это снижает его стоимость.

– И какова стоимость кольца по вашему? – спросил я. Продолжая рассматривать кольцо, хозяин сказал:

– Оправа камня устарела. Теперь таких не делают. Даже если не переливать само кольцо, оправу следует доплавить. – Хозяин врал. Я помню, как покупал это кольцо с фирменным знаком. Кольцо стоило более трех тысяч. При продаже оно теряет вдвое, а то и втрое. Я сказал:

– Я купил его десять лет назад как фирменное и никогда его не носил. Его можно без переделки выставить на продажу в любом ювелирном магазине, даже на Сорок седьмой. Хозяин спросил:

– У вас сохранился фирменный знак?

– Нет. – По легкомыслию я выбрасывал чеки и фирменные знаки. Теперь хозяин имел полное право снизить цену. Однако, хозяин оказался порядочным. Большинство евреев соблюдает коммерческую честность, охраняя таким образом свой престиж. За кольцо хозяин дал мне тысячу восемьсот долларов, и мы расстались довольные друг другом.

На метро я доехал до Сохо, где среди множества картинных галерей была галерея, в которой были выставлены картины Збигнева. Их было четыре, три пейзажа и одна на библейскую тему: моление Христа о чаше. Перед прибытием в Иерусалим Христос хорошо знал, что там его ждет: предательство, арест, издевательства, побои и, наконец, распятие. И Он просит Бога: – Не дай мне испить эту чашу, – на что Бог ответил: – Не хуя. Вот тебе чаша, и ты изопьешь ее. – Збигнев изобразил Христа распростертым на земле с поднятым умоляющим лицом. А перед ним была протянутая рука с чашей. Конечно, такую картину выставлять в синагоге нельзя. Даже при упоминании имени Христа евреев коробит. Но почему? Ведь он был рожден еврейкой. Значит, по еврейскому закону он был законным евреем. Самый великий человек на свете был евреем, и все евреи должны этим гордиться. А вместо этого они его ненавидят вот уже почти две тысячи лет. Надо это у кого-нибудь выяснить.

Президент Шали объявил мне, что на следующий день будет обрезание. Евреи обрезают мальчиков на восьмой день после рождения. Я никогда не видел как обрезают детей, и это меня заинтересовало. Заведующий кухней Ицхак сказал, что сразу после обрезания в спортивном зале будет завтрак для родственников и приглашенных гостей, и надо будет расставить столы и стулья в семь утра. В синагогу я пришел на рассвете, расставил столы, поставил кипятильник для кофе. Ицхак и молодой еврей Эйб, отец обрезаемого ребенка привезли на своих машинах продукты к завтраку и с помощью двух женщин стали на кухне готовить. В семь часов, ко второй молитве стали собираться гости. По поручению Шали я поставил дополнительный столик на подиум в мэин-шуле. К восьми часам вестибюль заполнился народом. Как и в субботу, мужчины были в черных костюмах и шляпах, а женщины так и пестрели в ярких нарядных платьях. Привезли виновника торжества, грудного ребенка, обложенного белоснежными подушками с голубой отделкой. Приехал незнакомый раввин, который должен был совершать обряд обрезания. К моему разочарованию, весь подиум был заполнен раввинами в черных шляпах, так что близко невозможно было подойти. Да и весь мэин шул был переполнен. После общей молитвы Эйб внес на подушке своего спящего сына, прошел среди расступающихся перед ним людей к подиуму, так что ребенка из-за черных шляп мне уже не было видно. На балконе, предназначенном только для женщин, тоже была толпа. Нарядные женщины вытягивали головы, чтобы видеть происходящее на подиуме. Последовала еще одна молитва. Больше не пытаясь пробраться вперед, я стоял у окна среди молящихся мужчин. Все притихли, обряд начался. Я в два приема взобрался на подоконник и встал во весь рост, и все равно ребенка не было видно: мешали склонившиеся над ним мужчины. Мне было видно только лицо Эйба, отца ребенка. Несколько подростков, следуя моему примеру, тоже стали залазить на подоконники. Поскольку они были ниже меня ростом, им приходилось подсаживать и подтягивать друг друга. На них тут же зашикали. В наступившей тишине послышался детский плач. Грудной ребенок беспомощен. Плач грудного ребенка это просьба о помощи или защите. Но вот плач усилился. Так дети плачут от боли. Через короткое время плач от боли сменился отрывистыми истошными криками. Это уже были крики ужаса. Ребенок интуитивно понял, что теперь его уже никто не защитит от того, что с ним делают. Ребенка мне по-прежнему не было видно, но я видел лицо его молодого отца Эйба. Оно было застывшим и бледным как гипс. После еще одной молитвы Эйб вынес ребенка из мейн-шула, и я последовал за ним в толпе гостей, поздравляющих Эйба. Ребенок спал. Очевидно ему дали снотворное, утоляющее боль. В спортивном зале начался завтрак, сопровождающийся молитвами и торжественными речами, сводящимися к тому, что с этого момента еще один еврей мужского пола вошел в еврейский мир. Девочкам обрезание не делают, хотя я слышал, что в каких-то африканских племенах подобные обряды совершаются и над девочками. К завтраку были поданы красная копченая рыба, омлеты, бублики, творог, кофе. Было много хорошего вина. Гостей обслуживали волонтеры подростки, уже знакомые мне прихожане синагоги. Они разносили на подносах блюда, стаканы с кофе. В уме я подсчитал, во сколько обошелся Эйбу заказанный завтрак и само обрезание. Получилась крупная сумма, учитывая скромный заработок Эйба. Он работал продавцом в кошерном магазине, выплачивал ипотеку за маленький старый дом, и содержал жену и годовалую дочь. Теперь у него уже двое детей. На моем счету он числился в разряде бедных людей. Не так уж и дешево обходятся евреям их религиозные обряды. Я завтракал с волонтерами подростками на кухне. Все они учились в местной ешиве и за завтраком делились школьными сплетнями. Как выяснилось из их разговора, один из них, очевидно самый способный, собирался на следующий год получить высокую степень по шкале религиозного образования, которая давала право преподавать в младших классах ешивы. Звали его Иони. Товарищи подшучивали над ним, явно завидуя. Я обратился к нему:

– Иони, объясни мне одну вещь. Почему евреи не изучают Евангелие наравне с Торой? Все евреи гордятся тем, что Эйнштейн и Фрейд были евреями, так же как немцы гордятся тем, что Бетховен был немцем, а британцы гордятся тем, что Шекспир был англичанином. Самым великим и знаменитым человеком был Иисус Христос. Почему же евреи им не гордятся? – Все подростки посмотрели на меня, а потом на Иони. А тот сказал:

– Во первых, не существует исторической документации ни о рождении Христа, ни о его смерти, ни вообще о его существовании, хотя в то время уже была развита наука история. Сохранились записи римских, греческих, египетских, иудейских историков. Христианское движение в них упоминается только как временный раскол в иудейской религии. А христианское движение в Римской империи является переходом из язычества к единобожию под влиянием учения Торы. О самом Христе древние историки не упоминают. – Я напомнил:

– Об Адаме и Еве тоже нет исторических документов, однако ты в них веришь. – Все подростки улыбались. Иони тоже улыбнулся, сказал:

– Адам и Ева были первыми людьми, и они не были историками, так что некому было документировать. – И тут один из подростков с улыбкой обратился ко мне:

– Антони, как по вашему, кто был физиологическим отцом Иисуса Христа?

– А кто был физиологическим отцом Адама и Евы? – спросил я. Иони тут же ответил:

– У них не было физиологических родителей. Они не родились, они были созданы. Это описано в Торе. А Христос по Евангелию был рожден земной женщиной. – Я не нашелся чем возразить. Эти подростки явно издевались над моей религией, и хотя я вовсе не был религиозен, это меня задело. В кухню вошел Ицхак, сказал:

– Антони, все уже расходятся, надо очистить столы, а то здесь будет вечером собрание.

– Я это сделаю, – сказал я.

– Спасибо, Антони. У нас тут в кухне один кран течет. На прошлой неделе приходил водопроводчик, и я забыл ему сказать… – Я перебил его:

– Кран течет, я уже видел. Я это починю.

– Спасибо, Антони. Я вижу, у вас хорошие руки. – После завтрака в кухне почти не было мусора. Подростки волонтеры все убрали и даже подмели пол. Они сообразительные, особенно Иони. Я теперь знаю, что в ешиве их учат дискуссировать, задают каверзные вопросы по Торе и талмудам. Конечно, на вопрос, кто был физиологическим отцом Христа, я ответил глупо. Надо было сказать: та же самая персона, которая была матерью Адама и Евы. Вот тут бы я их и посадил с их талмудами. Хотя Иони нашел бы чем возразить. В спортивном зале на столах остались объедки, стаканы с недопитым кофе и кока-колой, мятые салфетки. Две женщины собирали в полиэтиленовые пакеты бублики и куски рыбы, нетронутые гостями. Одна из женщин, кажется, была тещей Эйба, другая имела вид нищей старухи. На ней был очень старый английский костюм с обтрепанными рукавами, шляпа, потерявшая цвет и форму, большие стоптанные сникерсы. Красные без ресниц веки и поджатый, кажется, без губ рот придавали ей патологически болезненный вид. Все это было отвратительно, хотя я и без того не люблю бедных, как и все люди моей профессии. Но это не была уличная нищенка. Я уже несколько раз видел ее, приходящей на молитву, и она, вероятно, числилась прихожанкой синагоги, а теща Эйба весьма дружески с ней говорила. Когда я начал заворачивать пластиковые скатерти с объедками и бросать их в мусорный бак, обе женщины, наконец, вышли. После кофе хотелось курить, и я вслед за женщинами вышел в вестибюль. Красноглазая старуха зашла в офис, вероятно, что-нибудь выпросить, а теща Эйба вышла на улицу и направилась к своей машине. Входная дверь была распахнута: следовало проветрить помещение. Я стоял в дверях, курил и рассматривал большую бронзовую доску, вделанную в стену вестибюля. Выгравированная надпись повествовала о том, что синагога эта построена на средства, пожертвованные миссис и мистером Кроцки в память об их сыне Давиде Кроцки, летчике вооруженных сил США погибшем во время Второй мировой войны при воздушном сражении с фашистскими военными силами. Некоторое время я размышлял перед бронзовой доской. Когда летчик погибает в воздушном бою, останков его не остается, и его родные и близкие лишены удовольствия поплакать на его могиле, поскольку могилы нет. Но если его родители богаты, они могут соорудить ему памятник в виде священного храма, который может заменить его могилу. Ко мне подошла красноглазая старуха с пакетом еды, которую она при мне собирала со столов после обрядного завтрака. От нее воняло мочой, грязной одеждой, грязным старческим телом. Она спросила, указывая на доску:

– Читаешь?

– Я читал это уже раньше, – сказал я, слегка отворачиваясь от вонючей старухи.

– Это я построила синагогу, – сказала она тонким старушечьим голосом. Я посмотрел в ее красные без ресниц глаза. Она дополнила: – Я и мой муж построили эту синагогу в память о нашем сыне. Это я – миссис Кроцки.

– Достойный памятник погибшему герою, – сказал я, изображая глубокое почтение.

– А ты – новый Збигнев? – спросила она.

– Да, я новый Збигнев. Зовут меня Антони. Приятно с вами познакомиться. – Она еще некоторое время смотрела на меня красными немигающими глазами, потом сказала: – Всего хорошего, – и вышла. Я прошел в офис. Хая была одна. Я спросил у нее, была ли это сама миссис Кроцки. Хая сказала что да, и все мне рассказала. Супруги Кроцки построили эту синагогу на месте старой одноэтажной. У них еще двое детей, которые живут в Манхэттене. Мистер Кроцки помер десять лет назад. Перед смертью он завещал жене, чтобы она никаких денег не давала детям, поскольку детей он уже обеспечил, а все свои деньги жертвовала синагогам и благотворительным организациям. Ее младший сын никогда ее не навещает, а дочь приезжает редко. Миссис Кроцки живет одна, прислугу не нанимает, ничего лишнего на себя не тратит. В прошлом году синагога поставила за ее счет новый кондиционер на крыше со всей современной автоматикой. Новые столы и стулья, которые я расставляю в спортивном зале, куплены тоже за ее счет.

Вечером я пошел к Розе. Мы смотрели по телевизору фильм с участием Ренолдса. Позже, когда мы лежали в постели, и удовлетворенная Роза лениво поглаживала мой член, я рассказал ей, что у меня в синагоге было обрезание.

– Мне это приходилось видеть, – сказала Роза.

– Где? – спросил я.

– У нас в больнице. Тогда всех обрезали, не только евреев и мусульман.

– Когда это «тогда»?

– В начале шестидесятых. Я была тогда на практике и ассистировала хирургу. Медики доказали, что это полезно, и все поверили. – В начале шестидесятых никакие новости, а тем более в медицине, меня не интересовали. Я тогда был в Аргентине и готовился к пластической операции и оформлению документов на другое имя, и обошлось это в девять тысяч. Теперь бы это стоило дороже: во первых инфляция, во вторых теперь всю документацию закладывают в компьютеры. Я спросил:

– А теперь больше не обрезают всех?

– Теперь в больницах не обрезают.

– Почему, если это полезно? – Роза не ответила, увидела, что я снова начал возбуждаться, уткнулась носом в мое плечо. Я настаивал: – Почему?

– Потому что нашли какие-то изменения в организме обрезанных мужчин, – ответила она лениво.

– Почему же у евреев и мусульман нет никаких изменений?

– Потому что они обрезаются тысячелетия, их организмы приспособились. – Я продолжал настаивать:

– Какие же были изменения у обрезанных людей, предки которых не обрезались?

– Не знаю. Младшему персоналу этого не говорили. Вероятно, какие-нибудь генетические изменения.

– Но если обрезание вредно, почему бы не запретить его мусульманам и евреям, хотя бы в Америке?

– Это опасно. – Роза начала раздражаться: – Я же сказала: они приспособились к этому за тысячелетия. Если они перестанут обрезаться, могут случиться еще худшие изменения. – Тут я вспомнил, как отвозил Джека в Форест Хиллс к доктору Джозефу Шубу.

1961 год. Июль. Это было после приезда из Вены, где Джек имел неприятную встречу с советским премьером Хрущевым по поводу Кубы и сепаратного мира с Германией. Да, через четыре дня после приезда Джона Кеннеди из Вены, а может быть и раньше. Нет, не раньше, потому что перед скандальным совещанием в Пентагоне наступило некоторое затишье, нет, не в политических дебатах, а в жизни самого Джека, не то чтобы совсем затишье, а просто после дневных митингов в Нью-Йорке вместо коктейлевых партий Джек пару вечеров оставался в номере гостиницы. Один. Это я точно знал, что один. И вид у него был мрачный. Я понимал: по четыре совещания в день, это не каждый выдержит, да еще при его здоровье и в его возрасте, ведь ему уже было за сорок. А ведь Жаклин оставалась в Вашингтоне. И Джек не воспользовался этим и не приводил к себе в номер девушек. Это было необычно. Хотя для меня это был короткий отдых: не нужно было следить за девушками, которых приглашал к себе Джек, а главное, за теми, кто мог следить за этими девушками, да еще и так, чтобы это было не заметно для тех, за кем я слежу. Именно в такой вечер Джек вызвал меня и сказал, что мы поедем в Форест Хиллс, и мне надо быть за рулем. Это тоже было необычно, потому что, когда Джек ехал куда-нибудь один, машину вел его шофер. Я ни о чем не спрашивал в ожидании когда Джек назовет точный адрес, а он все молчал. И только когда мы проезжали через Квинсборо бридж, Джек, наконец, назвал адрес и сказал, что мы едем к доктору урологу, фамилия которого Шуб. Джек часто ездил по докторам и даже бывал в больнице. Но если я и сопровождал его, машину всегда вел его шофер. Во время войны Джек служил на торпедном катере в районе Соломоновых островов, где японцы подорвали его катер, но он спас свою команду, за что был награжден медалью за героизм. При этом у него был поврежден позвоночник, и он так и не оправился от контузии, хотя регулярно лечился. Об этом писали все газеты. Правда, я слыхал, что боли в спине у него были еще с детства. Кеннеди – хилое семейство. Хотя внешне они поддерживают бодрый вид, занимаются спортом и много плавают в бассейнах. Когда я подвел машину к парадной с вывеской доктора, Джек велел мне ждать в машине, а сам направился в парадную. Он был там более получаса. Вернувшись и садясь в машину, он сказал:

– Уильям, теперь иди к нему ты. – Я никогда не задавал ему вопросов, но в этот раз я все же спросил:

– Зачем? – Усевшись на сиденье, Джек сказал:

– Уильям, вчера, когда я назначал посещение врача, я назначил его нам обоим. Все мужчины, как и я, регулярно проверяют простату. Для профилактики. Так принято. Когда доктор спросит, на что жалуешься, отвечай, что пришел проверить простату. Профилактически. Тебе придется заполнить анкету, а доктор заведет на тебя медицинскую карточку. И то, и другое забери у него вежливо, чтобы ничего о тебе там не оставалось. Денег не плати. Все оплачено.

Доктор Джозеф Шуб скорее походил на монголоида, чем на еврея. В еврейском музее, куда я сопровождал Джека во время его предвыборной кампании, я узнал, что в Китае существует большая еврейская община. На музейных фотографиях эти евреи ничуть не отличались от китайцев. Доктор Шуб был среднего роста, на полголовы ниже меня, довольно старый, лет под пятьдесят, в белом, как и положено, халате и белой ермолке. Был поздний час, это был сверхурочный прием, секретаря уже не было, и доктор сам за конторкой секретаря заполнил на меня анкету. Потом он провел меня в свой медицинский кабинет с лежаком для пациентов и всякой аппаратурой. Сидя на вертящемся табурете, он велел мне опустить штаны и ощупал мне хуй и яйца, спросил с интимно заискивающей улыбкой:

– У вас было обрезание? – Я помедлил, не сразу поняв вопроса, и ответил:

– Нет.

– Как же нет? У вас нет крайней плоти. – Я опять не понял, а когда догадался, сказал:

– У меня сексуальный опыт. У всех мужчин, которые ведут половую жизнь, крайняя плоть отходит и потом уже не возвращается назад. – Доктор с умудренной улыбкой ласково проговорил:

– Так не бывает. Мальчикам делают обрезание в грудном возрасте, поэтому они этого не помнят. Вы могли и не знать, что вы обрезаны. – Это начало меня раздражать, и я сказал:

– Но я же помню, что у меня в детстве, как и у всех мальчиков, была крайняя плоть, и она отошла, как только я начал половую жизнь. – Доктор сомнительно покачал головой и велел мне лечь боком на кожаный лежак. Надев резиновые перчатки, он засунул мне палец в жопу и долго там им вертел. Снимая перчатки, он пояснил:

– Под простатой проходит тазовая кость, поэтому простату можно прощупать только со стороны прямой кишки. Простата у вас в норме. Вы хорошо загорели. Вероятно, вы любите плавать?

– Да.

– Имейте ввиду: никогда не ссыте во время купания в холодной воде. Это ведет к воспалению мочеиспускательного канала, а также к заболеваниям простаты. – Потом он провел меня в свою медицинскую уборную и заставил поссать, наблюдая за струей мочи. Потом спросил:

– У вас моча никогда не бывает мутной?

– Нет. – Обстановка медицинского офиса располагала к тому, что надо врачу говорить правду, и на его вопрос: – Когда утром вы просыпаетесь, у вас хуй стоит? – я ответил: – Да.

– Значит, у вас все в порядке, – заключил Шуб и добавил: – Пока что.

Стены кабинета были увешаны большими анатомическими картами и схемами. Застегивая штаны, я подошел к изображению мужских половых органов в разрезе. Оказывается, хуй начинался далеко в теле, у самого мочевого пузыря. Я это видел в школе в учебнике анатомии, но с тех пор забыл, и теперь читал надписи к стрелкам, указывающим органы. Простата оказалась маленькой шишечкой внизу, в том месте, где хуй загибался, выходя наружу. И все мужчины так заботятся об этой шишечке, и вероятно, не зря заботятся. Когда доктор Шуб закончил записи в медицинской карточке, я потребовал все заполненные бумаги. Он посмотрел на меня искоса своими монголоидными глазами, спросил:

– И вы тоже хотите это взять себе?

– Да.

– Но у меня должна остаться запись о вашем состоянии, хотя бы для сравнения, если вы нанесете следующий визит.

– А зачем мне следующий визит? Вы же сказали, что у меня все в порядке.

Джек дожидался меня в машине с закрытыми глазами, и выражение его лица было мрачным и усталым. Он взял у меня анкеты, которые за меня заполнял Шуб, и сунул их в свой портфель. Садясь за руль, я сказал:

– Этот Шуб не очень серьезный врач.

– И как ты это заключил? – лениво спросил Джек. Ведя машину обратно в Манхэттен, я рассказал о разговоре с доктором по поводу обрезания. Тут я увидел в водительском зеркале, что Джек беззвучно смеется. Я сказал серьезно:

– Ну что это за доктор, который всю жизнь имеет дело с хуями и не может отличить обрезанного мужчину от необрезанного? – Продолжая улыбаться, Джек сказал:

– А вот мне он не задал такого вопроса, вероятно, безоговорочно решил, что я обрезан. – Я заключил:

– Он просто не посмел спросить. – Настроение Джека явно поднялось, и он стал объяснять:

– Дело в том, Уильям, что более половины работников медицины принадлежат нациям традиционно обрезаемым. Это не только евреи, но и мусульмане, а также некоторые другие восточные люди. Каждому человеку свойственно уважать и оправдывать традиции своего народа. И если, скажем, мусульманин добился престижного положения в медицине, он всеми силами старается подчеркнуть положительные стороны обрезания, игнорируя отрицательные. Доверяя мнению медицинских авторитетов, некоторые христиане стали обрезать своих детей. Так что скоро станет трудно по хуям отличить мусульманского ребенка от христианского. А эта часть Форест Хиллс сугубо еврейский район, и доктору Шубу редко приходится принимать христиан. – Я все же осмелился возразить:

– Если доктор уролог отличает обрезанного от необрезанного только по наличию открытой головки члена, он не может быть хорошим специалистом. – Лицо Джека снова стало мрачным.

– В этом ты ошибаешься, Уильям. Шуб – опытный специалист. Я заранее навел о нем справки. – Джек не стал меня предупреждать, чтобы я никому не говорил о визите доктору: он хорошо знал, что я исполнителен и не болтлив. Поэтому я и держался на своем посту.

Когда утром я заменял кран в кухне синагоги, из спортивного зала донеслись звуки музыки. Кто-то играл на пианино, которое стояло в углу зала, и которое подарил синагоге один богатый еврей, когда переезжал в другой, более престижный район. Я вошел в зал. За пианино сидел Раби. Он играл что-то знакомое, что я где-то слышал. Я остановился поодаль. Раби закончил игру, стал перелистывать ноты. Я подошел, спросил:

– Раби, что вы сейчас играли?

– Бетховен. К Элизе, – ответил он, продолжая перелистывать ноты.

– Я это где-то слышал, – сказал я, и тут вспомнил, где я это слышал. В Белом доме. Это была их семейная партия. Было мое дежурство, я сидел в угловой комнате и слышал звуки рояля, доносившиеся из овальной гостиной. Я не знал, кто играл, возможно сама Жаклин Кеннеди, хотя я не помню такого случая, чтобы она когда-нибудь присаживалась к роялю. В этой же овальной гостиной устраивались камерные концерты и официальные приемы. В этой же гостиной жена президента Джона Адамса после стирки развешивала сохнуть белье.

– И где вы слышали эту бетховенскую вещь, Антони? – спросил Раби, найдя, наконец, нужную страницу.

– Не помню, кажется, по радио. – Раби снова красиво заиграл. А я слушал. Когда он кончил играть, я сказал:

– Я это тоже слышал. По радио. Что это?

– Лебедь. Сен-Санса.

– Очень красиво. Раби, вы – хороший пианист.

– А вот в этом, Антони, вы ошибаетесь. Эти вещи может играть каждый школьник начальной музыкальной школы. Так же как я. Профессиональный музыкант сыграет это лучше.

Работы уборщику было не так уж и много. Часа три в день. В пятницу, перед шабесом – часа четыре. Но иногда устраивались партии, после которых было много уборки. Заменяя сливные устройства в уборной второго этажа, я стал подсчитывать в уме бюджет обычного уборщика, который не имеет такого состояния, как я. Идет инфляция. Теперь тысяча девятьсот семидесятый год. Пачка сигарет стоит шестьдесят центов. В шестидесятом году она стоила пятьдесят пять центов. Проезд на метро так же вздорожал. Квартира-студия теперь стоит сто долларов в месяц, в шестидесятые годы она стоила девяносто. Все цены возросли примерно на десять процентов. А моя зарплата остается, как в те времена, когда Збигнев начал здесь работу, – триста пятьдесят долларов в месяц. Кроме того я выполняю обязанности водопроводчика. При Збигневе Хая в случае необходимости вызывала водопроводчика, и я подсчитал в уме, во сколько им это обходилось. На следующий день я все это изложил президенту Шали. Он сказал, что поднимет этот вопрос на следующем заседании правления.

Следующее заседание состоялось через два дня. Мне прибавили зарплату на пятьдесят долларов. Шали сразу же доложил мне об этом:

– Антони, выигрыш ваш. – Я улыбнулся на его улыбку, сказал: – Спасибо. – Он и не подозревал, что я мог прожить без их нищенской зарплаты. Для меня дело было не в деньгах, а в самом принципе.

Глава 3. Встреча с прошлым

Из головы не выходила дата – двадцать первое августа – день свидания с Глорией. Семь часов. Боро Холл. У цветочного магазина. В Манхэттене я не пошел в универмаг Трампа, а пошел в Александерс, универмаг для среднего класса, поднялся на третий этаж в отдел мужской одежды, где осмотрел одетые манекены. У меня и раньше, в той первой жизни, была привычка покупать одежду с манекенов: наглядно видишь достоинства и недостатки одежды. Я остановился перед манекеном в черном модном костюме. Теперь такая мода: брюки расширяются от бедер, а пиджак не широкий, как это было раньше, а по фигуре. Ко мне подошел клерк:

– Чем могу помочь, сэр?

– Такой костюм, – и я указал на манекен. – Моего размера.

– Какой размер вы носите? – спросил клерк.

– Посмотрите на меня, – сказал я, глядя на манекен. Клерк повел меня вдоль ряда костюмов, показал мне костюм моего размера. Конечно же, он готов был всучить мне старомодный костюм.

– Не такой, – сказал я. – Мне нужен как на манекене. – И клерк снял уже из другого ряда модный костюм. Я примерил его и купил.

Хотя я и хорошо знал район Боро Холл, все же я перепутал направление и подъехал к цветочному магазину по противоположной стороне. Глории у цветочного магазина не было. До семи часов оставалось десять минут. Я решил объехать вокруг квартала, и у меня возникло сомнение. А что, если она передумала? Или просто забыла? Конечно, прошло больше недели после встречи на пляже, и она могла забыть. Я не знаю ни ее адреса, ни телефона. Возможно, она вышла замуж и носит фамилию мужа. Не зря же она отказалась дать номер телефона. Возможно уже тогда, на пляже, она решила больше не встречаться со мной. Не люблю, когда женщины обманывают меня. Правда, я обманывал чаще, но это же естественно. Глория – единственная женщина, которой бы я простил обман. Такова первая любовь. А ведь прошло двенадцать лет. В последних классах школы она была у меня одна. И я у нее был один. Многие парни заигрывали с Глорией, но никто не осмеливался ухаживать за ней: боялись меня. Все же у меня был один соперник. Гол. Он был старше нас на два года и уже поступил в колледж, но по школьной привычке продолжал часто звонить Глории. Я часто ссорился с Глорией, но мы быстро мирились. Во время одной из таких размолвок Гол позвонил Глории и пригласил ее на выступление Билла Харлея с его Кометами. Об этом мне сообщил Кели, который был на положении моего раба в классе. Такие концерты были редкостью в наших городских театрах, и цены на билеты были недоступны школьникам. К окончанию концерта я подошел к театру. Когда в толпе выходящих зрителей я увидал Глорию и Гола, держащего ее за руку, я подошел к ним и без лишних слов ударил его кулаком в челюсть. Глория схватила меня за руку и потащила в сторону. Нас окружала толпа. Я рвался к Голу, он рвался ко мне продолжить драку. Глории удалось утащить меня из толпы. Когда мы с Глорией оказались далеко от театра, она напомнила мне о нашей последней ссоре. А ссора была из-за того, что у меня вошло в привычку похлопывать по заду Грэйс, подругу Глории – самую пухленькую девочку в классе.

– Значит, ты пошла с ним на этот сраный концерт на зло мне? – спросил я.

– Да. Назло тебе, – упрямо повторила Глория. Я был в ярости.

– А если ты назло мне станешь ебаться с кем попало? – спросил я. И тут Глория дала мне пощечину. Это была первая в жизни пощечина, полученная не от родителей и тетки, а от сверстника. Но я простил. Я обнял ее, и мы поцеловались прямо на виду у редких прохожих. Это была настоящая любовь. Но тогда я не мог оставаться в Филадельфии, уж слишком заманчивым было предложение. В то время самой большой моей мечтой было зарабатывать много денег. Именно для этого я и поступил в колледж, по наивности считая, что образование дает возможность получить хорошую должность. Помимо основных предметов я взял для кредита французский язык, поскольку в детстве жил несколько лет с родителями в Канаде и немного знал французский. Вскоре оказалось, что большинство моих соучеников способней меня. По вечерам я ходил в спортивный клуб на занятия в группе бокса. Мой тренер говорил, что у меня есть все данные для участия в мировых чемпионатах. Вот тут-то меня и заметил агент моего первого босса. Он спросил:

– Ты не боишься испортить свою внешность?

– Это как же? – спросил я.

– У всех профессиональных боксеров перебиты носы. – Я сказал:

– Зато они хорошо зарабатывают.

– А ты не хотел бы стать гардом? – Все по той же наивности я сказал:

– Прошлое лето я работал гардом. На нашем пляже мало платят.

– Ты меня не понял, – сказал он. – Я имел ввиду не гардом на пляже, а телохранителем.

– А сколько им платят? – Он назвал сумму, от которой я обалдел. – Это во время испытательного срока, – добавил он. – Потом будет больше. – Так определилась моя судьба. Когда я рассказал об этом тетке, у которой я жил после смерти родителей, она сказала: – Это может быть опасно, – а когда узнала о предлагаемой сумме, то стала собирать мои вещи в дорогу. Самое трудное было проститься с Глорией. Нам было тогда по девятнадцати лет. Когда я увидел ее плачущее лицо, я даже подумал, не отказаться ли мне от выгодного предложения, но здравый рассудок одержал верх.

Я объехал квартал и подъехал к цветочному магазину с нужной стороны. Глория была здесь. Я еще издали узнал ее, хотя у нее была другая прическа и закрытое прямое мини-платье. На ее плече висела по современной моде на длинном узком ремешке маленькая дамская сумка, в руке несколько гвоздик. Запаркованные машины стояли у тротуара вплотную друг к другу. Я остановился на даблпаркинге, открыл дверь, и Глория, узнав меня, все той же легкой, знакомой мне походкой прошла между машин, сказала: – Когда я не за рулем, предпочитаю сидеть на заднем сидении. – Двенадцать лет назад у нас был с ней обычай при встрече, не здороваясь, сразу начинать разговор, будто продолжая его с прошлого раза. И теперь она следовала этой старой традиции. Она села, спросила:

– Куда мы?

– В Манхэттен. Глория, эти цветы для меня?

– Я всегда сама себе покупаю цветы.

– Для вас цветы уже есть, – и я указал через плечо, где на заднем сидении рядом с Глорией лежал букет из пяти роз. – Она улыбнулась:

– Ну что ж, обменяемся букетами.

– Глория, чем же вы были заняты по вечерам всю эту неделю?

– Ничем серьезным.

– Почему же вы сказали, что все ваши вечера заняты?

– Я надеялась на то, что за неделю вы забудете о нашей договоренности.

– Но я не забыл. Вы разочарованы?

– Нет, поскольку, как видите, я пришла в назначенный час. – Я видел в переднем зеркале, как она, отодвинув цветы, взяла с сидения книгу. Это был роман Мелвилля «Билли Бад». Я прочел только треть его и бросил: скучно. Глория взяла другую книгу. Роман Воннегута. Один роман Воннегута я уже прочел, и мне нравился этот писатель. Глория взяла третью книгу. Короткие рассказы О. Генри, Чехова, Марка Твена, Толстого, Мопассана, Бретгарта. Глория спросила:

– Антони, это ваши книги?

– Мои. Хотите взять? Я их уже прочел.

– Я это читала. – По ее тону я понял, что она принадлежит к тому классу людей, которые хорошо разбираются в литературе. – Антони, вы наметили конкретно место, куда мы направляемся?

– Гарден Хауз.

– А не слишком ли это респектабельно?

– Там удобный паркинг.

– А вы уже там были?

– Когда я работал таксистом, мне приходилось увозить оттуда клиентов.

– Клиенты не могут оттуда уехать сами, они должны либо иметь личного шофера, либо вызывать такси, потому что на паркинге там стоит полицейский, который не разрешает людям в нетрезвом виде садиться за руль. Вы это знаете?

– Знаю, поэтому в таких ресторанах пью только сухое вино и в ограниченном количестве. – Когда мы ехали по Бруклинскому мосту, Глория сказала:

– Отсюда Манхэттен выглядит великолепно. Именно отсюда и в это время дня – сумерки. – Я взглянул на гигантское скопление небоскребов и молча согласился с Глорией. На фоне темнеющего закатного неба силуэты небоскребов с сеткой светящихся окон. А за ними две башни строящегося Уорлд Трэйд Центра, покрытые лесами. Леса были затянуты оранжевыми сетками, и при подсветке близнецы небоскребы выглядели призрачными оранжевыми колоннами на фоне опалового неба. Я много раз все это видел, но только теперь понял, что это красиво, так же красиво как то, что играл на пианино старый Раби. Я спросил:

– Глория, вы никогда не были замужем?

– Была, – сказала она и со скрытой усмешкой добавила: – всего один раз. Этого было достаточно.

– Достаточно для чего?

– Достаточно для того, чтобы многое понять.

– А я вот ни разу не был женат. Так что мне многое остается непонятным. А сколько времени вы были замужем?

– Долго. Четыре года. – В ее голосе были шутливые интонации.

– Долго, – согласился я. – Так что вы уже многое понимаете.

– Антони, вы много читаете?

– Много, – но, опасаясь что она может задать каверзный вопрос, я тут же добавил: – за последнее время.

– Антони, чем вы собственно занимаетесь в нерабочее время? Кроме чтения. Вы сказали, что работа иногда занимает у вас не более двух часов в день. Вы неженаты, у вас должно быть много свободного времени.

– Я смотрю телевизор. Бывают хорошие фильмы, смотрю футбол, хоккей. – Тут я понял, что говорю глупо, да и выгляжу глупо. – Не скрывая своего раздражения, я спросил: – Глория, а чем собственно вы занимаетесь в нерабочее время? – Она почувствовала мое раздражение, сказала:

– Извините, Антони, что я полезла в вашу личную жизнь. Я не любопытна. Просто я хотела найти с вами общий язык.

– Ищите, может быть и обрящете, как сказано в Библии. – Я увидел в переднем зеркале, как она улыбнулась.

– Антони, у вас контакты с евреями. Как они относятся к Библии?

– Они читают только Ветхий завет и считают, что именно в нем сказано все.

– Вероятно, и мусульмане считают, что в Коране сказано все.

– Конечно. Иначе бы не было никаких религий. У евреев есть такая наука – каббала. Я видел у них в библиотеке такую книгу. Они считают, что в Ветхом завете заложены закодированные сведения, по которым можно предсказать будущее. – Она снова улыбнулась. – Вы не верите? – спросил я. – Они это проверяли по компьютеру.

– Я работаю по системе компьютеров.

– Глория, значит, вы тоже можете предсказывать по Торе?

– Очевидно, они построили программу на совпадения. Если по этой программе заложить в компьютер байроновского Манфреда, получится гораздо больше совпадений. Антони, вы не можете по дороге заехать в Линкольн центр?

– Пожалуйста.

Знакомая мне широкая Линкольн плаза с фонтаном посередине. Знакомые три здания: два оперных театра и один концертный зал. Недавно я развозил отсюда на такси своих клиентов. У входов всех трех зданий толпились нарядные люди. Глория прошла через толпу в вестибюль Сити Оперы. Я последовал за ней. У театральных касс тоже толпились люди. Глория подошла к боковой кассе, где были билеты на все дни. Здесь очереди не было. Она выясняла, есть ли определенные места на определенное число. Оказалось что есть, и она купила два билета. Это были самые дешевые билеты. Глория пояснила, что это боковые кресла пятого яруса, откуда хорошо видна сцена и весь оркестр. Боковые места нижних ярусов стоят раз в пять дороже, и к тому же они неудобны, потому что расположены в ложах. Она остановилась перед афишей сегодняшнего спектакля. Это была опера «Лакме», о которой я не имел понятия.

– Глория, вы хотите на это пойти?

– Я это слышала в прошлом сезоне. Впрочем, я бы не отказалась.

– Так пойдемте, если хотите.

– Планируя обед в ресторане, я проголодалась. Впрочем, в антракте можно перекусить в театральном буфете.

– После театра мы все равно зайдем в ресторан или в приличное кафе.

Так я впервые очутился в театре как обыкновенный зритель, а не гард, сопровождающий высокопоставленных лиц. Поскольку билетов на любимый Глорией пятый ярус не было, я взял по ее совету боковые места второго яруса, откуда были видны и вся сцена, и весь оркестр. Музыка оперы была красивой, но когда долго слушаешь классическую музыку, становится скучно. В этот раз скучно не было, потому что рядом сидела Глория. Я искоса поглядывал на нее. Лицо ее было сосредоточенным. Когда после увертюры поднялся занавес, Глория стала переводить взгляд с оркестра на певцов и обратно. Потом запел один тенор – очень красиво. И тут мы с Глорией встретились глазами. Она слегка улыбнулась краями губ. Тенор играл британского офицера. А сама Лакме была жрицей индуистского храма, поскольку действие происходило в Индии. Если бы это было в кино, было бы не интересно, потому что с самого начала было ясно, чем все это кончится: ничем хорошим. Но в опере свои законы. Все чувства здесь передаются не столько словами сколько музыкой, и передаются лучше чем игрой и мимикой актеров. Сразу после первого действия, когда люстры еще не зажглись, а люди продолжали аплодировать, Глория потащила меня за руку из зала. Мы бегом спускались по лестнице, чтобы занять очередь к буфету, и оказались первыми у буфетной стойки. Я проголодался, и сандвич с кофе показался мне вкусным. А кофе был откровенно плохим, несмотря на цены театрального буфета, превышающие цены дорогих ресторанов. Я сказал:

– Глория, вы взяли два билета на какой-то спектакль. С кем вы собираетесь поехать?

– С моим знакомым.

– Он ваш бойфренд?

– Нет. Сосед по дому. Я часто езжу с ним в оперу. – Я размышлял. Сосед. Роза была тоже моей соседкой по дому. Но с ней бы я не поехал ни в ресторан, ни тем более в театр. Женщин следует держать на расстоянии. Если подпустить женщину близко, она тут же начинает копаться в твоем прошлом, а мне это было ни к чему. Глория, не допив кофе, закурила.

– У меня привычка во время курения пить кофе, – сказала она. Я тоже закурил, и мы вышли на балкон. Отсюда открывался вид на площадь с фонтаном, освещенным снизу подводными софитами.

– Великолепный вид, – сказал я. – Глория, а сколько лет вашему партнеру по опере?

– Семьдесят. У него парализованная жена, которая не может далеко уезжать от дома.

– Она не ревнует мужа?

– Нет. Я с ней в хороших отношениях. – Книги читать полезно. Моя речь изменилась. Я стал употреблять выражения, которые раньше не употреблял, и мне было легко говорить с Глорией. Она стала сложной женщиной. Еще несколько лет назад мне не пришло бы в голову такое определение, и я сказал вслух:

– Глория, вы сложная женщина.

– Это комплимент?

– Безусловно. Ведь противоположность сложности – примитив. – Я машинально стал насвистывать то, что пел тенор перед индуистским храмом. Глория сказала: – Нет, во второй фразе модуляция в септу, – и она тихо напела эту фразу. Я повторил это свистом. Она спросила: – Вы раньше слышали эту арию?

– Нет, – признался я.

– Антони, у вас хорошая музыкальная память. Это сложная мелодия, – и с улыбкой добавила: – Сложная как и я. Вам нравится опера?

– Да. Красивая музыка. – Я понимал, что ответ был примитивным. Интеллигентные люди так не говорят. Интересно, как бы ответила Глория на такой вопрос. И я спросил:

– А вам опера нравится? – Тихим ровным голосом она ответила:

– Очень. Приятно слышать чисто французскую музыку безо всяких итальянских и немецких примесей, хотя Делиб считается несерьезным композитором.

– А какие композиторы считаются серьезными? – спросил я.

– Вам это интересно? – Судя по ее тону ей было ясно, что я не имею никакого представления о музыке. Это меня задело.

– Глория, вы все оперы слушаете по нескольку раз?

– Антони, очень мало опер, которые стоит слушать. Их можно пересчитать по пальцам рук, в крайнем случае, ног. Я их слушала по нескольку раз. Остальные оперы, а их сотни, можно никогда не слушать.

– Тогда зачем же их ставят?

– Для поддержания мирового института оперы. – В ее голосе послышалась ирония: – И для профессионалов музыкантов. Их в основном интересует не сама музыка, а техника написания музыки: гармония, оркестровка, виртуозность, профессионализм. Даже если композитор абсолютно бездарен, но обладает высоким профессионализмом, музыканты его примут. – И она повторила свой вопрос: – Вам это интересно?

– Мне интересно все то, чего я не знаю, – и я, глядя на нее с шутливой строгостью сказал: – Глория, если бы я не знал только музыки, и это было бы единственным провалом в моем интеллекте, я был бы самым умным человеком на свете. – Она рассмеялась. Я улыбался. Чтение не только расширяет кругозор, оно еще и учит хорошо говорить. Когда после антракта мы заняли свои места, Глория тихо сказала:

– Сейчас будет красивая ария с колокольчиками. Вы, вероятно, слышали ее по радио. Ее часто передают. – Второе действие было оживленным. Было много народу на сцене, много событий, ария с колокольчиками, которую я действительно где-то слышал, и после которой зрители аплодировали. Глория почему-то не аплодировала. Когда фанатичный священник ударил британца ножом, и музыка заиграла очень громко, я взял Глорию за руку. Она спокойно и небрежно отняла свою руку. В следующем антракте мы опять вышли на балкон. Здесь, как и в фойе, тоже было много народу. Люди, переговариваясь, стояли парами и целыми группами. От одной группы отделилась экстравагантно одетая, ярко накрашенная дама, лет сорока, подошла к нам с улыбкой.

– Добрый вечер, Глория.

– Добрый вечер, – и Глория представила: – Познакомьтесь: Антони, Эмелда. – Я наклонил голову, приветствуя. Эмелда кивнула мне, быстро осмотрела меня с головы до ног и обратилась к Глории:

– Ну что за тенор! Не может выдержать ля бемоль. Конечно, Богему ему не спеть. – Глория сказала:

– Я слышала его в Тоске. Было хорошее си. И при том он строен и хорошо смотрится на сцене, не в пример прославленным толстым тенорам.

– О да! – согласилась Эмелда. – Приятно, когда певец выглядит в соответствии со своей ролью. – Она опять посмотрела на меня, и ее взгляд говорил: – Интересный мужчина, я сразу это увидела, – а вслух она говорила: – Я слышала самого Таккера, правда в конце его карьеры, так на него невозможно было смотреть. Я слушала с закрытыми глазами. – Присутствуя, но не участвуя в светском разговоре, я рассматривал окружающую публику. Никогда я еще не видел такого разнообразия, даже в той, первой жизни. Здесь были и люди высшего класса, и явная беднота, и экстравагантные представители богемы, и даже подростки хулиганского вида, люди разных возрастов и рас, попадались явно гомосексуальные пары, самые нарядные и самые скромные одежды. И все это объединяло нечто общее: это была оперная публика. И Глория была частью всего этого. Да, она изменилась, она стала другой. Перед началом третьего действия я спросил:

– Глория, эта Эмелда – ваша приятельница?

– Да, я с ней познакомилась в опере, и мы часто видимся на спектаклях. Театральное знакомство. – Третье действие оперы было таким, как и нужно. Лакме с помощью своего преданного слуги излечила британца от смертельной раны индийскими травами по народной индийской медицине, и они живут в шалаше в индийских джунглях. Британские солдаты находят, наконец, своего офицера, и он уходит с ними к своей британской невесте. А Лакме нюхает цветок, запах которого смертелен, и умирает. Британец все же возвращается к Лакме, и она умирает на его руках. В кино она бы сразу умерла, понюхав цветок, но в опере она успевает перед смертью спеть свою арию. Это была очень красивая ария, так что я снова взял Глорию за руку, не специально, а непроизвольно, и она не отняла руки. Лицо ее было серьезно. Когда все стали аплодировать, Глория отняла все же руку и тоже стала аплодировать. Я аплодировал со всеми. Покидая зрительный зал, многие заходили в уборную. Нам с Глорией это было необходимо, поскольку мы собирались пойти в ресторан. В мужскую уборную очереди не было, зато к женской уборной выстроилась длинная очередь, хотя уборные были на каждом этаже. Правильно сказал Збигнев, что женщины – зассанки. Мы договорились с Глорией, что встретимся в вестибюле. Спустившись по лестнице, я закурил. Многие мужчины курили в вестибюле в ожидании своих дам. И тут из толпы выходящих на улицу людей торопливо подошла оперная знакомая Глории Эмелда. Сияя улыбкой, она спросила:

– Антони, как вам понравился сегодняшний спектакль?

– Понравился. Особенно последняя ария, – и я улыбнулся ей любезной улыбкой. Выражение ее лица говорило: – ты мне очень нравишься, – а вслух она сказала:

– Да, Мария Тьери была бесподобна. – Я всегда нравился женщинам, поэтому мне легко было заводить с ними знакомства, и я продолжал спокойно смотреть на нее с улыбкой. Она продолжала: – В отличие от Мета Сити опера привносит некоторую оригинальность, поэтому имеет постоянный контингент любителей. Я вижу, вы не часто сюда ходите.

– Теперь буду ходить чаще, – заверил я. Она так и просияла:

– И не пожалеете! У них не только постановки, но и музыкальное исполнение оригинально. – Теперь выражение ее лица отчетливо говорило: – хочу, что б ты засунул в меня хуй, да поскорей, – а вслух она говорила: – На следующей неделе они дают Риголетто в новой оригинальной постановке. Мы идем всей компанией. – Тут подошла Глория. Эмелда обратилась к ней: – Мария Тьери была сегодня хороша. – Глория дала конкретное определение:

– Голос не большой, но высокая техника. – Эмелда согласилась:

– Конечно, Турандот ей не потянуть, но какая колоратура!

По выходе из оперы Глория указала мне на ближайший ресторан, расположенный на углу Колумбус. Метрдотель предложил нам столик у окна, но Глория пожелала сесть за дальний столик: ей не хотелось, чтобы прохожие могли нас видеть через окно. К ужину я заказал бургундского и реми. Глория тут же сказала:

– Нет. Антони, вы за рулем. – И я ограничился бургундским. Все же я заметил:

– Может быть еще шампанского? Надо же как-то отметить наше знакомство.

– Действительно, – согласилась Глория. – Шампанского. Хотя я бы тоже выпила рюмку коньяку. – Я предложил:

– Возьмем бутылку реми и сразу после ужина выпьем и отметим в каком-нибудь другом месте.

– В каком месте? – сухо спросила Глория.

– В ближайшей гостинице.

– Мы не подростки и не тайные любовники, чтобы пользоваться мотелями и гостиницами.

– Тогда поедем ко мне. У меня есть кофе, фрукты. – Мне показалось, что Глория сейчас откажет, а может быть и возмутится. Но она сказала спокойным тоном:

– Если мы поедем к вам, Антони, то все равно потом вы должны будете отвезти меня домой. Не поеду же я домой ночью на метро. На такси тоже опасно. Лучше поедем ко мне. – Это был не легкий ужин, а целый добротный обед с изысканным десертом. Глория тактично расспрашивала меня о моем теперешнем окружении. Ее почему-то интересовали евреи.

– Разве у вас нет знакомых евреев? – спросил я.

– Есть, но они все не религиозны и не посещают синагог.

– Я тоже раньше знал только не религиозных евреев, – сказал я, и это было правдой и в теперешней, и в прошлой жизни. Глория улыбнулась:

– Вам повезло. Вы проникли в религиозный мир.

– Да, мне повезло, – согласился я. – Большинство евреев – безбожники. – Глория спросила:

– А вы знали религиозных христиан?

– Не помню. В детстве меня водили в церковь, туда ходили обычно пожилые люди. Сейчас все атеисты.

– Антони, человек не может жить без веры. Религиозный инстинкт заложен в каждом человеке. Атеизм – тоже религия со всеми атрибутами любой религии: со своими пророками и святыми, со своим фанатизмом, со своими ауто-да-фэ. А вы сами верите в Бога?

– Не знаю.

– Значит, верите, просто никогда об этом не задумывались.

– Глория, а вы религиозны?

– Нет. Но я верю в Бога, и меня всегда интересовала эта тема. Я ознакомилась, хотя и поверхностно, со всеми религиями и пришла к убеждению о наличии первичного начала. – Я не привык заводить подобные разговоры с женщинами, которые мне нравились и которым нравился я, но я не знал, как перевести разговор на другую тему.

– Глория, а вы верите в Библию? Верите, что Бог сотворил мир и первых людей? – Глория ответила почти скучающим тоном:

– Найдите лучшее объяснение у материалистов. Теория Дарвина о происхождении видов уже давно не выдерживает критики, и чем далее развивается наука, тем больше изъянов оказывается в понимании мира материалистами. – Я не имел представления о понимании мира материалистами, но к счастью десерт подошел к концу, и я заказал официанту бутылку нераскупоренного реми и еще шампанского.

Как я и предполагал, Глория жила в районе Боро Холл, и запарковаться было негде. Она указала мне ближайший платный паркинг, и оттуда мы не спеша пошли к ее дому. Она слегка опиралась на мою отставленную руку, и мы говорили о пустяках. Давно я так не ходил по улицам с женщиной, которая мне нравится. Она была хороша, от усталой улыбки до легкой походки, элегантна и без возраста. Если бы я не знал, сколько ей лет, мне было бы трудно определить, двадцать пять ей, или сорок. Может быть это была ностальгическая память о юности, когда нам еще не было двадцати, хотя она изменилась за эти двенадцать лет, стала другой. Тогда на пляже я сразу узнал ее, а вот она меня так и не узнала, и это придавало остроту моим ощущениям. Лифт девятиэтажного довоенного дома. Маленькая квартира с высокими потолками. В гостиной, совмещенной со столовой, я откупорил шампанское, Глория поставила бокалы, я налил. Хотелось пить, и я со словами – за наше знакомство – осушил бокал. Глория только немного отпила и сказала: – А теперь то, что мы слышали. – И она присела к небольшому электронному пианино, хотя рядом стояло натуральное пианино. Она пояснила: – Здесь можно регулировать звук, а то обычное пианино разбудит моих соседей. – Она заиграла последнюю арию Лакмэ, напела вполголоса первую фразу: – Ты дал мне лучшие мгновенья, какие в жизни есть мирской. – Тут она повернулась ко мне, сказала: – Вы эту мелодию насвистывали, – и сразу заиграла арию британского офицера. Я тут же стал насвистывать мелодию в унисон с пианино. Она сказала: – Антони, у вас хороший музыкальный слух. Вы никогда не пели?

– Иногда. В компании. Больше свистел. – Глория вынесла из кухни фрукты. Я откупорил реми, налил в бокалы. Мы курили, иногда делая глотки из бокалов, тихо звучала музыка поставленной Глорией пластинки, классическая музыка, явно не рассчитанная на интимное рандеву. Глория сидела на диване, я в кресле напротив. Больше не стесняясь своего невежества, я спросил:

– Что это за музыка?

– Сороковая Моцарта.

– Моцарт тоже писал оперы, – заметил я, демонстрируя свою компетентность. Я ожидал, что Глория иронически улыбнется, но она оставалась серьезной. Она сказала:

– В то время еще не было разницы между симфонической музыкой и оперой. Дезинтеграция музыки произошла только в девятнадцатом веке, когда выяснилось, что симфонию может написать любой композитор, но хорошую оперу может написать только гений.

– Но ведь бывают и гениальные симфонии, – сказал я, переступая черту, ограничивающую степень моих познаний.

– Бывают, – согласилась Глория. – Но если гениальные оперы можно перечислить по пальцам рук и ног, то гениальные симфонии можно перечислить по пальцам всего лишь одной руки. – С меня было достаточно заумных разговоров. Я поставил свой пустой бокал на стол, пересел на диван рядом с Глорией, обнял ее за плечи. Она протянула мне свой недопитый бокал: ей было не дотянуться до стола. Я допил ее коньяк, поставил бокал на стол, снова обнял ее за плечи, и мы поцеловались. Я уже три дня не бывал у Розы и теперь чувствовал нестерпимое возбуждение. По лицу Глории трудно было понять, что она теперь чувствовала. Я провел рукой по ее телу. Платье из материи с длинным ворсом. Обеими руками она повернула мою голову лицом к себе, близко глядя мне в глаза. Я не стал ее раздевать и не стал раздеваться сам, даже не освободил галстука. Я только поспешно спустил и снял минимум того, что могло помешать половому акту. Диван был узким, что ограничивало смену поз при сексе. Сам я был настолько поглощен половым актом, что даже не уследил, испытала ли она оргазм. После беспорядочного физического удовлетворения, выравнивая свое дыхание, я не чувствовал временного охлаждения, которое обычно наступало с другими женщинами. Я чувствовал нежность, какую давно не испытывал к женщинам, продолжая ласкать ее бедра, проводить губами по ее лицу и шее. Теперь мне уже хотелось не спеша раздеть ее, но она мягко отстранилась, сказала: – Мне нужно в ванную. – Я поднялся на ноги, спиной к ней оправляя свою одежду. Когда она скрылась в ванной, я налил себе коньяку и, отпивая маленькими глотками, стал разглядывать гостиную. На пианино лежали стопки нот, рядом с электронным пианино колонка звуковой аппаратуры. По противоположной стене в простенках между окон стояли секции шкафов с книгами. Столовый стол был не полирован, а покрыт лаком. Я протер салфеткой винные пятна, – это я сам пролил немного вина. Следов от пятен не осталось, – крепкий лак. Перед окном на продолговатом столе стояла громоздкая установка с маленьким телевизионным экраном. Рассматривая эту механику, я понял, что это не телевизор, а компьютер – нечто новое в электронной технике. Из ванной послышался шум включенного душа. Я подошел к ванной, потрогал ручку. Дверь была не заперта изнутри. Я быстро разделся и вошел в ванную. Глория за пластиковой занавеской стояла под душем. Я отодвинул занавеску, шагнул в ванну, встал под душ лицом к лицу с Глорией. Она обняла меня за шею, закрыв глаза, запрокинула голову. Вытирались мы одним большим полотенцем. Выйдя из ванной, мы обнялись и долго так стояли не шевелясь. Теперь я точно знал, что она возбуждена так же, как и я. Обняв меня за талию, она повела меня в спальню. Нетерпения уже не было. Было предвкушение. Не спеша я приступил к любовным играм, и она приняла их естественно, будто зачеркивая прошедшие двенадцать лет. Когда возбуждение достигло нужного предела, она сказала: – Антони, выключи свет. – И уже в полной темноте я до конца всунул в нее член и мы оба замерли. Постепенно глаза привыкли к темноте, и черты ее лица стали различимы. Не прекращая акта, я продолжал играть ее телом, выгибаясь, целовал ее грудь, отводил и снова прижимал к себе ее ноги. А потом ее бедра дрогнули, она тяжело задышала носом. Наступал оргазм. Ускорив свои движения до резких ударов, я стал с преувеличенной нежностью проводить губами по ее лицу. Хотя до конца моего акта было далеко, я издал протяжный стон, провоцируя кульминацию ее оргазма, и она ответила мне в унисон коротким стоном. Дыхание ее замедлилось. Ее оргазм кончился. А я продолжал свои ритмичные движения. Сказывалось действие коньяка. Алкоголь способствует продлению полового акта. В таких случаях вежливый мужчина должен остановиться, дать женщине передышку. Но я не хотел останавливаться. У всех женщин сразу после оргазма эротические чувства затухают, и наступает отрезвление мысли. Глория лежала не шевелясь. В темноте светились ее широко открытые глаза. Она проговорила ровным голосом:

– Уильям, зачем ты сделал пластическую операцию? – В этот момент я почувствовал кульминацию акта и ускорил свои движения. Острое ощущение извержения семени, и спад эмоций. Я замер, а потом откинулся на спину. Когда мое дыхание выровнялось, я сказал:

– Наконец-то я узнал имя твоего бойфренда.

Она разбудила меня в семь утра. Кофе она сварила очень крепкий, это было хорошо. За завтраком, французский сыр и крекеры, мы разговаривали как ни в чем не бывало, будто никаких упоминаний об Уильяме не было. Во время кофе мы закурили. Я спросил, указывая на компьютер:

– Твоя домашняя работа?

– Иногда приходится делать программы дома, – ответила она. – Сейчас идет разработка новой системы. Пока условно это называется интернет.

– А что это такое? – спросил я.

– Интеграция информации. В основном для военного министерства и больших бизнесов. Пока это фантастика, но скоро интернет войдет во все сферы.

– И ты занимаешься этой фантастикой?

– Наша фирма заинтересовалась этим, и меня подключили к этой работе.

– Значит, у тебя теперь особая специальность?

– В нашей фирме еще нет такого производственного статуса. Но в Бостоне уже организована такая группа от военного министерства, и я у них на учете. Недавно я получила от них официальное предложение, но я отказалась. Не хочу связываться с милитаристскими офисами. – Последние фразы она проговорила не глядя на меня. Двенадцать лет назад я тоже получил выгодное предложение и не отказался от него, расставшись с Глорией, и она это помнила. В это утро она избегала называть мое имя, просто не называла никаким именем. На работу Глория ходила пешком, это было близко от ее дома. Она проводила меня до паркинга, где был запаркован мой старый «мустанг». Я спросил:

– Где мы сегодня встретимся?

– Сегодня я буду действительно занята. – Запоздало я задал давно интересующий меня вопрос:

– Глория, у тебя есть любовник?

– Был. Я рассталась с ним полгода назад.

– Если не сегодня, встретимся завтра?

– Не знаю, смогу ли я. В конце концов, мы же обменялись телефонами. – На прощание она подставила мне щеку, и я поцеловал ее.

Глава 4. Наоми

С утра я позвонил Глории. Она сказала, что эти два дня будет очень занята. Когда я пришел в синагогу на работу, Хая была уже в своем офисе, что-то подсчитывала на счетной машинке.

– Антони, сегодня ожидается пожарная инспекция. Пожалуйста, проследи, чтобы все запасные выходы были очищены от всякого хлама. – В ожидании приезда пожарной комиссии я выкатил из гаража сенокосилку и стал подстригать траву на газонах перед синагогой. Оказывается, чтобы произвести инспекцию, нужно было подвезти целую пожарную машину со всем пожарным снаряжением и еще маленькую красную машину пожарной службы. Из пожарной машины вышел пожарник в пожарном костюме, а из маленькой машины вышел инспектор в официальном костюме. Я, как смотритель здания, провел их по всем помещениям синагоги. Два огнетушителя из пяти оказались вышедшими из срока употребления. Инспектор сказал, что через два дня их заменят на новые. Я подписал две инспекционные бумаги, предварительно убедившись, что никаких замечаний они туда не вписали. Затем я привел пожарников в офис, где Хая подписала еще одну бумагу. В офисе оказалась еще миссис Кроцки. В этот день от нее почему-то не воняло, хотя на ней была та же старая кофта с обтрепанными рукавами. Закончив стрижку газонов, я стал поливать из шланга полуувядшие цветы, высаженные по краям газонов. Вышедшая из синагоги миссис Кроцки жестом подозвала меня. Я подошел.

– Это я построила синагогу, – сказала она, полагая, что я мог об этом забыть. Вероятно, она очень гордилась, что воздвигла своему погибшему сыну такой памятник. Я сказал:

– Знаю. Это в память о вашем сыне.

– Да, это память, – подтвердила она. – Антони, Шали сказал, у тебя хорошие руки, и ты все умеешь.

– Да. Я все умею, – согласился я.

– У меня в ванной течет кран. Ты можешь его починить?

– Могу. Сегодня после работы.

– Я буду дома в семь часов. – Она дала мне адрес. К вечеру пошел дождь, но было жарко, и я вышел из дома в коротких шортах, в которых ходил на работу. Миссис Кроцки жила на первом этаже старого пятиэтажного дома. Дверь мне открыла рыжеволосая женщина лет около сорока. За ней тут же вышла миссис Кроцки и представила:

– Это Антони, смотритель моей синагоги. – И обратилась ко мне: – Это моя дочь Наоми. У нее большой дом в Лонг-Айленде и своя семья. Она часто приезжает ко мне. Так что я не всегда одна, как это говорят люди. – Такие вещи положено говорить с улыбкой, но миссис Кроцки, очевидно, никогда не улыбалась. Наоми же наоборот, широко улыбалась, и при этом у нее слегка обнажались десна. Я вежливо кивнул, сказал: – Очень приятно. Так что у вас с ванной? – Миссис Кроцки повела меня через переднюю и коридор. Наоми шла за мной. Квартира была большая, со множеством мебели и выщербленным паркетом, и все выглядело старым и запущенным как и сама хозяйка. Однако, ванная выглядела чисто. Из крана тонкой струйкой сочилась вода, оставляя на эмали полосу ржавчины. Я выложил из своего мешка инструменты, отодвинул пластиковую занавеску над ванной. Наоми тут же сказала:

– Занавеска грязная. Я не успела ее сменить. – Все было понятно. Во время своих посещений Наоми делала уборку квартиры, поскольку прислуги здесь не было. И конечно, она заставляла свою мать принять душ и надеть чистое белье. Вот почему сегодня от миссис Кроцки не воняло. Кран был в порядке. Нужно было только сменить прокладку, что я и сделал. Когда я складывал свои инструменты в мешок, из гостиной снова вышла миссис Кроцки, сказала:

– У меня во второй ванной душ не в порядке. – Она провела меня в большую спальню, при которой была душевая с унитазом. Вентиль под унитазом тоже протекал, и я тут же сменил прокладку. А со старинным душем было сложней. Колено на сгибе восходящей трубки насквозь проржавело и протекало. Я сказал:

– У меня нет с собой запасного колена и сварочного аппарата. – Миссис Кроцки спросила:

– Починишь в следующий раз?

– Починю.

– А за сегодня спасибо, – и она протянула мне купюру. Двадцать долларов. Я сунул купюру в задний карман с таким видом, будто каждый раз получаю двадцать долларов за смену прокладки. – Мы сейчас пьем чай, – сказала она. – Пожалуйста, присоединись к нам.

– Спасибо, я лучше пойду. А то у меня руки грязные. – Из гостиной тут же вышла Наоми, заговорила с улыбкой:

– Конечно, грязные! После такой работы необходимо помыть руки. Вот же мыло. И полотенце. – Они все же заставили меня сесть с ними за стол. А я действительно хотел пить, и чай с лимоном показался мне вкусным, несмотря на то, что напротив сидела миссис Кроцки с красными немигающими глазами. Я сказал:

– Для этой работы вы могли вызвать супера вашего дома. Он обязан это делать бесплатно. – Миссис Кроцки своим тонким пронзительным голосом объяснила:

– Этот пуэрто-риканский гой ничего не умеет толком.

– Мама! – воскликнула Наоми. – Антони тоже нееврей.

– Знаю. Но он наш гой, из моей синагоги. – Наоми, с улыбкой пододвигая ко мне вазу с миндальным печеньем, пояснила:

– Мама разделяет неевреев на наших гоев и ненаших гоев. Евреев она тоже разделяет на наших и ненаших. – Миссис Кроцки спросила:

– Антони, ты был когда-нибудь женат?

– Нет. – Чтобы предупредить дальнейшие вопросы я пояснил: – Я часто менял места жительства, искал где лучше, пока не обосновался в Нью-Йорке. – Наоми сказала:

– Это понятно, вы же росли сиротой. – Миссис Кроцки спросила:

– Ты учился в колледже в Цинцинатти? – Оказывается, прихожане моей синагоги уже знают все официальные сведения обо мне. Синагога – замкнутый круг общения. Я ответил:

– Да. Два года колледжа, полный курс прикладной механики. – Миссис Кроцки сказала:

– Наоми закончила четырехгодичный колледж и теперь ведет бизнес своего мужа, пока он болен.

– А что с вашим мужем? – обратился я к Наоми.

– Проблемы с сердцем, – и Наоми поднялась с места. Я понял это как знак уходить и тоже поднялся с места.

– Нет, нет, – запротестовала Наоми, доставая из буфета две бутылки с вином. – Посидите еще с нами. – Я снова сел. Одна бутылка была с еврейским вином кедем, которого я терпеть не мог, но другая бутылка Хэнеси. Наоми поставила на стол три маленьких бокала, налила немного матери кедема, спросила: – Антони, вам Хэнеси?

– Да, пожалуйста. – Она налила мне полбокала, а себе на полдюйма. Я сделал глоток из бокала, миссис Кроцки выпила свой кедем, а Наоми только пригубила. Миссис Кроцки сказала:

– Антони, вам пора жениться. Чем старше мужчина, тем труднее выбрать девушку. Не затягивайте срок. У Наоми есть знакомые незамужние девушки.

– Это правда, – согласилась Наоми с улыбкой. – Жаль, что вы не еврей, – Она тут же смутилась и с улыбкой предложила: – Но у меня есть знакомые и нееврейские девушки. Я только не знаю вашего вкуса. – Она явно кокетничала, и это ей шло. У нее была белая, почти незагорелая кожа. Вероятно, на солнце она носила шляпу с большими полями. И я уже игривым тоном сказал:

– У меня изысканный вкус. Вот если бы вы предложили девушку похожую на вас, я бы призадумался. – Наоми весело заявила:

– Я уникальна. К тому же я уже замужем, и у меня двое детей.

– В наше время это не проблема, – сказал я, глядя на нее. Она отвела глаза, а миссис Кроцки заметила:

– Это у гоев не проблема, – и вдруг задала вопрос: – Антони, а ты любишь вино?

– Только хорошее.

– И ты часто пьешь?

– Редко. При случае. Вот, например, как сейчас, – и я сделал еще глоток хенеси. – Наоми пододвинула ко мне вазу с шоколадом и тоже немного отпила из своего бокала. Миссис Кроцки сказала:

– Да, мне сказали, что ты не пьяница, не такой как другие гои. – Я уже знал, что все провинциальные евреи считают неевреев пьяницами. Наоми тут же поправила:

– Мама, у тебя неверное представление о людях, потому что ты общалась с неевреями только определенного уровня. – Я уточнил:

– Например, с водопроводчиками и уборщиками. – Наоми возразила:

– Газоны вокруг моего дома обрабатывает бригада из трех рабочих. Они неевреи. Один из них регулярно посещает оперу. – Вероятно, в этом кругу посещение оперы было престижно. Я даже хотел сказать, что два дня назад был в опере, но воздержался. Все же я сказал:

– Евреи тоже бывают разные.

– Конечно, – согласилась Наоми. – В Нью-Йорк недавно эмигрировала группа галицийских евреев. Это ужасная публика. – Миссис Кроцки подтвердила:

– Я давно знала: хуже галицийского еврея может быть только гой. – и тут же сделала мне комплимент: – Антони, к тебе это не относится, ты наш гой. – Когда я собрался уходить, Наоми сказала:

– Мне тоже пора домой. Антони, я подвезу вас к вашему дому. На улице дождь. – У нее был шевроле последнего выпуска. Действительно дождь усилился. Машина плавно тронулась. Наоми сказала:

– Вы можете подумать, что мама иногда бестактна. Это потому что она никогда не бывала в обществе, никуда не выезжала, всегда дома.

– В нашей синагоге она всех знает и даже очень хорошо со всеми общается.

– Это для нее единственное общество.

– Наоми, а вы часто ее навещаете?

– Часто. За ней нужно следить, от прислуги она отказывается.

– Значит, у меня есть возможность еще раз встретиться с вами, – сказал я, машинально поддерживая знакомство, как и со всеми женщинами. Вероятно, она приняла это за чистую монету, сказала несколько смущенно:

– Завтра я должна быть в своем офисе, я веду дела, пока муж болен. Через два дня я опять приеду.

– Мой дом в следующем квартале – напомнил я. Дождь усилился, сверкнула молния. Наоми остановила машину у моего дома.

– Гроза, – сказала она. – Значит, ливень скоро кончится. У вас нет ни зонтика, ни плаща. Я могу подождать немного.

– Спасибо, – сказал я и обнял ее за плечи. Она повернула ко мне лицо. В ее зеленых глазах был испуг, а плечи напряглись. Я слегка прижал ее к себе, она отстранилась, непроизвольно упершись рукой в мое колено, а поскольку я был в шортах, мои колени были голыми. Она тут же отдернула руку, а я еще теснее прижал ее к себе. Тут ее тело обмякло, она уже никак не сопротивлялась. Мягко постукивали дворники, сгоняя струи воды с ветрового стекла. В темноте я не видел выражения ее лица, только светились ее зеленые глаза. Я поцеловал ее, она сказала тихим голосом:

– Ливень кончился. – Действительно, ливень сменился мелким дождем. Я сказал:

– Спасибо. До встречи, – и вышел из машины. Следовало подняться на третий этаж до своей квартиры и переодеться, но я в испачканных рабочих мокрых шортах остановился на втором этаже у квартиры Розы, позвонил. Роза была дома.

С утра я позвонил Глории. Никто не снимал трубки. Она сказала, что два дня будет очень занята. Чем? И где? Она сказала, что у нее сейчас нет любовника. Я не в счет. Она назвала меня Уильямом – во время секса. А после утром не называла меня никаким именем. Она узнала меня. Она – единственная персона, которая знает, кто я. Она познакомила меня со своей театральной приятельницей Эмелдой, которая судя по ее похотливому взгляду сразу меня запомнила. Конечно, Глория не будет посвящать в свои личные дела эту ярко накрашенную женщину. Но у Глории наверняка большой круг знакомых, среди которых могут быть и близкие ей люди, с которыми она может поделиться своими сомнениями относительно меня. Я теперь знал, где она живет. Можно было поехать к ней. Но стоит ли? Не лучше ли прекратить это опасное знакомство? В синагогу я шел боковой улочкой, застроенной частными домами. Кто-то меня окликнул из-за забора. Это был дом мясника Шломо. Я уже знал его, он был прихожанином моей синагоги.

– Антони, вы когда кончаете работу? – спросил он из-за забора.

– Через три часа, – ответил я, подходя к забору.

– Антони, вы не можете помочь мне сегодня развезти заказы?

– Могу.

– Я вам заплачу. Мой помощник сегодня не может. – Из дома выбежало двое детей. Шломо взял на руки младшего четырехгодовалого. Мы договорились о встрече. Когда я подошел к маленькой кошерной мясной лавочке, Шломо уже разложил на прилавке полиэтиленовые пакеты заказов. Пока он разрубал и развешивал мясо, обслуживая последних покупателей, я стал укладывать пакеты по коробкам, сверяя по списку, куда какие коробки везти. Затем Шломо сам проверил, правильно ли я разложил заказы, и мы погрузили их в старенький вэн. Шломо закрыл свою лавочку, и мы поехали в Манхэттен.

– Шломо, как часто вы развозите заказы?

– Раз в неделю. – У Шломо девять детей. Мал мала меньше. И больная жена. Однажды я видел, как к его магазину подъехал грузовик– холодильник с мясными тушами. Шломо сам затаскивал в магазин тяжелые туши, пока помощник, его племянник, обслуживал покупателей. Шломо сам разделывает эти туши и складывает их в деревянную холодильную камеру при магазине, которую он сам соорудил. На нем всегда засаленный белый передник, или засаленный пиджак. Но по субботам он приходит в синагогу в безукоризненном черном костюме, с аккуратно расчесанной бородой и с пятью или шестью детьми, тоже прилично одетыми. Остальные дети и больная жена остаются дома. Я стал в уме подсчитывать доходы Шломо. Покупателей у него много. Мясо он продает по высокой цене, потому что оно кошерное. Однако коровьи туши, которые ему привозят с кошерной бойни, тоже дороже обычного мяса. Когда подсчитываешь чужие доходы и расходы, всегда остается много лишних денег. Но в случае со Шломо получалось наоборот. Рент его дома, рент его лавочки, содержание и обучение девятерых детей, больная жена. Поскольку у него свой бизнес, медицину и врачей он оплачивает из своего кармана. Расходов явно больше, чем доходов. Но у Шломо всегда вид благополучного дельца. Очевидно, евреи обладают некоей экономической хитростью. Не зря же так много евреев банкиров. Я задремал и проснулся, когда мы уже были в Манхэттене. Шломо подал мне новую белую ермолку.

– Надень. Не так. Чуть наперед. Нет, волосы не убирай. Пусть на бровях останется прядь. Обязательно улыбайся, особенно если двери откроет сама хозяйка. У тебя красивая улыбка. – Все это он говорил суровым деловым тоном. На юмор у него просто не было времени. Работая в такси, я хорошо изучил Манхэттен и теперь иногда подсказывал Шломо дорогу, читая по списку адреса. Парк авеню. Шломо останавливает машину на даблпаркинге. Я через заднюю дверцу вытаскиваю двухколесную коляску, погружаю по списку четыре коробки. Роскошный вестибюль. Старинный лифт. Девятый этаж. Беру из коляски три тяжелые коробки. Открывает хозяйка. Улыбаюсь. Хозяйка отвечает солнечной улыбкой, проводит меня на кухню. Распечатываю коробки. Хозяйка проверяет по квитанции содержимое коробок. По ее просьбе кладу две коробки в холодильник, третью она с улыбкой просит поставить на кухонный стол. Улыбаюсь. Она выписывает чек. Дает мне чаевой доллар. С улыбкой благодарю. Другой лифт в том же доме. Четвертый этаж. Открывает прислуга негритянка. Тоже улыбаюсь. Вношу коробку на кухню. Пар. Запах жареной картошки. Пока я распечатываю коробку, прислуга что-то мешает в большой кастрюле на плите. Помогаю ей очистить полку в холодильнике и разложить на ней содержимое коробки. Прислуга подписывает чек, дает чаевой доллар. Улыбаясь благодарю. Она тоже улыбается. Следующий дом тоже на Парк – авеню. А потом Шестьдесят Восьмая стрит. Для доставки здесь специальный грузовой лифт, из которого выход прямо на кухню. Пятый этаж. Открывает прислуга, тоже негритянка. Кухня, пар, улыбаюсь. Она тоже улыбается. Подписанный чек и чаевой доллар. Затем Колумбус, потом Риверсайд. Семьдесят девятая стрит. Три тяжелые коробки. Открывает хозяйка. Улыбаюсь. Два доллара чаевых. Всего двадцать два заказа. Последняя остановка на Восьмой авеню. Второй этаж. Пожилая еврейская пара. Вход на кухню через гостиную. Проверяя содержание коробки, хозяин спрашивает: – Это в вашей синагоге была выставка картин? – В нашей, – улыбаюсь я. Улыбающаяся хозяйка сообщает: – Мы тоже любим картины. Вот, – и она показывает на развешанные на стенах картины. Я останавливаюсь перед пейзажем Монмартра с куполом Сакрекёр. Такая картина есть у Збигнева, который сказал мне, что все художники обязательно рисуют именно этот пейзаж. – Это Париж? – спрашиваю я. – Париж, Монмартр, – подтверждает улыбающаяся хозяйка. И только тут я замечаю, что вместо креста на куполе собора нарисован шарик. Понятно. Евреи не терпят изображений крестов, как и граф Дракула. Наконец, вэн разгружен. Едем домой в Бруклин. Шломо спрашивает:

– Сколько чаевых?

– Двадцать шесть вашингтонов. Половина моя?

– Твои все. Это же ты разносил заказы по этажам.

– Спасибо.

– Поможешь в следующий раз?

– Окей. – По приезде Шломо вручил мне пятнадцать долларов. Итого, вместе с чаевыми сорок один доллар. За четыре часа не так уж и плохо.

С утра я распиливал доски на заднем дворе синагоги. Длинные доски мусорные траки не принимают. Их нужно распиливать и веревкой увязывать в пакеты. Было жарко, и я снял тишертку, оставшись в одних шортах. Из боковой двери кухни во двор вышла миссис Кроцки. В руке у нее был стакан с яблочным соком. Она остановилась, глядя на меня. Я уже знал, что она может брать в кухне любые продукты, поскольку она платила синагоге триста долларов в месяц. Самая маленькая плата для членов синагоги была десять долларов. Укладывая в пакеты распиленные доски, я сообщил ей, что приобрел нужную трубу для ее душа. Она спросила:

– Ты можешь прийти ко мне послезавтра?

– Могу. Приду со всеми инструментами. – Она сказала:

– Не выбрасывай все доски. Оставь одну вязанку. И наруби на поленья. И принеси мне, если не трудно. У Наоми в доме камин, и ее муж любит, когда в камине горит натуральное дерево, а не угли. – Я сказал, что сделаю это. Она подумала и спросила: – А правда, Наоми красивая девушка?

– Красивая, – согласился я. – Только она не девушка, а замужняя дама, и у нее дети.

– Женщина, – подтвердила миссис Кроцки. – Красивая женщина. А муж ее болен. И будет долго болеть.

– Наоми говорила, у него что-то с сердцем, – вспомнил я.

– У него вырезали одну почку, – безразличным тоном сообщила миссис Кроцки. – Он много пил, как последний гой. Теперь не пьет. Но уже поздно. У него что-то не в порядке по мужским делам. А Наоми молодая женщина. И красивая. – Миссис Кроцки смотрела на меня красными немигающими глазами.

– Красивая, – опять подтвердил я.

Президент Шали позвонил мне в семь утра и сообщил, что будут похороны. Умер Яков Гершец. Он долго лежал в больнице, поэтому я никогда его не видел, но знал его жену Брэнду Гершец, пожилую молодящуюся даму. В синагоге я относил их к бедным. Когда-то они владели магазином в Манхэттене, но оставили его детям и жили в дешевой бруклинской студии. Перед синагогой собралось много народу. Гроб с телом привезли в больничной машине и внесли в вестибюль. Для этого я вынес большой раскладной стол, на который установили деревянный некрашеный гроб, покрытый черным сукном. Я помогал. Гроб был тяжелым. Говорили, что Яков Гершец был тучным. Раби читал молитву, а миссис Гершец всхлипывала в окружении сочувствующих женщин. Из Манхэттена приехали два сына покойного со своими семьями. Затем приехал автомобиль катафалк, в который внесли гроб. Народу было много. Раби прочел прямо на улице еще одну молитву, которая называется кадиш. Катафалк уехал, а за ним уехали еще шесть машин провожающих на кладбище. Не знаю как у евреев, но у христиан полагается после похорон мыть помещения. Я стал мыть шваброй вестибюль, а заодно и все уборные, тем более, что регулярную уборку, так или иначе, нужно делать. На раскладном столе, на котором стоял гроб, остались красноватые потеки. Очевидно, из тела покойника вытекала жидкость бурого цвета, протекшая через дно гроба. В спортивном зале я долго отмывал хлоркой эти пятна со стола, но до конца не отмыл: очень едкая органика. Потом я эти пятна закрасил синим фломастером. Пусть думают, что это дети запачкали стол во время занятий детской группы.

К миссис Кроцки я отправился со всеми своими инструментами, которые нес в мешке через плечо, и еще с вязанкой наколотых дров. В назначенное время, а именно в пять часов, я позвонил у ее двери, и мне открыла рыжеволосая Наоми, а за ее спиной стояла миссис Кроцки с красными немигающими глазами. Наоми была в цветастом шифоновом платье со множеством воланов. Я опустил на пол вязанку дров, улыбнулся в ответ на ее широкую улыбку, сказал:

– Подарок. Не вам, Наоми, вашему мужу. Ваша мать сказала, что он любит в камине натуральные дрова. – Наоми рассмеялась.

– Это так. Спасибо. – Они провели меня через спальню в душевую кабину. Я вынул из мешка газорезку с баллоном, закрыл вентиль на трубе, спустил из трубы воду. Наоми и миссис Кроцки вышли. Я надел брезентовые перчатки, отрезал газорезкой проржавевшую часть трубы, отмерил длину новой трубы, отрезал лишний кусок и приварил на место старой. Выждав, когда раскаленные стыки остынут, я включил воду. Стыки не протекали. В дверях появилась Наоми.

– Готово, – сказал я. – Можете принимать душ. Только я вам напачкал. Принесите, пожалуйста, из ванной швабру. – Наоми скрылась и тут же проворно вернулась со шваброй, сказала:

– Я сама подотру. – Но я взял у нее швабру, сказал:

– Лучше я. Заодно и сникерсы протру, а то с грязными подошвами я не могу пройти через спальню. – Она смущенно заговорила:

– Антони, вам нужно вымыть руки. У вас на лице и на локтях сажа. И вы колени запачкали. Лучше примите душ. Вот это полотенце чистое. Вы только, пожалуйста, не стесняйтесь. – А я не стеснялся. Стеснялась она. Я стал расстегивать рубашку, и она тут же прикрыла дверь. Я принял душ и оделся. Со своим мешком я вышел из душевой в спальню. На будуарном столике стоял маленький телевизор, в прошлый раз его не было. В дверях появилась миссис Кроцки.

– Наоми сказала, что ты уже починил.

– Она права. Все же проверьте сами. – Миссис Кроцки прошла в душевую, осторожно включила душ и выключила. Она сунула руку в карман обтрепанной кофты и протянула мне две купюры – двадцать и десять.

– Мы всегда с Наоми в это время пьем чай, – сказала она. – Можешь присоединиться. – В гостиной Наоми разливала чай.

– Антони, вы пьете крепкий?

– Предпочитаю крепкий. – На столе уже стояли бутылка кедема и та же бутылка хенеси. Миссис Кроцки только глотнула чаю, заела миндальным печеньем, поднялась от стола и сказала:

– Мне надо навестить Бренду Гершец. После похорон мужа она одна. Как и я. Мы с ней дружили. А вы пейте чай. – И она вышла. Наоми спросила:

– Антони, вы знали Гершеца?

– Я пришел на работу в синагогу, когда он уже был в больнице. А его жену я видел только два раза и вчера на похоронах. – Тут хлопнула входная дверь. Миссис Кроцки ушла. Я сказал: – Каждый день кто-нибудь умирает. А мы пока живем. – Я придвинулся со стулом вплотную к Наоми и обнял ее. Она не отстранилась, а глядя прямо перед собой, спросила:

– Антони, вы смотрите телевизор?

– У меня нет телевизора. Но если меня приглашают соседи, то смотрю.

– Сейчас идут последние известия. Хотите посмотреть?

– Хочу. А можно налить немного хенеси?

– Конечно. – Я налил два бокала вина, и мы прошли в спальню, сели перед телевизором. – Наоми сказала:

– Мама по религиозным убеждениям телевизором не пользуется. Поэтому я его поставила в этой спальне, чтобы иногда смотреть новости. После смерти отца мама этой комнатой не пользуется. Она спит в маленькой спальне. – Было понятно, что телевизор был куплен и поставлен в этой спальне к моему приходу. И было понятно, что миссис Кроцки пошла навестить вдову Гершеца, чтобы оставить Наоми наедине со мной. Передача новостей кончалась. Диктор передавал прогноз погоды. Я глотнул вина, поставил бокал на столик, обнял Наоми за плечи, поцеловал, стал ждать ответной реакции. И она повернулась ко мне, обняла за шею и теперь уже первой поцеловала меня. Я продлил поцелуй, поводя руками по ее спине и груди. У нее было плотное бра, так что трудно было определить форму содержимого. Она поднялась со стула, и мои руки скользнули вниз по ее бедрам. Я встал к ней вплотную, обнял, она обняла меня за шею. Я поднял ее на руки, понес, усадил на кровать, сел рядом, опять обнял, расстегнул молнию сзади на ее платье. Она резко отстранилась, сказала:

– Нет, нет, так нельзя. – Я спросил, касаясь губами ее уха:

– А как можно? – Она быстро заговорила тихим голосом:

– Вы, наверное, не знаете, вы же не еврей. Нельзя это делать вульгарно. Вы же ничего не сказали. Вы даже не сказали, нравлюсь ли я вам. – Было все понятно. У христиан это называется пуританство, у евреев это называется, вероятно, по другому, и я сказал:

– Наоми, ты мне понравилась сразу, как я тебя увидел. И я дал это тебе понять уже в прошлый раз. – Я опустил ее платье ниже плеч, поцеловал грудь выше бра, которое, конечно, мешало. И я разнял на ее спине застежку бра, стал опускать его вместе с платьем. Она схватила меня за руки и почти умоляющим голосом сказала:

– Антони, подождите, не смотрите на меня. Очень светло. – Она потянулась, выключила прикроватную лампу. Спальня теперь освещалась экраном телевизора. – Антони, выключите телевизор. – Я подошел к будуарному столику, выключил телевизор. Глаза еще не привыкли к темноте, но я понял, что Наоми снимает платье. Было очень тихо. Окно выходило во двор, и уличный шум сюда не проникал. Я разделся, выждал некоторое время. Слабый свет едва пробивался из окна через опущенные шторы. Я подошел к кровати. Наоми до подбородка была укрыта покрывалом. Я стал стаскивать с нее покрывало, а под ним была простыня, за которую Наоми ухватилась и держала ее у подбородка. Простыня была широкой, так что края свисали с кровати. Я сразу вспомнил когда-то услышанный миф о том, что особо религиозные евреи проводят половые акты через простыню, чтобы мужчина не касался тела женщины. Я тогда не верил этому. Я лег вплотную к Наоми, провел рукой по ее телу, через тонкое полотно ощущая ее полную грудь с твердыми сосками, еще раз попытался осторожно сдвинуть простыню. Наоми, продолжая крепко держать ее у подбородка, быстро заговорила тихим просящим голосом:

– Нет, нет. Так нельзя. Антони, я не могу так. Антони, пожалуйста.

– Что нельзя? – невольно таким же тихим голосом спросил я.

– Оставьте все так, как это есть. – И тут я понял, что этот миф, передаваемый как шутка – реальная правда. Я снова повел рукой по ее телу, покрытом тонкой простыней. Внизу ее живота в простыне я нащупал отверстие, очевидно, обрамленное вышивкой. У рыжих женщин мало лобковых волос, моя рука скользнула в ее пах. Здесь отверстие простыни кончалось, по величине оно было рассчитано только на половые органы. Это почему-то привело меня в крайнее возбуждение, хотя все это казалось забавным, как изощренные позы в порножурналах. Религиозные евреи придавали сексу интригующее таинство. Во время полового акта она явно сдерживала свое дыхание и только в конце оно участилось, и она тихо произнесла: – Ой, ой… – А потом я просто не знал, что делать. Я опять лежал рядом с ней на простыне, которой Наоми была укрыта до подбородка и придерживала ее обеими руками. С силой отвести с нее простыню было бы грубо. И я просто ласкал ее тело через простыню, снова повел пальцы в низ ее живота, нащупал отверстие в простыне. Края его были мокрые от моей спермы. Наоми пошевелилась, сказала:

– Антони, пожалуйста, на спинке кровати мой халат, подай пожалуйста. Мне нужно в ванную. – И она сделала попытку приподняться на локтях. Но я надавил рукой ее грудь, спросил:

– Разве ты больше не хочешь?

– А ты разве хочешь? – спросила она растерянно.

– Конечно. Погодя. Тебе хорошо? – Она не ответила. Я спросил: – Наоми, а с мужем ты тоже это делала через простыню?

– Да. Первое время. А потом по разному.

– Наоми, первое время у нас уже прошло. Может быть, начать по разному? – Она еще туже натянула на себя простыню, тихо сказала:

– Нет, нет. Ты же не муж, все это грех. – Это было забавно. Я наклонился к ней, поцеловал в губы, она ответила на поцелуй, и я опять почувствовал возбуждение. Тут я рывком сдернул с нее простыню. Наоми сразу повернулась ко мне спиной, стала опускать ноги с кровати, но я резко притянул ее к себе, прижался грудью к ее спине. На этот раз я провел половой акт, лежа на боку, не меняя позы, хотя половой акт был длительным. Тело ее было приятным, как и у всех рыжих женщин. На этот раз она произнесла – ой, ой – особенно жалобным тоном. Мы еще долго лежали так не двигаясь. Я спросил:

– Тебе было хорошо? – Она не ответила. Если для нее это был грех, то признаться в том, что это хорошо, было бы тоже грехом.

Хлопнула входная дверь. Это пришла миссис Кроцки. Я вскочил, стал одеваться. Наоми, уже не стесняясь меня, встала, надела халат, подошла ко мне, обняла за шею. Я сказал:

– Твоя мать уже пришла. Она может войти сюда. – Наоми тихо ответила:

– Она сюда не войдет. Она все понимает. – Наоми ушла в душевую, а я сел перед телевизором. Шел старый фильм с Мэрилин Монро, такой молодой, какой я еще не знал. Когда я увидел ее впервые, ей было уже столько лет, сколько мне теперь. Я тогда сразу подумал: – Хорошо бы ее выебать. – И только тогда я понял, что женщина может быть привлекательной даже если она намного старше меня. Подошла уже полностью одетая Наоми, села на стул рядом со мной. Я вежливо взял ее за руку. Она сказала:

– Как странно все произошло. Я еще не могу этого осознать.

– Но ты же была к этому готова, и ты хотела этого.

– А что ты чувствуешь по отношению ко мне? – И я ответил то, что она хотела услышать:

– Я чувствую, что я люблю тебя.

– Я приеду на следующей неделе. Ты придешь?

– Обязательно приду, если твоя мать придумает для меня какую-нибудь работу. – Наоми прислонилась головой к моему плечу, сказала тихо:

– Она придумает. Я знаю, что я тоже тебе сразу понравилась. —

Я продолжал держать ее за руку. Наоми была старше меня не более, чем на шесть, семь лет. Но она не была привлекательной. Хотя ебать ее было приятно. А главное, забавно. Простыня с дыркой, украшенной вышивкой. Это было еще одно проникновение в тайны еврейского мира. Фильм закончился, я отключил телевизор, и мы вышли в гостиную. Миссис Кроцки за столом пила молоко с печеньем. Наоми спросила с натянутой улыбкой:

– Антони, вам понравился фильм?

– Интересный фильм. Спасибо.

– Вам нравится Мэрилин Монро?

– Нравится. Она всегда снималась в хороших фильмах.

– Мне она тоже нравится. Как жалко, что она так рано умерла! – Я подумал: – Не так уж и рано. Все равно, ее карьера была уже безнадежно закончена. – А вслух я сказал: – Жалко. Она бы еще могла сделать много фильмов. – Я еще раз поблагодарил, распрощался и вышел. Дома я принял душ, надел белую рубашку с кружевной манишкой, черные костюмные брюки, удобные итальянские ботинки, сел в мягкое кресло и стал дочитывать роман Потока о еврейском мире, который теперь я уже знал. Это было комфортабельно: в мягком кресле, при свете торшера, в одежде, какую носили мои боссы в моей первой жизни и какую носил я сам. А квартира, точно такая же, могла бы быть в Манхэттене, где можно было пойти вечером с красивой девушкой в театр или в ресторан с вечерним шоу. У меня достаточно средств, чтобы открыть небольшое кафе, или магазин модной одежды. Я достаточно практичен для того, чтобы знать, что можно выгодно продавать. В Нью-Йорке полно магазинов одежды, которые пустуют. Дело в том, что это женская одежда: нарядная, повседневная, секси, экстравагантная. Но очень мало моделей мужских фасонов. Костюм, джинсы, шорты, стандартные рубашки, – вот и весь выбор для мужчин. Мне уже примелькался вид юношей, со скучающим видом трогающих стандартные костюмы, развешенные в отделах мужской одежды. Все юноши хотят одеться экстравагантно. Тщетно. Я бы мог открыть магазин для молодых мужчин. Нестандартные рубашки, оригинальные шорты, короткие плащи-пелерины, какие носили мушкетеры, длинные плащи-пелерины, какие носили мужчины при фраках в девятнадцатом веке. Есть много мастерских, где можно заказывать серии такой одежды, – модной и такой, какая еще не вошла в моду, но станет модной, лишь появится на витринных манекенах. Такой магазин будет всегда переполнен молодежью. Но стать хозяином доходного кафе или магазина означает стать на виду государственной администрации. Даже хозяин дешевой пиццерии числится в полицейских списках. Мне это нельзя. Так же как евреям нельзя есть мясо, тушеное в сметане, так и мне нельзя выделять свое имя. Здесь, на нижней ступени среднего класса я надежно защищен от прошлого. И только одна брешь – Глория. Она знает, кто я.

Когда я в субботу пришел на работу к семи утра, оказалось что в синагоге не горит свет. Первая молитва уже началась при дневном свете. Утро было солнечным, и в мэиншуле было светло. Но в коридорах и помещениях, где нет окон, было темно. Включать и выключать свет, а тем более, чинить электрику евреям по субботам запрещено. Вот еще почему им нужен был смотритель нееврей. И я с карманным фонариком проследовал в гимнастический зал, где были панели электрики. За мной следовал президент синагоги Шали и заведующий священными книгами Акива, а также несколько подростков, по субботам изнывающих от скуки. По совету Акивы я отключил общий рубильник, повернул вертушку предохранителя и снова включил рубильник. Свет зажегся только на мгновение и опять потух. Очевидно, был переизбыток мощности. Много энергии забирал общий кондиционер на крыше, установленный за счет миссис Кроцки. Найдя на панели выход кондиционера, я отключил его. И свет зажегся. Шали и Кенни зааплодировали. Я тоже. Я сказал, что следует от кондиционера провести отдельный отвод с отдельной панелью, но я не знаю плана разводки электрических проводов. Шали сказал, что в офисе синагоги имеются чертежи всего здания. На другой день я пришел в офис, и Хая подала мне рулон чертежей. Но чертежа с разводкой электрики здесь не оказалось. Хая сказала, что у миссис Кроцки есть полный комплект всех чертежей синагоги, как память о том, что она построила это здание. По дороге домой я зашел к миссис Кроцки. Она открыла дверь и вместо приветствия сказала:

– Ты почему выключил мой кондиционер? – И кондиционер, и мебель синагоги, как и вся синагога, были приобретены за ее счет, так что она считала все это своей собственностью. Я объяснил ей в чем дело, и попросил чертеж электрической разводки. Миссис Кроцки достала из буфета рулон чертежей. Но здесь чертежа разводки тоже не оказалось. Я сказал, что в субботу включаются два бачка с кофе, и если их не включать, энергии для кондиционера хватит. Миссис Кроцки подумала и сказала:

– Кондиционер включают, когда жарко. А когда жарко, незачем пить горячий кофе. – Я согласился с такой логикой. Миссис Кроцки сказала, что одно окно в ее гостиной плохо поднимается. Я осмотрел окно. Пазы оконных рам были покрыты несколькими слоями краски. Я сказал, что эти слои надо соскрести и покрасить торцы новой краской, и я это могу сделать.

– Ты мне это сделаешь потом, – сказала она. – Я потом скажу, когда тебе прийти. Вчера мне звонила Наоми. Она просила передать тебе привет.

Глава 5. «Фольксваген» и «Линкольн»

Плавки. Цветастая летняя рубашка из тонкого хлопка. Белые шорты с удобными карманами. Белые сникерсы и короткие белые носки. В карманах деньги, ключи, сигареты, зажигалка. В руке новый роман. Фантастика. Перед выходом звоню Глории. Длинные гудки. Сабвей. Пляж. Загорающие. Купающиеся. Солнце клонится к закату, но еще греет. Ложусь на песок, читаю фантастический роман. Оказывается, достичь ближайших звезд ньютоновскими скоростями невозможно. И космонавты перемещаются в космосе через какие-то петли времени и пространства. Лоб начал потеть. Закрываю книгу. Бросаюсь в прибойную волну. Плыву. Выхожу на песок, он уже не горячий, чуть теплый. Вокруг загорающая публика.

И вдруг неожиданно – Глория. В том же бикини. Она медленно подходит ко мне, как и в тот первый раз. Вспомнилось выражение из романа: петля времени.

– Скажите, пожалуйста, вода сегодня теплая? – спрашивает она.

– Теплая. Сегодня прилив. – Глория даже не улыбнулась.

– Антони, ты часто приезжаешь на этот пляж?

– С той нашей встречи впервые.

– Я тоже. Странное совпадение, – и она, наконец, улыбнулась.

– Ничего странного. Сегодня уикенд и хорошая погода, поэтому все выезжают на пляж. – Глядя мне в лицо, она спросила:

– Антони, а ты рассчитывал на то, что мы здесь встретимся?

– Нет. Я много звонил тебе, но тебя не бывает дома.

– Я тоже звонила тебе. В четверг. Тебя тоже не было дома. – Я вспомнил, что как раз в четверг я ебал Наоми через простыню с дыркой.

– Ты хотела со мной встретиться? – спросил я напрямик.

– Я хотела знать, хочешь ли ты со мной встретиться. – Это был удобный момент, чтобы прервать всякие отношения с человеком, который знал, кто я. Но еще следовало кое-что выяснить, и я сказал:

– Хочу.

– А я в этом не уверена, – тотчас сказала она.

– Тогда еще поплаваем, – предложил я. – Вода действительно сегодня теплая. – Мы снова плавали, как и в тот первый раз. Когда мы вышли из воды, я искоса оглядел ее. Красивая фигура, почти не изменилась за двенадцать лет, может быть, стала еще лучше, женственней. В ответ она тоже оглядела меня с головы до ног и, вероятно, так же сравнивая. Натренированный в спортивных залах Вашингтона, я стал мускулистей. Мы не стали ложиться на песок, хотели обсохнуть на предзакатном солнце. Морская соль полезна.

– Так когда мы теперь встретимся? – спросил я.

– Ты этого хочешь?

– Я же сказал, что хочу.

– Мы уже встретились. – Я предложил:

– Поедем в оперу.

– Сегодня там нет ничего интересного.

– Тогда в какой-нибудь ресторан, – предложил я. – Мы так и не были в Гарден-Хаусе.

– Я не голодна.

– И куда бы ты хотела пойти? – Глория подумала и сказала:

– На Бродвее идет новая пьеса Олби. Я ее еще не видела.

– Поедем на Бродвей. – Мы оделись. Глория оглядела меня:

– У тебя не театральный костюм. Впрочем, сегодня тепло, и в театре некоторые будут в шортах. На мне тоже пляжное платье. – Мы сели в ее маленький фольксваген. За рулем она сидела непринужденно, вела машину с небрежной осторожностью на малой скорости. Я никогда не водил таких маленьких машин. Правда, мне приходилось гонять на спортивных машинах, но не на таких детских колясках. Она сказала:

– Антони, мы едем с одним условием.

– Заранее согласен.

– Билеты в театр покупаю я. Я не знаю твоего финансового состояния, но я не буду чувствовать себя комфортабельно, зная, что ты расплачиваешься за меня из жалованья смотрителя. Хотя, возможно, билетов все равно не будет, поскольку там играет Элизабет Тэйлор со своим мужем. – Билеты были, но дорогие и самые крайние, и в разных рядах. В антракте мы встретились у буфетной стойки. Традиционный театральный кофе, дорогой и откровенно невкусный. Глория сказала:

– Действительно, здесь многие молодые мужчины в шортах. Так что ты можешь сойти за богемного парня. Сколько тебе лет?

– Тридцать четыре, – спокойно ответил я в соответствии с моими документами, хотя она прекрасно знала, что мы ровесники. – Она отвела взгляд, равнодушно сказала:

– У тебя моложавый вид. Как тебе нравится спектакль?

– Я думаю, этот Олби слишком уж заумный. – Глория улыбнулась.

– Элементы сюрреализма. Теперь это модно. В начале века это называлось декаданс. Как тебе нравится Элизабет Тэйлор?

– Красивая проститутка.

– Она кинозвезда, – с улыбкой сказала Глория.

– Я это знаю. Всех голливудских проституток журналы называют кинозвездами. – Глория продолжала улыбаться.

– Антони, а ты достаточно знаешь кинозвезд, чтобы так о них говорить? – Это был уже опасный вопрос. Глория догадывалась, что я был гардом в Вашингтоне, а всем известно, что высокопоставленные люди, такие как братья Кеннеди и их друзья, постоянно ошивались в Лос-Анжелесе и ебли там голливудских проституток. Поэтому мой ответ получился сложным:

– Я читал в журналах об одной актрисе из мыльной оперы, не помню ее имени. Так там было сказано, что она пришла на студию, никого там не зная, и после первой пробы ей дали главную роль. И во всех журналах особо подчеркивалось, что она стала кинозвездой, не переспав ни с продюсером, ни с известным актером. А это значит, что остальные кинозвезды, чтобы стать таковыми, должны пройти через постели многих влиятельных лиц. – Глория продолжала улыбаться.

– Антони, а ведь ты четко логически мыслишь. – Я рассмеялся.

– Глория, тебе следовало бы быть мужчиной. Ни одна женщина не устояла бы перед твоими комплиментами. – Глория перестала улыбаться, глядя на меня. Вероятно, она сравнивала, каким я был до пластической операции, и каким стал теперь. Мне это не нравилось, но я сохранял улыбчивое лицо. После спектакля мы поехали к ней на ее фольксвагене. Она сама это предложила, и я, конечно, не возражал. Когда мы вошли в ее гостиную, я сразу заметил здесь некоторую перемену. Диван был сдвинут, стол тоже. Электронное пианино было тоже сдвинуто, а натурального пианино не было.

– А где твое пианино? – спросил я.

– Я его подарила в одну семью. У них мальчик хочет учиться музыке. – Глория прошла в кухню, вынула из холодильника миску креветочного стандартного салата. Очевидно, она была несклонной к домашней кулинарии. Кухня была большая, рассчитанная на столовую со столовым столом. И была недопитая с прошлого раза бутылка реми. Я проголодался, и салат ел с крекерами.

– Глория, где ты училась музыке?

– Я начала еще в школе, – и она посмотрела на меня, ее взгляд говорил: – Разве не помнишь? – Я молчал. – Она сказала: – А потом в Хантер колледже я взяла начальный курс теории музыки. А потом перешла на электронику. – И она задала привычный вопрос: – Тебе это интересно?

– Интересно. Ты сделала неплохую карьеру.

– А ты не пытался делать карьеру? – Неприятный вопрос, и я ответил коротко:

– Не пытался. Живу как живется. У тебя есть родители?

– Мама умерла от рака. Рак груди, врач ошибся в диагнозе, а потом уже было поздно, пошли метастазы. Отец живет в Детройте, там, где и мой брат со своей семьей. – С ее отцом у меня всегда были плохие отношения. А с ее братом я сперва дружил, но потом пришлось подраться. Но даже, если бы они жили в Нью-Йорке, Глория не стала бы делиться с ними своими сомнениями по поводу меня. А вот с матерью у нее были близкие отношения. Но ее матери теперь нет в живых. Это уже хорошо.

– Глория, я так и не слышал, как ты играешь на настоящем пианино. Сыграй что-нибудь хоть на электронном. – Мы перешли в гостиную. Глория пододвинула себе стул, поставила на подставку ноты, заиграла. Я узнал музыку. Это играл старый Раби. Когда она кончила играть, я сказал: – Сен-Санс? – Она поднялась, сказала с улыбкой:

– Очевидно, у тебя хорошая музыкальная память. Хочешь кофе?

– На ночь? – спросил я.

– У тебя разве бессонница? – Она знала еще тогда, двенадцать лет назад, что после кофе я мог быстро уснуть. – Мне показалось, что сейчас она об этом напомнит. Но она напомнила другое: – За ужином мы еще не пили реми. – Я обнял ее, но она отстранилась. – Антони, помнишь, как мы прошлый раз встретились на пляже? Так же как и сегодня. Сегодня мы были в тех же купальных костюмах. Они высохли на солнце, и они теперь на нас, пропитанные морской солью. Давай пить кофе в купальниках. – Мне понравилась эта идея. И мы сели за стол друг против друга, я в плавках, она в бикини. На столе свеча в медном подсвечнике. В бокалах реми. Кофе в кофейных чашках. Верхняя люстра потушена. Глория подняла бокал.

– За наше знакомство. Хотя мы за это уже пили в прошлый раз. – Она сделала глоток. Я тоже. Следующий тост по этикету должен быть за продолжение знакомства. И по этому же этикету этот тост должен сказать я. Но я молчал. Это было похоже на прощальный ужин. Возможно, так это и задумала Глория, что совпадало с моими намерениями. Мы молча смотрели через стол друг на друга. В ее глазах отражалось пламя свечи. Наконец, я сказал:

– Мне очень приятно, что это знакомство состоялось.

– Я не вижу в тебе особой радости по этому поводу, – сказала она с иронической улыбкой.

– Я уже пережил тот возраст, когда люди бурно радуются.

– Я тоже. Антони, я хочу задать тебе глупый вопрос.

– Задавай. На глупые вопросы отвечать легче, чем на умные.

– Ошибка. Глупые вопросы самые трудные. Антони, какой самый счастливый день был в твоей жизни? – Я это знал. Это было почти четырнадцать лет назад. Мы еще учились в школе. Дешевый мотель, дешевое красное вино. Так же, как и сейчас, горела свеча. Тогда Глория со мной потеряла девственность. Семнадцать лет – противный глупый возраст, когда кипят сумасшедшие страсти, а все остальное, даже секс, уходит на задний план. Теперь Глория ждала ответа. И я ответил:

– Не скажу. – И Глория поняла. Все осталось в прошлом и не повторится. Теперь между нами ничего не может быть кроме банального секса. И он начался: планомерно, ритуально, с интимными диалогами, с перерывами для принятия душа и закончился поздно ночью.

Утром я проснулся рано. Глория тоже. Французский завтрак: кофе, круассоны, вареные яйца, сыр. Бытовой разговор. Глория сказала:

– Антони, ты закончил два года колледжа. Механика. Ты можешь продолжить образование здесь, в Нью-йоркском колледже или в университете.

– Могу, – ответил я без особого энтузиазма. Глория вынула из холодильника бутылку с остатками шампанского, которое мы не допили в прошлый раз, разлила вино по бокалам, – получилось меньше, чем по полбокала. Это было странно: пить шампанское перед уходом на работу. Глория подняла свой бокал.

– Антони, мы видимся с тобой последний раз. – Я не удивился, но посмотрел на нее вопросительно. Она продолжала: – Я получила повторное предложение из Бостона и дала согласие. Я уезжаю.

– Когда?

– На этой неделе я должна сдать свои дела и получить расчет.

– Значит, мы еще можем встретиться. И не один раз.

– На вторник я заказала Вэн для перевозки необходимых вещей, и надо их упаковать. Мне надо обставить свою квартиру в Бостоне. Антони, ты прекрасно понимаешь, что значит переезд в другой город.

– Глория, у тебя уже есть новый адрес в Бостоне?

– Конечно. Ты хочешь писать мне письма? – спросила она, спокойно глядя мне в глаза.

Я молчал. Двенадцать лет назад, когда я уезжал из Филадельфии, я клялся Глории, что буду ей звонить и писать, и при первом удобном случае заберу ее к себе. И я верил своим клятвам. Но я не звонил и не писал. Работа гарда исключает частную жизнь. Личный гард обязан быть готов к исполнению своих обязанностей в любое время дня и ночи. Этому соответствует и оплата.

– Глория, все это очень неожиданно.

– Антони, ты говорил, у тебя есть пишущая машинка, и ты на ней записываешь новые для тебя выражения. – Это было правдой. Я записывал на пишущей машинке названия книг, которые прочел, и некоторые выражения из этих книг.

– Да, из офиса моей синагоги выбросили старую машинку, а я вместо предохранителя поставил в ней жучок, и она у меня работает. Я на ней развлекаюсь.

– Антони, я хочу оставить тебе на память мой компьютер. На нем тоже можно печатать.

– Так же как на печатной машинке? – спросил я.

– Так же, только намного легче и удобней. На нем можно развлекаться, например, раскладывать карточный пасьянс. Ты можешь заказать сейчас такси и отвезти к себе домой компьютер вместе с копировальной машинкой. – Я подумал, что компьютер это, конечно, интересно, но у меня теперь были более серьезные проблемы. Компьютер – дорогой подарок. В ответ я тоже мог что-то ей подарить на прощание. Но это нельзя. Никаких ее вещей не должно оставаться у меня. И никаких моих вещей не должно оставаться у нее. Все должно остаться так, будто мы с ней никогда не встречались. Свидетелей нашего знакомства нет. Вот только ярко накрашенная дама, Эмельда, которую я видел в опере. Но Глория сказала, что это ее театральное знакомство, а значит, ничего обо мне Глория сообщить ей не могла. Я сказал:

– Спасибо, Глория. Но мне нечего особенно печатать. У меня маленькая студия, и компьютер мне негде держать. Ты когда уезжаешь?

– Через неделю. В следующее воскресенье.

– На поезде?

– На машине. Я к ней привыкла, и не хочу ее здесь бросать.

– Ты не хочешь со мной проститься перед отъездом?

– Мы уже прощаемся. Все что можно сказать, уже сказано. – Мы вместе вышли из дома. Глория довела меня до станции метро. Здесь мы коротко поцеловались, и она пошла на работу. У спуска в метро я задержался, глядя ей вслед. В случае, если она оглянется, следовало показать, как трудно мне с ней расставаться. И она оглянулась, прежде чем скрыться из вида, увидела, что я стою и смотрю ей вслед.

В вагоне метро я начал обдумывать ситуацию. Глория знает, кто я. Она едет в Бостон работать в научном филиале военного министерства. Конечно, этот филиал связан с научным центром Кембриджа, который тоже интересуется этой фантастикой-интернетом, которой занимается Глория. Военное министерство, ФБР и полиция. Эти три подонка, как я знаю, терпеть не могут друг друга, но всегда держат между собой тесную связь. Эти три подонка имеют свои компьютеры, а компьютеров становится все больше, информация, заложенная в каждый компьютер увеличивается. Фантастика-интернет, как мне объяснила Глория, может стать подключенной к любому компьютеру, а это означает полную интеграцию информации этих трех подонков. И эта информация может стать доступной Глории через эту фантастику-интернет. Я теперь пользуюсь только поездами, а не самолетами, потому что в аэропортах имена пассажиров закладываются в компьютеры. Очевидно, эта фантастика-интернет для меня опасней компьютеров. Глория – женщина. Она любила меня, и возможно, захочет с помощью фантастики-интернета докопаться до моей первой жизни. И для нее это будет не трудно. Правда, кроме Глории уже никого не интересует мое прошлое. Но у Глории появятся новые знакомства в этом научном центре, и возможно, каждый дурак с помощью нажатия нескольких кнопок на компьютере может из любопытства проследить за исследованиями Глории и узнать всю мою историю. Дорогу до Бостона я знаю хорошо. Маленький «фольксваген». Его ничего не стоит сбить солидной машиной типа импалы где-нибудь за Хартфордом на свободном участке хайвэя. Опыт у меня есть, хотя я мог бы проделать это безо всякого опыта. У меня хорошая реакция. Это уже отметил мой первый босс. Второй мой босс меня уже не испытывал: к тому времени у меня были хорошие рекомендации. Тогда и началась моя карьера. Как и у Джека. Тогда он был только сенатором. Я и раньше слышал о том, что Джек никогда не упускает случая выебать красивую девушку, иногда даже в перерыве рабочего совещания. Мой напарник Ник рассказал мне, что он сам видел, как Джек во время какой-то партии увел девушку в библиотеку, а при выходе оттуда уже на ходу застегивал ширинку брюк. Я и сам несколько раз видел, как в перерывах официальных собраний Джек уводил какую-нибудь девушку в свободную комнату, однако, при выходе оттуда ширинка у него всегда была уже застегнута. В таких случаях я должен был незаметно следить за тем, чтобы какой-нибудь чудак случайно не заглянул в комнату, где Джек ебет девушку. Ник в то время был уже опытным гардом. Он предупредил меня, что я не смогу долго удержаться на своем месте, поскольку боссы не любят, когда их гарды имеют более привлекательную внешность, чем сами боссы. А я был самым молодым из гардов, и внешность моя была что надо. Но я удержался. Джек скоро понял, что я умею держать язык за зубами, умею не видеть того, что не положено видеть и знаю, что нужно боссу даже без приказаний. Он это понял после той знаменитой драки в вестибюле «Куин Бэт», когда я первым ударил кулаком в печень брюнета с косыми бачками, так что тот скрючившись упал на колени. Вокруг было много народу, но я это сделал так быстро, что сперва никто не сообразил, что произошло. Во время начавшейся свалки я быстро примкнул к нескольким уходящим людям и вместе с ними незаметно вышел из вестибюля. Джек был уже в своей машине со своим шофером. Я сел в свою машину. Когда мы подъехали к своей гостинице, я сделал вид, будто ничего не случилось, он тоже промолчал, даже не поблагодарил, но по его взгляду я понял, что он одобрил мои действия, что подтвердилось при выдаче мне очередного чека.

С утра в синагоге было душно. Никто не решался включить кондиционер: боялись, что свет может опять погаснуть. Я включил кондиционер, и свет не погас. В офисе я объяснил Хае, что, как сказала миссис Кроцки, летом, когда жарко, горячий кофе пить не следует, а значит, бачки для кофе можно не включать, а когда холодно и хочется горячего кофе, кондиционер не нужен. Таким образом, включать одновременно бачки и кондиционер не нужно. В офис вошел президент Шали, и я объяснил ему то же самое. Потом я объяснил это Раби, а потом и самому Ицхаку, заведующему кухней. И все согласились с доводами миссис Кроцки. Для проверки я включил один бачок для кофе, и свет не погас. Оказывается, для одного бачка мощности хватало. На всякий случай для проверки я включил и второй бачок, и во всей синагоге свет погас. Я выключил один бачок, повернул на один щелчок предохранитель, и свет опять зажегся. Таким образом теперь все убедились, что одновременно с кондиционером можно включать только один бачок. Пришла миссис Кроцки, и Хая подробно изложила ей ситуацию с кондиционером и бачками. Когда я садовыми ножницами подстригал хвойные кусты перед синагогой, ко мне подошла миссис Кроцки и сказала, что завтра после работы я могу прийти к ней исправить пазы оконных рам. Было ясно, что завтра к ней приезжает Наоми.

В этот же день я на сабвее отправился в Бронкс. Забор из железных сеток. У ворот белый транспарант с красными буквами: Подержанные машины. Прохожу через ворота. Тесные ряды действительно подержанных машин. Все они хорошо вымыты. Чистые стекла блестят. Останавливаюсь у помятой импалы. Тут же ко мне подходит высокий тощий негр. – Чем могу быть полезен, сэр?

– Сколько? – спрашиваю я.

– Все цены на ветровых стеклах, сэр, – и он указывает на ветровое стекло. Надпись: 700. – И он подтверждает вслух: – Семьсот баксов.

– А настоящая цена? – спрашиваю я.

– Пять тысяч, сэр. Это мы продаем со скидкой. – Негр открывает дверцу, поясняет: – Салон как новый. И радио в порядке. – Но я, даже не взглянув на панель управления, говорю:

– Подними капот. – Негр поспешно поднимает капот. – Мне было достаточно одного взгляда, чтобы сказать:

– Закрой капот и больше никому это не показывай. – И я пошел вдоль второго ряда машин. Негр следовал за мной. Я повернулся к нему, сказал:

– Вот что. Мне нужно чтобы внутри было место человек для шести. А в каком состоянии салон, это мне по хуй. Но чтобы мотор был в порядке. Понял?

– Окей. – И негр повел меня к следующему ряду. Помятый «линкольн». Корпус – два с половиной миллиметровая сталь. На таком не то что «фольксваген», но и вэн можно сшибить. Не открывая дверцы, негр поднимает капот. Много замененных деталей. С карбюратором явно поработали. На ветровом стекле – 2999. Спрашиваю:

– На ходу?

– На полном. Хотите испытать?

– Хочу.

– Права есть? – Вынимаю из кармана права, показываю из своей руки. Негр отбегает к трейлеру, кричит подручному. Из трейлера выходит метис с канистрой и переливалкой бензина. Сажусь за руль. Рядом садится тощий негр. Объезжаю квартал. Карбюратор отрегулирован. Прислушиваюсь к шуму мотора. Спрашиваю:

– А если за две с половиной?

– Цены назначает хозяин, – отвечает негр. В былые времена таким наглым черным били морду. Теперь другое время, тем более для меня. Все это устроили покойные братья Кеннеди, хотя сами терпеть не могли черных. Но для Джека и Бобби главное было в голосах, а черные хорошо платят голосами, евреи тоже. Кеннеди это усвоили, что и сказывалось на выборах. На Дигане набираю скорость. Тощий негр спрашивает:

– Вы куда, сэр?

– Стамфорд. Это не далеко. За час доедем. Если тебе не по пути, могу ссадить. – Тощий негр смотрит на меня, выпучив глаза. Я с улыбкой поясняю: – Называется юмор, – и поворачиваю обратно у Кросс-Бронкса. Негр тревожно и заискивающе улыбается. Спрашиваю: – А если кешем? – Негр что-то обдумывает. Спрашиваю: – Могу я сейчас поговорить с хозяином?

– Хозяин будет только вечером.

– А ты можешь продать сам, без хозяина?

– А я сам продаю. Это моя работа.

– Так что насчет цены? Кешем. – В конце концов я оставил пятьсот долларов тощему негру в аванс с уговором, что в субботу вечером я уплачу еще две тысячи и заберу машину.

Глава 6. Все уже привычно

В синагоге справляли бармицву. Это у евреев такой праздник, когда мальчику исполняется тринадцать лет, и он посвящается в таинства еврейских обрядов и получает равные права со взрослыми евреями. В древности после бармицвы мальчик получал право официально жениться. В спортивном зале я расставил столы и стулья. Женщины украшали зал цветными шариками и плакатами. Ицхак со своими помощниками подростками раскладывал на столах угощение, а я зашел в переполненный народом мэйн шул послушать, как мальчик тонким дискантом нараспев и с завываниями читает по торе нужный текст. Потом я помогал Ицхаку расставлять на столах горячие блюда, прикидывая в уме во сколько обошлось хозяевам бармицвы это угощение. Вместе с оформлением, надувными шариками, наемными музыкантами и официальной платой за обряд получалось около двух тысяч. В спортивный зал ворвались несколько мальчиков, стали с криками бегать и хватать со столов куски тортов и фруктов. Пришлось их как следует шугануть, иначе дети до торжественного ланча разрушат весь настольный дизайн. И я запер изнутри двери спортивного зала. Молитва еще не кончилась, но дети в нетерпении толпились у дверей. Когда они особенно сильно дергали ручку двери, я через стеклянное окошко в дверях показывал им кулак. Молитвенный обряд закончился, я отпер дверь, и толпа евреев хлынула в спортивный зал к празднично убранным столам. Люди весело здоровались со мной, многих из них я уже знал по именам. Миссис Кроцки среди них не было, это означало, к ней приехала дочь Наоми. Веселое торжество должно было продлиться часа на три. Я сказал Ицхаку, что приду убрать зал, когда все гости разойдутся.

По дороге к миссис Кроцки я зашел в строительный магазин купить белила, кисти и скипидар. Надо было покрасить торцы оконных рам в гостиной миссис Кроцки. А главное, надо было подкрасить номера для «линкольна». Номер под передним бампером следует крепче закрепить, при столкновении с «фольксвагеном» он может отломиться и остаться на дороге как вещественная улика. Тощий негр в Бронксе даст мне временный номер, который следует заменить. Это надо будет проделать в тот же субботний вечер на каком-нибудь пустыре южного Квинса, а потом отогнать «линкольн» в Бруклин поближе к моему дому, чтобы с утра быстрее до него добираться.

Дверь мне открыла миссис Кроцки, а за ее спиной тут же показалась смущенно улыбающаяся Наоми. По случаю бармицвы на мне вместо рабочей одежды была свежая рубашка и костюмные брюки. Обе женщины, вероятно, решили, что я прилично оделся ко встрече с Наоми. После приветствий миссис Кроцки сказала, указав на мой мешок с инструментами:

– Ты пришел исправить раму. Это грязная работа. Почему ты в праздничной одежде? – Было понятно, что миссис Кроцки вызывает меня для какой-нибудь грязной работы, и я должен быть здесь в рабочей одежде на тот случай, если на лестнице меня увидит кто-нибудь из соседей миссис Кроцки, чтобы никто не заподозрил, что я хожу сюда ебать Наоми. Я объяснил:

– Сегодня в синагоге бармицва, и я помогал обслуживать гостей.

– У кого бармицва? – поинтересовалась миссис Кроцки.

– Заказывал мистер Рэзник. – Пока я стамеской отскребывал старые слои краски с торцов рамы в гостиной, миссис Кроцки расспрашивала меня, какое было угощение на бармицве. Я перечислял: голубцы, гуляш в грибном соусе, два вида кугеля из лапши, кугель картофельный, свежие овощи, мясо с фасолью, еврейское название этого блюда я забыл, миссис Кроцки подсказала: чолэм. Потом пошло перечисление десертов: пирожные эклеры и наполеоны, торты фруктовые и шоколадные, персики, ананасы, груши, дыни, виноград двух сортов, лесные ягоды. Миссис Кроцки внимательно выслушала, сказала:

– Хорошее угощение. Это ничего. Рэзники довольно богатые, но жадные: мало жертвуют синагоге. Хорошо, хоть на бармицву расщедрились. – Я нанес тонкий слой краски на расчищенное дерево, и сказал, чтобы миссис Кроцки не опускала раму, пока краска не высохнет.

– Это опасно, – сказала она. – Я не могу оставить окно открытым на ночь. Это первый этаж, а у меня нет решеток на окнах. – Я предложил:

– Если вы боитесь воров, я могу переночевать у вас в гостиной. – Миссис Кроцки, как бы невзначай, посмотрела на Наоми. Они встретились взглядами. Я сказал:

– Только я сейчас должен убрать синагогу после бармицвы.

В синагоге был развал. Уходили последние гости. Двое музыкантов, игравшие на торжестве еврейские песни и танцы, выносили свою музыкальную аппаратуру. Всюду был мусор. Во всех помещениях под потолком качались цветные шарики. Спортивный зал и кухня были залиты кокой, фруктовыми соками и вином. Крикливые подростки, покидающие синагогу, были явно навеселе. Многие еврейские ритуалы сопровождаются питьем вина, поэтому мальчики уже с раннего возраста привыкают к вину, однако, почему-то не становятся пьяницами. Я никогда не видел в синагоге настоящих пьяниц. Вероятно, в еврейской жизни присутствуют какие-то сдерживающие стимулы. Я надел рабочую одежду, хранящуюся в моей кладовке, сложил столы и вымыл шваброй кухню и спортивный зал. Синагога была уже пустой, и я приступил к мытью коридора и уборных. В женской уборной я нашел на полу серьгу. Высокопробное золото с маленьким бриллиантом. Сдавать еврею в Манхэттенской лавочке только одну серьгу глупо и небезопасно. Следует сохранить серьгу и отдать, если кто спросит о пропаже. Таким образом я продемонстрирую евреям свою честность. Четыре унитаза из восьми оказались обосраны, так что не обошлось без хлорки. Когда поздно вечером в синагогу приехал на своей машине президент Шали проверить, все ли чисто, по всей синагоге стоял запах хлорки.

– Уже все чисто? – удивился Шали, который видел, в каком состоянии была синагога два часа назад.

– А все время было чисто, – сказал я. – Никакой бармицвы не было. – Шали широко улыбнулся моей шутке и указал на шарики, висящие под потолком:

– А это что?

– А это шарики, – сказал я. – Дизайн. Украшение для завтрашней утренней молитвы. – Шали подал мне купюру в двадцать долларов.

– Антони, это просил передать мистер Рэзник за дополнительную уборку. – Оставшись в синагоге один, я в кухне разделся до гола, вымылся горячей водой и надел белую рубашку и костюмные брюки.

Когда я, как и обещал, пришел к миссис Кроцки, двери открыла Наоми. В гостиной на диване уже была постелена постель, на которой я должен был сторожить открытое окно, чтобы ночью какой-нибудь чудак не забрался сюда со двора. Миссис Кроцки уже отправилась спать в свою маленькую спальню. Когда Наоми сообщила об этом, я тут же поцеловал ее, и она продлила поцелуй. Губы у Наоми были упругие и гладкие, без единой шероховатости, как у некоторых очень молодых девушек. На ней была белая блузка с острым вырезом. Я провел пальцами по этому вырезу. Гладкая кожа. За столом я выложил из мешка половину фруктового торта и начатую бутылку бренди, которые принес из синагоги. Наоми только пригубила бренди и отщипнула кусочек торта. Я же выпил полбокала.

– Антони, хочешь чаю?

– Нет, – и я шепотом сказал ей в самое ухо: – Я хочу тебя, – и стал расстегивать ее блузку. Она сказала обиженным голосом:

– Антони, ты совсем не уважаешь меня?

– Наоми, ты понижаешь меня в ранге.

– Это как?

– Прошлый раз ты спрашивала, люблю ли я тебя, а теперь ты спрашиваешь, уважаю ли я тебя. А что выше, – любовь или уважение? – В большой спальне Наоми включила телевизор. Я обнял ее. Между нашими телами было слишком много материи. Это меня раздражало. Я стащил с себя рубашку, снова обнял Наоми. Чувствовать голой грудью ее жесткий бюстгальтер было неприятно. Я стал разнимать застежку бюстгальтера, сказал:

– Наоми, не надевай при мне бюстгальтер с твердыми чашками.

– Теперь других не бывает, – сказала она извиняющимся тоном. В постели простыня с дыркой уже не казалась мне пикантной деталью, а только признаком глупого ханжества. Между половыми актами я спросил:

– Твоя мать знает, что мы лежим в кровати, а не смотрим телевизор?

– Знает, – и она тихим голосом стала объяснять: – Мама всегда была безгрешной женщиной. Но она мудрая женщина и все понимает. Когда я сказала ей, что плохо себя чувствую и часто устаю, она сама первая сказала, что мне нужен мужчина. Это меня шокировало, но когда я тебя в первый раз увидела, я поняла, что она права. – Я спросил:

– Значит, она специально нас познакомила? – Наоми не ответила, обняла меня одной рукой, поцеловала в плечо. Когда она пошла в душевую кабину, я пошел за ней. Она сопротивлялась, но я крепко держал ее за руку. Душ мы принимали вместе. Наоми старалась повернуться ко мне спиной, отворачивалась, но я держал ее лицом к себе. Когда мы вытирались полотенцами, я приподнял на ладони ее большую грудь, и это привело меня в возбуждение. Наоми все пыталась высвободиться из моих рук, и это еще больше меня возбуждало. Прижав ее к себе, я сказал:

– Наоми, ты меня стесняешься. Почему? Ты же не девочка.

– Я не могу иначе, – сказала она жалобным тоном. – Я не могу, когда ты на меня смотришь. – Я снова почувствовал раздражение.

– Наоми, ты же не стесняешься меня, когда мы ебемся, а это куда интимней, чем просто смотреть. – В кровати мне была неприятна простыня с дыркой, хотя теперь она лежала смятой у нас в ногах. И еще раздражало присутствие в этой квартире миссис Кроцки, старухи с красными глазами, которая теперь спала в маленькой спальне и была мудрой женщиной, и все понимала. Когда я стал засыпать, меня тут же разбудила Наоми, деликатно тряхнув за плечо.

– Антони, тебе нужно пойти в гостиную на твою постель. – Но и в гостиной мне тоже не пришлось выспаться. Еще до рассвета Наоми разбудила меня и сказала, что мне надо уйти пораньше, пока еще все спят, чтобы на лестнице меня не увидели соседи. Домой ушел я сонным и раздраженным. Это было не внове. Так же крадучись я уходил от Розы и от многих других женщин.

С утра в офисе синагоги были Шали, Кенни, Хая и еще какая-то женщина, одетая сугубо по-ортодоксянски. Хая тут же спросила меня:

– Антони, ты не находил во время уборки золотую серьгу?

– Нашел.

– Это миссис Рэзник потеряла. – Только тут я узнал в ортодоксянке, повязанной по брови традиционным ортодоксянским платком, нарядно одетую и накрашенную даму, хозяйку вчерашней бармицвы. Я принес из кладовки серьгу, и все радостно мне улыбались и благодарили. Потом я выкатил из гаража сенокосилку, залил новую порцию бензина и подстриг газон перед синагогой. Проходящие мимо евреи улыбались и здоровались со мной.

В тот же день я на метро доехал до Манхэттена. Здесь я сдал уже в другой лавочке и другому еврею за полторы тысячи золотую цепочку с кулоном, доехал на автобусе до вокзала и взял расписание поездов от Нью-Йорка до Бостона и обратно, а заодно купил на вокзале карту дорог восточного побережья. Обычно по дороге в Бостон водители делают остановки в Нью Хэвене и в Провидэнсе. Можно доехать до Бостона и без остановок, как например, сделал бы я. Но женщины обязательно делают остановку у придорожного кафе сходить в уборную и выпить кофе, тем более, как я это отметил, она водит свой «фольксваген» осторожно и медленно, и дорога до Бостона у нее займет более четырех часов. У Бриджпорта есть удобные места с большими перепадами по высоте, где легко сбить машину под откос так, чтобы она несколько раз перевернулась. Но до Бриджпорта всегда большое движение. Много свидетелей. Если она остановится в Нью Хэвене, следует свернуть на боковую дорогу и незаметно выждать, пока она не отправится дальше. В районе Роуд Айленда есть удобные места с хорошими поворотами и крутыми откосами. У «линкольна» крепкие бамперы с загибами назад. Сделать вид, что собираешься обогнать малосильный «фольксваген», повысить скорость и резко ударить углом бампера чуть впереди двери «фольксвагена». На большой скорости удар получится достаточно сильный, чтобы «фольксваген» перелетел через ограждающие столбики под откос. Проезжающих машин здесь мало, тем не менее, могут оказаться свидетели. После столкновения не снижать скорости. Не доезжая Провидэнса есть поворот к Роуд Айленду. Здесь дорога пустынна. Доехать до топкого залива, содрать номера с «линкольна», раздеться на берегу, чтобы не замочить одежды, загнать «линкольн» в болото, одеться, дойти пешком до вокзала Провидэнса, вернуться в Нью-Йорк на комфортабельном поезде с вагоном рестораном.

Теперь главным оставалось – нанести прощальный визит. Без предварительного телефонного звонка. В отношении времени она дисциплинирована и должна четко планировать свои действия. Конечно, накануне отъезда, в субботу вечером, она будет дома для окончательных сборов. Это будет короткий, почти официальный визит в традиционной английской манере, чтобы в нейтральном разговоре выяснить некоторые детали, в первую очередь – время ее выезда из Нью-Йорка. Надо будет следовать за «фольксвагеном» на таком расстоянии, чтобы она ничего не заподозрила. Однако, она могла и обмануть меня. Предвидя мой прощальный визит, она может переменить свои планы и выехать на день раньше. А может быть она заранее решила выехать в субботу, а мне сказала, что выедет в воскресенье. Хотя такая хитрость была ниже ее достоинства. Все же для верности надо нанести ей визит не в субботу, а в пятницу.

С утра у синагоги собралась небольшая толпа евреев. Знакомый мне подросток в черном костюме и шляпе тут же сообщил мне, что сегодня похороны. Умерла миссис Шворц. У евреев обычай: хоронить людей в день смерти. Я несколько раз видел миссис Шворц, вежливую старушку с желтым цветом лица. В офисе синагоги я скорчил скорбную мину, и Хая сказала мне:

– Прихожане нашей синагоги в большинстве пожилые люди. Поэтому так часто у нас похороны. – Приехал катафалк с гробом. Я открыл настежь входную дверь и дверь мэиншула. Но гроб в синагогу не вносили. Все прощальные молитвы Раби произнес на улице перед катафалком. Присутствовали уже немолодые дети покойной – полный мужчина, хотя и в ермолке, но совсем не похожий на еврея, и две женщины – типичные еврейки. Они приехали на похороны матери из Нью-Джерси, или как говорят евреи, Нью-Джойзи. Среди провожающих катафалк была и миссис Кроцки, а так же был мясник Шломо в официальном костюме и шляпе. Он подошел ко мне и спросил, могу ли я сегодня вечером поехать с ним развозить заказы. Я согласился.

Когда мы ехали с ним в Манхэттен, Шломо был молчалив и мрачен. На первой остановке угол Парк авеню и Сорок девятой, уже без напоминания Шломо, я снял ермолку, пригладил рукой волосы, чтобы пряди свисали до бровей, как это мне шло, и надел ермолку наперед. Все же Шломо напомнил:

– И улыбайся клиенткам. – На обратном пути я спросил:

– В семье у тебя все в порядке?

– Сын болеет.

– Который сын?

– Абель. Я носил его к доктору Рейну. Он сказал: вирусный грипп. – Я уже знал Абеля, пятилетнего мальчика с белокурыми пейсами, который часто стоял у калитки их двора, улыбался всем прохожим и говорил: хай. Я знал, что доктор Рейн денег со Шломо за лечение детей не берет, знает, что у Шломо много детей, и ему нечем платить. Конечно, если бы Шломо не был евреем, доктор Рейн не стал бы лечить его детей бесплатно. Разумеется, христианский доктор не стал бы бесплатно лечить не только евреев, но и самих христиан.

Глава 7. Мэрилин Монро

Став президентом Америки, Джек тут же назначил своего брата Бобби министром юстиции, игнорируя намеки о семейственности. Кеннеди – активные ребята, политические акулы. Свое сорокапятидесятилетие Джек справлял в Мэдисон Сквер Гардене, самом большом спортивном зале Нью-Йорка, в присутствии двадцати тысяч демократов. Это было 19 мая 1962 года. Мэрилин Монро к этому дню прилетела в Нью-Йорк на вертолете. Жаклин Кеннеди не прилетела. Она раздражалась, когда Джек в ее присутствии начинал флиртовать с женщинами во время партий. Иногда она приходила от этого в ярость и не могла этого скрыть. Я это заметил. Она знала, что Джек постоянно ебет голливудских проституток и не только голливудских. Старый Джоу папаша Кеннеди дал ей чек на миллион долларов за то, чтобы она не подавала на развод. Жаклин хорошо умела считать деньги. И теперь она честно появлялась в обществе Джека на официальных приемах, избегая частных партий, которые Джек в ее отсутствии заканчивал оргиями, особенно в доме Пита. Когда Патриция Кеннеди выходила замуж за Пита Лофорда, братья Кеннеди и сам папаша Джоу отказались принять в свою семью голливудского актера. Кеннеди заботились о своем престиже. Тогда Пит купил роскошный дом в Лос-Анжелесе на Санта Моника биче, в котором братьям Кеннеди было предоставленно ебать голливудских проституток, и младшие Кеннеди признали его своим. Конечно, если бы Патриция вышла замуж за негра или еврея, братья просто бы убили ее, хотя они ебли проституток без различия рас и национальностей. Однажды, когда я дежурил в доме Пита во время обычной партии, позвонили из Вашингтона, кто-то из военного министерства требовал президента к телефону. Радиотелефона в доме не было, и я потянул телефон со шнуром к выходу в сад, где был бассейн. Джек вылез из бассейна, взял мокрой рукой трубку. Я сразу деликатно ушел обратно в дом, но успел заметить, что среди купающихся было несколько женщин абсолютно голых, одна их них была негритянкой, очень стройной. Я узнал ее. Одну ночь она провела в гостинице в номере Джека, он тогда прихватил ее из бара. В тот день я заменял его шофера.

Громадный фасад Мэдисон Сквер Гардена был украшен портретом Джека. У парадного входа было множество полицейских, регулирующих движение многотысячной толпы. Все это я увидел из машины, когда мы подъезжали к боковому входу. Внутри здания полицейские были в обычных официальных костюмах, только у них были значки на лацканах, чтобы мы отличали их от приглашенных. У нас, гардов, значки были совсем маленькие и синего цвета, чтобы полиция отличала нас от остальных. Эстрада была украшена цветами и даже пальмами в кадках. Когда Джо вышел на эстраду, тысячи приглашенных зааплодировали. Я сидел сбоку у эстрады. В первом ряду сидели несколько гардов. Их можно было отличить от именитых приглашенных не только по значкам, но и по стройным фигурам. Начались выступления. Как я отметил, здесь присутствовали все члены многочисленного семейства Кеннеди, разумеется, кроме Жаклин. Один за другим на просцениум выходили представители правительства, мэрии Нью-Йорка и других городов, а также всевозможных организаций. Все поздравляли его с днем рождения, а заодно говорили, какой он хороший, как он предан своей стране, и как он любит свой народ, так что можно было подумать, что лучших президентов Америка не видела. Присутствующие знали, что должна приехать Мэрилин Монро, но она все не появлялась. Со своего места я увидел, что Бобби куда-то исчез, вероятно, наводил справки о Мэрилин. Бобби был главным распорядителем торжества, а его главным помощником был, конечно же, Пит Лофорд. Наконец, выступил представитель голливудского Фокса. Это означало, что поздравительные выступления кончились. Пит уже дважды объявил выход Мэрилин, но она все не появлялась. Джек начал говорить свою ответную речь. И в этот момент на эстраду вышла Мэрилин Монро в горностаевой мантии. Пит снял с нее мантию. Джек тут же прервал свою речь, а публика разразилась такими овациями, что казалось, крыша зала сейчас поднимется. Мэрилин была в платье работы Жанны Луи. Оно облегало ее фигуру. Оно нигде не было натянуто и нигде не было свободно, оно просто с идеальной точностью повторяло форму ее тела и было обшито искусственными алмазами, так что вся Мэрилин сверкала как большая елочная игрушка. И ее улыбка, – одновременно невинная и сексуальная, так же сверкала. Публика выла от восторга, продолжая овацию. Наконец, Мэрилин подошла к микрофону, плавным жестом умерила овацию и, обращаясь к Джеку, знакомым всему миру голосом запела «Happy birthday to you». Обычно присутствующие с первых слов подхватывают эту мелодию, но в этот раз публика вначале молчала, завороженная голосом Мэрилин, и только в конце весь зал подхватил последнюю строчку. Джек в ответ сказал:

– Теперь мне остается только подать в отставку, поскольку после такого поздравления человеку желать уже больше нечего. – И многотысячный зал принял его слова с восторженным умилением.

Частный юбилейный ужин был изысканным и обильным. Огромный юбилейный торт украшали сорок пять свечей. Джек еле задул их с трех раз. Последние свечки ему помогла задуть Мэрилин, изящно изогнувшись и вытянув шею. Были фрукты, горячие и холодные блюда, официанты разливали по бокалам вина. Я много ел и ничего не пил: нельзя. Джек мало ел и мало пил. Бобби мало ел и ничего не пил. Кажется, у него опять было что-то не в порядке с желудком. Мэрилин ела только фрукты и, кажется, ничего не пила, но все время держала в руке бокал, наполовину налитый бургундским. Взгляды мужчин и женщин то и дело останавливались на ней, а улыбка ее так и светилась. Я часто ее видел в Лос-Анжелесе, когда сопровождал туда Джека, но в этот вечер она казалась мне особенно соблазнительной. А ведь она была уже не молода, на добрый десяток лет старше меня. Несколько раз я встретился с ней взглядом. Она улыбалась всем, с кем встречалась взглядом, никого не выделяя в толпе.

Когда партия кончалась, Бобби подозвал меня коротким кивком. Я подошел. У него было праздничное выражение лица, предназначенное для публики. Не меняя выражения лица он тихо сказал:

– Поедешь с ним. Утром позвонишь мне. Скажешь, была ли она с ним. Только одним словом: да или нет. – Даже когда он говорил тихо, его слова всегда звучали тоном строгого приказа. Для меня это была сложная задача. Братья Кеннеди всегда были заодно и ничего не могли скрывать друг от друга. Без активной помощи Бобби в предвыборной кампании Джек не добился бы президентского поста. И гарды у братьев были общие, как и девушки, которых они ебли и которых им предоставлял Пит, исполняя роль сводника. Правда, с женщинами Джек был активней Бобби и, как правило, первым заводил отношения с красивыми девушками, а потом передавал их менее расторопному брату. Официально я служил у Джека. Исполняя приказ Бобби шпионить за Джеком, я нарушал лояльность по отношению к своему боссу. Мэрилин в зале уже не было. Несмотря на общее внимание она сумела уйти незаметно, – профессиональная актриса. Джек с бокалом в руке проговорил заключительные слова благодарности окружающим его людям и пошел к выходу. Я последовал за ним на почтительном расстоянии. Когда в отеле Карлайл мы на лифте поднялись на свой этаж, Джек кивнул мне и пошел в свой номер. Я пошел в свой. Номер Мэрилин был на другом этаже. Я не знал, как они договорились, придет ли он к ней, или она придет к нему. Выждав некоторое время, я прошел в общий холл этажа, сел с развернутой газетой перед невключенным телевизором так, чтобы видна была часть коридора. Вскоре из лифта вышла Мэрилин. Джек, вероятно, позвонил ей сразу по приходе. Не замечая меня, она прошла в его номер. Я тотчас прошел в свой номер и по телефону заказал крепкий кофе, чтобы случайно не заснуть, и добавил, чтобы кофе был в электрическом кофейнике на тот случай, если он будет остывать. Ведь Джек мог проебать ее до самого утра. Дежурный официант принес кофе. Входную дверь номера я оставил приоткрытой, – имею на это право, ведь я личный гард и должен постоянно следить за безопасностью босса. Попивая кофе, я смотрел телевизор не включая звука. Шел знакомый фильм с участием Элизабет Тэйлор. Я точно знал, что братья Кеннеди никогда ее не ебли. Как ей это удалось – непонятно. Мэрилин ее ненавидела, особенно после того как Элизабет получила за «Клеопатру» миллион. Такие гонорары Мэрилин и не снились. Глядя на экран, я подумал, что Элизабет действительно хорошая актриса. Мэрилин так бы играть не смогла. Но ей и не нужно было хорошо играть. Ей было достаточно появиться на экране. Объективно, у Мэрилин была небольшая грудь, а бедра были совсем не пышными, и ягодицы были умеренных размеров. Но у нее был особенный облик, при котором она казалась такой сисястой и жопастой, что при виде ее у всех мужчин вставали хуи. Прошло около двух часов. Из коридора послышался звук тихо прикрывающейся двери. Я поднялся на ноги. В коридоре был ковер, а у Мэрилин была легкая походка, так что шагов не было слышно. Но по выработанной интуиции я понял, что она остановилась у моего номера. Хотя дверь была приоткрыта, она тихо постучала. Я тотчас распахнул перед ней дверь. Мэрилин была другой. Хотя она была в том же сверкающем платье, но лицо ее было уставшим и постаревшим. На экране и в жизни я привык ее видеть яркой, а теперь она была как в черно-белом фильме. Грим с лица был смыт. Вероятно, она только что приняла душ и не подкрасилась.

– Извини, Уильям, за позднее вторжение, – сказала она хрипловатым голосом. – Но ты еще не спишь. У тебя нет чего-нибудь выпить? Я не хочу вызывать дежурного официанта.

– К вашим услугам, мисс, – тотчас отозвался я. – Только у меня не большой выбор, – и я раскрыл дверцу низкого бара. Бутылка корвуазье и бутылка содовой, и еще ваза с французским шоколадом. Я всегда любил шоколад. Ставя на стол два бокала, я спросил:

– Чего налить, мисс?

– Коньяк. Я ничего не пила на юбилее. – Наливая в бокалы коньяк, я сказал:

– Извините, мисс, но у меня нет стаканов для содовой.

– Это ничего. – Она села к столу, глотнула из бокала. Я тоже глотнул. В присутствии пьющей дамы по законам вежливости полагается тоже пить. При моей должности любая женщина босса, даже проститутка из бара, – высокопоставленная дама. Я поставил на стол бутылку содовой и вазу с шоколадом. Она еще раз глотнула коньяку, сказала: – Это мне нужно. Настроение – дрянь. – Я вежливо заметил:

– Крепкое вино снимает депрессию. Я это по себе знаю. – Она посмотрела на меня с иронической усмешкой, еще глотнула коньяку, взяла шоколадную конфету. Я тоже из вежливости глотнул. Она сказала:

– Уильям, у тебя дверь была открыта. Охраняешь покой босса?

– Это моя обязанность.

– Он сейчас спит, – сказала она безо всякого стеснения, не скрывая того, что только что была в номере Джека. Я был для нее обслуживающим персоналом, как официант или горничная, которых незачем стесняться. Я пояснил:

– Он устал. Сегодня весь день для него был напряженным.

– Напряженным, – повторила она. – Обессилен. Я тоже. – Она еще глотнула коньяку, стала жевать конфету. Я снова наполнил ее бокал, а заодно и свой. Она приподняла свой бокал и снова поставила на стол. – Уильям, может быть в ванной у тебя есть стакан для воды? – Я вынес из ванной стакан, поставил на стол. Она плеснула в стакан содовой, сделала глоток. Я присел к столу. Откинувшись на спинку кресла, она заговорила, не обращаясь ко мне:

– Проблемы. Вокруг меня. Почему у других нет столько проблем?

– У всех проблемы, мисс Монро. Только не все это говорят.

– А зачем говорить? Это и так видно. О моих проблемах все знают, все видят. Фокс. Они требуют от меня сами не зная чего. С Бэт Тейлор они не посмели бы так разговаривать. Да она и не стала бы сниматься у Фоксов на таких условиях. Уильям, тебе этого не понять.

– Я могу понять, мисс, если вы мне объясните.

– Не поймешь. Сколько тебе лет?

– Двадцать пять. – Тут она уставилась на меня, будто впервые увидела и поняла, что обслуживающий персонал тоже люди.

– Уильям, скажи честно. Только честно. Если бы ты не знал меня и впервые увидел, сколько лет бы ты мне дал?

– Скажу честно: я знаю сколько вам лет, мисс Монро. Но если бы я увидел вас впервые, какой увидел сегодня, я подумал бы, что вы или моя ровесница, или младше меня. – Она улыбнулась и отпила из бокала. Это был уже второй бокал. Она откусила от шоколадной конфеты и снова улыбнулась.

– Уильям, самый большой мой недостаток, это то, что я всем верю. От этого все мои проблемы. – Я тоже глотнул из своего бокала.

– Мисс Монро, нельзя всем верить. Просто нужно хорошо разобраться кому можно верить, а кому нельзя. – Она еще отпила из бокала и, будто вспомнив что-то, уперлась руками в ручки кресла и резко поднялась на ноги. Я тоже поднялся. Она сказала с улыбкой:

– Вот теперь я, кажется, смогу хорошо уснуть. Спасибо, Уильям. – Она сделала шаг к двери и покачнулась. Я поддержал ее за плечи.

– Мисс Монро, я провожу вас до вашего номера.

– Да, спасибо. – Она с улыбкой положила руки мне на плечи. Мы смотрели глаза в глаза. Она улыбалась явно пьяной улыбкой. Я вспомнил, что на юбилее она ничего не ела, а сейчас сразу выпила почти два бокала коньяка. – Уильям, а ты, наверное, хороший гард. Ну почему ты гард у Джека, а не у меня? – Я не люблю пьяных женщин, но близость этого красивого тела была настолько соблазнительной, что я невольно обнял ее с откровенной нежностью. Она продолжала с улыбкой смотреть мне в глаза. Я не шевелился. Только что перед этим она была в номере Джека, и он хорошо ее выеб, очень даже хорошо, потому что в эти два дня у него не было других женщин. Я знал это.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Уильям, – сказала она с той же пьяной улыбкой. – Ты думаешь, что я провела почти два часа у Джека, и у нас все эти два часа был секс. – Она перестала улыбаться и почти злым голосом сказала: – Не было никакого секса. – Она резко отстранилась от меня, подошла к столу, повернулась ко мне, уперевшись сзади руками в стол. – А еще я была с Бобби. Тоже сегодня. Перед юбилеем. Я сидела в костюмерной, миссис Уортон делала мне прическу. Бобби вошел и приказал миссис Уортон выйти. Ты сказал, что нужно разобраться, кому можно верить. Незачем разбираться! Никому не нужно верить! – Тут голос ее сорвался, лицо дрогнуло, будто дробясь на сегменты, и она разрыдалась, закрыв лицо руками. Я шагнул к ней, обнял за плечи успокаивающим жестом. Она уткнулась лицом в мою грудь, продолжая всхлипывать. Я вынул из кармана носовой платок, приложил к ее лицу, чтобы она слезами и соплями не замочила мой пиджак. Она перехватила платок, стала осушать им лицо. Оно продолжало оставаться как в черно-белом фильме, только глаза стали цветными, – красными.

– Уильям, где у тебя ванная? – Я указал. Она шагнула в указанном направлении и опять пошатнулась. Я поддержал ее за плечи. Она спохватилась:

– У меня нет с собой косметики. Уильям, доведи меня до моего номера. – Я предложил:

– Мисс Монро, у меня горячий кофе. Хотите?

– Да, это кстати. – Я включил кофейник. Она снова села к столу. Я в ванной всполоснул чашку и ложку, налил кофе, поставил перед ней. Она сама налила в кофе сливки, положила сахар, помешала, стала пить. Я присел к столу, глотнул коньяку. Она сказала:

– Я давно не пила кофе. Оно не совместимо со снотворным. – Она глотнула коньяку, откинулась на спинку кресла, лениво проговорила, глядя на меня: – А это хорошо: кофе и коньяк. Спасибо, Уильям. Ты куришь?

– Только когда требуют обстоятельства.

– Я вижу. Пьешь и куришь, когда требуют обстоятельства. Все гарды здоровые. В некоторых ролях следует курить, но я не курю. Если я закурю, то уже не смогу бросить. Я такая. – Кофе несколько отрезвил ее, но язык у нее слегка заплетался. Она поднялась с кресла, я вскочил на ноги.

– Я все же провожу вас до вашего номера, – предложил я.

– Проводи, – и она опять положила руки мне на плечи. Я обнял ее осторожно и даже вежливо, хотя хуй у меня твердо упирался в брюки. Она понимающе смотрела мне в глаза. Проводя руками по ее спине, я нащупал начало молнии на ее сверкающем платье. Она безвольно дала снять с себя платье, под которым почти ничего не было кроме ее мягкого, казалось, бескостного тела. Когда я на руках нес ее в спальню, она показалась мне неестественно легкой. Сам я разделся быстро, стоя к ней спиной. Соблюдая субординацию (я – слуга, она – любовница босса), я улегся рядом с ней так, чтобы она не увидела мой стоящий хуй. Половые губы у нее оказались несколько дряблыми, так что пришлось их деликатно раздвинуть, чтобы они не завернулись внутрь и не натерлись, поскольку хуй у меня солидных размеров. Это тебе не Синатра и братья Кеннеди. После оргазма она была уже окончательно трезвой, и лицо ее стало приобретать цвет как в ее цветных фильмах. Она не спешила в ванную, как это делают другие женщины после оргазма. И я продолжал ласкать ее мягкое тело. В ответ, проводя рукой по моей груди и животу, она сказала:

– Только теперь я поняла, как давно у меня не было молодого мужчины. – Я пояснил:

– Это потому что вы всегда в окружении высокопоставленных людей, а мужчины становятся высокопоставленными, когда они уже не молодые. – Это почему-то рассмешило ее, а смех у нее всегда соблазнительный, а поскольку она была голой и рядом, хуй у меня опять встал, и она, наконец, увидела его. Она спросила:

– Уильям, у тебя есть постоянная девушка?

– Нет. У гардов не бывает постоянных девушек. – Она поняла:

– У тебя нет времени на частную жизнь. А если бы ты влюбился, мог бы ты бросить свою работу?

– Я могу влюбиться только в такую девушку, как вы. Но таких больше нет. – Конечно, она не настолько глупа, чтобы принять такое признание за чистую монету, но комплимент ей понравился, и она сказала с улыбкой:

– Значит, тебе до конца жизни оставаться гардом. – После следующего оргазма она тоже не пошла в ванную. Теперь я мог вести себя с ней смелее. Продолжая ласкать ее грудь, я спросил:

– Так это правда, что у вас ничего не было сегодня в номере Джека? – После паузы она ответила:

– В номере Джека у нас было все. Все кроме секса.

– Разговор о политике? – спросил я.

– Разговор о политике, – повторила она. – И многое другое было. Все кроме секса. – Похоже, она говорила правду, хотя это было невероятно. – И я с особым удовольствием провел рукой по ее бедру. И уже игривым тоном я сказал:

– А до этого в костюмерной вы были с Бобби.

– Я это сказала тебе, потому что все равно были свидетели, которые видели, как он заходил ко мне в костюмерную. Он уговаривал меня больше не встречаться с Джеком. Он ревнует меня. Он признавался мне в какой-то необыкновенной любви. Мы целовались, так что он даже испортил мне прическу. Но секса не было. – Все что она говорила, походило на правду. Если бравый Джек мог выебать девушку где угодно и на чем угодно, хоть на телефонном аппарате в конференц-зале Белого дома, то Бобби требовалась для этого комфортабельная обстановка. О ревности же не могло быть и речи, поскольку братья делились между собой всеми женщинами, которых ебли. Скорее всего Бобби хотел оградить брата от Мэрилин, опасаясь назревающего скандала, который мог положить конец политической карьере всего семейства Кеннеди. Уже шла молва о личной жизни Джека и попыткой Жаклин подать на развод. Но Бобби прилагал все усилия, чтобы ничего из этих слухов не попало в прессу. Бобби – деловой мужик, с легкостью дурит всю Америку, и конечно, ему ничего не стоило убедить эту красивую дуру в необыкновенной любви.

А наш секс продолжался до тех пор, пока я не почувствовал, что она уже не в состоянии дойти до оргазма. Я деликатно отодвинулся от нее, зная, что в таких случаях женщину может раздражать даже прикосновение. Мэрилин лежала вытянувшись на спине и прикрыв глаза.

Безвольным сонным голосом она заговорила:

– Бобби любит меня. Я это знаю. А я люблю Джека. И Бобби это знает. – Коньяк и секс умиротворили ее. Я снова почувствовал возбуждение и уже собрался поиграть ее бедрами, как заметил, что она засыпает. Соблюдая все ту же субординацию, я не решился тормошить ее. Но тут раздался телефонный звонок. Мэрилин проснулась. Она лежала со стороны телефонной тумбочки и могла по дурости первой снять телефонную трубку. У меня не было халата, и я голым, со стоящим хуем, перепрыгнул через нее, снял трубку, сказал на французский манер: – Алё. – Это был Ник. Поскольку у меня уникальный тембр голоса, он узнал меня по одному «алё» и сразу заговорил конфиденциально, не подозревая, что есть свидетельница нашего разговора:

– Этот разиня потерял карточку доктора из Форест Хиллс и не помнит его фамилии. У жидов бывают странные фамилии. – Я понял, что разиня – это Фрэд. Пахло серьезным делом. Я держал трубку так, чтобы Мэрилин не слышала голоса Ника. Он продолжал: – Проговори по буквам фамилию. – Поскольку Мэрилин не могла знать о докторе урологе, я сказал: – Шуб, – и проговорил по буквам, а потом сказал: – Фрэд в четвертом разряде. – Уже в третьем, – сказал Ник и повесил трубку. Мэрилин уже не спала. Она привстала на локте, машинально прикрывая рукой начавшую отвисать грудь.

– Шуб – это доктор уролог? – спросила она. Я понял, что попал в переплет, ответил:

– Да. Мой приятель нуждается в урологе. Я порекомендовал ему знакомого уролога, и теперь он хотел уточнить фамилию. – И я шутливым тоном спросил: – Вы тоже нуждаетесь в урологах? – Она не отреагировала на шутку, заговорила ровным, почти официальным голосом:

– Я знаю, кто такой Шуб. Это было в доме Пита. Джо бросил на пол пиджак в ванной и не заметил, как из кармана выпала визитка доктора. Уильям, подай мне платье. – Я подал и вышел со своей одеждой в гостиную, пока она одевалась, оделся сам. Когда она вышла из спальни, лицо у нее было такое, с каким она пришла в мой номер, изможденное, бесцветное. Она села в кресло, сказала:

– Только теперь я поняла, почему не было секса. – Чувствуя теперь некоторое право на фамильярность, я спросил:

– У него не встал? – Не стесняясь пользоваться моим лексиконом, она сказала:

– Сперва встал. Когда он раздевал меня. А в кровати он оказался бессилен. Я подумала, он просто устал от юбилея. Он давно пользуется врачами урологами? – Разговор становился откровенным. Ей это было нужно. Мне тоже. Я сказал:

– Я не знаю. Вероятно, когда он ездит к урологам, он берет с собой только шофера. – Она кивнула, спросила:

– Как давно он стал терять потенцию? Ты должен это знать.

– Я не знаю. Если он и теряет потенцию, он это скрывает. Даже от меня. От Бобби, наверное, тоже. Он умеет. – Она снова кивнула головой, повторила:

– Умеет. Я только теперь поняла. Когда он приходит к женщине, он делает вид, что только что пришел от другой женщины, и когда проводит только один половой акт, делает вид, что уходит к третьей женщине. Как это примитивно! Неужели ему грозит полная импотенция? – Я пожал плечами. Она поднялась на ноги. Я опять предложил проводить ее до номера, но она отказалась. – Уильям, надеюсь, этот разговор останется между нами.

– Конечно, это же в моих интересах. – Она положила руки мне на плечи, мы поцеловались, она сказала: – Уильям, ты хороший мальчик, – и вышла. Положение было сложным. Ник знал о докторе Шубе. Ник посвящен. Доктору Шубу теперь пиздец. Это ясно. Но почему это поручено Фрэду? Я теперь слишком близок Джеку. Значит, моя репутация должна быть абсолютно чиста. Поэтому пришлось привлечь в посвященные еще одного – Фрэда. Мэрилин не знает Фрэда. Но она знает, кто такой Шуб. Она слышала, как я произнес имя Фрэда. Она не знает, с кем я говорил по телефону, однако, если что случится, она знает, что я замешан в это дело.

Я поставил будильник на восемь утра, хотя теперь был уже рассвет. Проснувшись на звон будильника, я сразу позвонил Бобби, как он и приказал. Когда он снял трубку и сказал: – Хэлло, – я, исполняя его приказ, четко произнес только одно слово: – Да. – И он понял, повесил трубку.

Все утренние газеты были переполнены описанием юбилея Джона Кеннеди. Масса фотографий. Мэрилин Монро в сверкающем платье на эстраде, исполняющая «Happy birthday to you», и она же, поднимающаяся по ковровой лестнице со своей роскошной сверкающей улыбкой и такой же роскошной сверкающей жопой, и она же, изогнувшись, помогающая Джеку затушить юбилейные свечи. И фотографии мэра Нью-Йорка и других представителей. И фотографии всех членов клана Кеннеди. И отдельно фотография Бобби с его постоянно беременной женой, высохшей и сморщенной от постоянных родов и возни с кучей детей. И конечно же, фотографии самого Джека. Читатели газет выискивали на фотографиях Жаклин. Но ее не было. И ни одна газета не упомянула об отсутствии на юбилее жены юбиляра. Четкая работа Бобби.

Этот юбилей не был забыт. Впоследствии, много лет спустя, я читал книги с воспоминаниями об этом юбилее. После смерти братьев Кеннеди документальные книжные издательства откровенно помещали мемуарные воспоминания свидетелей отношений Джека и Бобби с Мэрилин Монро и другими женщинами. Писали о бассейных партиях с голыми проститутками, которые устраивал Пит для Джека и Бобби. Писали о том, как Джек во время каждой партии, даже в Белом доме, ебал сразу по нескольку девушек. Писали даже то, о чем я раньше не знал, например, об интимных отношениях Джека со шпионкой нацисткой, что чуть ли не привело к международному скандалу, ловко замятому тем же Бобби. Книги эти читал весь мир взахлеб. Что касается знаменитого юбилея, то писали в основном о том, как Бобби провел четверть часа в костюмерной с Мэрилин Монро, и в эту же ночь Мэрилин провела два часа в номере Джека. До сих пор весь мир (оба полушария планеты) не сомневается в том, что в эту ночь Мэрилин ебли оба брата Кеннеди.

А на самом деле ебал ее в эту ночь только я один.

Утром Джек даже не позвонил мне из своего номера. Об отъезде в Вашингтон мне сообщил дежурный лакей. Постучав мне в дверь, он вежливо сообщил, что мистер Кеннеди улетает, и я должен его сопровождать, и что вертолет уже подан. Я нес к вертолету личный чемодан Джека, такой тяжелый, что сам Джек не мог его даже поднять. Контейнер с юбилейными подарками везли за нами два стюарда, обслуживающие взлетную площадку. В Белом доме при разгрузке подарков присутствовала сама Жаклин, только что прилетевшая из Вирджинии, где она занималась верховой ездой. Половину подарков она тут же распорядилась выбросить. Джек не возражал. В понедельник с утра Джек приступил к обычным своим обязанностям президента Соединенных Штатов Америки, а мне был дан отпуск на двое суток. В промежутках между посещениями кино и публичных домов я писал письмо тетке в Филадельфию. Это длительный процесс. Не обладая писательским даром, я иллюстрировал короткие сообщения о себе газетными вырезками. Описание юбилея я снабдил стопкой газетных вырезок, в которых были фотографии, на которые я попал, правда, я всегда был на заднем плане, или совсем сбоку. Конверт получился толстый и пришлось его отправить бандеролью через правительственную почту. Это Джек велел мне переписываться с теткой. Имея громадный семейный клан, он считал, что человек без родных и родственников – ничто.

Назрел кубинский кризис. Даже если бы Джек не терял потенции, ему в эти дни было бы не до ебли. Тем не менее, падение потенции тревожило его куда более кубинских переворотов, угрозы атомной войны и всей мировой политики. Мне теперь постоянно приходилось сопровождать его на официальных приемах, в особенности на неофициальных, при встречах с английскими, русскими и латиноамериканскими дипломатами и какими-то темными личностями, да еще и так его сопровождать, чтобы это было незаметно для окружающих. Однако, он не выглядел уставшим, и морда его явно располнела, вероятно, сказывалось вынужденное половое воздержание. Незаметно для окружающих он теперь регулярно принимал таблетки из миниатюрных баночек, которые постоянно держал в кармане. Здоровая потенция, которой он так гордился в разговорах с мужчинами, шла на убыль, и это была самая большая его трагедия, которую надо было скрывать.

Короткая поездка в Калифорнию не была для него отдыхом, как он это официально заявлял. С ним было двое его секретарей. Когда мы на вертолете подлетали к Лос-Анжелесу, Джек незаметно принял таблетку из своей миниатюрной баночки. В этот же день состоялась партия в банкетном зале Империал отеля, разумеется, организованная Питом, со множеством иностранцев. Я уже предполагал, что существуют какие-то заговоры с бывшими сторонниками Батисты. В зале была и Мэрилин со своей сияющей улыбкой. Джек уделял особое внимание брюнету средних лет латиноамериканской внешности. Оказалось, Мэрилин хорошо его знает. Во время партии Джек удалился с брюнетом, вероятно, в номер Джека, а может, и в номер этого брюнета. Позже я узнал, что планировалось убийство Фиделя Кастро, которое так и не состоялось. Когда я у стойки бара пил фруктовый сок, подошла Мэрилин и, взяв меня под руку, отвела к эркеру с растущими в кадках пальмами.

– Как погода в Нью-Йорке? – спросила она с улыбкой.

– Жарко. Жарче, чем здесь.

– В Нью-Йорке более континентальный климат. – Тут ее лицо стало серьезным, она спросила, глядя мне в глаза:

– Уильям, тебе известно, что стало с доктором Шубом?

– Нет. Я давно его не видел.

– Он погиб при автомобильной катастрофе. – Я это хорошо знал, но тут же сделал удивленное, а потом огорченное лицо.

– Как жаль, – сказал я. – Он же был такой хороший врач. Я собирался приехать к нему для очередной проверки при первой же поездке в Нью-Йорк. – Она, кажется, поверила в мою искренность, сказала:

– В Вашингтоне тоже есть опытные врачи. – И вдруг спросила: – Кто такой Фрэд? – Я сразу вспомнил, как упомянул его имя в том телефонном разговоре. Этой бляди слишком много известно, да еще и по моей вине, и это было опасно. Легким тоном я ответил:

– Я только знаю, что он входит в нашу команду, но сам с ним не знаком. – В этот момент в зал вошел Джек с латиноамериканцем. И тут же появился Бобби. Оказывается, он прилетел в Лос-Анджелес вслед за нами. Начались приветственные улыбки, светские вопросы, светские шутливые ответы. Джек сразу же представил Бобби брюнета латиноамериканца. Это было странно, что Бобби до сих пор не знал его, в то время как Мэрилин уже знала. Благодаря своей внешности и популярности она оказалась в кругу политиканов с их интригами и заговорами, не подозревая, как это серьезно. Дура. Выждав момент, когда Бобби был занят разговором с мексиканским дипломатом, а Джек был в другой стороне зала, я подошел к нему и молча остановился. Джек понял, что есть что-то важное, иначе я не стал бы подходить к нему при всех. Он взял меня за локоть, повел к бару. На ходу я тихо сказал:

– Мистер Кеннеди, раньше я не счел нужным вам этого говорить, но сейчас это стало нужным. Это срочный разговор. – Джек понимал, что по пустякам я не стал бы его беспокоить, тихо ответил:

– Иди в свой номер. Я приду. – Он отпустил мой локоть, подошел к бару, а я пошел к лифту. Дверь своего номера я оставил открытой. Ждать пришлось недолго. Вошел Джек и я сразу начал:

– Мистер Кеннеди, тогда ночью, после вашего юбилея ко мне в номер пришла мисс Монро. Она спросила, нет ли у меня чего-нибудь крепкого. Она не хотела заказывать коньяк в свой номер через дежурного официанта. У меня был коньяк. И кофе в электрическом кофейнике. Мы сидели за столом и пили коньяк и кофе. У нее было плохое настроение, и ей нужно было выпить коньяку. В это время позвонил Ник. Он сказал, что Фрэду нужен доктор из Форест Хиллс, но сам Фрэд забыл имя доктора, а Ник вообще не знал его имени, и Ник попросил меня по буквам сказать имя доктора. И я по буквам сказал имя Шуба. Мисс Монро не слышала, что говорил Ник, но слышала, как я сказал имя Шуба. Потом она сказала, что знает, кто такой Шуб. Уролог. Я спросил, откуда она знает, ведь женщины не пользуются урологами. И она сказала, что в доме Пита вы бросили в ванной на пол свой пиджак, а из кармана выпала визитка доктора, и она прочла эту визитку. Тогда я сказал, что я был на приеме доктора Шуба, и он мне понравился, и я стал всем знакомым рекомендовать его и раздавал его визитки, и вам тоже дал его визитку. А сегодня, когда вы ушли из зала, мисс Монро отвела меня в сторону и тихо сказала, что доктор Шуб погиб в автомобильной катастрофе, и при этом она серьезно смотрела мне в глаза, будто подозревая меня в чем-то. Я сказал, что хорошо знал Шуба, и он был хорошим врачом, и мне его очень жаль. – Джек выслушал все это с безразличным выражением лица. Он хорошо им владел, мог сделать его веселым, грустным, усталым, сочувствующим, скучающим. Наконец, он спокойно спросил:

– Тебя это беспокоит? – Я подумал и сказал:

– Мисс Монро после той ночи в Нью-Йорке знает, что я знал доктора Шуба, и она могла подумать, что я имею какое-то отношение к автомобильной катастрофе. У нее очень много знакомых, и наверное, таких знакомых, с которыми она очень откровенна. И она с кем угодно может поделиться своими предположениями. – Джек улыбнулся:

– Можешь быть спокойным. Даже если бы кто-то и совершил какое-нибудь преступление, у тебя есть надежное алиби: ты всегда со мной. Почти всегда. – Это «почти всегда» несколько меня обеспокоило. Джек никогда не бросал таких добавлений зря. Это он перенял от своего младшего брата. Бобби на всякий случай всегда добавлял: «почти», или «в случае если…», или «если не считать, что…». Я сказал:

– Мисс Монро у всех на виду. Чуть ли не каждое ее слово публикуется в прессе. Я не хочу попадать в прессу с ее слов.

– Преувеличиваешь, Уильям. Никто не принимает ее всерьез. Если она и появляется в обществе, где присутствуют министры и премьеры, то лишь как внешнее украшение, вроде китайской вазы в гостиной. Как личность она никому не нужна. Мне тоже, разве что на экране с ее фильмом. Если тебя заботит твоя репутация, ты должен сам о ней заботиться, определить план своих действий. Я ничем тебе не могу помочь. – Он похлопал меня по плечу и вышел. Джо умел хорошо говорить и говорил много – на митингах, в конгрессе, на пресс-конференциях, на банкетах и частных партиях, в личных беседах. Но как бы много он ни говорил, в его речи не было ни одного лишнего слова. Казалось, он заранее продумывал все слова. Даже небрежно брошенные шутливые фразы с нарочито искаженной пунктуацией казались заранее рассчитанными. И теперь его слова были понятны. Его добавка «почти всегда» не исключала основанности моей тревоги. А слова «как личность она никому не нужна. Мне тоже…», слова эти говорили сами за себя. И далее: «определить план своих действий». Это означало: не действовать, а только определить план действий. И это означало разрешение на мои будущие действия. Это означало задание, вернее половину задания. Вторая половина будет дана, когда придет подходящий момент, вернее, критический момент.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, я узнал, что внезапно скончался Фрэд. Тупой здоровяк Фрэд. Причина смерти: пищевое отравление. Он пообедал в каком-то славянском ресторане, где была приправа из соленых грибов. Дома у него схватило живот, а когда приехала скорая помощь, он был уже мертв. Чисто и четко сработано. Эта Голливудская блядь запомнила имя Фрэда из того телефонного разговора и могла узнать о его смерти, и даже сделать из этого свои блядские выводы. Теперь мне оставалось ждать второй половины задания.

Глава 8. Помимо другой есть еще и третья жизнь

В пятницу я начал уборку синагоги с мэйн шула. Сперва протереть ряды скамей тряпкой. Тряпка это большое кухонное полотенце. Потом влажной шваброй протереть ряды между скамей. Потом пропылесосить ковровые полы. Когда с мэйн шулом было покончено, в синагогу пришел Иони, умный подросток, с которым я дискуссировал в кухне по поводу Иисуса Христа. Он привел с собой черноглазого мальчика Сола, у которого скоро должна состояться бармицва. Иони, как младший специалист по иудаизму, должен был подготовить Сола к обряду. Они хотели пройти в мэйн шул прорепетировать обряд, но я их туда не пустил, сказал, что мэйн шул убран и вымыт к шабесу, и предложил им репетировать в маленькой молельне, которая называлась бэтмэдрэш. Иони стал возражать, но я повелительным тоном сказал: – Туда, – и указал на бэтмэдрэш. Они покорились. Протирая шваброй холл, я слышал, как в бэтмэдрэше Сол тонким дискантом читал с завываниями священный текст, а Иони строгим голосом его поправлял. Пришла Лиса, сестра Сола. Это была девочка лет четырнадцати, с такими же черными глазами, как и у Сола. Она может стать красивой женщиной, если конечно, не выйдет замуж за еврея-ортодокса и не станет непрерывно рожать, как это принято у ортодоксов. Женщинам нельзя входить в бэтмэдрэш во время ритуалов, и Лиса стояла у дверей, прислушиваясь, как ее брат тренируется над еврейскими текстами. Когда я граблями очищал газон от сухих листьев, подошла миссис Кроцки. Вероятно, она хотела назначить день, в который я могу ебать Наоми. Так оно и оказалось. Она сказала:

– Антони, у меня в большой спальне тоже надо выровнять рамы. Ты это можешь. Я буду дома в воскресенье. – Я подумал, что это кстати. Мой план «фольксваген» – «линкольн» был хорошо продуман, и я его проделаю чисто, но если придется проделать это в воскресенье, а не в субботу, алиби не помешает. Правда, это будет не полное алиби, поскольку я освобожусь только во второй половине дня, но все же это будет уже половина алиби. И я сказал:

– В воскресенье я могу прийти только к вечеру.

– Хорошо, – согласилась миссис Кроцки. Пришел президент синагоги Шали. Я сказал, что уборка сделана, и я приду к концу молитвы. Когда после репетиции из бэтмэдрэша вышел Иони со своим учеником Солом, я остановил его.

– Иони, помнишь, мы говорили в кухне о рождении Христа?

– Помню, – с улыбкой отозвался Иони.

– Я тогда сказал, что физиологическим отцом Христа была та самая персона, которая была отцом Адама и Евы. А ты сказал, что у Адама и Евы не было физиологических родителей. – Иони кивнул, а я продолжал: – Бог всемогущ. Но все же легче создать человека без физиологического отца, но с физиологической матерью, чем создать человека безо всяких физиологических родителей. А насчет исторических документов, то ведь ты больше веришь Торе, чем этим документам. Почему же ты не веришь в Евангелие? Это ведь тоже священное писание. – Иони уже без улыбки ответил:

– Моя религия признает священным писанием только Тору.

– А вот мусульмане признают священным только Коран. – Тут Иони победоносно улыбнулся и сказал:

– А вот христиане признают священными и Тору, и Евангелие. Почему бы им заодно не признать священным и Коран? А заодно и буддийское учение? – И я опять не нашелся чем ответить. Хорошо жидов учат в ешиве.

Я надел кружевную рубашку и официальный черный костюм. На своем «мустанге» я доехал до своего «линкольна» проверить его состояние. Он оказался на месте, стекла целы, покрышки целы, никто его еще не тронул. Если дело предстоит сделать в субботу, надо сегодня же вечером поставить другие номера, которые я уже заготовил. До Боро Холла я доехал кратчайшим путем, поставил «мустанг» на уже знакомый мне паркинг и направился в знакомый мне цветочный магазин. Здесь я купил букет из одиннадцати роз. По дороге к знакомому дому я еще раз обдумал предстоящий визит. Сперва надо сделать печальное выражение лица, несколько обиженное. Потом надо изобразить улыбку, поскольку, не смотря на предстоящую разлуку, я все же рад видеть ее. Извиниться за визит без приглашения, поскольку я не мог расстаться с ней, еще раз не увидев ее, и все это подкрепить мимикой. Правда, после пластической операции моя мимика ослабла. Вероятно, повредились какие-нибудь мимические мышцы. Потом надо изобразить в лице надежду и спросить, могу ли я чем-нибудь помочь в подготовке к отъезду. Она, вероятно, скажет, что у нее все уже готово. По состоянию квартиры и наличию чемоданов можно будет сразу определить, уезжает ли она завтра утром, или в воскресенье, как она это сказала. В зависимости от этого надо будет завести разговор о предстоящей дороге так, чтобы она ничего не заподозрила, и выудить, как бы случайно, упоминание о времени ее отъезда. Это было главное. Поднимаясь в лифте на ее этаж, я уже не испытывал никакого чувства ностальгии по прошлому. Она была для меня лишь проходной персоной моей переполненной действующими лицами биографии. Если она действительно выезжает не сегодня, а в воскресенье, ее может не оказаться дома.

Она была дома. Когда она увидела меня с букетом цветов, лицо ее застыло. Я, как и задумал, сперва состроил печальное выражение лица, сказал:

– Нельзя же просто так проститься, даже без цветов. – Она молча пригласила меня жестом в квартиру. Войдя в гостиную, я тотчас увидел девочку лет двенадцати, сидящую по-турецки на полу перед миниатюрным телевизором. При моем появлении девочка вскочила на ноги. Глория сказала ровным голосом:

– Познакомьтесь. Моя дочь Натали. Антони – мой старый знакомый. Натали, ты можешь называть его просто Антони. – Девочка вежливо наклонила голову. Она была по детски тоненькой, без талии, но все пропорции были правильными. Светлые волосы, светлые глаза. Разрез этих глаз. Еще не оформившийся, но уже знакомый овал лица. Знакомый? Но я никогда раньше ее не видел. Я помнил мои старые фотографии, которые я сжег еще тогда, в Аргентине. Одна из низ была детской. Я хорошо помнил эту мою детскую фотографию. Разрез глаз. Еще не оформившийся овал лица. Я продолжал завороженно смотреть в лицо девочки. Сомнений не было. Это была моя дочь. Машинально я подал ей букет. Она вопросительно посмотрела на мать и взяла букет. Глория спокойно сказала:

– Осторожно, не уколись. У роз шипы. Я сейчас достану вазу. – Она вышла на кухню. Чтобы что-то сказать, я спросил:

– В какой школе ты учишься?

– Сейчас ни в какой. Мама уже подыскала мне в Бостоне школу, в которой, она думает, мне будет хорошо. – И она улыбнулась. Я невольно ответил на ее улыбку, спросил:

– Как ты провела каникулы?

– В Калифорнии. Кемпинг. Мама не хотела меня отпускать. Но там была моя подруга Патриция. – В этот момент вошла Глория с вазой. Натали продолжала: – Это оказалось кстати. Мама неожиданно получила новую работу в Бостоне, так что получилось, что я последний месяц провела со своей подругой.

– Натали, – прервала ее Глория. – Ты думаешь, Антони все это интересно?

– Конечно, интересно! – неожиданно для себя воскликнул я, переводя свой взгляд вместе с улыбкой на Глорию, а Глория смотрела на меня уже с явной тревогой. Она взяла цветы у Натали, поставила их в вазу.

– Красивые розы, – сказала она. – Спасибо. – Я обвел глазами гостиную. Мебели почти не оставалось. Стоял только длинный стол с компьютером и диван. Я спросил:

– Вы уже обставили свою квартиру в Бостоне? – Вместо Глории ответила Натали:

– Обставили. Только занавески еще не подобрали. Там у меня будет своя комната. Антони, а вы – мамин сотрудник?

– Нет. – Глория вмешалась:

– Натали, Антони взрослый мужчина, а ты обращаешься к нему как к однокласснику. – Натали смущенно умолкла. Я сказал:

– Глория, в прошлый раз ты предложила мне компьютер, и я отказался. Я передумал. Я хочу взять компьютер и заплачу его стоимость. – Натали опять заговорила:

– Мама никогда не продает свои вещи. Она их только дарит.

– Я уже подарила свой компьютер, – сказала Глория.

– Мне, – пояснила Натали. – Мы заберем его в Бостон. А вы можете купить более современный. Они с каждым годом совершенствуются.

– Вы повезете его в своей машине? – спросил я. Натали ответила:

– Конечно. Все другие вещи мы уже перевезли на вэне.

– У вас маленькая машина. И еще будут, наверное, чемоданы. Для компьютера будет мало места. Натали, компьютер теперь твой, а не мамин. Лучше будет, если я возьму компьютер и заплачу за него деньги. А ты на эти деньги в Бостоне купишь другой компьютер.

– Это хорошо, – согласилась Натали. – А то в машине, правда, мало места, – и она вопросительно посмотрела на мать. Глория строго сказала:

– Натали, что за торговые сделки!

– Никаких сделок, – сказал я. – Товарный обмен. – И неожиданно для себя я предложил: – А давайте сходим куда-нибудь втроем! На прощание. – Натали вопросительно уставилась на меня.

– У нас нет времени, – сухо сказала Глория. – Мы собираемся в дорогу.

– У нас еще свободный день завтра, – напомнила Натали.

– Он уже распланирован.

– С утра? – спросил я.

– С утра мы укладываем чемоданы, – сказала Глория. Лицо ее было мрачным. Натали оживленным голосом пояснила:

– А пополудни будет прощальная партия в «Монте-Карло». Мама, ты пригласила Антони на партию?

– Там будут только мои сотрудники, ты их знаешь.

– Мои подруги тоже будут, – напомнила Натали.

– Твои соученики, – подтвердила Глория, давая понять, что для меня нет места на прощальной партии. Натали уставилась на мать, о чем-то догадываясь. Но у меня было приподнятое настроение, и уже ничто не могло его омрачить. Я сказал:

– Чемоданы можно сложить после партии, или до партии, или сейчас. А завтра с утра можно куда-нибудь съездить, в Кони-Айленд, например. – Натали, неуверенно глядя на мать, сказала:

– Теперь неизвестно когда мы будем в Нью-Йорке, а я давно не была в Кони-Айленде. – С таким же мрачным лицом Глория сказала:

– Хорошо. Завтра в девять утра. Не позже. – Натали оживилась:

– В это лето я еще не была на пляже Брайтона. – Глория напомнила:

– Купальный сезон закончился. – Я весело возразил:

– Сейчас теплые дни. Вода еще теплая. – Когда я стал прощаться, Глория спросила:

– Антони, где ты запарковал свою машину?

– На твоем паркинге. – Безапелляционным тоном она сказала:

– Я провожу тебя до паркинга.

Когда мы вышли на улицу, Глория напрямик спросила:

– Антони, что тебе надо?

– Натали – моя дочь, – сказал я легким тоном. – Я это сразу понял.

– У Натали есть законный отец, с которым я развелась. Она носит его фамилию. Не собираешься ли ты меня шантажировать?

– В этом нет необходимости.

– В прошлом у меня были тяжелые дни, и я не хочу к ним возвращаться, даже мысленно. Я сумею оградить свою дочь от нежелательных контактов, даже если мне придется обратиться к полиции.

– Мои документы в порядке.

– Они фальшивые.

– Натали существует. Она реальность, независимая ни от каких документов. С этого дня я всегда буду держать ее ввиду. Имею на это право, хотя бы моральное.

– Антони, ты не имеешь никаких прав, в первую очередь моральных. Ты даже не можешь сказать, зачем ты сделал пластическую операцию. У тебя нет прошлого, и ты не имеешь на него права ни морального, ни юридического. Я до сих пор не вникала в твою тайну и не хочу вникать. Цени это. И не заставляй меня идти на крайние меры. – Мы дошли до паркинга, она сказала: – Прощай, – и, не оглядываясь пошла назад.

Приехав домой, я тут же направился к своему «линкольну» и завел его на платный паркинг, надежно охраняемый, уплатив за неделю вперед. Не пропадать же хорошей машине. В синагоге вечерняя молитва закончилась, но у офиса, как всегда, толпились люди. Я со всеми весело шутил.

С утра была пасмурная погода. Но я оделся во все белое: короткие шорты, сникерсы, тишертка, спортивная куртка. В карманах деньги, ключи, бархатная коробочка с колье из моего тайника. Дверь мне открыла Натали и сразу с улыбкой доложила:

– Мама сказала, что вы не приедете, и мы уже собрались ехать без вас. – Непроизвольно весело улыбаясь, я сказал:

– Но к вашему сожалению я приехал. – Глория и Натали были одеты почти одинаково: одинаковые джинсы, одинаковые тишертки, только сникерсы Натали были сверхмодной расцветки, какие носят черные подростки. – Она весело сказала:

– А еще пойдем в аквариум! – Глория держалась непринужденно, будто у нас не было последнего вчерашнего разговора. Она сказала:

– Антони, ты вчера забыл захватить свой компьютер. – Натали тут же вмешалась:

– Антони, вы можете не платить за него. Мама уже хотела его вам подарить, а поскольку она его подарила мне, я дарю его вам. – Глядя ей в глаза, я сказал с улыбкой до ушей:

– Натали! Никогда не забуду твоей щедрости! – Натали весело рассмеялась. Так радостно могут смеяться только дети. В аквариуме было действительно интересно. Я впервые в жизни видел живых акул. Натали знала почти все названия рыб, плавающих за стеклом. Я знал название только акулы и с интересом читал надписи на табличках. Когда небо прояснилось, мы вышли на пляж. Натали еще плохо плавала, и мы заходили в воду только по грудь. С помощью Глории Натали забиралась мне на плечи и с веселым визгом прыгала в воду вниз головой. Купались мы не долго, поскольку их время было ограничено. В парке аттракционов мы, конечно, съехали с американских гор, с которых я не катался с детства. Погода опять испортилась, начался дождь, и мы пошли в кафе мороженицу. Здесь мы сидели за мраморным столиком у окна. Я и Глория запивали мороженое легким вином, Натали пила сок. Глория сказала:

– Расплачиваюсь я, поскольку это моя прощальная партия для нас, – и она коротким взглядом дала мне понять, что это действительно для нас прощальная партия. Натали, как всегда, вмешалась:

– Расплачиваюсь я! У меня еще остались деньги после кемпинга. Там не на что было тратить. – Я сказал:

– Вы подарили мне на прощание компьютер. Хочу сделать ответный подарок. – И я вынул из кармана бархатную коробочку, поставил на столик перед Глорией. Она открыла коробочку, не дотрагиваясь до колье, стала серьезно его рассматривать. Тонкая цепочка красного высокопробного золота, каким искусственные камни не оправляют. Натали с любопытством слегка приподняла колье, рассматривая бриллианты.

– Они, кажется, настоящие, – растерянно проговорила она.

– Не трогай, – предупредила Глория и, не глядя на меня, сказала: – Я не могу принять этот подарок. – Я возразил:

– Это невежливо. Отказываясь принять подарок, ты должна объяснить причину отказа. – Глядя на Натали, Глория сказала:

– Антони работает уборщиком в синагоге. При его зарплате невозможно покупать такие дорогие вещи. – Я тут же пояснил:

– Я же не всю жизнь был уборщиком. У меня была и престижная работа, достаточная для того, чтобы составить приличное состояние. – Глория, не глядя на меня, сказала:

– Человек без определенной профессии может составить приличное состояние только нелегальным путем. – Это было уже оскорблением, оскорблением в присутствии Натали. Но я нисколько не обиделся, сказал:

– Я всегда работал легально и получал свое жалованье федеральными чеками. Правда, я получал еще и дополнительные чеки от своего босса, как законные чаевые.

– И какую же высокую должность занимал твой босс? – холодным тоном спросила Глория.

– Самую скромную. Он исполнял обязанности президента Соединенных Штатов Америки.

Натали тотчас рассмеялась, приняв мои слова за шутку. Глория оставалась серьезной. Она закрыла коробочку, поставила передо мной.

– Антони, положи это себе обратно в карман, если не хочешь нежелательных инцидентов. – Я спокойно взял коробочку и, кладя ее в карман, сказал:

– Все равно это останется за тобой, – и глядя на Натали, добавил: – Или за тобой. – Натали теперь была серьезной: умная девочка, начала что-то понимать. Я попросил дать их адрес в Бостоне. После паузы Глория достала из своей дамской сумки записную книжку и авторучку. Она вырвала из книжки листок, помедлила немного и передала листок и ручку Натали.

– Запиши. Ты знаешь наш адрес. – Натали подняла глаза на мать.

– Я не знаю почтового кода.

– Это не имеет значения, – сказал я быстро. Натали написала адрес, передала листок мне. Я прочел адрес, положил в карман. Я не знал, как дальше сложатся наши отношения, поделится ли Глория своими предположениями обо мне со своей малолетней дочерью, а может быть и настроит ее против меня, не знал, как часто я буду их видеть. Но я теперь знал, что существует двенадцатилетняя девочка Натали, моя дочь. И мне было легко, так легко, как еще никогда не было в жизни. Я довез их до дому. Они помогли мне вынести и погрузить компьютер в машину. Я нес тяжелый компьютер с монитором, Глория несла копировальную машинку, а Натали клавиатуру с инструкциями и дискетами. У меня дома вся эта аппаратура заняла весь мой обеденный стол. Другого стола у меня не было. Вечером, убирая синагогу после шабеса, я поставил в углу холла свой магнитофон с кассетой оперы «Лакмэ». Я купил эту кассету еще неделю назад, но до сих пор не слушал ее. Как и всегда, сперва я вымыл уборные с двумя обосраными унитазами. Работа шла весело. Думаете, для чего евреи ходят в синагогу? Молиться? Ничуть. Они ходят в синагогу ссать и срать. Никогда они не приходят в это здание, не посетив здесь уборной. Особенно женщины. Правильно сказал Збигнев, что они зассанки. Когда я шваброй мыл вестибюль, пришел Кенни. Услышав музыку, он спросил:

– Делиб?

– Он самый, – ответил я весело.

– Ты любишь оперу? – спросил он с улыбкой.

– Очень! – ответил я так же весело. Пришел Раби, тоже спросил, люблю ли я оперу, а потом они пошли в офис, обсуждать какие-то сложные еврейские дела. Я знал, что синагога наша бедная, всегда в дефиците. Хая как-то по секрету сообщила мне, что синагога задолжала по счетам около четырех тысяч, и платить нечем. Мне это казалось странным. А еще называются евреями.

В воскресенье, едва проснувшись, я позвонил Глории и пожелал счастливого пути. Она вежливо поблагодарила. Полдня я читал инструкции, осваивая компьютер. Наконец, найдя Микрософт, я попробовал печатать. Действительно, это было куда легче, чем на печатной машинке. Потом я вставил дискет с игральными картами и разложил пасьянс. Это было интересно. Наскоро убрав синагогу, я отправился, как и обещал, к миссис Кроцки. На мне была рабочая одежда, как этого требовала миссис Кроцки, чтобы никто не подумал, что я хожу в ее квартиру ебать Наоми. Но в моей сумке поверх моих инструментов лежали три красные розы, купленные в угловом магазине подарков. Дверь мне открыла улыбающаяся Наоми. Я тотчас поднес ей цветы. Она смутилась, даже покраснела. Когда я в большой спальне состругивал с рамы старые слои краски, миссис Кроцки говорила о небрежном содержании синагоги. Это касалось не меня, а руководства и прихожан. Они расходуют много электроэнергии, газа и воды. Телефоны почти весь день заняты, это тоже стоит денег. Дети ломают мебель, играют в синагоге мячами, от чего от стен и потолков отлетает штукатурка. В спортивном зале дети постоянно разбивают люминесцентные лампы. Вероятно, руководство синагоги просило у миссис Кроцки денег на покрытие четырехтысячного долга, и она была недовольна. Будучи в хорошем настроении, я поддакивал ей. Я нанес на рамы свежий слой краски, миссис Кроцки дала мне двадцать долларов, и они пригласили меня к чайному столу, на котором стояла узкая, как шея гуся, ваза с моими тремя розами. Наоми налила в бокалы вино. Это были остатки вина. За столом я много шутил, Наоми широко улыбалась каждой моей реплике, и даже сама Миссис Кроцки один раз улыбнулась, вернее, слегка раздвинула рот, а поскольку у нее почти не было губ, получилась злорадная гримаса. Как и в прошлый раз, я предупредил, чтобы они не закрывали окно в большой спальне, пока не высохнет краска, и как и в прошлый раз, миссис Кроцки предложила мне сторожить окно, чтобы ночью никто сюда не влез со двора. На этот раз я должен был ночевать в большой спальне. А поскольку я оставался здесь на ночь, Наоми, как и в прошлый раз, не уехала домой, а тоже осталась ночевать и постелила себе простыни на диване в гостиной. В спальне я сел перед включенным телевизором. Поскольку я должен был здесь ночевать, Наоми считала в эту ночь спальню моей личной комнатой, и прежде чем войти, она тихо постучала. И только когда я откликнулся, она вошла. Она была в закрытом махровом халате, и когда я обнял ее, то почувствовал, что под халатом ничего не было. Она запомнила, как в прошлый раз я был раздражен ее жестким бюстгальтером. Просунув руку под лацкан ее халата, я сказал:

– У тебя прекрасная грудь, когда вот так, без бюстгальтера. Обнимая меня за шею, она прошептала:

– Я знаю, тебе не нравится, когда жесткие чашки.

– Мне все в тебе нравится, – сказал я улыбаясь. – Ты все еще стесняешься меня? – Она уткнулась лицом мне в грудь, прошептала:

– Я не могу иначе. Тебя это раздражает?

– Нет. Это даже трогательно. Я не люблю вульгарных женщин. – Она выключила свет, подошла к комоду, стала выдвигать ящик. Я снова сел к телевизору.

– Антони, выключи телевизор. – Она стояла и держала в руках сложенную простыню. Я сразу понял, что это простыня с отороченной узором дыркой. Она знала, как меня раздражает эта простыня, и стеснялась этого, но иначе она не могла. Но меня больше уже ничто не раздражало. Я взял у нее простыню, сам стал стелить ее на кровать. Она помогла мне, и мы расстелили ее так, чтобы она свисала с обеих сторон кровати. Я выключил телевизор, дал ей раздеться в темноте и сам разделся. И потом я уже без всякого раздражения ласкал ее тело через тонкую, белеющую в темноте ткань. Когда между половыми актами она уходила в душ, я не удерживал ее. Уснул я внезапно и не слышал, как Наоми ушла в гостиную на свою постель. Перед рассветом она меня разбудила, поцеловав в щеку. Она была в халате.

– Антони, уже утро. Тебе пора. – Спросонья я почувствовал возбуждение и схватил ее за руку. – Нет, нет, – зашептала она. Я притянул ее к себе, отбросил в стороны полы ее халата, прошептал ей в ухо:

– Ты же сама сказала, что мне пора. Вот мы и сделаем то, что уже пора сделать. – И она перестала сопротивляться.

На следующей неделе я опять помогал Шломо развозить заказы с кошерным мясом. Шломо был снова мрачен. Я знал, что его сын Абель болеет вирусным гриппом. На обратном пути из Манхэттена я спросил:

– Что с Абелем?

– Все в порядке, – коротко ответил Шломо.

– Здоров?

– Здоров.

– Значит, все в порядке, – бодро заключил я. – Самое главное – здоровье. – Шломо оставался мрачен. Конечно, имея девять детей при низких доходах, особенно не повеселишься. А через неделю в синагоге опять состоялась бармицва. Я уже слышал, как мальчик Сол под руководством Иони репетировал текст в бэтмэдрэше, и теперь будет уже не репетиция, а сам спектакль. В кухне толпились подростки волонтеры, помогавшие Ицхаку готовить праздничный ланч. Среди них были обе сестры Сола: младшая черноглазая Лиса и шестнадцатилетняя Малка, начавшая полнеть девушка с глазами шоколадного цвета. Иони и другие мальчики отпускали подростковые остроты, заигрывая с девочками. В кухне было жарко, и всегда розовощекая Малка так и пылала румянцем. Иони спросил:

– Малка, какими румянами ты пользуешься?

– Только от Ланкома, – сказала Малка, приняв позу кокетливой дамы, и снова принялась раскладывать салфетки на блюдах для пирожных. Молодой брюнет с едва пробивающимися усиками, помешивая черпаком в котле чолом, сказал:

– Не забудь перед поездкой смыть румяна.

– Они несмываемые. – Я спросил:

– Малка, куда это ты собралась ехать?

– В Манхэттен к моей подруге. Меня отвезет Бен. Антони, ты его не знаешь, – и она одной рукой обняла брюнета с усиками. – Это Бен, мой кузен, и я его очень люблю. – Она явно кокетничала.

– Это опасно, – сказал я, – доверять себя такому молодому шоферу.

– Он опытный.

– Опытный! Опытный! – со смехом подхватили несколько подростков. Это было приятно – флиртовать с шестнадцатилетней пухленькой девочкой. Я сказал:

– Опытней таксистов шоферов не бывает. А я был таксистом. Может быть я довезу тебя до Манхэттена? Я сам давно там не был.

– Таксисты теперь берут завышенную плату, – сказала Малка, стрельнув на меня глазами.

– С красивых девушек я не беру завышенной платы. – Малка кокетливо улыбнулась и, глядя на меня искоса, сказала:

– А что скажет Роза, когда узнает, что ты возишь на машине красивых девушек? – И все скалясь уставились на меня. Розу никак не могли знать в синагоге. Вероятно, здесь знали про каждого из своих во всех подробностях. А я был у них уже свой. Синагога – замкнутый круг. И я, состроив наивную мину, сказал:

– У меня три знакомых Розы. Которую из них ты имеешь ввиду?

– Целых три? – воскликнула Малка, комически округлив глаза. И все присутствующие расхохотались. Ланч был многолюдным. Здесь были почти все прихожане мужского пола. Однако во время бармицвы я не заметил ни Шломо, ни его сыновей. Когда в конце ланча я в кухне чистил котел, а подростки волонтеры складывали в раковину грязную посуду, я спросил:

– А где Шломо с его парнями? – Никто не ответил. Когда я пришел в офис, там была Хая и несколько пожилых мужчин, моих прихожан. Они о чем-то тихо беседовали. Я с ходу обратился к Хае:

– Что со Шломо? – И все замолчали. Хая ответила:

– Он переезжает в другой район.

– А как же его бизнес? Его лавочка?

– Он оставляет свой бизнес. – Воцарилась пауза. Пожилые евреи молчали. Я понял: в синагоге назрел какой-то скандал. Я бегом через спортивный зал направился в кухню. Ицхак был еще здесь, укладывал в шкафы неиспользованную в ланч посуду.

– Ицхак, что со Шломо?

– Он переезжает.

– Он открывает другой бизнес?

– Он больше не имеет права держать кошерные бизнесы. – Ицхак слегка покраснел, он казался смущенным. Я продолжал допрос:

– Кто лишил его этого права?

– Совет раввинов. Он продавал некошерное мясо под видом кошерного. Это подтвердилось документально. Шломо сам признался в этом перед советом.

– Ицхак, я сам видел, как Шломо выгружал кошерное мясо из траков, развозящих только кошерное.

– Антони, ты не знаешь еврейских религиозных правил. Когда мясо поступает в магазин, специальный раби должен его осмотреть и только с его санкции хозяин может его продавать. Во-первых мясо должно быть свежим, затем проверяется кошерность. Опытный раби может сам определить кошерность, – по цвету, запаху, волокнам, даже по цвету сухожилий и костей, с одного взгляда может определить каким способом был зарезан бык или теленок. После этого раби читает отрывок священного текста. – Я тут же спросил:

– Сколько должен платить хозяин за все это?

– Учитывая тяжелое материальное положение Шломо, с него полагалось только полтораста долларов в неделю. Другие платят больше. Он отказался платить, и мясо стало считаться некошерным. А он продавал его как кошер. Это обман. Есть разные степени обмана. Такой обман на религиозной почве у нас расценивается как преступление. Кроме того, он иногда продавал мясо с обычных баз.

– У Шломо девять детей, – напомнил я.

– Теперь уже десять, – поправил меня Ицхак.

– И вы оставляете его семью без средств существования. Разве это не большее преступление, чем отказаться от языческих магий этого вашего специального раввина?

– Антони, не беспокойся о Шломо. Он уже, кажется, нашел работу. Правда, я не ручаюсь за точность.

– Наш Раби был на этом суде, то есть на совете?

– Там были не только раввины синагог, это был бруклинский совет. – Я повернулся и пошел в кабинет Раби. Он там беседовал с каким-то древним евреем. Я сказал:

– Раби, я хочу с вами поговорить. – По моему выражению лица он, вероятно, понял, что у меня серьезный разговор. Он с извиняющимся выражением посмотрел на древнего еврея, и тот вышел.

– Раби, Шломо – бедный человек. У него десять детей и нездоровая жена. Вы лишили его средств существования. Как ваш поступок можно расценивать по торе?

– Я один ничего не решаю, – сказал Раби безразличным тоном. – Решение было принято советом бруклинского раввината. Да, я там был и проголосовал за общее решение. Антони, ты не еврей и не можешь судить о законах иудаизма. Соблюдая законы Торы, евреи сохранились как народ на протяжении двух тысячелетий, пережили арабский халифат, испанский эксодус, крестоносцев, гитлеровский и сталинский холокосты. Вот почему для нас так важны все законы Торы. Шломо выдавал некошерное мясо за кошерное. Для тебя это пустяк, но для нас это нарушение одного из принципов жизни. Эти принципы – как мозаика. Вынь из нее одну мозаичину, и рисунок исказится.

– Раби, не говорите мне аллегории. Семья Шломо осталась без средств. Кто виноват? – Лицо Раби приняло жесткое выражение.

– Шломо совершил обман, который трактуется у евреев как преступление, которое нельзя прощать.

– И ваша община бросает его, его жену и детей на произвол судьбы?

– Не беспокойся о нем, Антони. Он подыскал работу, будет продавцом в мясном отделе.

– На заработок продавца невозможно содержать такую семью. Он же не ювелир, как некоторые ваши евреи.

– Это очень большой, престижный еврейский магазин. Шломо там будет иметь все покрытия и заработок, достаточный для содержания семьи. – Раби помолчал, сказал: – Антони, дай слово, что никому не расскажешь.

– Даю, – и я кивнул головой.

– Я знаю, ты не болтливый. Так вот. Это я устроил Шломо на эту работу. У меня есть старый друг, который занимает высокий пост по контролю торговли. У меня был с ним длинный разговор, куда серьезней, чем сейчас с тобой. Но я убедил его помочь. Так что у Шломо теперь надежное место. Никто в нашей синагоге не знает о моем участии этом деле. Сам Шломо тоже. Он что, твой друг?

– Да.

– Не говори ему об этом. – Я кивнул, а выходя из кабинета сказал:

– Спасибо, Раби.

На другой день с утра я пришел навестить Шломо. Он был занят погрузкой мебели в его обшарпанный вэн. Ему помогали два знакомые мне подростка из синагоги. Я тоже стал помогать. Когда мы с Шломо пихнули к самой кабине раскладной диван, вэн скрипнул и слегка накренился.

– Рессоры изношены, – сказал Шломо. – Довезти бы только мебель. Заказы больше не нужно развозить. – Я заключил:

– А после перевозки можно его и на свалку.

– Да, – согласился Шломо. – Только детей надо иногда куда-нибудь отвозить. Я потом куплю подержанную машину в рассрочку. – Я сказал:

– У меня есть подержанный «линкольн» в хорошем состоянии. Могу предложить. – Шломо посмотрел на меня безлико. У него, как у некоторых евреев, всегда было бледное безликое лицо.

– У тебя же был «мустанг», – напомнил он.

– Да. А «линкольн» я купил недавно по случаю. Сперва он мне понравился, а потом я решил, что такая большая машина мне ни к чему.

– Сейчас у меня нет денег.

– Даже двух долларов? – Шломо недоуменно уставился на меня. Я стал пояснять: – Дарственную сложно оформлять. Проще продать, а в графе «цена» поставить два доллара. Так обычно делают.

– Нет, я могу только купить. В рассрочку.

– Вот я и предлагаю. За два доллара. В рассрочку.

– Нет, я не люблю быть обязанным.

– А ты и не люби, просто купи.

– А машина в хорошем состоянии? – подозрительно спросил Шломо.

– Я же сказал: в хорошем. Можешь хоть сейчас проверить. – В этот же день мы заключили купчую и заказали новые номера. Шломо держался натянуто и произнес «спасибо» невнятной скороговоркой. Вероятно, он все никак не мог поверить, что я дарю ему подержанный «линкольн» в хорошем состоянии. И только через два дня, когда он получил новые номера для машины, он сказал:

– Спасибо, Антони. Я давно понял, ты такой. – Итак, «линкольн», наконец, получил вместе с новыми номерами нового постоянного хозяина. Шломо поселился недалеко от своей новой работы в полуподвальной квартире из пяти комнат, в которой с присущей евреям ловкостью расселил все свое многочисленное семейство так, что еще оставалось место для игры в пинг-понг. Я приехал к нему на новоселье, и жена его не уставала благодарить меня за подарок, говорила, что такой красивой машины у них никогда еще не было. А выздоровевший пятилетний Абель с белокурыми пейсами сказал, по-детски заикаясь:

– Антони, когда я буду взрослый, а ты будешь старый и больной, и у тебя не будет денег, я тоже куплю тебе машину.

Глава 9. Люди очень любят деньги

Наступила снежная зима. Вторая утренняя молитва в синагоге начиналась в семь часов, и я должен был до этого времени расчистить от снега подходы к синагоге. У меня были две лопаты: широкая и узкая. Широкая – для подъезда машин, узкая – для пешеходных проходов. И еще скребок для очистки ото льда. Вестибюль теперь был всегда мокрый от тающего снега, нужно было его протирать шваброй, чтобы евреи не натаптывали грязь в остальные помещения. Дома теперь есть развлечение: компьютер. Карточные пасьянсы я уже усвоил, стал печатать. Еще когда я печатал на пишущей машинке, я стал вести записи вроде дневника. На компьютере я стал перепечатывать свои записи и обнаружил много ошибок. В синагоге в подвале, где была детская комната, среди священных и детских книг, которые приносили сюда прихожане, оказалось много интересных книг. Здесь я прочел книгу Марка Твена «Принц и нищий», и это мне показалось интересней, чем детективы. Потом я обнаружил еще одну интересную книгу для детей. Это была книга Стивенсона «Похищенный». Она оказалась настолько интересной, что я прочел ее за два дня. В магазине подержанных вещей был прилавок со старыми книгами. Среди них я нашел еще две книги Стивенсона. Очень интересный писатель. На отдельном файле компьютера я стал записывать названия книг, которые прочел. Свои записи я стал перепечатывать с компьютера через копировальную машинку на бумагу. Бумагу я брал в синагоге. Каждый раз, когда я убирал офис, если там никого не было, я прихватывал с собой несколько листов бумаги со стола Хаи. В офисе не было компьютера, и Хая печатала на пишущей машинке. Листы для ее машинки по формату точно подходили для моей копировальной машинки.

1962 год. 1 августа. Вашингтон. Джорджтаун. Квартал гомосексуалистов. Дорогое кафе с мягким освещением. На столиках горят свечи в стеклянных конусах. Наш столик в отдаленном углу. Ник пьет скотч, я – коньяк. Салат лангуст, устрицы, шоколад. Ник любит устрицы, я – шоколад. Это Ник предложил сюда прийти. В кафе педерастов удобно встречаться, когда надо поговорить о деле. Здесь не встретишь ни знакомых, ни опасных людей. За другими столиками сидят педерасты. Они тихо разговаривают, тихо смеются, не мешают, очень даже нейтральная вежливая публика. Ник спрашивает:

– Откуда Блядь узнала о Шубе?

– Когда ты позвонил мне в номер, она была там. Я проговорил тебе его имя по буквам. Она услышала и сказала, что знает, кто такой Шуб. – Ник подумал, потом спросил:

– Ты ее тогда выебал?

– Нет.

– Зря. Тогда в разговоре со мной ты назвал имя Фрэда. Это тоже зря. Я же не знал, что Блядь была в твоем номере. Что ты сказал Большому?

– Что она знает, кто такой Шуб. Она еще раньше нашла в кармане Большого визитку доктора.

– Мне кажется, Второй не знает о Шубе.

– Мне тоже кажется, – согласился я. – Имитируя манеру Второго, я добавил: – Если только в том случае, если сама Блядь не сказала Второму. – Ник подтвердил:

– Не скажет. У них такие отношения. Уильям, а ты сам как думаешь: правда ли, что Большой стал неебучим?

– Правда. Блядь сказала. Когда он приходит к бабе, он делает вид, что только что пришел от другой бабы, ставит ей одну палку и делает вид, что сразу идет к третьей бабе, а сам идет отдыхать.

– Это она в ту ночь тебе сказала?

– В ту. – Ник посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

– Уильям, а ведь ты выебал ее тогда. – Я молчал. Ник продолжил: – Иначе она бы тебе этого не рассказала. И сколько палок ты ей поставил в ту ночь? – Я продолжал молчать. Разговор серьезный, а Ник все треплется. Он продолжает с улыбкой: – Наверное, много палок. Все уже знают, что Второй выебал Блядь на юбилее прямо в Мэдисон-Гардене. И все думают, что после этого, в ту же ночь Большой в гостинице тоже ебал Блядь. Много ебал. А тут оказывается, что вместо Большого ебал ее ты. – Ник, наконец, перестал улыбаться, сказал серьезно: – А ты знаешь, что Блядь сделала аборт? – Я не знал таких подробностей, сказал: – Ну и что? Она все время делает аборты. – Глядя испытующе мне в глаза, Ник сказал: – Она сделала аборт две недели назад. Известно от медсестры из госпиталя Сидарс Лебанон. Срок беременности два месяца. А ты ебал ее на юбилейную ночь двадцатого мая. Сроки совпадают. Большой думает, что аборт от Второго, а Второй думает, что от Большого. И братья держат это в тайне. А ведь аборт был, оказывается, от тебя. Уильям, а ты выходишь на арену мировых сексуальных скандалов. – Похоже, Ник говорил правду, и ничего хорошего в этой правде не было. Ник продолжал: – Мне кажется, Второй тоже не знает об импотенции Большого.

– Никто не знает. Шуба нет. Знаю я, и Блядь тоже знает. – Тут я многозначительно добавил: – А теперь знаешь и ты.

– Завтра ты говоришь с человеком Хувера. ФБР, конечно, знает о Шубе и Фрэде, но почему их убрали, вероятно, не догадывается. Дураки. Не говори им ничего. А Блядь много знает. Больше нас. – Я рассказал:

– На приеме в Лос-Анжелесе Большой встречался и говорил секретно с каким-то латиносом, вероятно, сторонником Батисты, которого Блядь, как оказалось, уже знала. Когда на этот прием привалил Второй, Большой стал его знакомить с этим латиносом. Второй до тех пор не знал его, а Блядь уже знала. В то время уже готовился заговор против Кастро.

– Хуй с ним, с Кастро, – перебил меня Ник. – Об этом ты будешь говорить завтра, с клоуном Хувера. Разговор о тебе. На том же приеме Блядь учинила тебе допрос. – Я знал, откуда у Ника такие сведения и подтвердил:

– Она сказала, что знает о смерти Шуба, и спросила, кто такой Фрэд. – Ник напомнил:

– О Фрэде она услышала от тебя при том же телефонном разговоре. Я свидетель. До этого она вообще не знала, кто такой Фрэд. – Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. И тут Ник сообщил:

– Теперь она знает о смерти Фрэда. – Было непонятно, как она узнала о смерти Фрэда, но я верил Нику. Я понял, что критический момент, которого я ждал, наступает. Блядь знает о некоторых политических контактах. Но главное, она знает о недуге Большого, знает о Шубе и Фрэде. И все ее подозрения ведут ко мне. – После паузы Ник заговорил:

– Второй все время летает в Лос-Анджелес. Политики любят там встречаться, а Голливуд предоставляет им своих проституток. Заодно Второй в доме Пита ебет эту Блядь, которая уже надоела ему своими приставаниями. Она все еще надеется стать женой Министра Юстиции, хотя и дураку ясно, что он никогда не разведется со своей многодетной женой. Говорят, что Блядь уже начала его шантажировать, а может быть и угрожать. Эта наркоманка теперь может на все пойти. И тебя это, конечно, коснется. – Ник говорил правду. Как бы невзначай, я сказал:

– Конечно, никто не предоставит мне вертолет. – Ник тотчас сказал:

– Служебными вертолетами пользуются боссы. Хуй с ними. На обычном самолете быстрей. Второй опять туда собирается. На этот уикенд в Сан Франциско. Он уже заабонировал номера в отеле Сан Францис для своей многодетной семьи. Оттуда он каждый день может ездить к своей Бляди в Лос-Анджелес. – И в упор глядя на меня, он проговорил: – Следует его опередить. Она может ему сказать то, чего он еще не знает.

– Придется заказать билет на самолет.

– Ни в коем случае, – возразил Ник. – Нельзя заранее объявлять свое имя. В аэропорту всегда бывают лишние билеты перед самым вылетом на любой рейс. Кроме того, билет на тебя может быть уже заказан. Ты это завтра узнаешь. – Подчеркнуто спокойным движением он вынул из кармана чек и протянул мне. Я взял. Ник нарочито отчетливо произнес: – Мне сказано: ты давно собираешься в отпуск. – Я посмотрел на чек. Сумма превышала все представления об отпускном жаловании. Это был федеральный чек. Соединенные Штаты Америки давали мне эти деньги. Их, штатов, много. Могут и больше дать. Я сунул чек в карман, сказал:

– Мало. – Ник заверил:

– Будет еще столько же. Даже больше.

– А риск? – напомнил я.

– Какой риск? – Хотя мы и так говорили тихо, Ник понизил голос: – Уильям, во-первых все это главным образом для тебя. Тебе это нужно. А так получилось, что все эти клоуны на твоей стороне. В случае чего они поддержат тебя. – Ник всегда прав. Догадывается ли он, что ему тоже пиздец? Мне тоже, если я буду таким же дураком. Я понимал, что клоуны это ФБР, Хувер, Второй, Белый дом и сам Большой с его страхом перед наступающей импотенцией и скрывающий это даже от собственного брата.

Наступила короткая оттепель, и снег больше не нужно было убирать, поэтому в синагогу я пришел позже обычного. Но появилась новая проблема: крыша над спортивным залом стала протекать. Евреи собрали все мусорные урны из уборных и расставили их в зале в тех местах, где с потолка капала вода. Я тут же заменил урны ведрами, которые держал в гараже, залез на крышу и лопатой счистил снег с поврежденных мест. Течь прекратилась. В офисе я сказал Хае, что на крыше в битумном покрытии появились трещины, и если пойдет снег или дождь, крыша снова потечет. Хая развела руками и сказала, что вызов команды по починке крыши обойдется а пятьсот долларов, а таких денег в синагоге до конца месяца не будет. Я пошел в строительный магазин и купил банку черной водонепроницаемой пасты. Билл за пасту я вручил Хае, и она тут же дала мне шесть долларов, которые вынула из сейфа. В тот же вечер в кабинете Раби собрались несколько евреев. Мойше, благообразный мужчина всегда в черном безукоризненном костюме, который работал инженером в строительном бизнесе, сказал, что вся крыша синагоги в аварийном состоянии. Я это подтвердил и назвал несколько мест на крыше, где намечались трещины: над мейн шулом, над кухней и над библиотекой. Шали, президент синагоги, сказал, что всю крышу надо перекрыть новым битумом. Мойше тут же подсчитал на чертеже площадь крыши и сказал, что это будет стоить около десяти тысяч долларов. Все помрачнели, особенно сам Раби. Вероятно, им очень не хотелось еще раз просить денег у миссис Кроцки. Тогда я сказал, что могу замазывать очередные трещины черной пастой. Все молча согласились. На другой день выглянуло солнце, крыша в некоторых местах подсохла, и я замазал черной пастой трещины над залом. Когда через день опять пошел снег, с потолка зала больше не капало. К миссис Кроцки в очередной раз приехала дочь Наоми, и миссис Кроцки придумала для меня еще одну работу. У нее в ванной треснула по диагонали штукатурка на потолке, из трещины сыпалась известка. Я пришел к ней с банкой извести и мастерком. Расчистив мастерком трещину, я замазал ее свежей известкой и гладко затер. Получилось ровно. Потом я покрыл это тонким слоем белой краски. Миссис Кроцки была в гостиной, а Наоми, не отходя от ванной, следила за моей работой. А работал я босиком и по пояс голым. Когда я встречался с ней взглядом и улыбался, она тут же отводила глаза. Она все еще стеснялась меня. Миссис Кроцки в этот вечер плохо себя чувствовала и рано ушла в свою маленькую спальню, так что вечерний чай мы пили с Наоми вдвоем. Позже, лежа в кровати, Наоми сделала откровенное признание:

– Антони, у тебя хорошая фигура, я это видела, когда ты работал в ванной. – Лаская через простынь ее мягкое тело, я сделал ответный комплимент:

– У тебя тоже приятная фигурка.

– Раньше у меня были мигрени, – призналась она. – А теперь, когда мы стали встречаться, головные боли прекратились. – Я вспомнил, что подобные вещи говорил Джек всем знакомым мужчинам, оправдывая свою еблю с многочисленными женщинами, пока не настал перелом в его потенции.

Весна оказалась самым тяжелым периодом в моей работе. Вдоль тротуаров скопились ряды обледенелых сугробов, так что перейти улицу можно было только по узким дорожкам, прорубленным во льду. Я прорубал их железным ломом. Умер мистер Филд, очень религиозный старик, не пропускавший ни одной утренней молитвы. Его гроб должны были внести в синагогу перед отправкой на кладбище. Для этого следовало расчистить от снега пространство для машины-катафалка и машин провожающих. Был март месяц. Сугробы таяли на солнце, вдоль них по краям тротуаров образовались лужи, и я прокладывал через них деревянные доски, чтобы прихожане могли по ним добраться до синагоги. Мужчины и женщины были в резиновых сапогах, иначе по улицам нельзя было пройти. Гроб внесли в мэиншул, толпа провожающих в резиновых сапогах нанесла много снегу во все помещения, полы стали мокрыми и грязными. Когда гроб, наконец, вынесли и погрузили в катафалк, я, не дожидаясь конца последней поминальной молитвы, приступил к уборке синагоги. Среди провожающих была миссис Кроцки. Она плакала. Уходили из жизни последние люди ее поколения. Президент синагоги Шали был необычно мрачен. Я спросил его, почему среди провожающих так мало молодежи.

– Молодежь уезжает в другие районы. – ответил он коротко.

– В престижные районы? – спросил я.

– Престижные? – переспросил Шали. – Моя дочь работает в северном Квинсе, ее муж тоже. Молодежь по получении образования уезжает из нашего района. Здесь им нечего делать.

В этот вечер я позвонил в Бостон. Теперь я звонил туда регулярно. Трубку сняла Натали. Она тут же сообщила мне, что ее мама со следующего учебного года переводит ее из общей школы в частную. Я знал, что это для них дорого. Очевидно, Глория получила ожидаемое повышение по работе. Три месяца назад я послал Глории в виде рождественского подарка тысячу долларов. Она скрыла это от Натали и сообщила по телефону, что эти деньги она потратила на абонементные концерты, которые она посещает с дочерью. И еще безапелляционным тоном она сказала, чтобы никаких денег и подарков я ей больше не посылал. И теперь Натали рассказывала мне, что мама водит ее на скучные музыкальные концерты. Я спросил:

– Натали, ты довольна тем, что пойдешь в новую школу?

– Жаль что придется расстаться с подругами. – Я уже знал из телефонных разговоров обо всех ее школьных делах и даже знал по именам ее школьных друзей. Я посоветовал:

– Ты можешь встречаться со старыми подругами вне школы.

– Могу, конечно, но новая школа это тоже интересно. Антони, это престижная школа. Говорят, что там, как и во всех престижных школах, все мальчишки – наркоманы. Правда, интересно? – Я подумал, что это вполне естественно. Мальчики наркоманы могут учиться только в престижных школах, поскольку в обычных школах у детей из бедных семей просто нет денег на наркотики.

В конце марта наступило похолодание, хотя снежные сугробы растаяли, и кое-где зазеленела трава. Больше не нужно было чистить снег, и я почувствовал такое облегчение, что даже перестал убирать синагогу в будние дни, ограничиваясь легким подметанием. И вдруг неожиданно, когда я сидел у Розы перед телевизором, комментатор объявил, что ожидается снежный буран. Я даже решил, что это первоапрельская шутка, потому что это был канун апреля. Но в эту же ночь действительно начался буран. Когда я подошел к синагоге, снегу было по колено. По улицам ходили снегоочистители с мощными грейдерами и сбрасывали снег на тротуары. Расчищать подходы к синагоге лопатой было бесполезно, потому что ветер тут же нагонял новые снежные сугробы. Я удобно расположился в библиотеке синагоги и стал читать адаптированный вариант романа Дюма «Три мушкетера». В детстве я его не читал, зато видел фильм по этому роману. По радио объявили, что в связи со снежными заносами самолеты в нью-йоркских аэропортах не взлетают, поезда не ходят. В библиотеку вошла секретарша Хая, и сказала, что меня спрашивает дочь миссис Кроцки. Тут же вошла Наоми и, не здороваясь, заговорила:

– Антони, помогите мне. Моей маме очень плохо, но она не разрешает вызвать неотложку. Я позвонила доктору Зукеру, которому она доверяет, но он сказал, что в такую погоду не может выехать. Я могла бы ее довезти до доктора, но все дороги занесло снегом, мою машину тоже… – Тут она всхлипнула. Хая добавила, разъясняя мне положение:

– Доктор Зукер еще месяц назад предложил миссис Кроцки лечь в больницу на исследование, но она всегда отказывалась от больницы.

Я взял большую лопату, скребок и в сопровождении Наоми отправился к дому Кроцки. Снегу было по колено. Ряды машин, запаркованных у тротуаров, были полностью засыпаны снегом. По дороге Наоми рассказала, что ее мать уже перенесла один инфаркт, и возможно у нее второй инфаркт. Она не может подняться с кровати, у нее одышка и слабый пульс. Машину Наоми я узнал только по боковому стеклу, остальное было засыпано снегом. Я стал откапывать машину, заодно расчищая вокруг панель, чтобы можно было выехать на проезжую часть, слегка утрамбованную редко проезжающими машинами. А Наоми поднялась в дом. Через полчаса я расчистил проезд и поднялся в квартиру. Наоми с заплаканными глазами провела меня в гостиную.

– Я уговорила маму поехать к доктору Зукеру. Антони, вы мне поможете?

– Конечно, я за тем сюда и пришел. – Мы вошли в маленькую спальню. Миссис Кроцки в коричневом застиранном халате сидела на кровати, обложенная подушками. Я поздоровался, она не ответила, сонно глядя на меня своими красными глазами, они теперь были не такими красными, бледнее. И сама она была очень бледной. Я спросил Наоми:

– Может быть, ей надо отлежаться? Если у нее инфаркт, значит ей нужен покой. – Миссис Кроцки тут же подтвердила:

– Мне нужен покой. – Наоми растерянно заговорила:

– Я звонила доктору Зукеру, он обо всем расспросил и сказал, что лучше ее привезти к нему. Сам он не может приехать. – Миссис Кроцки неожиданно резким голосом сказала:

– Ему нужны деньги за прием. Все требуют денег.

– Мама, я сама заплачу за прием, – всхлипнула Наоми. Я предложил:

– Я донесу ее до машины на руках. – Миссис Кроцки запротестовала, а Наоми стала надевать на нее шубу. Я нес на руках миссис Кроцки, а Наоми бежала впереди по глубокому снегу. Она открыла дверцу машины, и я посадил миссис Кроцки на заднее сиденье, сел рядом с ней. Когда мы подъехали к дому доктора, я вынес миссис Кроцки из машины, донес до дома, доктор Зукер сам открыл перед нами дверь. Я внес миссис Кроцки прямо в кабинет доктора, а сам вышел в приемную, оставив в кабинете Наоми с матерью. Доктор Зукер был пожилым мужчиной с худым лицом и негнущимися в коленях ногами. Конечно, в такую погоду он не мог ездить по вызовам. По такому снегу ему и до своей машины было бы не добраться. Он явно был чем-то болен. Как он может лечить людей, если он сам себя не может вылечить? Однако, он лечит, если практичная миссис Кроцки ему доверяет. Через полчаса из кабинета вышла Наоми и сказала, что доктор осмотрел ее мать и сделал ей укол. А еще через полчаса он сделает ей какой-то другой укол. Из кабинета вышел доктор и стал что-то записывать в карточку клиентки. Потом он сказал:

– По крайней мере два сердечных сосуда забиты. Любые средства для размягчения тромбов опасны, поскольку отделившийся тромб может попасть в сердце. При этом наступает мгновенная смерть. Если бы вы отправили ее в больницу на исследование, консилиум вынес бы решение: немедленная операция на сердце. При ее состоянии такую операцию она может не выдержать. Думаю, после серии уколов ей станет легче. Тогда и можно будет поговорить об операции. – Доктор сочувствующе смотрел на Наоми, а у той катились слезы. Наконец, она вытерла лицо платком, сказала:

– Она никогда не соглашалась ехать в больницу. – Я все понимал. День, проведенный в больнице, стоит клиенту примерно двести долларов. Для медицинского обследования надо провести в больнице несколько дней. Миссис Кроцки предпочтет скорей умереть, чем платить такие деньги. А деньги у нее были. Я как-то слышал, что операция на сердце очень сложная и стоит тридцать шесть тысяч. Если прибавить к этому реабилитационный период, получается больше сорока тысяч. Таких денег миссис Кроцки не даст даже ради спасения собственной жизни. Когда я нес ее на руках от машины к дому, Наоми опять бежала перед нами по снегу, который за это время стал глубже. Наоми распахнула парадную дверь. На лестнице у квартиры Кроцки стоял полный мужчина лет сорока пяти.

– Что с мамой? – спросил он тревожно.

– Опять инфаркт, – ответила Наоми, открывая ключом дверь квартиры. Я внес миссис Кроцки в маленькую спальню, посадил на кровать. Наоми, снимая с матери шубу, сказала полному мужчине:

– Это Антони, смотритель маминой синагоги, – и обратилась ко мне: – Это мой брат Дэвид. – Мы пожали руки. В моей синагоге было пять или шесть дэвидов. Евреи любят это имя, вероятно, в память о царе Давиде. Я вышел в гостиную, стал ждать. Наоми со своим братом вышла из спальни, сказала:

– Маме, кажется, лучше. Уколы помогли. – Она обратилась к Дэвиду: – Когда она оправится, я все же отправлю ее в больницу. Ей нужно серьезное лечение. – Дэвид возразил:

– Но она сама не хочет в больницу.

– Я уговорю ее.

– Не надо ее заставлять. Ты же сама сказала, что в больнице после обследования ей предложат операцию. Она не хочет операции. Спорить с ней бесполезно, от этого ей станет еще хуже.

– Дэвид, я уговорю ее. Сколько бы не стоила операция, я сама расплачусь. – Дэвид повысил голос:

– Дело не в деньгах. У мамы достаточно денег. Просто она не хочет ни больницы, ни операции. – Дэвид говорил с сестрой, не глядя в мою сторону. Я понял, что в этом разговоре я лишний, и направился к выходу.

– Антони, подождите! – просящим тоном позвала Наоми. Я остановился в дверях. – Антони, побудьте с нами. Я боюсь, маме станет опять плохо. Доктор в этом случае обещал прислать сюда ассистентку сделать еще укол. – Вмешался Дэвид:

– В крайнем случае, если медсестра откажется ехать сюда в такую погоду, я сам съезжу за ней и привезу ее сюда. – Он обратился ко мне: – Антони, вы нам очень помогли. Мы не хотим вас больше задерживать, у вас ведь свои дела. Спасибо, Антони. – И он протянул мне купюру, кажется, двадцать долларов. Я заложил руки за спину, сказал:

– Это был мой долг. Миссис Кроцки – прихожанка моей синагоги. – Раздался телефонный звонок. Это была секретарша синагоги Хая. Она интересовалась здоровьем миссис Кроцки. Наоми сказала, что ее матери стало лучше. И сразу же позвонил Раби. Он тоже интересовался здоровьем миссис Кроцки. Наоми указала мне на стул.

– Антони, присядьте, пожалуйста. Хотите кофе? Я сама еще не завтракала. Дэвид, а ты завтракал? Я сейчас все приготовлю. Посмотрю, как мама. – Она вышла в маленькую спальню. Я присел к столу. Дэвид сел напротив, посмотрел на меня полагающимся скорбным взглядом.

– Вот так проходит жизнь, – сказал он многозначительным тоном и поучительно продолжил: – Она всегда вела неправильный образ жизни. Неправильное питание… – Вошла Наоми, сказала:

– Ей, кажется, лучше. Она спит. Дыхание спокойное, пульс выровнялся. Я сейчас сварю кофе. – Дэвид спросил озабоченно:

– Мама по утрам пила кофе?

– Ты же знаешь: она всю жизнь пьет утром кофе. – Наоми вышла на кухню. Дэвид спросил:

– Антони, вы давно работаете в синагоге?

– Первый год.

– И сколько они вам платят?

– Четыреста в месяц. Президент синагоги обещал через год повысить плату. – Дэвид состроил хитрое выражение лица, придавая разговору шутливый тон:

– Работа тяжелая? – спросил он с иронией, полагая конечно, что работа легкая и не оправдывает такой платы. Я сделал вид, что не понимаю иронии, ответил серьезно:

– Конечно, тяжелая. Особенно теперь. Каждое утро приходится очищать от снега тротуары и еще сбрасывать снег с крыши. Это помимо общей уборки. – Дэвид, видя что я не разделяю с ним его юмора, сказал небрежно:

– Снегопады бывают только три месяца в году. – Он смотрел на меня снисходительно, я смотрел на него спокойно. Я понимал, почему Наоми задержала меня. Она не хотела оставаться наедине с братом. Наоми вынесла из кухни на подносе завтрак: омлет, нарезанные овощи.

– Кофе сейчас будет готово, – сказала она. Я отказался от завтрака, сказал, что сыт и выпью только кофе. За завтраком Дэвид сказал:

– Наоми, ты же знаешь, что маме кофе нельзя, а говоришь, что она всегда пьет кофе.

– У нее такая привычка.

– Наркоманы тоже говорят, что у них привычка.

– Глупое сравнение. Дэвид, ты где запарковал машину?

– Недалеко, на открытом платном паркинге.

– Антони, вы по дороге не поможете Дэвиду очистить машину? Ее, наверное, занесло снегом. – Я молча кивнул, Дэвид спросил:

– Ты считаешь, мне надо уезжать?

– Ты же ничем здесь не можешь помочь.

– Могу ли я побыть с мамой хотя бы день?

– Она спит. Ее нельзя тревожить. Если хочешь с ней общаться, приезжай, когда ей станет легче.

– Ты все эти дни будешь у нее?

– Конечно.

– А если она в таком состоянии пробудет еще месяц?

– Я найму медсестру.

– Это обойдется не намного дешевле, чем содержание в больнице.

– Я же буду платить, а не ты. – Этот разговор между братом и сестрой, вероятно, был бы конкретней, если бы не мое присутствие. Вот почему Наоми задержала меня. Мы с Дэвидом вышли вместе. У меня были лопата и скребок. На паркинге я счистил с его машины снег, протер щеткой ветровое стекло. Дэвид дал мне десять долларов. Я взял и поблагодарил. Все было понятно. Дэвид боялся, что его мать успеет до смерти потратить свои деньги на благотворительные цели, а тут еще угроза расходов на содержание в больнице. Можно было легко себе представить, как Дэвид ненавидел мою синагогу, поглощавшую деньги из его будущего наследства.

На другой день мне позвонила Наоми, сказала, что нуждается в моей помощи. Я пришел в квартиру Кроцки и по просьбе Наоми передвинул диван из гостиной в коридор к маленькой спальне. В эти дни Наоми будет ночевать в коридоре у открытой двери спальни, чтобы можно было ночью наблюдать за матерью. В этот вечер я пришел к ней с бутылкой коньяка и бутылкой выдержанного бордо, поскольку знал, что в доме Кроцки вино кончилось.

Через несколько дней миссис Кроцки почти выздоровела, вероятно, для того, чтобы не платить сорок тысяч за операцию, хотя каждый день к ней приезжала медсестра делать уколы. В первый же день, как только она смогла ходить, она пригласила меня к традиционному вечернему чаю. Я пришел к ним с букетом из пяти роз. На этот раз я преподнес цветы не Наоми, а самой миссис Кроцки, поздравив ее с выздоровлением. Она с недовольным видом сказала, что поздравлять до полного выздоровления – дурная примета, однако цветы приняла, и Наоми тут же поставила их в вазу. За чаем миссис Кроцки спросила:

– Ты почему не взял денег у Дэвида?

– Я взял. Я очистил его машину от снега, и он дал мне десять долларов, и я их взял.

– Это правильно. Я не об этом. Когда ты носил меня к доктору, Дэвид дал тебе за это деньги, а ты не взял. Почему?

– Потому что это был мой долг. Вы прихожанка моей синагоги.

– Твоей синагоги? – переспросила миссис Кроцки, и ее безгубый рот насмешливо растянулся. Синагогу, которую она построила со своим покойным мужем, она считала своей собственностью, и мои притязания на это здание показались ей смешными. Я подхватил ее шутку:

– Конечно, она моя. Стоит мне поотсутствовать хотя бы два дня, как все унитазы и краны потекут, крыша тоже потечет, помещения станут грязными, снег завалит все подходы, и в синагогу невозможно будет попасть. Так что я – самый главный в синагоге. – Все это я проговорил с улыбкой. Наоми тоже улыбалась, и рот у миссис Кроцки тоже растянулся в саркастической улыбке. Она сказала:

– Ты правильно не взял денег у Дэвида. Ты носил к доктору меня, а не Дэвида. Я потом тебе заплачу. – Наоми налила коньяку мне и себе, а матери налила бургундского. Миссис Кроцки понюхала вино, спросила:

– А мне это можно?

– Красное вино полезно для сердца, – сказала Наоми. Я подтвердил:

– Все французы пьют много красного вина, поэтому они болеют сердечными болезнями меньше, чем другие нации. – Миссис Кроцки отпила из бокала, сказала, обращаясь ко мне:

– Я слыхала, ты подарил мяснику Шломо хорошую машину. Это правда?

– Правда.

– Он твой друг?

– Да.

– Ты его давно знаешь?

– Как только поступил в вашу синагогу.

– И ты так быстро с ним подружился?

– У него поломался вэн. У него десять детей и больная жена. И он потерял свой бизнес.

– Потерял бизнес? – переспросила она. – Но он это заслужил.

– А его дети тоже это заслужили? – Миссис Кроцки подумала и спросила:

– А сколько стоила машина, которую ты подарил Шломо?

– Я купил ее за две с половиной тысячи.

– И ты ее подарил? – опять спросила она.

– Вам что-нибудь непонятно? Миссис Кроцки, вы жертвуете деньги на синагоги и даже на какие-то приюты для малолетних негритянских сирот. И это тоже многим непонятно.

– Это непонятно только Дэвиду, – ворчливо сказала миссис Кроцки.

Глава 10. А что, если я – писатель?

Наоми, наконец, перестала меня стесняться. У рыжих женщин особенный цвет кожи. Когда я вижу ее голой, это меня возбуждает, и она это видит, и это ей приятно. И ей нравится смотреть на меня, когда я голый, а я хорошо сложен, и это ей тоже приятно. Мы уже больше не пользуемся простыней с дыркой по назначению, а просто оба накрываемся ею. Таких простыней у нее две, и каждый раз они чистые и выглаженные. В кровати она иногда задает мне вопросы типа: сколько у меня было женщин, или кто была моя первая женщина, или когда это было, или любил ли я по-настоящему. Таких вопросов я не люблю, она это поняла и задает их редко. Миссис Кроцки, кажется, окончательно выздоровела, и Наоми приезжает к ней два раза в неделю. В остальные дни я иногда по привычке прихожу к Розе.

Первый теплый день в мае выпал на субботу. У евреев это шабес, маленький еврейский религиозный праздник. На некоторых мужчинах были не черные, а светлые костюмы. Женщины в летних вычурных шляпах пестрели яркими платьями модных фасонов. Как и всегда по шабесам, я был в белой рубашке, а по случаю теплой погоды на мне были не черные, а белые брюки. Горящую свечу для курящих я выставил не в кухне, а на заднем солнечном дворике, где в девять часов, в первом перерыве между молитвами столпились курящие мужчины и женщины. Всех я уже знаю по именам. Все с улыбками здороваются со мной, особенно женщины. Нелли Шредер, яркая брюнетка с низким голосом и высоким бюстом, сказала, сверкая глазами:

– Антони, вы прямо как мафиозо. Вам идет белый цвет.

– Я это знаю, – ответил я с улыбкой. – Поэтому так и оделся: специально для вас. – Она ослепительно улыбнулась, сверкнув золотой коронкой. На дворик зашла миссис Кроцки, и все наперебой стали осведомляться о ее здоровии. Она равнодушно оглядела толпу, сказала:

– Я то здорова. Боро Хашем. Все здесь курят. – Все уже знали, что она, наконец, расплатилась с долгами синагоги и дала десять тысяч на ремонт крыши. Здесь же, во дворике стояли контейнеры с упакованными рулонами прорезиненного рубероида. Пришел Ицхак и объявил, что начинается второй этап молитвы. Все стали быстро расходиться. Миссис Кроцки задержалась, рассматривая рулоны, привезенные за ее счет. Я заверил ее:

– Это хорошее покрытие, прорезиненное, на много лет хватит.

– Конечно, переживет меня, – сказала она.

– И меня тоже переживет, – дополнил я. Она оглядела меня с ног до головы, покачала головой.

– Тебя не переживет. А я уже никогда не буду здоровой. На этот раз не выкарабкаться. Антони, у меня в кухне набалдашник крана поломался. У тебя нет запасного?

– Есть, с фасонным распылителем.

– Завтра принесешь, – сказала она равнодушно, потом села на скамейку, посмотрела красными глазами вверх. Ветви деревьев уже покрылись распускающимися почками. Миссис Кроцки скучающим тоном проконстатировала: – Еще одна весна. Последняя. – Потом она еще раз оглядела меня, сказала: – Завтра придешь в этой же одежде. Тебе это идет.

Как всегда, дверь мне открыла Наоми. Она была в летнем ярком платье. В гостиной за столом сидела миссис Кроцки в старомодном, хотя и нарядном платье. Очевидно, она очень редко его надевала. Она пригласила меня сесть к столу. Наоми села к другому концу стола. На столе было разложено много бумаг.

– Я тут приводила в порядок всякие дела, – сказала равнодушно миссис Кроцки. – Антони, это тебе. – Она стала заполнять незаполненный чек. Редко мигающие глаза ее были, как всегда, красными, но оказывается, она хорошо ими видела и не пользовалась очками. Заполнив чек, она его слегка отодвинула, стала заполнять другой чек. Затем она сложила оба чека и положила их передо мной. Оба чека были на мое имя. Каждый чек был на пять тысяч долларов. Всего десять тысяч. Я вопросительно поднял на нее глаза. – Это тебе, – повторила она. – Ты будешь тратить эти деньги, как и я. Ты знаешь, как я трачу деньги, и на что я трачу деньги. Мицва. – Она помедлила, сомневаясь, понял ли я ее. Я знал, что мицва – это добровольно совершаемое доброе дело. Малолетняя девочка, добровольно помогающая матери мыть посуду, совершает мицву. Миллионер, жертвующий миллионы на постройку храма, или приюта для престарелых, тоже совершает мицву. – Я сказал:

– Я знаю. Мицва это доброе дело. – Миссис Кроцки продолжила:

– Все это знают. Но я не всем верю. Тебе я верю. Ты понимаешь, что это значит, что тебе я верю?

– Не совсем понимаю, – признался я. Миссис Кроцки стала объяснять:

– Ты знаешь, на что я трачу деньги, и знаешь, что я знаю, на что надо тратить деньги. Да, я знаю, на что надо тратить деньги. Но мне кажется, что ты это знаешь лучше чем я. – Поскольку я молчал, она решила пояснить: – Ты подарил Шломо машину, которая обошлась тебе в две с половиной тысячи долларов. Шломо совершил преступление, и я бы никогда не дала ему таких денег. Но ты дал. Это значит, что ты, может быть, лучше меня знаешь, на что надо тратить деньги. Вот я на это и даю тебе эти деньги. – Я молча кивнул головой. Наоми вложила оба чека в конверт, дала мне конверт.

– Спасибо за доверие, – сказал я. Миссис Кроцки спросила:

– Так что ты будешь делать с этими чеками?

– Положу их в банк на отдельный счет и буду тратить по мере надобности.

– Мере надобности, – повторила миссис Кроцки и заключила: – Я верю в твою меру надобности.

С негритянкой Линн я познакомился в строительном магазине. Черная девушка с блестящими глазами и тонкой шеей сразу привлекла мое внимание. Она стояла за кассой, и расплачиваясь за пачку цемента, я осведомился о ее имени.

– А зачем вам это знать? – спросила она с кокетливой улыбкой.

– Для начала знакомства, – начал я с ходу. – Меня зовут Антони. – Поскольку я продолжал смотреть ей в глаза, она отвела взгляд в сторону, несколько смутившись, потом снова посмотрела на меня и, придав лицу равнодушное выражение, ответила:

– Линн. – Начало было положено. Теперь следовало ее несколько озадачить, и я сказал:

– Я разочарован. – Она удивленно уставилась на меня. После паузы я пояснил: – У такой красивой девушки должно быть длинное, звучное, редкое имя. – Она растерянно улыбнулась, не зная что ответить. Было ясно: я подцепил ее на крючок. Не давая затянуться паузе, я спросил: – Линн, в этом магазине я вижу вас впервые. Вы теперь постоянно будете здесь работать?

– Нет, я здесь временно. – Посетителей в магазине в это время было мало, к кассе никто не подходил, и я продолжил разговор:

– Но хотя бы неделю вы здесь проработаете? Я часто хожу в этот магазин, и мне приятно было бы здесь вас видеть. – Она снова улыбнулась, блеснув белозубой улыбкой. У меня тоже хорошая улыбка, и я продолжал улыбаться.

– Вы угадали, – сказала она. – Я проработаю здесь точно неделю. Я закончила курсы бухгалтеров, а в магазине началась переинвентаризация, и меня взяли на временную работу, я буду здесь рассчитывать баланс. А после, я уже нашла постоянную работу в другом месте. – Она смотрела на меня с явным интересом, и видя, что она уже на крючке, я спросил:

– Сегодня вечером где вы собираетесь провести время?

– Сегодня я очень занята.

– Я вижу: вы деловая девушка. А завтра?

– Завтра? – переспросила она кокетливо.

– Линн, когда завтра у вас кончается работа?

– В шесть. Только я еще не знаю… – Не давая ей опомниться, я сказал:

– Линн, вы какой дорогой идете после работы? Я мог бы довезти вас до дому в машине.

– Сегодня я буду занята.

– Вы уже это сказали. Мы договариваемся на завтра.

– Завтра начнется инвентаризация, я наверное, задержусь после работы… – Без паузы я предложил:

– Я буду ждать вас в машине сразу после шести.

– Я задержусь, может быть, на полчаса. Если в половине седьмого…

– Жду в половине седьмого. Вы запомнили мое имя?

– Да. Оно у вас тоже не оригинальное, – сказала она, улыбкой давая понять, что не забыла сказанного мной комплимента в начале разговора.

На другой день она вышла из магазина ровно в половине седьмого. Я тотчас вышел из машины и открыл перед ней дверь. Мы поздоровались. Я поцеловал ее в черную щеку, будто мы были старыми знакомыми. Заводя мотор, я спросил:

– Заедем в какой-нибудь уютный ресторан? – Линн была в некотором напряжении.

– Я совсем не голодна, – ответила она коротко.

– Тогда в кино, – предложил я. – В местном кинотеатре идет новый фильм, говорят, хороший. – Конечно, я понятия не имел, какой фильм идет в местном кинотеатре, но Линн подтвердила:

– Я слыхала, что это хороший мюзикл. – Это оказался мюзикл «Скрипач на крыше» по повести, которую я прочел в синагоге, имя автора которой я уже записал на компьютере, хотя и не запомнил: у евреев бывают очень сложные имена. В буфете фойе я хотел взять традиционный для кинотеатров поп-корн, но Линн сказала, что ей это нельзя, она берегла фигуру, поскольку это важно в бизнесе, где она собиралась работать, и мы ограничились кока-колой. У Линн действительно была хорошая фигурка, хотя, как и у всех негров, с несколько отставленным задом. Таких женщин забавно ебать с позиции раком. Полные мужчины это не любят: мешает толстый живот. Но у меня живот впалый. Очевидно, Линн редко ходила в кино, и некоторые киноприемы были ей не понятны. Она шепотом спросила:

– А почему Тэвье показывают сразу и близко и далеко? – Я обнял ее за плечи и так же шепотом объяснил:

– Такой киноприем. Когда Тэвье говорит с Богом, его показывают крупным планом, а на заднем плане он показан в жизни. – Она поняла, повторила: – Киноприем. Интересно. – Фильм ей понравился. Я сказал, что мне тоже было интересно, поскольку я работаю в синагоге. Она спросила:

– Антони, ты разве еврей? – Я объяснил ей, что работаю в синагоге только потому, что я нееврей, поскольку приходиться работать по субботам, а в эти дни евреям работать запрещено. Я хотел заехать в кафе, но Линн сказала, что уже поздно, и ей пора домой. У ее дома мы договорились о следующей встрече на воскресенье.

Утро было солнечным. Как мы и договорились, мы поехали в Кони-Айленд. Линн была в открытом летнем платье, я в белых брюках и белой куртке. Когда мы подъехали к мотелю, Линн тревожно спросила:

– Мы в мотель?

– Здесь удобный паркинг. Рядом аттракционы, пляж, кафе. – Линн оставалась в машине, пока я в приемной заказывал номер на первом этаже. Когда я вернулся, Линн спросила:

– Антони, ты заказал номер?

– Да. На всякий случай. Это как разрешение на паркинг. – Мы сразу направились к аттракционам. Это уже было знакомо. Здесь я был с Глорией и Натали. Только тут я оценил живость негритянской девушки. С детской непосредственностью она восторженно разглядывала будки тиров, будки серсо и кеглей. В тире с цветными шариками она сперва промахнулась, но со второго выстрела выиграла плюшевого слона. Безусловно это было случайное попадание, потому что я сделал три выстрела и ни разу не попал, а я хорошо стреляю. На скоростной карусели она громко восторженно визжала, и я тоже смеялся, зараженный ее смехом. Она долго не решалась съехать с американских гор, хотя очень хотела, вопросительно смотрела на меня и нервно смеялась, глядя как другие истошно вопили в грохочущих вагонетках на крутых скатах. Я спокойно уговаривал ее. Наконец, она согласилась, переборов страх. В вагонетке я обнял ее за плечи. На первом спуске она завизжала, широко открыв рот, на втором спуске она тесно прижалась ко мне, и я слышал ее визг где-то у себя подмышкой. На третьем спуске она прокричала так же у меня подмышкой: – Антони! Спаси меня! – Когда мы выходили из-за барьера, она была будто пьяной. Обнимая ее за плечи, я спросил: – Хочешь еще? – Она посмотрела на меня одновременно со страхом, восторгом и сомнением: – Нет. – Я расхохотался. Народу было много, и вокруг слышались веселые выкрики и смех. Линн, вероятно, редко посещала аттракционы и теперь веселилась как ребенок. Некоторые люди задерживали на нас взгляды, строя предположения об отношениях голубоглазого блондина и негритянской девушки, идущих в обнимку. Солнце припекало. Это был первый жаркий день в этом году. Я предложил пойти на пляж. Линн сказала, что у нее нет купальника. Тогда я завел ее в припляжный магазин и купил ей купальник – красный, потому что на мне тоже были красные плавки. На пляже было много народу. Линн переоделась в единственной на этом пляже кабине. Купальный сезон еще не наступил, и вода была холодной, хотя черные подростки плескались в прибойной волне. Линн зашла в воду по колено, вышла и покачала головой: – Вода ледяная. – Я вошел в воду, и ноги сразу онемели от холода. Все же я нырнул, проплыл несколько шагов и поспешно выбежал на берег. – Ну и как? Холодно? – спросила Линн. – А вот так, – ответил я и прижал к себе ее нагретое солнцем тело. Она взвизгнула, вырвалась, побежала. Я побежал за ней, догнал, подхватил на руки, понес к воде. Она со смехом вырывалась.

– Пусти! Холодно! Ты же нордический, а я африканка. – Я поставил ее на ноги, показал на группу негритянских подростков:

– Смотри, они куда африканистее тебя, а купаются. – Линн решилась. Я повел ее за руку в воду. Конечно же, она визжала, делала гримасы ужаса, что меня смешило, и наконец, бросилась в прибойную волну. Я бросился за ней. После двух взмахов она повернула к берегу. Мы выбежали из воды. Хотелось лечь на теплый песок и отогреться, но у нас не было полотенца, чтобы потом стряхнуть с тела песок. Чтобы согреться, мы стояли тесно обнявшись. Загорающая публика с интересом поглядывала на нас: голубоглазый блондин и негритянская девушка. Мимо проходили двое черных подростков лет по шестнадцати, – самый противный возраст. Они смотрели на нас. Они могли выкрикнуть оскорбление. Они просто могли спросить Линн, почему она предпочитает белого, спросить в оскорбительной манере и назвать сукой. Они смотрели на нас. Я смотрел на них – спокойно, равнодушно, лениво вызывающе. Очевидно, они оценили мой взгляд, мой рост, мои плечи, прошли мимо без комментариев. На солнце мы быстро высохли и сразу же направились в кафе. В тамбуре кафе был телефон-автомат, и Линн позвонила домой своей матери, которая, вероятно, держала ее под контролем. К ланчу я заказал коньяку, а Линн рюмку амаретто. Вероятно, это был единственный знакомый ей алкогольный напиток. Все же перед едой я уговорил ее глотнуть коньяку. Она закашлялась, сказала:

– Не понимаю женщин, которые пьют крепкое. Например, Мэрилин Монро. Если бы она не пила, она была бы живой и, наверное, до сих пор бы снималась в кино.

– Тебе она нравилась? – спросил я. Нарезая лангет, Линн сказала:

– Необыкновенная женщина. Когда я видела ее на экране, я забывала, что она белая, а я черная. Наверное, люди всех рас считали ее своей. – Линн слегка захмелела от коньяка и была откровенной. А ведь негры никогда не заговаривают с белыми о расовых проблемах. Линн спросила:

– Антони, ты был когда-нибудь женат?

– Нет. А ты не была замужем?

– Нет. – Она посмотрела на меня и сказала: – Но у меня есть дочь.

– Сколько ей лет? – поинтересовался я.

– Четыре года. – Я прикинул в уме, во сколько же лет Линн могла родить. Но она сама пояснила: – Когда в школе я сдавала последний экзамен, я была уже беременна. Я хотела сделать аборт, но мама запретила. Это грех. Мы же католики. – Я знал, что это было еще время так называемой сексуальной революции, когда считалось позором, если девочка школьница не спит с кем попало, и беременность в школьной среде считалась обычным недомоганием, вроде как легкая простуда. В конце ланча мы закурили, а Линн запивала кофе маленькими глотками амаретто. Вероятно, в низших классах это считалось хорошим тоном. Выйдя из кафе, мы направились прямо в мотель, как нечто само собой разумеющееся. Под душем я уже как следует разглядел тело Линн. Она была не совсем черной, но и не мулаткой. У мулатов кожа отдает золотистым оттенком, как загар у белых людей. У Линн кожа имела холодно-сероватый оттенок. На фоне постельного белья она казалась совсем черной. Маленькие груди были слегка отвислыми, а большие соски были бархатистыми и цвета черного кофе. В прошлом у меня только один раз была черная девушка, но я тогда был неопытен, и меня раздражали черные груди и ягодицы. Теперь же я оценил контрасты черного женского тела. Красный рот и белые зубы. У меня тоже хорошие белые зубы, но они так не светятся на фоне белого лица, даже если оно загорелое. У Линн длинные стройные ноги. Правда, белые пятки на черных ногах выглядели неприятно, хотя их не видно, когда играешь гладкими бедрами. А колени совсем черные и кажутся грязными, но на них можно не смотреть. Зато, когда отводишь в сторону черное колено, открывается контрастная промежность. Серый цвет половых губ резко переходит к нежно розовому цвету, и когда раздвигаешь их пальцами, открывается влажная розовая мякоть, как сердцевина экзотического цветка на фоне черных бедер и лобковых волос. И этот контраст черного с нежно розовым действует возбуждающе даже после оргазма. Слегка уставшие от секса, мы лежали на животах, рассматривая журнал мод. В моду теперь вошли длинные платья, даже уличные и домашние. Линн спросила:

– Тебе нравится, когда женщина в длинном платье?

– Я уже так привык к мини, что не вижу разницы, в длинном она платье или коротком.

– Антони, у тебя много было женщин?

– Всяко. А у тебя сколько было мужчин?

– Ты третий. – Она повернулась на бок лицом ко мне, я продолжал лежать на животе. Я уже несколько загорел, и на теле выделялась белая полоса от плавок. Линн провела рукой по моей спине, остановила ладонь на незагорелой ягодице, тихо сказала: – У меня еще никогда не было белого бойфренда.

– Ну и как? – спросил я. Слегка улыбнувшись, она сказала:

– Жопа белая как потолок. И поджатая. У черных жопа рельефная.

– Тебе это нравится?

– Мне говорили, что черные мужчины лучше, чем белые. Теперь я вижу, что это неправда. Антони, у тебя были черные женщины?

– Только одна. И давно. Ты вторая.

– А какие женщины лучше, черные или белые?

– Раньше я думал, что белые лучше. Теперь я вижу, что это не так. А ты как думаешь?

– Я думаю о Шерли. Это моя дочь. Я очень люблю ее. Ей только четыре года, но я все думаю, какой она вырастет. Мне вдруг захотелось, когда она будет взрослой, чтобы у нее был белый муж.

– Это зависит от нее.

– Нет. Антони, ты же знаешь, какие отношения между белыми и черными.

– Со времени правления Джона Кеннеди с расовыми проблемами было покончено.

– Так пишут в газетах и показывают по телевизору. Это неправда. Помнишь, как на пляже мы обнялись и так стояли? Мимо проходили два черных парня. Помнишь, как они на нас посмотрели? Они нас ненавидели. Тебя за то, что ты белый, а меня за то, что я с тобой.

– А ты помнишь, как мы с тобой познакомились в магазине?

– Это уже другое. Это секс. Ты мне тогда сразу понравился. И я поняла, что тоже тебе сразу понравилась. – Я поднялся на колени, приподнял Линн за плечи, она обняла меня за талию, уткнулась черным лицом в мою грудь. Играя ее гибким черным телом, я высоко поднял ее бедро, отвел его в сторону, и в черной промежности раскрылся, как бутон в ускоренной киносъемке, маленький нежно розовый экзотический цветок с розовой влажной сердцевиной. После продолжительного секса со сменой различных положений, даже с позицией стоя, когда я держал ее за бедра вниз головой, она, даже не передохнув, стала спешить домой. Я довез ее в машине до дома. Коротко поцеловав меня в щеку, она скрылась в парадной, где на четвертом этаже ее ждала черная католическая мать с четырехлетней черной католической девочкой. Когда я подъезжал к своему дому, мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть другую девочку, тоненькую светловолосую голубоглазую протестантку со знакомым по моим детским фотографиям овалом лица. Я вспомнил, как она забавно наморщила нос, когда с выражением восторженного страха садилась в вагонетку американских гор. Это у нее была такая привычка, за что Глория делала ей строгие замечания, повторяя, что морщить нос это дурной тон. Однако, редко кто может наморщить нос. На одной из моих детских фотографий у меня тоже была наморщена переносица. У меня тоже была эта привычка, за которую мне никто не делал замечаний. Теперь у меня нос никогда не морщится. Вероятно, во время пластической операции были повреждены какие-то лицевые мышцы. Войдя в квартиру, я тотчас позвонил в Бостон. Мне хотелось услышать голос Натали, но трубку сняла Глория. Поздоровались.

– Глория, у тебя все в порядке?

– Все в порядке. А у тебя?

– Все по прежнему. Как Натали? У нее скоро каникулы?

– Да. Последние занятия в школе.

– Бостон – интересный город?

– Не такой, как Нью-Йорк, но тоже есть интересные места.

– Глория, я давно не был в Бостоне и плохо его знаю. Хочу осмотреть этот город. Если я приеду на уикенд, могу я рассчитывать на то, что вы с Натали будете моими гидами? – Наступила пауза. Я понимал: отношения наши стали напряженными. Глория не могла объяснить дочери, кто я, и кем был я, потому что сама этого не знала. И по этой причине, она не могла признаться дочери, кто был ее физиологическим отцом. Я поспешил заверить:

– Я ничем тебя не стесню. Я переночую в гостинице. Если у тебя не будет свободного времени, я могу взять автобусный туристический тур по городу и ограничусь коротким визитом к тебе.

– Хорошо, – наконец, сказала она ровным голосом. – Мы будем рады тебя видеть. Натали – общительная девочка. Если у нас будет свободное время, мы проведем для тебя тур по городу. Только позвони заранее, если действительно собираешься приехать.

После уборки в синагоге я дома сел за свой компьютер, мою игрушку. Я перечел свои записи, нашел много ошибок – грамматических и стилистических, нашел много ненужных и неинтересных мест, но не спешил их стирать из памяти компьютера, а стал переснимать текст на бумагу, чтобы перечесть его, как читают книгу. Мне хотелось оформить свои дневники как повесть Стивенсона, однако, я понял, что так не получится. Я уже прочел много книг и знал, как пишут писатели. Мужчины, как правило, пишут из головы, хорошо или плохо, но из головы. Женщины пишут романы из других романов, многие женщины пишут по учебникам, в которых объясняется, как надо писать романы. Как правило, составляют эти учебники тоже женщины. Книги надо читать по разному. Знаете, например, как надо читать Библию? Это сложно. Евангелие еще не так сложно. Хотя в нем много путаницы, однако понятно, где какое место для чего написано. А Ветхий завет, который евреи именуют Торой, сложнее. Сперва все ясно. Бог сотворил мир. Ученые с этим не согласны. Они строят разные гипотезы о начале и конце вселенной, о расширяющейся вселенной, и все эти гипотезы постоянно меняются, а Тора не меняется. Бог сотворил небо, как твердь. Когда-то это казалось нелепостью. Космос не может быть твердью. Но вот ученые открыли радиомагнитные волны, которые движутся в пространстве со скоростью триста тысяч километров в секунду. С такой скоростью волновое колебание возможно только в идеально твердом теле. Как и сказано в Библии: небо – твердь. Ученые пришли в замешательство. Как же пространство может быть твердью, если в нем свободно движутся планеты и звезды? Но появился Эйнштейн и заявил, что пространство вовсе не то, что люди под ним подразумевали раньше. В Библии сказано, что Бог сотворил жизнь во всех ее видах. А Дарвин заявил, что виды произошли путем естественного отбора, и ученые стали утверждать, что живая клетка может возникнуть путем случайных химических соединений. Но появилась наука генетика. Ученые открыли ДНК, научились изменять живую клетку, и в конце концов пришли к выводу, что создать саму живую клетку невозможно, и механизм живой клетки, управляющий молекулярными триптихами, непознаваем. Таким образом наука и религия это две плоскости, то сближающиеся, то расходящиеся, но никогда не отходящие далеко друг от друга. А дальше в Торе идет перечисление потомков Адама и Евы, кто от кого родился, и кто кого родил. Длинное перечисление, и читать его скучно. Для чего оно, это ясно. Тора была записана после Синая через триста лет. И дураку понятно, насколько исказилась история Моисея, передаваемая устно из поколения в поколение в течении трехсот лет. Зная это, первые составители Торы не стеснялись вносить в текст свои собственные догадки и предположения. И каждый составитель пытался построить свое генеалогическое дерево, доказывая свое непосредственное родство с Адамом и Евой. Вот почему в Торе сохранилось перечисление, кто кого родил. Но в какой-то момент первосвященник Иудеи выбрал устраивающий его вариант и объявил, что это единственно правильный вариант, который следует канонизировать, после чего никто не имеет права вносить в него какие-либо изменения. Тут же переписчики стали изготовлять копии этого варианта. Так родилась легенда о том, что Тора была записана неизвестно кем, но в одном, идеально правильном варианте. Конечно, явные приписки в Торе видны невооруженным глазом, но она состоялась именно в таком виде. И если убрать из нее явные приписки, можно нечаянно убрать заодно и какие-то детали, действительно инспирированные Богом. Поэтому Тору надо оставить, как она есть.

Пытаясь придать моим дневникам литературный вид, я сделал на компьютере новый файл с копией рукописи, чтобы вносить в нее исправления. На новом файле я стал исправлять стилистические ошибки, менял местами слова, некоторые места стирал, вносил новые абзацы. Когда я стал перечитывать исправленный вариант, то обнаружил, что из текста ушло нечто, что можно назвать свежестью впечатления, хотя рукопись приобрела более профессиональный литературный вид. Получалось то же самое, что и с Торой. Нельзя механически убирать то, что на первый взгляд кажется литературно неграмотно. А что, если это «неграмотно» инспирировано свыше? Кенни, заведующий книгами в синагоге, сказал, что талант дается от Бога. А что, если я – прирожденный писатель?

Глава 11. Нет, я не писатель

Нет, я не писатель. Я не умею строить интересные сюжеты, как это делали Стивенсон и Дюма. Я не смогу создавать образы людей, чтобы они казались реальными. Я могу рассказать только то, что сам видел и слышал. Конечно, если потренироваться, я бы смог слепить роман по женским учебникам, учащим писать романы, а также и по другим романам, как это делают писательницы. Только я не буду этим заниматься.

Когда я позвонил Збигневу, женский голос ответил, что его нет дома. Кажется, это была его жена Ева. Я назвал свое имя, и сказал, что позвоню позже. Збигнев позвонил мне сам. Мы уже встречались с ним на его выставках, и я спросил, где я могу с ним встретиться. Мы встретились в галерее Коэна, а потом зашли в ближайшее кафе.

– Збигнев, ты хорошо знаешь галереи Бостона? Я хочу туда съездить.

– Я был там недавно, отвозил свои картины. Антони, ты что? Стал интересоваться живописью?

– Не только. Еще хожу в оперу.

– Юмор? – спрашивает Збигнев. За полгода он слегка располнел. Морда стала круглой. Как художник он стал преуспевать. Вынимаю из кармана кассету. Лучиано Паваротти. Арии из опер. В машине я ее ставил в плеер, выучил наизусть, и теперь могу насвистеть каждую арию. Збигнев прочел название, сказал: – А я здесь ни разу не был в опере. Имей ввиду: в Бостоне нет театров, тем более оперных. Типичный провинциальный город.

– А как же Гарвард, Кембридж? – спросил я.

– У них богатая публика. Развлекаться они ездят в Нью-Йорк.

– А как насчет музеев, картинных галерей? – спросил я.

– Это есть. Это еще с тех времен, когда Бостон считался культурным городом. Например, музей Изабеллы Стюарт Гарднер. Ценная коллекция из Ренессанса. А еще музей изящных искусств.

Через два дня я позвонил в Бостон. Трубку сняла Натали.

– Мисс Натали Стимпсон, – сказал я, пытаясь изменить голос. – Вам звонят из директората. Завтра в школу можете не приходить. Это передавали по телевизору. Несчастный случай. Наша школа сгорела.

– Я это знаю, – весело отозвалась Натали. – Это я подожгла школу, предварительно облив бензином дирекцию. – Я не сдержался от смеха.

– Натали, это нечестно. Ты просто не даешь мне проявить чувства юмора.

– Антони, вам нечего проявлять. Ваш юмор примитивен, а ваш голос узнаваем, как бы вы не притворялись. – В этот момент трубку перехватила Глория.

– Антони? Как видишь, Натали в последнее время обнаглела, – объявила она сухим тоном. – Со взрослыми разговаривает, как со сверстниками.

– Глория, в этот уикенд я собираюсь посетить Бостон. У вас найдется свободное время для нашей встречи?

– Натали сдает последние тесты. Ей надо серьезно готовиться.

– У нас куча свободного времени! – послышался голос Натали.

– Наше время действительно ограничено, – сказала Глория.

– Глория, я не хочу навязываться в гости. Давай встретимся в выставочном зале на Кларендом стрит. Мой знакомый художник там выставляет свои картины. С этого места я и хочу начать осмотр города.

– Это какой выставочный зал? – спросила Глория.

– Я знаю! – опять послышался голос Натали. – Это институт современного искусства. – Я назначил им встречу в одиннадцать утра. В Бостон я приехал на поезде в десять и от Бэк Бэя направился по Кларендом стрит к выставочному залу. Здесь я неожиданно встретил Збигнева. Он приехал в Бостон еще вчера со своей женой Евой к открытию выставки. Посетителей с утра было мало, и мы с ним вдвоем остановились перед его картинами. Два пейзажа и большая картина с четырьмя обнаженными натурами, которая меня заинтересовала. Две обнаженные молодые женщины и двое обнаженных молодых мужчин купались в лесном озере. На траве была разбросана их одежда: шорты, куртки, сникерсы, на боку валялся транзистор. Один из мужчин прыгал с камня головой в воду. Одна женщина вылезала из воды. Другая пара, стоя по бедра в воде, взмахами рук оплескивала водой друг друга. У трех из них были явно порочные лица, и только у самой молодой женщины было лицо невинного ребенка. Такие лица бывают у дорогих проституток. Но все четверо весело хохотали. На голых телах блестели капли воды. На табличке было отпечатано имя Збигнева Каспера и название картины: «минуты невинного счастья». Обычно, Збигнев объяснял мне содержание своих картин. На этот раз я опередил его. Чтение книг помогает выбирать книжные выражения, и я стал объяснять сам:

– Эти четверо приехали в лес на машине с одной целью: ебаться на лоне природы. Всеми известными способами, со сменой партнеров и прочее. А может быть, они уже и начали свои сексуальные игры. Но соблазненные чистой водой озера, они полезли в него купаться. В жаркую погоду вода освежает. И теперь они с детской радостью плещутся в воде, забыв о сексе и обо всем на свете. – Збигнев посмотрел на меня искоса, сказал:

– А ты хорошо стал изъясняться, почти литературно.

– Збигнев, а кто тебе позирует, когда ты рисуешь голых?

– Профессионалы или просто знакомые. Вот этого парня, который прыгает в воду, я встретил на улице и предложил за деньги позировать. Он согласился. У меня в мастерской я предложил ему раздеться, он разделся и сразу заявил, что не может стоять голым перед одетым человеком и предложил мне тоже раздеться. Тут я понял, что он гомик. Я объяснил ему, что я профессионал и могу работать только в рабочей одежде. В общем, я весь этот сеанс чувствовал себя неудобно. Хотя он у меня хорошо получился, динамично. А вот эта женщина, которая выходит из воды, сама художница. Я тоже ей несколько раз позировал. – Рядом никого не было, и я пониженным тоном спросил:

– А ты во время сеанса ебешь своих натурщиц?

– Иногда. Когда выписываешь некоторые округлости женского тела, поневоле хуй встает, и я прерываю работу для секса. Обычно женщины в таких случаях хорошо понимают художников. – Тут Збигнев окинул меня деловым взглядом. – Антони, а ты хорошо сложен. Я это заметил еще тогда, в синагоге. Нужные пропорции, и голени хорошего рисунка. Ты не согласишься мне позировать?

– Нет. – В этот момент в зал вошла новая группа посетителей. Среди них были Глория и Натали. У обеих в руках проспекты выставки. Я сразу оживился, помахал им рукой. Они подошли, Натали первой. Я познакомил их со Збигневым. Он сказал:

– Еще две натуры. – Натали обратилась к Збигневу:

– Мистер Каспер, я читала об этой выставке в журнале «Арт». Я видела репродукции ваших картин, а подлинники вижу впервые. Вы реалист? – Збигнев с небрежным достоинством пояснил:

– Этот стиль я называю «Американский неоромантизм». На фоне авангардизма этот стиль шокирует публику, как в свое время шокировал «Черный квадрат» и кубические женщины Пикассо. Теперь все наоборот. – Я невольно обвел взглядом картины других художников. Обычные абстракции. Разноцветные пузыри. Стилизованные рыбы с человеческими глазами. Аккуратно выведенные цветные геометрические фигуры. Голая ромбическая женщина с шарообразными грудями, внизу живота голубой треугольник с красной звездой. Одно полотно было просто закрашено разноцветными мазками, вероятно, кистями разной ширины. Выставка так и называлась: «Современное искусство». Действительно, картины Збигнева выглядели здесь чужими. Глория внимательно рассмотрела его картины, потом молча посмотрела на Збигнева и меня. Видимо, она поняла, о чем мы только что с ним говорили. Он обратился к ней:

– Вы из Нью-Йорка?

– Да. Но я уже год живу в Бостоне.

– Я вижу, вы обретаете бостонский колорит. Нью-йоркская публика ярче, бостонцы более пастельны, как монохромные картины Дега. Вероятно, влияние интеллектуальной среды. – Кажется, Збигнев говорил хуйню. Как и все мужчины, пытаясь привлечь внимание женщины, он говорил глупости, выдавая их за умные вещи. – И тут он сказал Глории: – Я бы сделал с вас этюд, или хотя бы эскиз. – Он сделал шаг в ее сторону: – Вот этот поворот головы. У вас не будет сегодня свободного времени, хотя бы полчаса?

– Я почти всегда занята, – с вежливой улыбкой ответила Глория.

– Сегодня уикенд, – напомнил Збигнев. Я тут же спросил:

– Збигнев, а твоя жена уже видела выставку? – Он ответил небрежно:

– Да, она будет здесь позже. – Подошла Натали, успевшая обойти весь зал. Она обратилась к Збигневу:

– Мистер Каспер, а как относится критика к вашим работам на фоне этих черных квадратов?

– Я узнаю это завтра из газет. Глория, я так и не понял: Натали – ваша сестра или дочь?

– Дочь.

– Натали, я предложил твоей маме сделать с нее этюд, но она отказалась. – Натали ухватила Глорию за локоть, изогнулась, заглядывая снизу ей в лицо.

– Мама, ну почему? Збигнев Каспер – известный художник. Это было бы так интересно! – Глория строго посмотрела на дочь, и та отпустила ее руку, выпрямилась.

– У меня нет свободного времени, – ответила Глория. Збигнев предложил:

– Натали, твоя мама, вероятно, деловая леди. А как у тебя со свободным временем? Мне сейчас пришла мысль повторить пикассовскую девочку на шаре, но в своей манере. Ты как раз бы подошла для эскиза. – Натали вопросительно посмотрела на мать, а та сразу сказала:

– Натали сдает последние тесты. Кроме того, мы обещали Антони показать город. – Я тут же подтвердил:

– Да, Они согласились быть моими гидами, и это стоило мне больших усилий. Так что теперь они в моем распоряжении. Кстати, ты хотел сделать с меня эскиз. После экскурсии я могу тебе позировать.

– Хорошо, – вяло согласился Збигнев. – Я остановился в Парк плаза. Позвони вечером, если не раздумаешь.

По Бойлстон стрит мы направились к Публичной библиотеке. Натали шла впереди, я с Глорией сзади. Натали то и дело поворачивалась к нам, идя задом наперед, поясняя:

– Троицкая церковь. Нелепое сооружение, но ее почему-то показывают туристам. Антони, посмотрите дальше, Джон Ханкок – это самый высокий небоскреб Бостона. Я была там наверху. Вот она, библиотека. Мы сюда. – Я уже знал по инструкции Збигнева, что где смотреть. Настенные росписи в библиотеке были прямо на лестнице. Натали поясняла: – Это Пюви де Шанон. А там Сарджент. – Из библиотеки мы направились по Хантингтон авеню к основным музеям Бостона. Натали продолжала объяснять: – Это Прюденшал башня. Я там тоже была. Зайдем?

– У нас не останется времени на музеи, – напомнила Глория. Натали шла впереди. Теперь ей уже тринадцать лет. За девять месяцев, что я ее не видел, она, кажется, стала выше, не выросла, а вытянулась, стала еще тоньше. Ушла детская мягкость движений, появилась подростковая угловатость. Белесые волосы обрели соломенный цвет – как у меня. Вероятно, летом они выгорают, тоже как у меня. Збигнев сказал, что хотел бы нарисовать с нее девочку на шаре, как у Пикассо. В Бруклинской библиотеке я просматривал альбом Пикассо, и запомнил эту репродукцию, пожалуй, единственную нормальную картину Пикассо. Гибкая тоненькая девочка балансирует на шаре. Вероятно, у Збигнева это хорошо бы получилось. Но мне была неприятна мысль, что Збигнев мог бы рисовать Натали, изучая линии ее гибкого тела, поэтому я и предложил ему себя в натурщики. Натали поясняла: – Садовый музей и его сад. Антони, вы знаете, как британцы разбивают городские сады? – Она на ходу поравнялась со мной и Глорией, взяла нас под руки, продолжила: – Они разравнивают площадь для сада сухим грунтом, чтобы люди проходили через эту площадь. А когда люди протаптывают дорожки в нужных для них направлениях, садоводы асфальтируют эти дорожки, и делают из них аллеи, сажают кусты и деревья. Так они определяют, в каких местах делать аллеи, удобные для публики. А это симфонический зал. Мы с мамой всю зиму ходили сюда на концерты. – Глория сделала замечание:

– Натали, не указывай пальцем. Это неприлично.

– Старые предрассудки, – резко возразила Натали. – Это естественный жест, поэтому указательный палец и называется указательным. – Глория мне объяснила:

– Натали все понимает. Просто она смущается, когда я при других делаю ей замечания. Это ее раздражает, и она начинает грубить. Извини, Натали, но ты сама не должна давать повода для замечаний. – Натали скучающим тоном пояснила:

– Мама все объясняет по психологии, как Фрейд. – Когда мы подошли к музею Изабеллы Стюарт Гарден, Натали объявила:

– Венецианский стиль. В Европе это называется псевдоренессанс, потому что там много не псевдо. Америка – страна молодая, нет ни готики, ни ренессанса, поэтому псевдоготику здесь называют просто готикой, и псевдоренессанс просто ренессансом. – В музее я остановился перед картиной не то Рубенса, не то Иорданса. Подошла Натали, тихо спросила:

– Антони, а правда, мужчинам нравятся такие женщины? – Я ответил:

– Голландцы любили свинину и пиво, поэтому были толстые. Как Ламе Гудзак. Поэтому у них был такой канон женской красоты.

– Антони, а вам нравится такой канон?

– Не знаю. Голландские художники явно врали. Обычно у таких жирных людей большие животы. А на картинах у них животы подтянутые.

– Это правда, – согласилась Натали и непроизвольно добавила: – И груди у женщины нарисованы как у молодой девушки. – Тут она явно смутилась и отошла к другой картине. – Глория ходила по залам, что-то помечая авторучкой на проспекте музея. Культурные ценности Бостона сконцентрированы в одном месте. Из музея Изабеллы мы просто перешли в Музей изящных искусств. Все это было в районе Фэнвея. В египетском отделе меня заинтересовали древние поделки: статуэтки, посуда, украшения из полудрагоценных камней. Сердолик, нефрит, бирюза. Теперь такие украшения стоят по десяти долларов штука. Но поскольку эти украшения были сделаны в Египте три тысячелетия назад, они стоили миллионы. Смотрителя в зале не было. Я потрогал стекло витрины. Простое стекло. Ничего не стоит вырезать алмазом квадратик в стекле и вытащить пару таких украшений. Подошедшая Натали, видя как я трогаю стекло, спросила:

– Стекло не толстое?

– Простое.

– Антони, у вас нет алмаза? – Наши мысли были идентичны.

– К сожалению, с собой нет. – Подошла Глория, посмотрела через стекло на украшения, сказала:

– Сердолик. В древнем Египте считали, что этот камень предохраняет от болезней. Раньше думали, что это суеверие, и только недавно открыли, что сердолик дает какие-то излучения, которые убивают некоторые виды бактерий.

– Я бы хотела такое колье, – сказала с улыбкой Натали. – Но Антони забыл прихватить с собой алмаз. – Глория заметила:

– Колье из сердолика можно купить за пять долларов. – Я возразил:

– Но не древнеегипетское. А это можно продать за миллионы какому-нибудь египетскому миллионеру.

– А я бы не стала продавать, – весело сказала Натали. – Я бы его просто носила. В школу. И никто бы не догадался, что оно древнеегипетское, да еще и ворованное. – Когда мы повернулись, чтобы пройти в следующий зал, оказалось, что за нами стоит пожилая смотрительница и смотрит на нас, вероятно, на всякий случай. Натали хихикнула. В зале японского искусства Натали сказала:

– А вот я не отличу Хокусайя от девятнадцатого века. Мама, правда, они все похожи? – Глория небрежно пояснила:

– Такова дальневосточная культура. Они в свое время достигли высокого уровня, а потом это застыло на несколько веков. – Мы обошли все залы музея и, когда вышли на воздух, Натали сказала: – Я голодна.

– Я тоже, – сказал я. И они повели меня в ближайший ресторан. Мы заказали полный обед, даже с супом. К обеду я заказал рюмку коньяку, Глория – рюмку амаретто, к кофе, как и положено в среднем классе. На мои вопросы о теперешней работе Глория отвечала коротко и конкретно. Она работала в научном центре Гарварда. Там же, как я и предполагал, работала группа от военного министерства. За обедом я отметил, что Натали хорошо себя держала за столом, не играла, как другие дети, вилками и ложками, правильно и непринужденно пользовалась столовыми приборами. Глория обучила ее правилам хорошего тона. За кофе мы с Глорией закурили, а Натали лакомилась мороженым трех сортов. Я заявил, что одного дня для осмотра города мало, и я остаюсь на воскресенье. Натали тотчас предложила:

– Вы можете переночевать у нас в гостиной. – Я сразу ответил:

– Ни в коем случае. Я не хочу стеснять вас. Но завтра вы просто обязаны продолжить мою экскурсию. Кстати, в Бостоне есть американские горы?

– Еще какие! – подхватила Натали. Глория напомнила:

– Пиратский парк далеко, а в понедельник тесты по биологии.

– Я готова. Могу хоть сейчас. Мама, задавай вопросы. Но если ты очень хочешь, я могу сегодня вечером повторить курс. Антони, а вы сегодня вечером идете к мистеру Касперу? – Оказывается, Натали запомнила наш разговор со Збигневом. Я снял номер в дешевой гостинице на Беркли стрит и позвонил из номера Збигневу. Он тут же пригласил меня в Парк Плаза. У него был роскошный номер. Его жена Ева предложила чаю, но я сказал, что я только что с обеда. Посреди гостиной стоял мольберт с полотном и раскладной столик с кистями и красками. Ева ушла в спальню, а Збигнев сказал:

– Ты, конечно, откажешься позировать обнаженным.

– Откажусь.

– Я так и знал. Жаль. Тогда, хотя бы в шортах. В синагоге, когда жарко, ты работал на заднем дворе в одних шортах. Я тебя таким запомнил. – Он дал мне свои джинсовые шорты вместо моих белых брюк и сел за мольберт. Когда он стал делать первые мазки, я увидел на противоположной стене зеркало, в котором было отчасти видно, что он рисует. – За работой Збигнев пояснял: – Первый слой сделаю на скипидаре, чтобы сразу высохло. Завтра ты еще будешь в Бостоне?

– Да.

– Сможешь завтра вечером в то же время?

– Может быть.

– Потому что лицо я хочу сделать маслом. Антони, я тебе заплачу за позирование. На выставке к моим картинам уже прицениваются покупатели. Обычно, когда они покупают мои вещи, я ставлю условие, что картины должны висеть до закрытия выставки. Но некоторые покупатели, еби их мать, хотят тут же забрать картину сразу после уплаты. Если заберут какой-нибудь пейзаж, я хочу вместо него повесить твой портрет. Не возражаешь?

– Не возражаю. – В зеркале я видел, как Збигнев нарисовал контуры фигуры, наметил некоторые мускулы, продолжая урывками говорить: – Это хорошо, что в шортах. Для ориентира. Удобно отсчитывать пропорции от пояса. Когда рисуешь голых, теряется отсчет. Обычно я прикидываю голых по лобковым волосам. От макушки до лобковых волос ровно половина высоты тела. Но не у всех это пропорционально. Не меняй позы. Нет, рука по-прежнему висит свободно. Так. Я знаю: позировать трудно. А теперь само лицо. Я только прикину пропорции. А потом ты сядешь поближе, и я буду писать лицо маслом. – Через час Збигнев объявил перерыв, и мы для разминки ходили по гостиной вокруг круглого полированного стола. Збигнев спросил:

– Эти две персоны, которых я хотел рисовать, они твои старые знакомые?

– Да. Я их знаю по Нью-Йорку.

– У тебя с ними нет родственных связей?

– Нет, мы не родственники. Просто знакомые.

– Мне показалось, эта девочка со странным именем, у нее очень характерный нордический тип. Характерный, но редко встречающийся. Антони, продиктуй, пожалуйста их номер телефона.

– Я не могу дать тебе их номер без их согласия. Прости, Збигнев.

– Прощаю, – и Збигнев улыбнулся. – Помимо их согласия или несогласия существует еще и твое несогласие. Я понимаю тебя.

Утром, проснувшись в номере своей гостиницы, я позвонил Глории. Трубку взяла Натали.

– Антони, приезжайте к нам. Мама согласилась показывать вам Бостон в нашей машине. Вы еще не завтракали?

– Нет.

– Мы тоже. Приезжайте к нам на завтрак.

– Буду через десять минут. – Я доехал на метро до Гарвард бридж. Они жили на Бикон стрит. Как только я вошел в гостиную, Натали заявила:

– У меня омлет пригорел. Антони, вы любите горелый омлет? – Я вручил Натали сердоликовые бусы, купленные в магазине у станции метро.

– Древнеегипетские! – воскликнула она и тут же их надела. За завтраком Глория спросила:

– Ты был раньше в Гарварде? – Я однажды сопровождал братьев Кеннеди в одну из поездок в Кембридж во время предвыборной кампании и честно признался:

– Один раз. Видел только стадион и большой аудиториум в научном центре.

– Мама работает в этом центре, – тут же сказала Натали.

– Значит не был в ботаническом саду? – спросила Глория.

– Нет. – Глория повезла нас на машине в Кембридж. С Кембриджского моста открывался вид на Бостон. Натали поясняла:

– Вон там научный музей. Мы потом туда поедем.

– Зачем? – спросила Глория. – Антони это не интересно.

– Тогда на Банкер Хил.

– Я там однажды был, – сказал я. – Покажите мне места, которые не для туристов. – Натали возразила:

– Они не интересные. А потом поедем на Ти Парти сайт? – Погода была дождливой. В Кембридже я купил дождевой плащ с капюшоном. В ботаническом саду народу не было. Мы прошли через лужи по главной аллее, зашли в оранжерею. Тропические растения. Натали подвела меня к грядке с мимозами.

– Антони, вы никогда не трогали живые мимозы?

– Я их видел в цветочном магазине.

– Они там неживые, срезанные. Дотроньтесь до листьев. – Я дотронулся до ажурных листьев куста, и тотчас они сжались и поникли. – Я пришел в некоторое недоумение, и тут же услышал счастливый смех Натали.

– И они долго будут такие поджатые? – спросил я.

– Через несколько минут они опять поднимутся. Вы никогда это раньше не видели?

– Я раньше никогда не был в таких оранжереях. – Натали была довольна, что продемонстрировала мне феномен с мимозами, который действительно меня удивил. Дождь кончился, но был туман. Мы прошли в садовую беседку, Глория с Натали сели на скамью, развернули карту ботанического сада. Я сел напротив. Было приятно смотреть на них, что-то тихо обсуждающих. Как было бы чудесно вот так всегда быть с ними, жить в одной квартире, так же как и Глория делать замечания Натали, а иногда и шлепнуть ее по затылку, если не будет послушной. Нет, я не стал бы шлепать свою дочь. Я бы, наверное, ее баловал. А воспитывает ее пусть Глория. У нее это получается. Глория – красивая женщина. Она и раньше была красивой, и останется такой долгое время. Не зря полнеющий Збигнев сразу заинтересовался ею. У преуспевающего художника наметанный глаз. По дороге к Ти Парти сайт Глория остановила машину у знаменитого углового книжного магазина, о котором мне уже рассказал Збигнев. Здесь была толпа. Бостонцы пытались возобновить старую традицию писательских встреч в этом магазине. В этот день здесь выступала известная писательница, о которой я раньше не слыхал. Теперь писательниц стало больше, чем писателей мужчин. Женщины хорошо умеют делать карьеру. Глория, например. Женщины писательницы стали теснить писателей мужчин. Збигнев давно мне объяснил, что талантам теперь трудно пробиваться. А женщины, даже без таланта, пробиваются легче мужчин. Поэтому таких писателей как Дюма, Стивенсон и Шекспир больше нет.

Натали все же пробилась через толпу в магазин, купила книгу этой писательницы и получила у нее автограф на заглавной странице. В кафе Ти Парти мы, конечно, не ограничились бостонским чаем, а заказали нью-йоркский ланч. Туман сгустился, но мы все же поехали в Салисбури бич, где был Пиратский парк с аттракционами. Здесь Натали из угловатого подростка снова превратилась в ребенка. Мы со смехом дважды пробежались по дороге препятствий с веревочными мостами, качающимися подмостками и люками, куда нужно было прыгать вниз головой на надувные подушки. Глория стояла внизу, курила и наблюдала, как мы с Натали раскачивались на веревках, и прыгали вниз головой. Американские горы были здесь не выше, чем в Нью-Йорке, зато интересней: последний прогон шел крутой восьмеркой. Натали восторженно визжала, а Глория отказалась съезжать, опять стояла внизу и курила. На колесе обозрения я сел в кабину с Натали, а Глория села в следующую кабину. Натали сказала:

– Когда мы поднимемся наверх, будут видны небоскребы Бостона. – Когда наша кабина поднялась до верха, оказалось, что Бостона не видно: туман. Притихшая, очевидно, уставшая Натали спросила:

– Антони, вы женаты?

– Нет.

– А раньше вы были женаты?

– Нет.

– А вы давно знакомы с мамой?

– С прошлого лета.

– А где вы с ней познакомились?

– На Брайтон биче, на том же пляже, где мы с тобой купались. – Наша кабина опускалась вниз. – Натали сказала: – А помните, вы сказали на Брайтон биче, что работали у президента. Это правда?

– Натали, а ты спрашивала это у мамы?

– Нет. Мама так себя поставила, что мы с ней о вас не говорим.

– Значит, ей так нужно. Если человек не хочет о чем-то говорить, значит, не нужно с ним об этом говорить. – Когда колесо сделало полный оборот, и наша кабина снова оказалась наверху, Натали сказала:

– Антони, вы знаете водопроводное дело. Это же самая дефицитная профессия в Америке. Водопроводчики требуются в каждом городе. Почему бы вам не переехать в Бостон?

– А ты бы хотела, чтобы я жил в Бостоне?

– Конечно. С вами интересно. – Я молчал. Кажется, я был в тупике. Я с легкостью добился расположения своей собственной дочери. Но между нами было препятствие, такое же, как между мной и Глорией. Дальнейшее сближение было невозможно.

Когда мы подошли к паркингу, где была запаркована машина Глории, я предложил им пешеходную прогулку по вечернему Бостону. Глория сказала:

– У Натали действительно завтра тест, и ей действительно надо весь вечер готовиться. – Натали попыталась возразить:

– Мама, но ведь Антони сегодня уезжает. Действительно.

– Действительно, – подтвердил я, хотя понимал, что спорить с Глорией бесполезно. Они довезли меня до моей гостиницы. Мы с Натали сидели на заднем сидении. Я перегнулся через спинку водительского сидения, поцеловал Глорию в щеку, потом так же поцеловал Натали, погладил ее по соломенным волосам, сказал: – Хорошая девочка. Слушайся маму. Она умная. Спасибо за интересный тур, – и вышел из машины. Я поднялся в свой номер, позвонил Збигневу и сказал, что сейчас приду. А в памяти оставался прощальный грустный взгляд светловолосой тоненькой девочки.

В гостиной номера Збигнева мольберт стоял на прежнем месте, но вместо моего портрета на нем был пейзаж: вид с Банкер Хилла. Оказывается, Збигнев съездил на Банкер Хилл сделать первый набросок будущей картины. Пока я раздевался и надевал шорты, Збигнев поставил мой портрет вместо пейзажа. Я спросил:

– А туман на пейзаже будет?

– Обязательно. Знаменитый бостонский туман. Это делается просто. Второй слой можно делать в студии и при этом добавлять белил, слегка смазывая контуры, особенно на заднем плане. Тупые зрители будут говорить: – Как хорошо передан туман! – Мне было видно в зеркале, как Збигнев наносит мазки на плечи, прорисовывает икры и щиколотки. Потом он попросил меня подойти ближе и прорисовал ступни ног с пальцами.

– А знаешь, как я научился рисовать ступни и кисти рук? Рисовал собственные кисти и ступни в зеркале. Удобно и не нужен натурщик. – Он действительно быстро нарисовал ступни и попросил меня сесть поближе: дорисовывать лицо.

– А какой будет фон? – спросил я.

– Нейтрально серый. Я разведу нужный тон и попрошу Еву намазать фон, а потом сам поправлю. Антони, так ты весь день провел со своими спутницами?

– Да.

– Я так и не понял, какие у тебя с ними отношения. Ну, да ладно. – Через час он сказал: – Кажется, готово. У тебя стандартная фигура, остальные мускулы я дорисую без тебя. – Одевшись, я подошел к своему портрету. Выражение лица было не то, что я привык видеть в зеркале. Оно чем-то напоминало то, что я видел в зеркале до пластической операции. Вероятно, художник может в лице человека угадать то, чего другие не видят. Я вгляделся пристальнее. Разрез глаз, линия носа от переносицы до кончика носа. Этот человек мог наморщить переносицу, если ему что-то не нравилось. В этом человеке было что-то от Натали. Збигнев ее видел и даже захотел нарисовать. Что-то привлекло в ее лице внимание художника. Из спальни вышла Ева в халате, поздоровалась, посмотрела на портрет, спросила мужа:

– Это ты специально изменил выражение лица?

– Ничего не изменял, – несколько раздраженно ответил Збигнев. – Просто я его так вижу. – Ева поняла, сказала:

– Видение художника.

На другой день дома, в Нью-Йорке, в своей бруклинской квартире я отпечатал на компьютере изложение моей поездки в Бостон. Перечел. Исправил ошибки, которые заметил. Получилось многословно, может быть, скучно, много лишнего. Так писатели не пишут. А вот в Торе, т. е. Ветхом завете, когда начинается перечисление кто кого родил, тоже скучно. Но в Библии люди читают даже скучные места, потому что это священное писание. А если бы это перечисление было написано писателем, даже самим Стивенсоном, его бы никто не читал. Нет, я все же не писатель.

Глава 12. Конец моей синагоги

В моей синагоге переполох. Во время шабеса в спортивном зале появилась лужа. Вода проступала откуда-то из-под пола. Я и раньше замечал, что пол у дверей кухни становится мокрым неизвестно почему. А тут вдруг вода выступила из-под пола, так что в кухню было не пройти. Не дожидаясь конца молитвы, в спортивном зале столпились люди, среди которых был президент Шали и, конечно, инженер Мойше, который предположил, что фундамент между кухней и залом дал осадку, и канализационная труба, которая проходила через него, лопнула. Кондиционер на крыше выпускает много воды, которая сливается в эту канализационную трубу, и теперь выливается из лопнувшей трубы в грунт. Я пустил в кухне воду, и через несколько минут раковина наполнилась водой, и вода не уходила. Мойше оказался прав. Лопнувшая труба забилась грунтом, и вода теперь скапливалась под синагогой в грунте. Я отключил кондиционер на крыше. Лужа в зале больше не увеличивалась, но и не уменьшалась. Я разулся и босиком стал сгонять воду шваброй через кухню во внутренний двор. На другой день Хая вызвала водопроводчика Джонни. Чтобы добраться до лопнувшей трубы, нужно было продолбить бетонный пол в зале. Джонни вызвал свою команду с врубовым молотом. Пока два пуэрториканца с грохотом долбили бетонный пол, Мы с Джонни беседовали в кухне. Он был из Пакистана, хотя скорее походил на китайца, а религия его была Индуизм. По большим религиозным праздникам он ездил в Манхеттен, где был храм индуистов. У них было много богов, а главный был Индра. Еще были Брахма, Вишну и Шива. Это у них была как у христиан Святая Троица. А священники были брахманы. А вместо Библии у них была Веда. Это не то книга, не то много книг. И эта Веда была по мнению Джонни куда умнее Библии, потому что в ней и о социальных, и о семейных проблемах, и об истории, и об искусстве, и о биологии – обо всем. В тот же день пуэрториканцы приварили новую трубу, засыпали грунтом яму и уложили новый бетонный пол, который выровняли по моему указанию. На другой день я уже сам уложил новые линолеумные плиты на месте ямы. Синагоге этот ремонт обошелся в тысячу долларов, которую уплатила миссис Кроцки. Она, кажется, выздоровела и сама пришла посмотреть, как Джонни с пуэрториканцами приваривали трубу. Когда я в очередной раз пришел к ней в квартиру, миссис Кроцки не вышла к чаю. Наоми сообщила, что ее мать плохо себя чувствует. Инфаркты так просто не проходят. Моя негритянка Линн теперь работала в налоговом отделе универмага «Мейсис». Я пригласил ее на новый бродвейский мюзикл «Веселая вдова», который мне понравился. В этот вечер я узнал от Линн много интересных вещей. В налоговом отделе она была посвящена во все экономические тайны. Например, о японской торговой делегации, приехавшей для переговоров с хозяевами «Мейсиса». Хозяева устроили японцам пикник, для которого был заказан вертолет. Это обошлось им в шесть с половиной тысяч. По указанию хозяев эти деньги Линн списала с налогов как стимул развития бизнеса. Оказывается, миллиарды долларов списываются с налогов по всей Америке на подобные развлекательные поездки. По секрету Линн сообщила мне, что помимо бухгалтерских книг, которые они ведут в общем отделе, есть еще секретные книги, в которых хозяева скрывают миллионы неконтролируемых долларов. Это происходит во всех больших бизнесах. Так что налоговое управление всегда остается в дураках. Разумеется, высшее начальство налогового управления получает хорошие взятки за то, что делает вид, что они в дураках. Теперь понятно, почему мне приходится в налоговых декларациях заполнять многочисленные графы. Не имея доступа к скрываемым доходам миллионеров, налоговое управление скрупулезно высчитывает центы с малоимущих.

После очередной бармицвы я убирал синагогу. Минула полночь. Когда я вошел в темный мэйн шул, то услышал чье-то хрипенье. На задней скамье я увидел в темноте босые старческие ноги. Я вышел в коридор и включил свет. Когда я вернулся в мэйн шул, на скамье сидел босой сгорбленный бородатый старик нищенского вида в черной ермолке и обтрепанном костюме. Рядом с ним на скамье лежали мешки и потертое пальто, – вещи старика. Я вспомнил, что уже видел его несколько раз, бредущего по улицам с этими же мешками.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Выключи свет! – хрипло сказал старик.

– Уже ночь. В синагоге никого нет. Иди домой.

– Выключи свет! – повторил старик. – Я отдыхаю. Ты не даешь мне спать. – И он снова улегся на скамью. Я хотел взять его за шиворот и вывести на улицу, но вспомнил, что синагога – приют для бедных, к тому же, я не еврей и не имею права выгонять еврея из синагоги. После бармицвы старый Раби, наверное, еще не спал, и я позвонил ему по телефону. После моего сообщения Раби подумал и сказал:

– Не трогай его.

– Оставить его на ночь в синагоге?

– Пусть спит.

– Раби, вы его знаете?

– Я его видел. – Разговор исчерпан. Я запер синагогу и ушел домой. Утром, когда я пришел убирать мейн шул, на задней скамье было много мусора, оставленного стариком, ночевавшим в синагоге. Я рассказал об этом Хае. Она покачала головой, сказала:

– Это бездомный, живет на улице, ходит по синагогам и просит денег, но не ворует.

– А если он еще сюда придет? – спросил я.

– По еврейским законам мы не имеем права его прогонять. – Через два дня старик, звали его Мордехай, опять заночевал в синагоге и опять оставил после себя много мусору. На очередном заседании совета синагоги был поднят вопрос о Мордехае. Миссис Фишман, исполняющая обязанности казначея синагоги, с энтузиазмом заявила, что все они обязаны помочь Мордехаю. Все согласились. Шали, миссис Фишман и еще две женщины, активистки синагоги, занялись оформлением документов Мордехая, которых у него не было. Оказалось, что у него была семья в штате Огайо, дети и внуки, с которыми у него не было связи, да он и не хотел иметь с ними связь. В офисе Хая дала ему под расписку двадцать пять долларов, и теперь Мордехай каждый день безропотно приходил в синагогу подписывать разные бумаги, надеясь, что ему еще дадут денег. Но денег наличных ему больше не давали. Ицхак, миссис Фишман, Шали и другие активисты отвозили его по разным офисам оформлять вэлфер, медикейд и восьмую программу, по которой он мог получить дешевую квартиру. Даже я однажды отвез его в еврейский офис, где он получил бумагу на оформление квартиры в доме для одиноких престарелых евреев. По дороге он потребовал остановить машину у магазина поношенных вещей. Продавцы брезгливо смотрели на сгорбленного грязного старика, перебиравшего развешанную одежду. Он даже чуть не подрался с пожилой покупательницей, выбравшей довольно приличную дубленку. Мордехай заявил, что он первый ощупал эту дубленку и собирался купить. Женщина возразила, что это она первая сняла дубленку с вешалки. Мордехай хрипло выкрикнул:

– Пошла вон! Я первый ее выбрал! – и потянул дубленку к себе. Вмешался продавец, и дубленка досталась Мордехаю. Она стоила пятнадцать долларов, но Мордехай указал на трещину под рукавом и выторговал ее за двенадцать долларов. Расплатился он мятыми долларовыми бумажками. Последний двенадцатый доллар он отсчитал мелочью. Дубленку продавец уложил в фирменный мешок, так что теперь у Мордехая было не два, а три мешка. Конечно, он не будет носить эту дубленку, а продаст ее уже за двадцать долларов. После этой поездки до конца дня в машине оставался запах грязного старческого тела. Наконец, его квартира была оформлена и получена. Обставляли ее мои знакомые подростки из синагоги. Мебель была не новой, но выглядела прилично. Через два дня я принес Мордехаю пластиковую занавеску для ванной. Когда я ее вешал, то заметил в ванне крошки цемента, которые были там уже два дня назад. Очевидно, Мордехай сомневался в пользе душа. Через два месяца в синагогу пришло сообщение, что Мордехай не платит за квартиру, хотя помимо вэлферных чеков он получал отдельные чеки на уплату квартиры. По этим чекам он получал наличные, которые оставлял себе. В Африке некоторые негритянские племена ловят обезьян оригинальным способом. Они делают кувшины с узким горлышком и кладут туда орехи, которые обезьяны очень любят. Любопытная обезьяна видит кувшин, засовывает туда руку, набирает горсть лакомых орехов, но не может вытащить через узкое горлышко руку, сложенную в кулак. Разжать пальцы и выпустить орехи обезьяна уже не в силах: ведь орехи уже в ее кулаке. Тут негры выскакивают из засады и хватают обезьяну. Точно так же Мордехай не в силах был отдать деньги за квартирную ренту. Ведь эти деньги были у него уже в руках! Когда хозяин дома прислал ему документ о выселении за неуплату ренты, Мордехай взял свои те же два мешка, ушел из своей квартиры и больше туда не возвращался. Другого выхода у него не было. Мои евреи в моей синагоге разводили руками, жалели бездомного Мордехая и жалели свои усилия, затраченные на его благоустройство. Все же наши усилия не пропали даром: Мордехай больше не приходил ночевать в мою синагогу и не мусорил в ней.

Это был еврейский праздник в середине лета, в который евреям нельзя ни пить, ни есть, ни сидеть на стульях. Сидели на полу. Поскольку в мэиншуле нельзя было сидеть на скамьях, я еще накануне уложил в продольных проходах деревянные доски, на которых можно было сидеть пожилым людям. Конечно, места на досках стали захватывать проворные дети и подростки, которых я время от времени шугал, освобождая места для стариков. Было так жарко, что дети, обычно играющие на лужайке перед синагогой, не появлялись на улице. Все они были в синагоге, спасаясь от жары в кондиционированном помещении. Курящие не выходили курить во внутренний двор и курили в кухне, где было прохладно. В вестибюле собралась толпа вокруг Ури, знакомого мне юноши. От жары и жажды ему стало дурно. Бледный и обессиленный, он сидел на полу, прислонившись к стене. Я принес ему из кухни стакан воды, одна из женщин предложила ему какую-то таблетку, но он отказался от воды и таблетки, сказал, что ему сейчас станет лучше. Преданный своей религии, он соблюдал ее законы. На всякий случай я отпер дверь офиса, готовый по телефону вызвать скорую помощь, если Ури потеряет сознание. Неожиданно появилась растерянная Наоми.

– Антони! Маме опять плохо. Она запретила вызывать скорую помощь. Я позвонила доктору Зукеру. Он приехать не может. Он тоже болен, но я уговорила его принять маму. Антони, помогите! – Моя машина была запаркована на узком паркинге синагоги и была заблокирована машиной Ицхака. Он заявил, что не имеет права садиться за руль во время святого праздника. Я резко прикрикнул на него, и он дал мне ключи от своей машины. Я отвел его машину в сторону, и в своей машине вместе с Наоми поехал к миссис Кроцки. Она лежала на своей кровати с закрытыми глазами. На ней было то же, вероятно, единственное, нарядное платье. Когда я вошел, она увидела меня, сказала: – Здравствуй, – и снова закрыла глаза. Раньше она никогда не говорила мне этого слова.

– Надо скорее отвезти ее к Зукеру, – сказала Наоми дрожащим голосом. – Он поможет. – Она стала надевать матери ее стоптанные сникерсы. Миссис Кроцки открыла глаза, вероятно, что-то хотела сказать, но снова закрыла глаза. На этот раз ей действительно было очень плохо. Я поднял ее на руки. Теперь она была заметно легче. Наоми, как и в прошлый раз, бежала впереди, распахивая двери. Только теперь была не зима, а жаркое лето. Наоми открыла свою машину, я усадил миссис Кроцки, как и в прошлый раз, на заднее сиденье, сел рядом. Голова ее завалилась набок. Я поправил ей голову, прислушался к слабому дыханию. Наоми стала заводить машину, но тут оказалось, что у нее кончился бензин. Я дал Наоми ключи от своей машины и перенес миссис Кроцки в свою машину. Когда мы подъехали к дому доктора, он распахнул перед нами дверь. Он тоже действительно был болен, и был бледен почти так же, как миссис Кроцки. Когда я внес ее в кабинет доктора, она была уже мертва. Доктор Зукер пощупал ее пульс, которого уже не было, завел ей веки, а потом сел в свое докторское кресло и, кажется, потерял сознание. Наоми была уже не в состоянии что-либо предпринять, и я снял телефонную трубку и набрал номер срочной службы (полиция, скорая помощь, пожарная команда), 911. После этого я позвонил брату Наоми Дэвиду.

Поскольку у евреев принято погребать умерших в течение суток, похороны состоялись на следующее утро. Занимался похоронами специальный раби по фамилии Гарфункел. Брат Наоми Дэвид приехал сразу, как только я позвонил ему. Раби Гарфункел предложил Дэвиду дешевую категорию. Но Дэвид потребовал похороны по самой высокой расценке. Он рассчитывал на приличное наследство, которое миссис Кроцки так и не успела растратить на благотворительные цели. На похороны пришли все мои евреи прихожане. Вслед за катафалком на кладбище поехал целый кортеж машин. Я тоже поехал в своем «мустанге», прихватив с собой умного юношу Иони, получившего, наконец, в ешиве звание ашера. Еврейское кладбище Монтефьоре с недавно посаженными молодыми деревьями и зелеными газонами имело радостный вид, никак не соответствующий суровой религии. Раби читал молитвы, прихожане выступали с речами, говорили о щедрости и аскетизме миссис Кроцки. Наоми была в прострации, ее окружали сочувствующие родственники и знакомые, так что к ней нельзя было подойти. У Дэвида был торжественно скорбный вид. На мне был черный костюм и белая ермолка, так что я мало отличался от евреев. Неподалеку были еще одни похороны. Я незаметно отошел от толпы моих евреев, подошел к одинокой могиле. Двое кладбищенских рабочих в ермолках опускали в могилу гроб. Над могилой одиноко стоял высокий седобородый старик в черной шляпе. Я встал рядом с ним. Я не знал, кто был в гробу, мужчина или женщина, молодой или старый. Старик бросил горсть земли на гроб. Я тоже. Рабочие засыпали могилу, поставили деревянную табличку с именем на иврит, ушли со своими лопатами. Остались только я, старик и раввин, читающий последнюю молитву. Я продолжал стоять до конца молитвы. Когда я снова подошел к толпе моих евреев, церемония похорон закончилась, люди стали расходиться. Шали шел рядом со мной. Он спросил:

– А кого это рядом хоронили?

– Не знаю. – Шали не понял, переспросил:

– Над чьей могилой ты сейчас стоял? – Я ответил:

– Это страшно, когда на похоронах никого нет. – И Шали, наконец, понял, слегка обнял меня за плечи.

Утром, когда я шел на работу, рядом со мной остановился обшарпанный вэн. Из него высунулся худощавый молодой еврей интеллигентной внешности.

– Простите, сэр, – обратился он ко мне. – Вы работаете в синагоге «Янг Израэл»?

– Вы угадали. – Я уже где-то видел этого молодого человека. Вероятно, он посещал соседнюю синагогу на Восьмой стрит.

– Вам иногда требуются помощники? – спросил он.

– Нет, я сам справляюсь со своей работой.

– Нет, я не имею ввиду постоянную работу. Может быть, у вас иногда требуются работники хотя бы на два-три часа в неделю? На любую работу.

– Нет, у нас нет такой работы. Наша синагога бедная, мало активная.

– Извините, сэр. – И вэн поехал дальше. Мне показалось это странным. Вполне приличный человек оказался в нужде. Вероятно, у него семья. Он учится в какой-нибудь еврейской академии. Стипендия мизерная. Денег не хватает. Готов на любую работу, чтобы заработать несколько долларов. Почему евреи ему не помогут? Где же знаменитая еврейская порука? В синагоге я все это изложил Хае. Она объяснила, что все студенты духовных еврейских учебных заведений живут в крайней нужде, если не имеют богатых родителей. И тут же она привела несколько примеров из своих знакомых. В этот вечер я пришел к Розе на телевизор и остался у нее на ночь. Во время вечернего чая я рассказал ей сегодняшний случай с нищим еврейским студентом.

– Не понимаю, – сказал я. – Ведь среди еврейского населения самый большой процент миллионеров. А действительно верующие фанатики, на которых держится их религия, живут в нищете. И ведь эти миллионеры знают это, а не хотят помочь. – Роза подумала и сказала:

– Они дождутся революции. – В воскресенье я поехал в Манхэттен на очередную выставку в Уитни музее, где, наконец, согласились выставить всего три картины Збигнева, как редкий пример вторжения изжившего себя реализма в современное творчество. Одна из его картин была мне знакома по Бостону. «Минуты невинного счастья». Збигнев был в окружении посетителей музея. Он давал интервью какому-то корреспонденту. Очевидно, «изживший себя реализм» привлекал публику больше чем скучные абстракции. Збигнев заметил меня, снисходительно кивнул через головы окружающих его людей. Когда корреспондент отошел, я подошел к Збигневу, поздоровался, сказал:

– Я читал в «Нью-Йорк таймсе» статью об этой выставке. Кажется, абстракциям пришел пиздец. – И я указал на другие картины в зале, аккуратно выведенные городские пейзажи.

– Хуйня, – возразил Збигнев. – Это так называемый фотореализм. Художник проецирует диапозитив на полотно и раскрашивает его по готовым контурам. Авангардизм крепко засел. – Несколько человек прислушивались к нашему разговору, и Збигнев повысил голос: – Почему это называют авангардизмом? Абстракции существуют уже почти столетие. Им уже давно пора выйти из моды. Но дилеры и критики поддерживают его. Это им выгодно. А невежественная публика верит критикам. – Тут он взял меня под руку, и мы прошли в следующий зал. Здесь были абстракции. Публики не было. Я сказал:

– Никого нет. Публика не интересуется абстракцией.

– Я срал на публику. Картины покупает не публика, а миллионеры, которые верят своим дилерам. – Тут я рассказал Збигневу о встрече с молодым евреем, готовым на любую работу за несколько долларов. Збигнев умел слушать. Его никогда не интересовали чужие рассуждения. Рассуждал он сам. Его интересовали конкретные случаи. Я сказал: – Еврейская сплоченность держится на их религиозных убеждениях. Почему же ни один Ротшильд не хочет помочь этому религиозному фанатику? – И Збигнев сказал:

– Они дождутся революции. – Точно такие слова сказала Роза. Далекая от политики медсестра и тщеславный художник думали одинаково. Я спросил:

– В Бостоне твои картины покупали?

– Все проданы. Кроме «невинного счастья». Я завысил ее цену. Пятьдесят тысяч. В Бостоне нет приличных покупателей. Здесь мне дают эту цену, но я решил ее не продавать. Имею же я право иметь частную коллекцию своих картин! Остальные картины в Бостоне купили. Твой портрет тоже, где ты в одних шортах.

– Кто же меня купил? – поинтересовался я, сразу вспомнив о Глории и Натали.

– Какой-то серьезный джентльмен. Я занес его в картотеку покупателей. Нет, он не педераст, хотя педерасты любят обнаженные мужские натуры. На выставке он сразу подошел к моим картинам, не глядя на другие. Я не успел доделать некоторые тени, ты это помнишь, поэтому честно приписал слово «этюд». Это снижает стоимость. Я проставил цену три тысячи. Когда он заговорил о покупке, я сказал, что продам только за шесть тысяч. Он безоговорочно подписал чек, так что мне ничего не оставалось делать, как безоговорочно отдать картину. – Слова Збигнева меня встревожили, хотя я не показал виду. Что за джентльмен, который, не глядя на другие картины, подошел к картинам Збигнева и сразу купил мое изображение, будто специально пришел на выставку, чтобы купить этот этюд, на котором я чем-то напоминал человека из моей первой жизни. Я спросил:

– Он живет в Бостоне?

– Он дал мне вашингтонский адрес. Так что твое изображение теперь висит в частной коллекции в столице наших прославленных штатов. – Я хотел спросить имя этого джентльмена, но почему-то не спросил. Вероятно, Збигнев не помнил его имени, иначе он бы сам назвал его. Однако, он сказал, что занес его в свою картотеку, значит, имя его там числилось.

В субботу, когда после второй молитвы, в кухне собрались мужчины, чтобы выпить кофе, а некоторые и вина, разговор зашел о Белой синагоге. Это была синагога на Восьмой стрит. Я был занят выносом мусора и укладкой его в большие пластиковые мешки, которые следовало в понедельник на рассвете вынести на улицу к приезду мусорного трака. Мельком я услышал, как Дэвид, старый еврей, мой сосед по дому, устроивший меня на работу, сказал, что до Белой синагоги ему далеко ходить. Я уже хотел спросить его, зачем ему нужна Белая синагога, но Кенни сказал, что ему ходить еще дальше. Ицхак сказал:

– Кенни, ты же все равно продаешь свой дом, так что можешь поселиться в любом месте, хоть в Манхэттене. – Все рассмеялись. Я не понял. Когда они разошлись на следующую молитву, кухню оккупировали дети, поедая оставшиеся кексы и допивая кофе. Конечно, они полезли в холодильник, где были торт и фрукты, но я их как следует шуганул. Черноглазый Сол спросил:

– Антони, а когда синагога закрывается?

– Вечером, – ответил я.

– Нет, я не о том. Когда синагога закроется насовсем?

– Когда наступит конец света, – ответил я. И тут Ента, кудрявая семилетняя девочка сказала:

– А все говорят, что синагога закроется осенью. – Вошедший в кухню Иони, возразил:

– Не закроется, а перейдет в другое ведомство. – Это меня заинтересовало, и я спросил:

– Иони, это в какое ведомство?

– Бруклинской общины. – На другой день я пришел в офис, чтобы спросить Хаю, что происходит с синагогой. И она под большим секретом сказала, что они больше не могут содержать синагогу и передают ее Бруклинской общине, которая организует здесь курсы для евреев эмигрантов под началом Наяны, нью-йоркской еврейской организации. Таким образом, мне и самой Хае придется искать другую работу. Через неделю Шали устроил совещание правления синагоги. Для этого я накрыл стол в бэсмедраше белой пластиковой скатертью и помог Ицхаку расставить нарезанный торт, кока-колу, вино и пластиковую посуду. У собравшихся был озабоченный вид, но после двухчасового совещания под действием выпитого вина у них поднялось настроение, и они стали расходиться с шутками и даже смехом. В бэсмедраше остались Раби, президент Шали и Кенни. Шали вызвал меня, пригласил сесть к столу.

– Антони, ты уже знаешь: наша конгрегация расходится. Часть наших членов уже переходит в Белую синагогу. Некоторые остаются, это те, которые живут рядом. Службы в мэиншуле будут продолжаться и при новом руководстве. Уже завтра Наяна начинает переделывать наши помещения в свои офисы. У них свои работники. Хая ищет новую работу. Тебе тоже это предстоит. Мы все уже привыкли к тебе. Нам очень жаль расставаться. Ты любишь оперу? – Последний вопрос удивил меня.

– Да, я люблю музыку. – Раби с улыбкой сказал:

– Да, я это знаю. – Шали продолжил:

– Кенни пытается помочь тебе. У него друг работает в администрации Сити оперы. Кажется, им требуется уборщик, знающий водопроводное дело. – Кенни подтвердил:

– Да. Завтра утром я это выясню по телефону. – Я сказал:

– Спасибо. Мне очень жаль, что конгрегация распадается. Я уже привык здесь ко всем, знаю всех. У меня здесь много друзей. – Мне действительно было жаль расставаться с моими евреями. Они действительно стали моими, как говорила миссис Кроцки. На другой день с утра Кенни сказал мне, что я должен проинтервьюироваться сегодня же. Хая дала мне справку и рекомендацию синагоги, Кенни усадил меня в свою машину. По дороге мы заехали ко мне домой, где я надел черный костюм и захватил документы. Всю дорогу в машине Кенни звучала классическая музыка. На подъезде к Манхэттену Кенни поставил кассету шведского певца Бьорлинга. Поскольку у меня была кассета с Паваротти, я угадывал и даже насвистывал в унисон все арии, что несколько удивило Кенни.

– Антони, а вы действительно хорошо знаете оперную музыку. – Я сказал весело:

– Достаточно для того, чтобы мыть унитазы в Сити опера. – Мы подъехали к Линкольн центру, и я сказал: – Кенни, спасибо за концерт и за все, что вы для меня делаете. – Интервью состоялось в офисе технического отдела театра. В приемной офиса Кенни познакомил меня с его другом Джозефом, техническим администратором, который провел нас в офис, где познакомил с секретаршей миссис Нэш. Она просмотрела мои документы, окинула меня взглядом, спросила:

– Вы год проработали уборщиком?

– Да, и при этом выполнял работу водопроводчика. – Она кому-то позвонила и стала задавать мне обычные при приеме на работу вопросы. В офис вошел мужчина без пиджака в подтяжках, сказал: – Привет, – подошел к столу, бесцеремонно взял со стола мои документы, стал просматривать. Миссис Нэш сказала:

– Кандидат на место Ричи.

– Он уехал насовсем?

– Насовсем. – Вошел еще один мужчина в официальном костюме.

– Это мистер Леклер, – сказала миссис Нэш, указывая на меня. – По рекомендации Джозефа. – Началось интервью. Мужчина в костюме оказался начальником технического отдела, официально заместителем директора по технической части. Звали его мистер Хоген. Безусловно еврей. Мужчина в подтяжках заведовал водопроводом и отоплением. Звали его Бен. Тоже еврей. В его подчинении были водопроводчики и уборщики уборных и душевых. После обычного опроса мистер Хоген и Бен проверили мои способности. Проверка была крайне простой. Бен завел меня в кладовую, где были водопроводные инструменты.

– В уборной второго этажа засорился водопроводный кран мужского унитаза, – сказал Бен.

– Писсуара? – спросил я.

– Да.

– Какой тип крана?

– Напорный. Возьми инструменты. – Я взял разводной ключ, – спросил:

– Где прокладки? – Бен указал на выдвижной ящик. Я выбрал две прокладки, спросил:

– Эти? – Бен кивнул. Мы поднялись на второй этаж. Мистер Хоген молча следовал за нами. Уборные в опере сверкали зеркалами и кафелем. Испорченный писсуар выделялся грязными потекам от крана. Я снял пиджак, подал Бену, сказал: – Подержи. – Закрыв общий вентиль, я открутил ручку крана, отвинтил разводкой головку напорной трубы, прочистил туалетной бумагой пружину, слегка разогнул ее, сменил прокладку и завинтил все на место. Мистер Хоген важно наблюдал за моей работой. Бен стоял с моим пиджаком и с безразличным видом. Я открыл вентиль, нажал смывной кран. Смывная вода пошла чистой. Бен равнодушно кивнул. На полу осталась грязь, и я спросил:

– Где у вас швабра?

– В другом месте и в следующий раз, – ответил Бен. Я вымыл руки, взял у него пиджак. По дороге в офис мистер Хоген сказал на плохом французском:

– Антони, у вас в резюме сказано, вы владеете французским.

– Э маленки бит, – ответил я. Подобные выражения на идиш я хорошо усвоил в синагоге. Мистеру Хогену, вероятно, это не понравилось.

– Что? – переспросил он. Тогда я ответил по-французски:

– В колледже я брал для кредита французский, поскольку в детстве жил во французской Канаде. – В офисе мне было заявлено, что я принят на работу без испытательного срока, и работу следует начать через два дня и в полную силу, потому что наступает оперный сезон.

В синагоге я получил расчетный чек и еще один чек на сто долларов, как премиальный. Я попросил Раби разрешения устроить прощальную партию в спортивном зале. Ицхак взял на себя обязанность доставить продукты, напитки и вино в соответствии с правилами кошера. Партия состоялась после вечерней молитвы. С помощью знакомых подростков я накрыл столы в спортивном зале. Отдельный стол был с напитками и винами. Все угощение обошлось мне в триста долларов, это втрое меньше, чем евреи тратили на малые бармицвы. Прощаться со мной пришли все знакомые мне евреи. Мои евреи. Говорили тосты, высказывали добрые пожелания, Раби прочел короткую молитву на иврит, что-то вроде благословения. Я даже расчувствовался и сказал трехминутную прощальную речь, в которой выражал благодарность. Брюнетка Нелли Шредер, всегда кокетничающая со мной, сказала:

– Антони, вы уходите из нашей жизни вместе с нашей синагогой.

– Вы теперь будете ходить в Белую синагогу. Она нарядней.

– Но там же не будет вас, Антони! – Меня растрогал подарок, поднесенный мне Иони от детей и подростков. Это была миниатюрная минора – религиозный еврейский семисвечник. К центральной свече был подвешен маленький серебряный крестик на цепочке. Это было символом двух религий, несовместимых, но сосуществующих. Иони сказал:

– Антони, вы читаете библию, но ни одна библия не может быть без Торы. – Кажется, Раби не одобрил такое подношение в стенах синагоги, но промолчал и даже улыбнулся. Было немного грустно, ведь это были, как говорила миссис Кроцки, мои евреи. В Сити опера у меня теперь два начальника, мистер Хоган и Бен. Они тоже евреи, но я уже понял, что они никогда не станут моими евреями.

Глава 13. Я в опере

В Сити опера четыре яруса. Пятый не в счет. На каждом ярусе по две уборных: мужская и женская. В каждой мужской уборной два унитаза и шесть писсуаров. В каждой женской уборной шесть унитазов. Еще две большие уборные на уровне партера, а так же уборные и душевые в артистических помещениях и других отделах. Но это не моя компетенция. Мои уборные на ярусах. Для чего люди ходят в оперу? Думаете, слушать музыку? Не хуя. Они ходят в оперу, чтобы ссать и срать. Во время антрактов к уборным выстраиваются очереди, особенно к женским уборным. После каждого антракта мне нужно пробежаться по всем уборным с двумя пластиковыми мешками. В одном мешке совок и метелка для подметания, а еще моющая жидкость и щетка, это на случай, если какой-нибудь унитаз обосран. Второй мешок для использованных бумажных полотенец и тампаксов, которыми женщины плотно забивают все мусорные урны в женских уборных. Такова женская физиология. А еще под моей ответственностью два водопроводных стояка в артистических помещениях по всем этажам, в которых постоянно надо менять вентили. Всю эту работу я делаю в резиновых перчатках. В кладовой водопроводчиков много шкафов для наших принадлежностей. На третий день работы я вытребовал себе один шкаф для моих личных инструментов. Здесь же были мои щетки для мытья унитазов, банки с жидкой хлоркой и моющими жидкостями. Бен запретил хлоркой мыть унитазы: воняет хлоркой. Но по вечерам, после спектаклей, я все мою хлоркой, пусть лучше воняет хлоркой, чем мочой. На свой шкаф я повесил замок, чтобы никто не пользовался моими инструментами. Когда я менял смывное устройство в женской уборной третьего этажа, меня вызвал Бен и велел пойти в котельную, где нужно было приварить новую трубу.

– Пусть приваривают сами котельщики, – сказал я.

– Сегодня у них нет рабочего. Мистер Хоген распорядился, поскольку ты опытный сварщик. – Я захватил из своего шкафа свой личный сварочный аппарат и спустился в котельную. Механиком в котельной был негр по имени Том, как в «хижине дяди Тома». Только он был совсем другой Том. Такая работа, как сварка, была ниже его достоинства. Он был лет на десять старше меня и тут же командным голосом стал как новичку пояснять, под каким углом надо приварить новое колено. Я тут же поставил его на место, сказав довольно строго:

– Дядюшка Том, а хочешь, приварю тебе третье ухо? – Я тут же вспомнил о черной девушке Линн с ее мягким веселым характером. В этот же день я позвонил ей на работу и договорился о встрече. Мы приятно провели с ней время в кафе, а потом еще два часа в мотеле. Она расспрашивала меня о новой работе. Конечно, ее интересовало положение негров в Сити опера. Я рассказывал, посмеиваясь. Хотя теперь были семидесятые годы, и после Кеннеди прошло уже десять лет, в Сити опера все капельдинеры и обслуживающий персонал – белые. Респектабельная публика предпочитает, чтобы их обслуживали не черные, а белые. Даже уборщики, кроме одного, белые. Зато в котельной работают два механика, оба негры. Сто лет назад капитаны американских пароходов заманивали к себе в Африке негров, а потом приковывали их цепями в трюме и заставляли работать у паровых котлов. Так что негры в котельной Сити опера, это старая американская традиция. Когда я рассказывал это, Линн звонко хохотала. Она была откровенно влюблена в меня, смеялась каждой моей шутке и не стесняясь говорила со мной о расовых проблемах, будто мы были с ней одной расы.

В очередной раз я позвонил в Бостон. Услышав голос Натали, я сказал:

– Мисс Стимпсон, готовьтесь к нападению пиратов.

– Антони, вы собираетесь приехать в Бостон?

– В следующий уикенд. Я уже три месяца не был в городе революции. Очень по нему соскучился.

– А по мне и маме вы не соскучились? – спросила она игриво.

– Очень. Особенно по американским горам.

– Я тоже.

– А ты ездишь в Солисбари с мамой?

– Нет. Мама для этого слишком серьезная. Антони, если вы позвоните попозже и будете с ней говорить, вам, может быть, покажется, что она не хочет, чтобы вы приезжали. Так вы не обращайте внимания. У нее настроение может измениться.

– Натали, у вас все в порядке? Ничего не случилось?

– Приезжал мой отец. Мама с ним в разводе.

– Когда он приезжал?

– Три, нет, четыре месяца назад.

– А почему ты это раньше мне не говорила? Я вам звоню каждую неделю.

– Мама не любит об этом говорить. А сейчас ее нет дома.

– Ты его часто видишь?

– Последний раз я его видела, когда мне пошел четвертый год. А теперь мне идет четырнадцатый. Когда он приехал, я конечно, не узнала его.

– Значит, ты десять лет его не видела?

– Да. Мама сказала, что он второй раз женился, и у него другая семья. А теперь он сам сказал, что он не женат, наверное, опять развелся.

– И чем кончился его приезд?

– Мы долго говорили обо всем. Я много ему рассказывала. О школе, о вас тоже рассказывала. Как мы с вами ездили в Пиратский парк, и как вы познакомили нас с известным художником. Я видела, что мама была недовольна, что я много обо всем рассказываю. Но я это должна была. Ведь он мой отец. Он тоже приглашал нас поехать в Солисбари в Пиратский парк, но мама отказалась. А потом они пошли в ресторан. Наверное, им нужно было поговорить без меня. Когда мама вернулась, она ничего мне не сказала, и я не стала спрашивать, о чем она говорила с ним. Антони, вы сами сказали мне, что когда человек не хочет о чем-то говорить, не надо его об этом расспрашивать.

– Правильно, – одобрил я, входя в роль воспитателя. – Всегда так поступай. А твой отец живет не в Бостоне?

– Он живет в Вашингтоне. Антони, вы еще позвоните?

– Конечно, я еще не говорил с твоей мамой.

– Антони, не говорите ей, что вы сейчас говорили со мной.

– Не скажу.

После этого разговора я сразу позвонил Збигневу. Его не было дома. К телефону подошла его жена Ева.

– Ева, Збигнев сказал, что ведет картотеку своих клиентов. Ты не знаешь, где эта картотека?

– У него в письменном столе.

– Ты не можешь посмотреть в ней имя того серьезного джентльмена, которому Збигнев продал мой портрет? – После паузы Ева сообщила: – Гарольд Стимпсон. – Я поблагодарил. Сомнений не было. Мой портрет теперь в Вашингтоне. Отец Натали купил его. Ненастоящий отец. Настоящий отец – я. Когда я снова позвонил в Бостон, Глория, вопреки предупреждениям Натали, говорила со мной спокойным голосом. Впрочем, она всегда умела говорить спокойным голосом независимо от ее настроения. Я уже в предыдущих разговорах сообщал, что работаю теперь в Сити опера, и она спросила:

– Ты там еще не поешь на сцене?

– В этом сезоне идет «Травиата». Готовлю роль Виолетты.

– Ты хоть слышал ее?

– Конечно. Мне разрешили слушать спектакли на балконе, если там бывают свободные места. – Это была правда. Администратор Джозеф сперва сказал, что техническому персоналу запрещается появляться на публике во время спектаклей. Но я свистом исполнил ему все арии, которые поет Паваротти, и Джозеф договорился с главным администратором о том, что меня будут пускать на балкон по дням, в которые театр не заполнен, но при этом на мне обязательно должен быть официальный костюм. Я объяснил это Глории и добавил: – Если вы с Натали приедете в Нью-Йорк, я проведу вас по контрамарке на любой спектакль. Меня здесь уже знают все капельдинеры.

– Мы бы приехали, – сказала Глория. – В Нью-Йорке я приучила Натали к опере. Но у меня сейчас много работы.

– Тогда я сам приеду к вам в Бостон. На следующий уикенд.

– С какой целью?

– Я соскучился по Бостону, по тебе и Натали. Приеду на три дня. Иногда я работаю сверхурочно, так что имею право на большой уикенд.

Шла опера «Кармен», которую я еще не слышал. Перед спектаклем я, как и положено, провел мокрой шваброй по всем уборным четырех ярусов. Швабру я, конечно, смачивал жидким мылом с цветочным ароматическим запахом, чтобы срущим респектабельным зрителям приятно пахло, хотя в каждой уборной на стенах висели решетчатые коробки с брикетами, озонирующими воздух. После уборки я в помещении уборщиков стал надевать официальный костюм, чтобы подняться на верхний ярус слушать оперу. Но меня срочно вызвал Бен и сказал, что в общих артистических засорился душевой сток, и там наводнение. Я снова надел рабочую форму – голубую рубашку и синие брюки и поднялся в общую артистическую. Здесь действительно было наводнение. В женской душевой один из четырех душей был в неисправности, из него лилась постоянно струя воды, а поскольку сток был засорен, вода перетекла за бортик, разлилась по всему полу и проникла в костюмерную, где переодевались хористки и статистки. Я разулся, снял брюки, завернул общий вентиль и по щиколотку в воде стал отвинчивать решетку трапа. Несколько нагримированных женщин в старинных испанских костюмах наблюдали за моей работой из дверей костюмерной. Одна из них спросила:

– Вы скоро почините? Вы же всю воду отключили. – Я сказал:

– Зачем вам душ? Во времена Кармен сеньориты душ не принимали. – Другая женщина хихикнула и спросила:

– А как вас зовут?

– Антони. А вас?

– Вот уберете воду с пола, тогда мы сюда войдем и все вам представимся. – Третья женщина добавила:

– После того, как вы наденете штаны. – Вторая женщина возразила:

– Нет, без штанов даже еще интереснее. – Конечно, я улыбнулся им и сказал:

– Если вам это так интересно, я могу совсем раздеться. – Вторая женщина обернулась в костюмерную, где было много женщин, позвала:

– Девочки! Все сюда! Будет интересное шоу. – В этот момент из динамика раздался дикторский голос: – Приготовиться к выходу! – Быстро вошел мужчина делового вида. Из карманов его пиджака торчали какие-то бумаги.

– Все на сцену! – приказал он. – Что еще за наводнение? – обратился он ко мне.

– Это ваши девочки купались, – объяснил я. Женщины стали выходить в коридор. Вошел низкорослый мужчина в старинных испанский лохмотьях, вероятно изображавший на сцене мальчика в толпе, обратился ко мне:

– В мужской душевой из двух душей идет только горячая вода. Кипяток! – Мужчина в пиджаке тоном приказа спросил:

– Что ты здесь делаешь? Почему не на сцене? – Низкорослый вышел вслед за женщинами. Оставшись один, я поднял решетку, железным змеевиком вытащил из сточной трубы застрявший комок спутанных волос и ниток, поставил решетку на место. Вода тут же стекла в водосток. Шваброй я согнал воду через бортик в общий сток, надел брюки и направился к сцене. Раздались первые звуки оркестра. Музыка мне сразу понравилась. Я где-то ее слышал раньше. За кулисами было много народу, все были чем-то заняты, на меня никто не обращал внимания, поскольку я был в рабочей форме, а работники сцены были в такой же форме. Я пристроился на лесенке, ведущей к боковым колосникам, откуда была видна часть сцены. Здесь я прослушал весь первый акт. Пели по-французски, и слова я понимал. Понравилось. Когда я сбежал с лесенки, я чуть не столкнулся с Кармен, идущей к занавесу на поклоны аплодирующей публике. Я тут же вежливо отступил, с улыбкой сказав: – Прошу прощения, Кармен. – Хотя примадонна торопилась на выход к публике, она все же мельком посмотрела на меня и тоже улыбнулась. Все актеры сразу после удачного выступления чувствуют облегченную расслабленность. Второй акт я прослушал на заднем ряду балкона, где были свободные места, и на мне был уже официальный костюм, так что я не отличался от респектабельных зрителей. Я уже прочел в программке содержание оперы. Роль Кармен, с которой я чуть не столкнулся, пела Симона Вернон. Она была несколько полновата, что я заметил еще за кулисами, однако легко станцевала испанский танец на столе и даже легко спрыгнула с него при поддержке двух статистов. Третьего акта я не видел, потому что убирал на ярусах уборные. Зато последний акт я просмотрел полностью. Опера мне понравилась. После спектакля, когда я в резиновых перчатках выносил мусорные мешки, меня остановил мистер Хоген. Теперь он относился ко мне с почтением, поскольку я выполнял часть работы водопроводчиков, которых было всего четверо, и они обслуживали не только Сити оперу, но и Мет оперу, и еще Аври Фишер холл.

– Антони, на третьем этаже артистических течет вентиль в уборной. Это второй стояк. Завтра утром надо исправить.

– Я исправлю сейчас.

– Идеальный вариант.

– Мистер Хоген, я часто выполняю сверхурочную работу. Мне нужен большой уикенд. На три дня.

– В воскресенье два спектакля, – напомнил Хоген.

– Стив один справится. Водопроводная часть в порядке. – Когда я поднялся на третий этаж артистической, в театре уже никого не было. Уборщики зала затянули кресла чехлами и разошлись по домом. Остались только дежурные на партерном этаже. Всюду была тишина. Однако, из репетиционного зала доносились звуки рояля. Уборной третьего этажа редко пользовались и редко ее убирали. Здесь был только один унитаз и один умывальник. Пол вокруг унитаза был мокрый: вентиль протекал. Все кондиционеры были отключены и было душно. Я снял рубашку, вытащил из мешка разводной ключ, присел перед сливным бачком, и тут в уборную вошла женщина. Я извинился и хотел выйти, но она, видя что я по пояс голый, а в руке разводной ключ, сказала:

– Нет, нет, я не помешаю, продолжайте работать. Я только почищу ногти. – Она повесила на крюк свою сумку с длинным ремешком, открыла кран, подставила под струю пальцы. Я протянул ей флакон с моим личным жидким мылом, сказал:

– Это особое мыло, нейтральное, не как в диспенсере. – Она подставила руки, и я налил ей в горсть несколько капель мыла. Чистя ногти, она говорила:

– После грима под ногтями остаются жирные полосы, вроде трудно смываемой грязи. Под душем это смывается, но душ я принимаю только дома. Вы давно работаете в театре?

– Два месяца.

– Сегодня я видела вас в кулисах, – сказала она с улыбкой. И тут я узнал ее. Кармен. Симона Вернон. Теперь она была без грима и в мини платье, которое ей шло несмотря на ее полноту. Она окинула меня взглядом, спросила:

– Вы не работали в балетной труппе? – Это было комплиментом моей фигуре, и я с улыбкой ответил:

– Нет. Но этот вопрос должен был задать я. Вы очень хорошо танцевали на столе во втором акте. – Она встряхнула мокрыми руками, и я подал ей бумажное полотенце. Вытирая руки, она сказала:

– Зато в последнем акте я неудачно упала. – Я это видел. Когда Хозе ударил Кармен кинжалом, она упала, и было слышно, как она стукнулась левым бедром о сцену. – Я сказал с улыбкой:

– Вы очень хорошо упали, натурально и по театральному красиво.

– Плевать на красоту, – сказала она раздраженно. – При падении я больно стукнулась бедром. – Я посмотрел на ее полные бедра.

– Левым? – спросил я и непроизвольно провел рукой по ее левому бедру. Я думал, что она теперь возмутится, но она спросила:

– Вы весь спектакль слушали из кулис?

– Последний акт я слушал из зрительного зала. А во втором акте вы все же здорово танцевали на столе. Не всякая певица так может.

– Только когда я спрыгивала со стола, эти двое растяп неудачно меня поддержали.

– Это потому что двое, – объяснил я. – Вот я бы снял вас со стола так. – И я, нагнувшись, ухватил ее за бедра, поднял, слегка подбросил и снова поставил на ноги. Она посмотрела на меня удивленно и сказала:

– А вы действительно сильный. – Поскольку она не проявляла недовольства моими действиями, я обнял ее за довольно широкую талию, слегка прижал к себе. От нее слегка пахло вином. Вероятно, певцы устроили после спектакля выпивку, отмечая первое в этом сезоне исполнение «Кармен». Мы смотрели друг на друга, и в ее глазах читалось явное желание. Я привык к тому, что все женщины, едва познакомившись со мной, начинают хотеть ебаться. Я провел руками по ее спине, опустил руку ниже талии, проверяя что на ней надето. Кружевные трусы. В ответ она стала проводить руками по моим голым плечам, и мы поцеловались. Половой акт мы провели стоя. Обнимая и прижимая ее к кафельной стене, я держал на согнутом локте ее высоко поднятую полную ногу, а потом я подал ей бумажное полотенце, и она сказала: – Выйдите. – Когда я опять вошел, она уже привела себя в порядок и опять мыла руки. Потом мы обнялись, и она спросила:

– Вы умеете хранить секреты? – И я с достоинством ответил:

– Может быть вы считаете, что если я водопроводчик, то не имею понятия о мужской чести? – Она сказала:

– Я не знаю вашего имени. – И я тихо сказал ей в самое ухо:

– Симона, меня зовут Антони. Будем знакомы.

– Нет, – возразила она. – При встречах на людях мы должны делать вид, что не знаем друг друга. – Я молча кивнул. Она сказала: – Спокойной ночи, – сняла с крючка свою сумку и вышла, а я поднял с пола разводной ключ и стал отвинчивать проржавевший вентиль под водяным бачком унитаза. На другой день с утра я первым делом заменил один душевой кран в общих женских душевых. В мужских душевых нужно было заменить два крана. Стив, пожилой уборщик артистических помещений, так и не удосужился убрать вечером душевые. Я тоже не стал их убирать, а только в мужских душевых предварительно метлой и совком сгреб с пола использованные презервативы. Это было естественно: большинство хористов и все статисты были молодыми парнями.

В пятницу вечером я позвонил в Бостон. Услышав голос Глории, я сразу спросил:

– Где мы встречаемся завтра утром?

– Ты выезжаешь?

– Ночным поездом.

– Антони, ты должен следить за своим поведением в присутствии Натали. Она в таком возрасте, что легко поддается дурному влиянию. – Я понял, что Натали теперь поблизости нет, и Глория говорит свободно.

– Глория, я никогда не позволял себе хоть чем-то дурно повлиять на собственную дочь. – Глория неожиданно повысила голос:

– Только не говори мне о какой-то собственности. При наших встречах ты всегда подстраиваешься под детскую ментальность Натали, чтобы завоевать ее доверие. И это нужно тебе, а не ей. Ты привык думать только о себе.

– Глория, разве я не имею права на доверие нашей дочери?

– В чем ей можно тебе доверять? Ты не приобрел за свою жизнь серьезных знаний. Хотя ты приобрел жизненный опыт, но это негативный опыт. Антони, я никогда не расспрашивала тебя о твоем прошлом. А если об этом спросит тебя Натали? Что ты ответишь? Ты не можешь сказать ей правду.

– Когда-нибудь смогу.

– Антони, Натали знает, что я в разводе с мужем, ее законным отцом, которого она не знает и не помнит. Она знает только меня. Она умная способная девочка без малейших дурных наклонностей. Она живет в безоблачном мире, который я для нее создала. Ты не должен разрушать этот мир. – Глория скрывала, что их навестил ее бывший муж, и не знала, что Натали уже успела мне об этом сообщить. Я сказал:

– Я приеду в Бостон на три дня, и у нас будет время поговорить об этом не по телефону.

Всю дорогу до Бостона я проспал на жестком диване, и перед самым Бостоном меня разбудил контролер, обходящий вагоны. До квартиры Глории я доехал на такси. Когда она открыла дверь, из гостиной выскочила Натали и, не здороваясь, воскликнула:

– Ура! Едем в Солсбери! – Глория тут же сделала замечание:

– Сперва надо поздороваться. – Натали весело возразила:

– Не обязательно. Антони – свой человек. Мы все время говорим с ним по телефону, будто и не расставались. – Глория уже строго сказала:

– Натали, мы уже с тобой договорились, как ты должна себя вести. – Я поцеловал Глорию в щеку, а потом нагнувшись так же поцеловал Натали, от чего она явно смутилась. До Солсбери «фольксваген» вел я. Пиратский парк закрывался на зимний сезон. Американские горы уже не работали. Но это не огорчило Натали. Она весело сказала:

– Пойдем на пляж.

– Холодно, – напомнила Глория.

– А мы просто босиком походим по воде. – У Натали не проходило веселое настроение. На пляже народу не было. Мы втроем разулись, закатали джинсы до колен. Вода на прибое была ледяной. Мы стали по низу швырять в воду плоские гальки, но волны были высокие, и галька больше одного скачка не делала. По предложению Натали мы пошли к спортивной площадке. Мы с Глорией курили, а Натали шла вприпрыжку впереди нас. На спортивной площадке мы с Натали лазили по шведским стенкам, прыгали через спортивных коней, раскачивались на подвесных канатах, балансировали на спортивных бревнах. Натали повисла на турнике, спросила:

– Антони, а вы можете так? – и зацепившись ногами за перекладину, гибко прогнулась и сделала лягушку. Я подошел к высокому турнику, подпрыгнул, стал раскачиваться на руках. Сделав большой мах, я крутанулся солнцем. Приходилось напрягаться, потому что я давно не занимался гимнастикой. Сделав еще один большой мах, я задержался, стоя на руках на перекладине, пошире раздвинул ноги, и оттолкнувшись руками, спрыгнул вниз. Отвыкший от упражнений, я приземлившись, чуть не упал на спину, неуклюже взмахнув руками. Однако, Натали смотрела на меня с восхищением.

– Антони, а вы гимнаст. Где вы научились?

– Я нигде не учился. Я умею это с рождения.

– А вот и врете! Вас тренировали! – Глаза ее блестели. Это была явная влюбленность. Детская влюбленность ничем не отличается от взрослой. Просто дети это не осознают. Я сел на скамью рядом с Глорией. Она сказала:

– Здесь северная осень. Листва желтеет, становится коричневой. На Гудзоне осень многоцветная.

– Глория, тебе надо возвращаться в Нью-Йорк. Бостон – не твой город.

– Почему не мой? Такие же небоскребы, такие же люди.

– Не такие. Это провинциальная урбанистика. – Глория коротко посмотрела на меня, сказала:

– Бостонцы имеют особый шарм. – Я возразил:

– Какой шарм, если им не нужны ни театры, ни опера, а только вульгарные развлечения. – Натали, стоявшая перед нами, сказала:

– Мама, а почему бы нам не вернуться в Нью-Йорк? – В кафе мороженице я взял себе три шарика шоколадного, Глория три шарика вишневого, а Натали четыре шарика ассорти. Попробовав все четыре шарика, она сказала:

– Лимонное – самое вкусное. Тогда я своей ложкой отломил половину ее лимонного шарика. Натали наморщила нос, пожаловалась:

– Мама, Антони меня грабит. – Глория ложкой взяла с тарелки Натали остальную половину шарика.

– Пираты! – воскликнула Натали, со смехом взмахнув руками. – Теперь я имею право взять еще одну порцию, два шарика лимонного. – По дороге в Бостон мы остановились в Салеме, где зашли в кинотеатр и просмотрели нецветной французский фильм с Симоной Синьоре и Марией Казарес. Фильм шел с английскими титрами. В некоторых местах титры не совпадали с текстом.

Переночевав в гостинице, я пришел к ним с утра в назначенное время. Глория открыла дверь. Я поздоровался и, не видя Натали в гостиной, спросил:

– А где Натали?

– Она в своей комнате. Антони, пройдемся. Нам нужно поговорить. – Мы вышли на улицу, пошли по Массачусетс авеню.

– Антони, ты завтракал?

– Нет, я рассчитывал на твое гостеприимство.

– Сейчас зайдем в кафе. Антони, сегодня за завтраком я сказала Натали, что ты ее физиологический отец.

– И как она это восприняла?

– Сперва растерялась. А потом сказала, что всегда это чувствовала.

– Когда я пришел, она не вышла в гостиную.

– Она не знает как себя вести с тобой. – Глория усмехнулась: – Кажется, она в тебя влюбилась. Ты это заметил?

– Да. Комплекс Электры. Вероятно, поэтому ты и призналась ей, что я ее отец. – На Малборо стрит мы зашли в малолюдное кафе, где столики были отгорожены стеклянными экранами. Я заказал себе завтрак, Глория только кофе. Мы закурили. Глория сказала:

– К нам приезжал мой бывший муж. – Делая вид, что я не знаю об этом, я спросил:

– Когда он приезжал?

– Сразу после твоего последнего приезда.

– И как себя вела с ним Натали?

– Тактично. Она воспитанная девочка. Как своему законному отцу она изложила все события ее школьной жизни и даже рассказала о встречах с тобой.

– И о Збигневе Каспере? – Глория настороженно посмотрела на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Збигнев сказал. Твой муж побывал на его выставке и купил мой портрет. Ты не видела этот портрет?

– Нет. После того раза я не была на этой выставке.

– Очевидно, Збигнев догадался о нашем родстве. Он же художник и уловил некоторое сходство. На портрете он придал мне некоторые черты Натали, например, линия носа. И получилось, что на портрете я похож на того, каким был до пластической операции.

– Вероятно, поэтому он и купил твой портрет. Ты его помнишь?

– Кого?

– Моего мужа.

– Я узнал его имя от Збигнева. Гарольд Стимпсон. Но я никогда не видел его. – Глория испытующе смотрела мне в глаза. И тут я догадался. Гарольд это Гол, тот единственный мой соперник, которого я ударил кулаком в челюсть, когда они выходили из театра, и Гол держал за руку мою девушку. Мою!

– Так это Гол, – сказал я.

– Когда ты уезжал, я не знала о своей беременности. Я поняла это только через месяц. После твоего отъезда Гол продолжал ухаживать за мной. Когда он сделал мне предложение, я призналась, что у меня будет от тебя ребенок, и я не собираюсь делать аборт. Гол сказал, что примет ребенка как своего. От тебя уже два месяца не было никаких известий, и я поняла, что ты не будешь ни писать, ни звонить. Так я вышла замуж.

– Ты его любила?

– Мне он нравился. Но через несколько лет я поняла, что он может быть не единственным мужчиной в моей жизни. Мы развелись. Потом он женился, не знаю на ком, потом опять развелся, а теперь он предложил возобновить наш брак.

– И ты отказала ему?

– Как видишь.

– А мне ты откажешь?

– Я тебя не знаю. Ты никто.

– Я Антони Леклер, что соответствует моим документам. И это уже заложено в компьютер. А кем я был, не знает ни один компьютер.

– Но, как я теперь выяснила, это знает мой бывший муж. Он знает. Поэтому он и приобрел твой портрет.

– Да. Он живет в Вашингтоне. И где он там работает?

– В военном министерстве.

– Еще хуже.

– Чем же хуже?

– Я служил гардом в самых высших кругах. У братьев Кеннеди. Меня там знали.

– И чем это может тебе грозить? – Я подумал: действительно – чем? Кому собирается Гол показать мой портрет? – И я сказал:

– Да ничем. Те, которые меня хорошо знали, их уже нет в живых. И меня тоже не было бы в живых, если бы я вовремя не уехал в Аргентину и не сделал бы там пластической операции. – Я замолчал. Глория тоже молчала. Мы смотрели в глаза друг другу. Наконец, я сказал:

– А теперь о деле. Вот я такой, какой есть, и каким ты меня теперь знаешь. Я люблю тебя и предлагаю тебе руку и сердце.

– У тебя было много женщин? – спросила она.

– Много, – ответил я, не спуская с нее глаз.

– Я в этом не сомневалась. А черные женщины у тебя были?

– Были.

– А сейчас у тебя есть женщины?

– Есть, – ответил я, продолжая смотреть ей в глаза. – Но когда мы поженимся, у меня будет только одна женщина, ты.

– Ты не спросил, люблю ли я тебя настолько, чтобы принять твое предложение.

– Да, не спросил. Скажи это сама.

– Когда-то я тебя любила.

– Знаю. Тринадцать лет назад. А сейчас? – Она отвела глаза в сторону, после паузы сказала:

– Я, наверное, всегда тебя любила. И ты это понял, когда мы встретились на пляже Брайтона.

Когда мы вернулись, Натали вышла из своей комнаты. Глория сказала:

– Антони все знает. Я сказала ему, что теперь ты знаешь, кем он тебе приходится. – Натали молча стояла посреди гостиной, не зная как себя вести. Я сказал:

– Кажется, новость не очень-то обрадовала ее.

– Нет, я рада, – со смущенной улыбкой сказала Натали. – И тут я объявил:

– Я сделал твоей маме предложение, и она с большим энтузиазмом приняла его. Так что мы теперь будем не только твоими физиологическими родителями, но и вполне законными. – Натали неуверенно спросила:

– Антони, значит я могу называть тебя – папа?

– Именно так, и только так ты должна меня называть! – Я подхватил Натали на руки, крутанул вокруг себя, а потом перекинул через плечо вниз головой. Она восторженно взвизгнула, и я сказал: – Мама говорит, что никогда тебя не била. Теперь я имею право восполнить это упущение в твоем воспитании, и если ты будешь себя плохо вести, буду тебя больно шлепать. – И я слегка шлепнул ее по попке. – Когда я поставил ее на пол, она весело сказала:

– Теперь это называется злоупотреблением родительскими правами.

– Вот я и буду злоупотреблять. – Глория улыбалась. Я спросил: – Натали, а где твое поздравление? Ведь мы с мамой тринадцать лет дожидались этого дня.

– Сейчас сбегаю куплю цветов! – И Натали направилась в переднюю. Я удержал ее за руку.

– Цветы потом, – сказал я. – А сейчас, – и я вынул из кармана плаща знакомую им бархатную коробочку. Вынув колье, я стал надевать его на шею Глории, и Натали помогла мне застегнуть его. Потом она обняла нас, прижимаясь к нам, повторяя: – Поздравляю, поздравляю, дорогие родители, очень дорогие, папа и мама… – Потом она вскочила на стул, сказала:

– В классе я теперь объявлю, что у меня есть папа.

– Как ты это объяснишь? – спросила Глория. – Все знают, что твои родители в разводе.

– А я скажу всю правду.

– Какую правду?

– Что мои родители были в разводе много лет, а теперь опять сошлись. – Тут я подумал, что Натали со своей детской непосредственностью мгновенно разрешила все наши проблемы. Спрыгнув со стула, она вдруг умоляющим голосом сказала: – Антони, ой нет, папа, оставайся у нас, не уезжай больше.

– Наоборот, – сказал я. Это вы должны приехать ко мне в Нью-Йорк.

– Мы приедем, – серьезно сказала Глория.

Во вторник я вышел на работу во второй половине дня, и мистер Хоген тут же сообщил, что сразу после спектакля надо исправить кран в индивидуальной костюмерной номер шесть. Это значило в комнате, где гримируется и переодевается какой-нибудь солист оперы. Я взглянул на программу. В этот день давали «Кармен». Уж не Симона ли Вернон, пышная Кармен, вызывала меня в свою индивидуалку? Так оно и оказалось. Когда вечером, после основной работы я пришел в индивидуалку номер шесть, Симона перед зеркалом влажными салфетками протирала над раковиной лицо, снимая жирный грим. Я поздоровался, открыл кран, и сразу брызнула куда-то вбок струя воды. Я сказал:

– Засорилась головка крана. Сейчас сменю.

– Подождите, я сейчас, – она осторожно провела салфеткой по накрашенным ресницам и закончила фразу: – протру виски, а то волосы намокают. – Она отошла от крана, я положил на пол мешок с инструментами, подошел к Мелисе. Она была в длинном халате, и я обнял ее сзади, слегка сжимая полные груди. Она подняла руку через плечо, коснулась моих волос.

– Хорошие волосы. Вы их не выцвечиваете?

– Нет. Натуральные, – ответил я, распахивая ее халат, под которым ничего не было кроме лифчика, который не закрывал груди, а только поддерживал их в приподнятом состоянии. Я провел рукой по ее телу, задержал пальцы в паху. Она запрокинула голову, уткнувшись макушкой в мою гортань. Я поднял ее на руки, усадил в кресло, и она сказала: – Вы действительно сильный. – Те же слова она сказала и в прошлый раз. Я быстро снял брюки и без предварительных ласк приступил к половому акту. В индивидуалке это было комфортабельней, чем в уборной с кафельными стенами, так что я, демонстрируя свое умение, сменил несколько позиций. Чтобы не закапать кресло спермой, я подложил под нее полотенце, которое снял со спинки того же кресла. Мелиса на сцене в испанском платье изображала любовь к неповоротливому толстому тенору и еще более толстому баритону, и теперь со мной она брала реванш. Возможно, у нее был любовник или муж, но ей приятней было ебаться со мной. И я благосклонно предоставлял ей свой хуй. Когда я уходил, она не стесняясь начала при мне процесс подмывания под краном душевой кабины. Вместо «до свидания» она сказала: – Антони, через два дня приходите сменить рожок душа. Он капает. – Через два дня на сцене опять шла «Кармен», и я опять после спектакля пришел к ней в индивидуалку уже без инструментов. – Где ваши инструменты? – спросила она. – Душ я починю завтра, – сказал я, обняв ее. – Завтра не надо, – возразила она. – Лучше через три дня. – Я спросил: – Через три дня опять «Кармен»? – Она ответила надменно: – Да, опять. – Я знал, что завтра будет «Тоска», и эту индивидуалку будет занимать сопрано, стройная брюнетка. Оказывается, эта толстая оперная блядь еще и ревновала меня.

Глава 14. И еще одна моя жизнь

Когда я в очередной раз позвонил Глории и спросил, посылает ли она свои резюме в Нью-Йорк, она заявила, что раздумала посылать.

– У меня есть другие каналы, – сказала она. Ее имя уже было известно некоторым крупным фирмам, и рассылать резюме в поисках новой работы было ниже ее достоинства. Она уже получила приглашение от военного министерства в Вашингтоне, вероятно, по протекции ее бывшего мужа, но отказалась от него.

Шла опера «Воцек». Я уже знал от Глории, что эту оперу не следует слушать. Она интересна только музыкантам профессионалам, поскольку сама музыка их не интересует, их интересует и увлекает только техника написания музыки. Все же я честно прослушал первый акт и понял, что Глория права. В нижнем фойе меня поймал за руку мистер Хоген и повел через толпу дефилирующих зрителей к правому коридору. Здесь он молча указал на мокрое пятно на ковровом полу у стены, в которой проходил стояк водопроводных труб. После спектакля я поднялся на второй этаж, где был подход к стояку, отставил в сторону съемную панель, закрывающую стояк. Две трубы простые водопроводные, одна труба горячей воды, толстая труба для пожарных гидрантов, две тонкие трубы питьевой воды. Одна из них текла. Это была незаметная трещина. Следовало заменить этот участок трубы. Я пошел в кладовую. Запасных тонких труб здесь не было. Среди железных соединительных узлов я отыскал двойную нарезную соединительную муфту с отводом тонкого диаметра, подходящего для питьевой трубы. Я снова поднялся на второй этаж. В театре уже никого не было. Я отрезал негодный кусок питьевой трубы, на один торец поставил заглушку, на другом конце сделал нарезку, сварочным аппаратом загнул трубу под нужным углом. На обычной трубе я заменил соединительную муфту двойной муфтой и таким образом, ни мало сумняшеся, подключил питьевую трубку к обычной трубе. Убедившись, что течи больше нет, я поставил стенную панель на место. Спустившись на партерный этаж, я проверил питьевой фонтанчик. Он по-прежнему действовал. Только вода из него лилась не питьевая, а та же самая, что поступала в сливные бачки для слива унитазов.

Каждый день с утра в офисе технического отдела собиралось много людей. Менеджеры получали задания от своего начальства и тут же давали распоряжения своим подчиненным. Когда Бен перечислял, что я должен в этот день сделать, подошел главный механик сцены и сказал Бену: – Мне нужен ваш Антони на полчаса.

– Еще чего, – возразил Бен. – Вчера Аври Фишер холл потребовал водопроводчика, а у нас самих их не хватает. У тебя на поп-эстраде полно бездельников. – Механик сказал:

– Сегодня Пэна нет, а нам нужен кто-нибудь высокий. – Вмешался Джозеф:

– Бен, им нужно только ролики заменить. На левом занавесе. – И главный механик повел меня на сцену. По дороге он сказал:

– Ты у нас новенький. Ты никогда не был на сцене?

– Был один раз. Прослушал один акт «Кармен» из кулис.

– Ты на постоянной работе?

– Да, на постоянной.

– Тогда ты имеешь право на два бесплатных билета в месяц.

– Я этого не знал.

– Спроси в офисе. – Когда мы прошли на сцену, низкорослый рабочий с ящиком инструментов повел меня по переходным площадкам и лесенкам на самый верх сцены, где были железные фермы перекрытия. Над порталом сцены оказалось большое пространство, заполненное подвешенными площадками, блоками, осветительной аппаратурой, колосниками, на которых подвешивались декорации. Было интересно с высоты добрых ста футов рассматривать сцену со свернутыми декорациями и раздвижными люками. Под самыми фермами во всю ширину портала сцены на выгнутых рельсах простирался железный занавес, похожий на шторные ворота гаражей, только во много раз больше. Над самым порталом сцены проходила узкая перфорированная площадка с перилами. С нее то и нужно было заменять ролики, к которым крепился толстый бархатный занавес. Ролики ходили по полозьям. Рабочий, которого звали Шервин, подавал мне новые ролики и отвертку для крепления, объясняя, как их надо крепить.

– Не упади! – предупредил он, когда я перегнулся через перила. Тут я и понял, для чего им нужен был высокий человек. Во время работы Шервин держал меня за пояс брюк для страховки. Когда для проверки опустили занавес, он все равно опускался криво. Полоз в одном месте слегка прогнулся, поэтому то ролики и ломались. Занавес опять подняли. К нам поднялся еще один рабочий, который принес специальные тяжелые щипцы для выравнивания полозьев. Перегнувшись через перила, я выровнял полоз. Еще раз был поднят и опущен занавес. Теперь он шел ровно.

В офисе я спросил секретаршу миссис Нэш о своих привилегиях, и она подтвердила, что я, как работник театра, могу раз в месяц получать бесплатно два билета на спектакль. А Джозеф сказал, что я, как их работник, могу подать заявку на дешевую квартиру неподалеку от театра. Линкольн центр имел права на такие квартиры в нескольких жилых домах. И я тут же написал заявку.

При очередном разговоре с Бостоном я сообщил об этом Глории и объяснил: – Это будет односпальная квартира у Линкольн центра. Когда мы зарегистрируем брак, мы получим двуспальную. – Глория сказала:

– Натали нужна отдельная комната. – И тут Натали, очевидно, подслушивающая разговор, перехватила трубку:

– Папа, я согласна жить в любой квартире. Только бы мы были вместе. – И тут я не без удовольствия сказал:

– Я глава семьи, и мы будем жить там, где я повелю.

– Я согласна! – весело отозвалась Натали. – Папа, не слушай маму. Она любит покапризничать. – Разговор привел меня в хорошее настроение. В этот же день я позвонил Линн, и она сказала, что в этот вечер она занята. И это нисколько не огорчило меня. В эту ночь я переночевал у Розы. Хотя меня использовали как водопроводчика не только в Сити опера, но и в Мете и даже иногда в Аври Фишер холле, на моих обязанностях оставалась уборка уборных для зрителей на четырех ярусах и еще двух уборных первого стояка артистических помещений. В довершение всего ушли на пенсию один водопроводчик и один наш уборщик, и на их места уже никого не брали. Сокращение штатов. Теперь это модно. Приваривая новое колено трубы на втором этаже Мета, я обжег руку в запястье. В медицинском пункте Сити опера сказали: ожог второй степени, наложили повязку, но освобождения от работы не дали: оперный сезон в разгаре, и работы много. В плохом настроении я надел официальный костюм и отправился на верхний балкон слушать второй акт оперы «Волшебная флейта». Я уже один раз прослушал эту оперу, и мне понравилась ария царицы ночи в исполнении Беверли Хилс. Эта певица каждый раз улыбалась при встрече со мной. Все женщины мне улыбались. Но Беверли Хилс всем улыбалась, и улыбка ее всегда была лицемерной, а когда она не улыбалась, лицо ее было злым. Поэтому я с ней никогда не заигрывал, как с другими певицами, хотя фигура ее мне нравилась. На этот раз я пришел в зрительный зал прослушать только одну эту арию, чтобы потом уйти. Но в этот раз Беверли Хилс пропела арию неудачно. В середине колоратуры голос дал хриплую трещину. И я в плохом настроении спустился в технический отдел и переоделся в рабочую форму. В офисе Бен спросил: – Рука болит?

– А то как же, – ответил я мрачно. Бен хлопнул меня по плечу.

– Здоровый парень! На тебе как на собаке должно быстро заживать. – В этот момент в офис вошла Беверли Хилс. Без обычной лицемерной улыбки. Она уже отпела свою партию, и в последних сценах не участвовала. После неудачного исполнения ее коронной арии у нее тоже было плохое настроение. Она обратилась к Бену:

– Я уже просила не мыть хлоркой уборные. – Бен сказал:

– Я запретил Антони пользоваться хлоркой, – и он строго посмотрел на меня. Беверли Хилс обратилась ко мне:

– Антони, это невыносимо! Запах хлорки доходит до сцены. – У меня ныл ожог, и я сказал:

– Петь надо лучше, а не по уборным ходить. – Беверли Хилс тотчас вышла с надменным видом. Я подумал, что сейчас Бен разразится ругательствами, но как только за ней закрылась дверь, Бен расхохотался. Теперь я ожидал, что она нажалуется на меня мистеру Хогену за мою грубость, но она оказалась благородной, не нажаловалась. Все же через два дня Беверли Хилс жестоко отомстила мне. Она так обосрала мне унитаз во второй уборной первого стояка, что я десять минут отмывал его хлоркой. Да, все той же хлоркой, запах которой она, видите ли, не выносит.

Через месяц после подачи моей заявки на квартиру, мне был выдан документ на ее осмотр, а затем и ключи. Квартира на втором этаже девятиэтажного дома на Уэст Энд авеню сразу за Линкольн центром. Гостиная, кухня, отгороженная от гостиной, с местом для обеденного стола. Широкие окна. В ванной окно узкое. Американский стандарт. Это тебе не Париж, но меня устраивает американский стандарт. В Париже я был один раз. Я туда сопровождал своего первого босса. Это от него я попал на работу в Вашингтон по его же рекомендации. Зарплату в Сити опере мне повысили сразу после второго месяца работы, так что у меня были деньги на обстановку новой квартиры. Сперва я купил два письменных стола. Один для Натали, другой для моего компьютера. Затем последовали спальные места. Низкая аскетическая кровать с полированными спинками для Натали и большой раскладной диван для меня и Глории. Мы уже больше года не спали вместе. Для сиденья четыре табурета. А стулья и столовый стол пусть покупают Глория и Натали по своему вкусу, занавески и шторы тоже. Во время переговоров с Бостоном я сообщал им обо всем этом. Получив телефон, я тут же по записной книжке обзвонил всех знакомых, сообщая свой новый номер. Збигнев спросил:

– И как твоя новая квартира?

– Сам увидишь. Через пару дней приглашу на новоселье. – И еще я пригласил Шломо. Я пару раз заходил в его магазин. Он теперь был главным в мясном отделе. Збигнев приехал ко мне с женой Евой. Шломо приехал один. Они хорошо знали друг друга по синагоге. Когда мы втроем сидели на табуретах за письменным столом и пили коньяк, я объявил, что скоро женюсь. Шломо спросил:

– Антони, ты познакомился со своей девушкой здесь, в Сити опера?

– Нет. Мы много лет были в разводе. Нашей дочери уже четырнадцатый год.

– Это хорошо, что вы давно знаете друг друга. – Мне не хотелось больше ничего скрывать, и я откровенно сказал:

– Мы вместе учились в школе. – Збигнев подтвердил:

– Я знаю их. Дочка очень похожа на Антони.

– Наверное, красивая, – серьезно предположил Шломо. – Глория, наконец, получила приглашение в Нью-Йорк от Колумбийского университета, поскольку эта новая фантастика под условным названием «Интернет» заинтересовала и нью-йоркскую профессуру. Глория немедленно дала согласие, о чем тут же сообщила мне по телефону.

– Ага, – сказал я злорадно. – Соскучилась по Нью-Йорку?

– Соскучилась, – призналась она.

– А по мне?

– Да.

– Глория, я люблю тебя. – Она повторила:

– Я люблю тебя. – И после паузы пояснила: – Я поняла это только в последнее время, именно во время наших телефонных разговоров. – Мы договорились, что они приедут ко мне с необходимыми вещами. А после оформления Глории на новую должность и поступления Натали в новую Манхэттенскую школу я возьму напрокат вэн, и мы перевезем в Нью-Йорк остальные их вещи. По моему плану на второй день после их приезда мы втроем должны пойти в оперу. Это чтобы они сразу после провинциального Бостона прочувствовали культурный уровень жизни Нью-Йорка. Это будет «Травиата». Я заранее заказал три билета в первый ряд бельэтажа по льготной цене, на которую теперь имею право. Мет более роскошный театр, и «Травиата» поставлена там более роскошно. Но Сити опера – мой театр. Раньше у меня была моя синагога, а теперь у меня моя опера. По телефону я все это рассказывал Глории. Натали сказала:

– А я не слышала «Травиаты». Два года назад мама говорила, что мне еще рано идти на эту оперу, хотя я знала ее по пластинкам.

– Вот теперь ты и услышишь ее, – сказал я и предупредил: – Только заранее знай: в моем театре нельзя пить из питьевых фонтанчиков партерного этажа.

– Почему? – И я рассказал Натали, как я чинил трубу питьевой воды, и как у меня не оказалось запасной трубы, и я подключил питьевую трубу к обычной трубе. – Таким образом респектабельная партерная публика пьет эту воду и думает, что это дистиллированная, особо очищенная питьевая вода, а на самом деле это вода, которая поступает в унитазы. – Это рассмешило Натали, и я слышал по телефону ее серебристый смех, как колокольчики в арии Лакмэ.

При въезде в Нью-Йорк Глория должна мне позвонить, и они подъедут к моему дому. Жду телефонного звонка. Звонок. Збигнев.

– Антони, мне звонил Гарольд Стимпсон из Вашингтона. Тот, у которого твой портрет. Он просил дать номер твоего телефона. Я дал. Ты не убьешь меня за это?

– Не убью. Живи. Мой телефон он мог узнать по справочной.

– Он не знал твоей фамилии.

– Теперь знает. Збигнев, а знаешь, кто он? Бывший муж Глории.

– Тяжелый случай. Значит, я тебе навредил?

– Ни в коем случае. Даже наоборот. Спасибо, Збигнев. – Теперь я уже ждал звонка от Гола Стимпсона. Можно было ожидать шантажа. Но я не боюсь шантажа. Теперь я ничего не боюсь. Звонок. Снимаю трубку.

– Але?

– Уильям… – И пауза. Гол назвал меня старым именем.

– С кем я говорю? – спрашиваю я своим всеми узнаваемым голосом.

– Гарольд Стимпсон. Уильям… – И тут меня охватила тревога.

– Что? – спросил я громче, чем этого хотел.

– Глория и Натали погибли в автокатастрофе. – Дальше он говорил без пауз: – Мне позвонили. Катастрофа произошла в районе Нью Рошелл на шоссе Труэй. Две машины столкнулись с мусорным траком. Кроме них погибли еще три человека. Сейчас я вылетаю с аэродрома Пентагона.

– Где они сейчас?

– Госпиталь Нью Джерси. – Поскольку я молчал, он спросил: – Уильям? Уильям, ты слышишь меня? – Я продолжал молчать. – Уильям!

– Да, я слышу, – ответил я, наконец.

До Линкольн-тоннеля я ехал в одеревенелом состоянии, бессознательно останавливая «мустанг» на красных светофорах. У пропускных толлов тоннеля была, как всегда, автомобильная пробка. И тут сознание стало проясняться. Сквозь плотное ощущение ужаса застучала надежда. А что, если?… При катастрофе погибло пять человек. А что если кто-то из них жив? Всех пятерых увезли в больницу. А что, если в больнице оказалось, что кого-то можно спасти? Может быть, кто-то в коме. А что, если полицейские, первые приехавшие к месту катастрофы, ошиблись? По выезде из тоннеля оказалось, что у меня кончается бензин. Я свернул в противоположную сторону от Норд Бергена, и мотор заглох. Заправочная станция была отсюда в трех кварталах. Я добежал до нее, купил канистру бензина, и так же бегом вернулся и заправил машину. По мало освещенным улицам я доехал до больницы. В регистрационной я стал у дежурной секретарши наводить справки. Она стала по телефону что-то выяснять, потом спросила:

– Кем вы им приходитесь? – Это была еще одна надежда. Ведь если бы они были мертвы, секретарша бы спросила: – Кем вы им приходились. И я быстро ответил:

– Это моя жена и дочь. – Еще не во всех больницах были компьютеры, и секретарша стала что-то проверять по своим спискам. Потом она спросила:

– У вас есть удостоверение? – Я машинально протянул водительское удостоверение и тут же понял, что у нас разные фамилии. Секретарша сказала:

– Это не ваша жена. Глория Стимпсон была в разводе. Мы сообщили ее бывшему мужу мистеру Стимпсону в Вашингтон. Он уже вылетел сюда. – Откуда-то сбоку поднялся со стула дежурный полицейский, подошел. Я спросил:

– Они живы? – Секретарша ответила:

– Когда их привезли, они уже были без признаков жизни.

– Я их должен опознать.

– Они уже опознаны. Это ее бывшие сотрудники. Они у меня в списке. Вы так и не объяснили, кем вы им приходились.

– Где они?

– В морге, – и она показала рукой в сторону. Я направился в указанном направлении. Она крикнула:

– Сэр! Сперва вам надо зарегистрироваться. – Но я не оглядываясь пошел по широкому коридору. За мной пошел полицейский: – Сэр! – Навстречу показалась медсестра. Я спросил:

– Где морг? – Она показала на лестницу, ведущую вниз:

– Здесь и прямо по коридору. – Я сбежал с лестницы. Полицейский бежал за мной: – Сэр! – В коридоре я увидел мужчину в белом халате.

– Где морг? – спросил я. Мужчина указал на широкую дверь, спросил:

– У вас есть разрешение? – Полицейский крикнул:

– Он сам ворвался! – и схватил меня за плечо. Я отбросил его в сторону, рванулся к широкой двери, откуда вышел еще один мужчина в белом халате. – Вы куда? – спросил он резко. Подбежал второй полицейский. Они вчетвером бросились на меня. Я ударил кулаком мужчину в халате. Полицейские вывернули мне назад руки. Мужчины в халатах подтащили меня к стене. Я вырывался. Мне надели наручники. Медсестра приволокла стул и они все усадили меня. Я попытался встать, но полицейские с силой опять меня усадили. Я обмяк, сказал:

– Наручники. Пусть наручники. Отведите меня в морг. Вы же понимаете: мне это нужно. – Подошедшая секретарша с планшетом, сказала: – Вы же ничего не объяснили. Мы не имеем права впускать посторонних.

– Для них я не посторонний. Они же здесь. Мне нужно туда. – Секретарша сказала: – Послушайте, в таком состоянии вам нельзя туда входить. Вам нужно прийти в себя. Посидите немного. Все равно, вы ничем не можете помочь. – И я остался сидеть в наручниках. Меня уже никто не держал, и я сидел в оцепенении. А потом передо мной оказался мужчина в плаще нараспашку. И пиджак под плащом у него тоже был нараспашку. Я стал его припоминать. Это был Гол. Рядом оказались трое мужчин в белых халатах. Гол что-то объяснял. Полицейский снял с меня наручники. Гол протянул мне руку, нет, не для пожатия, просто он помог мне подняться со стула. Впереди шел мужчина в халате. Это тот, которого я ударил кулаком. А мы с Голом шли за ним. Пройдя комнату, заставленную сложенными носилками, мы вошли в морг. На узких столах, расставленных далеко друг от друга, лежали трупы, накрытые белыми простынями. Мужчина в халате подвел нас к одному из них. Сбоку остановился полицейский. Мужчина отвел с лица трупа простыню. Это была Натали. Восковое мертвое лицо было наискось рассечено почерневшим шрамом. Светлые волосы были в засохшей крови. Глаза закрыты. Шрам как трещина проходил через один глаз. Шрам, очевидно, от разбившегося бокового стекла «фольксвагена». Моя мертвая девочка показалась мне совсем маленькой, она была немного скрюченной. Очевидно были переломаны какие-то кости. И опять мужчина в белом отводит с лица простыню. Восковое лицо Глории не было повреждено. Лицевые кости, обтянутые гладкой кожей, были идеально правильной формы. Скулы ничуть не ниже и ничуть не выше, а такие, какие должны быть. И такой же подбородок. Кости лица идеальных пропорций. Какими бы не были кожа и мышцы, покрывающие эти кости, они не могла бы нарушить этих пропорций. Таких красивых женщин больше нет. Губы чуть раздвинуты. Я поцеловал эти идеальные губы. Они были холодными. А потом я склонился над лицом Натали, приложился губами к черному шраму. Моя маленькая дочь тоже была холодной. Почувствовав спазму в горле, я резко выпрямился и опять наклонился. Меня трясли рыдания. Слез не было, только глаза затуманились, а голова непроизвольно дергалась, и из гортани вылетали непрерывные кашляющие звуки, будто что-то попало в дыхательное горло.

Когда мы вышли на улицу, Гол держал меня за локоть. Он сказал:

– Надо выпить что-нибудь крепкое.

– Надо, – ответил я машинально. И тут Гол признался:

– У меня нет с собой денег. Ни чековой книжки, ни денег. Я это вспомнил, когда уже сидел в самолете. Карманные деньги я истратил на такси, когда ехал из Ньюарка в больницу.

– Поедем ко мне, – сказал я. – У меня дома коньяк и деньги. – У меня в новой квартире мы с Голом пили коньяк, почти ничем не закусывая. Все что здесь было приготовлено для Глории и Натали, было теперь в нашем распоряжении, и это было мучительно больно. Вина было выпито много, но я почти не опьянел. Почти всю ночь мы говорили. Обо всем. А потом, обессиленные, легли отдохнуть, – Гол в гостиной на диване, а я в комнате Натали на ее кровати, на которой ей так и не пришлось полежать. Утром после кофе я дал Голу все наличные деньги, которые у меня были, три тысячи, оставив себе сотню на расходы до понедельника, пока не откроются банки. Гол поехал оформлять похороны, а я на своем «мустанге» по привычке поехал в Бруклин. Мне надо было куда-то ехать. И я ехал. В театре знали о случившемся. От Джозефа. Это Джозефу позвонил Кенни. А ему позвонил Шломо, а еще и Збигнев, который уже говорил по телефону с Голом. Так что с утра мне позвонил Бен и сказал, что в эти два дня я могу не выходить на работу. Пусть текут унитазы в Сити опера, и в Метрополитан опера тоже.

Знакомые улицы Бруклина. Дом, в котором я прожил четыре года. По старой памяти я подъехал к моей синагоге. Здесь шел ремонт. Рабочие от Наяны уже сломали перегородку между офисом и кабинетом Раби. Здесь у Наяны будет большой офис. Секретарша Хая нашла другое место работы, где-то в районе Боро Холла, где ей больше платят. В спортивном зале стояли новые стулья и столы. Здесь будут проводиться занятия по ивриту и Торе для новых эмигрантов евреев. Тут я увидел Иони в группе незнакомых мне не моих подростков. В дверях кухни был Ицхак. Он и при Наяне будет привозить сюда продукты для очередных партий. Его постоянной работой было преподавание в какой-то еврейской религиозной академии, где он читал лекции по кошеру, талмудам и устной Торе. Оказывается, у евреев есть еще какая-то устная Тора, в которую положено не всех посвящать. Там, например, сказано, Что царь Давид был не блондином, как это все думают, а рыжим. Ицхак и Иони вежливо кивнули мне, но я тут же вышел. Они уже все знали, понимали, что мне трудно говорить. Все утренние молитвы уже кончились, и мэиншул был пустым. Здесь было совсем тихо, это была тишина храма, и мне это было нужно. Целый год я пылесосил здесь раз в неделю ковровые проходы и протирал шваброй ряды между скамьями. И мэиншул был моим. Я подошел к подиуму, опустил руки на лакированный барьер. Я был один. Я почти всю жизнь был один, но никогда этого раньше не чувствовал. И здесь был суровый еврейский Бог, не обещавший никаких райских блаженств, а только требующий послушания. Барьер был пыльным. Без меня никто его не протирал, и я чувствовал под руками слой пыли. Я уткнулся лицом в свои руки и разрыдался. Это были настоящие рыдания, и я вытирал носовым платком слезы и сопли. Шло время. Когда я поднял голову, рядом стояли Ицхак, Иони, старый Дэвид, мой бывший сосед, Кенни и еще старый Раби с аккуратно подстриженной седой бородой. Это были мои евреи. Они молились, глядя в раскрытые молитвенники, молились молча, слегка кивая головами в знак согласия со священным текстом. Они были моими евреями, потому что принадлежали моей синагоге. Мистер Хоген и Бен, евреи Сити оперы, никогда не молились. Они были не моими евреями. Глория иногда расспрашивала меня о прихожанах моей синагоги, и я рассказывал. Она интересовалась моими евреями.

Глава 15. Господи, мы с Тобой в расчете

1962 год. 2 августа. Опять кафе педерастов. По телефону говорить нельзя. Номера телефонов ожучены. Педерасты – удобнейшее место для серьезных разговоров. На столах свечи в стеклянных колпаках. Уют. Коньяк, мясные отбивные, а для меня еще и шоколад. Только вместо Ника – Куинтон, человек Дж. Эдгара Хувера. Мы раньше встречались, но общались мало. Официально он выше нас рангом, хотя на том же уровне, что и Ник. Куинтон сидит за столом не напротив, как сидел Ник, а рядом со мной, как и положено педерастам в кафе педерастов.

– Уильям, что ты в тот день сказал Макаронному Бормотале?

– Чтобы он не приезжал в Беверли Хилтон, а Второй сам приедет к нему.

– Больше ничего?

– Ничего.

Примечание: Бормотало – безголосый певец, держащий микрофон у самых губ. Макаронный Бормотало – Фрэнк Синатра.

– А кто снял трубку? – продолжает допрашивать Куинтон.

– Блядь. – У меня с Куинтоном та же терминология, что и у всех нас, и других людей Хувера нашего уровня. Куинтон резюмирует:

– Это она по пьяни сняла первой трубку. И услышала твой голос. Какой дурак поручил тебе звонить? Это с твоим-то всем известным голосом!

– Больше некому было позвонить.

– Конечно, Блядь узнала твой голос. Она, хоть и была пьяной, но сразу отвалила. Она не хотела, чтобы Второй узнал, что она была у Бормоталы. Она, конечно, знала, что там же будет Джианкана, а это значит Макаронина. Теперь она знает, что это был совет на пиздец Кубинцу. Я только вчера узнал, что она знает.

– От Ника?

– Да нет, он желторотый. – Тут я понял, что Нику тоже пиздец.

Примечание: Макаронина – итальянская мафия. Кубинец – Фидель Кастро. Пиздец в этом контексте – ликвидация за ненадобностью.

Куинтон глотнул коньяку и продолжил: – Макаронина так вознесла Бормоталу, что он стал чуть ли не хозяином самой Макаронины. Вот и результат: Кубинец жив и здоров как огурчик. – Я тоже глотнул коньяку и добавил:

– И операцию в Бэй оф Пигс провалили. – Куинтон проговорил глубокомысленно:

– И чего это они все такие жопы? – Я согласился:

– Они жопы. Это точно.

Примечание: жопы в этом контексте – Итальянская мафия, СIA, Пентагон, Джек, Бобби, Конгресс, Белый дом. Конечно, Куинтон наивно полагает, что ФБР с Хувером не относятся к жопам. И он продолжает:

– Ты тоже жопа. Когда ты услышал голос Бляди, тебе надо было повесить трубку и перезвонить. На этот раз трубку бы снял сам Бормотало. Теперь Блядь знает, что и ты был там не посторонний. – Это был еще один намек на то, что у меня с ФБР общие интересы, и что я сам в этом виноват. Куинтон еще глотнул коньяку, помолчал, сказал: – Второй вылетает в Лос-Анжелес завтра. Полетишь с ним. Он знает. С вами полетит ваш человек Джерри. Ты его хорошо знаешь. Джерри ничего не знает и не должен знать. – Как и Ник, тем же жестом, он вынимает из кармана чек, протягивает мне. Чек на десять тысяч долларов. Конечно, все знают, что ФБР жадная организация, когда дело касается мелких сошек вроде меня. Но теперь это меня зедело.

– Я не ношу подтяжек. – Куинтон делает вид, что не понял.

– Подтяжек? – переспрашивает он.

– Это цена подтяжек, плюс далеко не самый дорогой костюм от Кардена. – С надменным видом Куинтон достает чековую книжку, выписывает еще один чек. Двадцать тысяч долларов. Понимая, что из людей Хувера большей суммы не вытянуть, кладу оба чека в карман. Это американские налогоплательщики платят мне деньги. Жадюги. Куинтон развернул передо мной лист бумаги с чертежом дома. Хорошо знакомый мне дом в Брентвуде, внутри которого я никогда не был и не знал расположения комнат. – Запоминай, – сказал Куинтон. Я смотрел на чертеж, запоминал. Все складывалось не так, как задумал Ник. Я уже не мог опередить Бобби, поскольку должен был лететь с ним в качестве гарда, как и Джерри, а Джерри – человек пятого разряда.

Когда мы прилетели в Сан-Франциско, Бобби сразу отослал Джерри в гостиницу, где для него был заказан номер. Пока Бобби долго говорил по телефону, я купил в киоске карту Лос-Анджелеса. Бобби увидел это и ничего не сказал: принял к сведению. В аэропорту мы сели на вертолет и через полтора часа были уже в Лос-Анжелесе. Прямо у посадочной площадки нас ожидал лимузин. Из него вышел шофер в официальной форме, и я по указанию Бобби занял его место. В лимузине оказался Пит Лофорд. После короткого распоряжения Бобби я направил машину к Санта Моника бич. Брентвуд. 12305. Пятая Хэлена драйв. Знакомый дом мексиканского стиля с черепичной крышей, окруженный густой зеленью. Я никогда не был внутри этого дома, но помнил по чертежу планировку. Пит и Бобби вошли в дом, я остался в лимузине. Хотелось курить. Я вышел из машины, закурил, подошел к воротам, отодвинул створку, вошел во двор. Сад. Деревья, высокие кусты. Овальный бассейн. Пит Лофорд сидел в садовом кресле у края бассейна. Он был некурящим, и я остановился поодаль, чтобы не раздражать его дымом сигареты. Бобби и Мэрилин были в доме. И я, и Пит знали, что теперь там идет серьезное выяснение отношений. Во-первых она по всей вероятности, как и все женщины, начала с упреков. Вероятно, он многое ей наобещал, и теперь она обвиняла его в обмане. Затем она могла упрекать его в том, что она забеременела от него в надежде, что он свяжет с ней свою жизнь, и две недели назад ей пришлось сделать аборт. И Бобби трудно было перед ней оправдаться. Ведь он же не знал, что аборт был от меня, а не от него. Затем она могла перейти к требованиям: развестись с многодетной женой и официально оформить отношения между министром юстиции и кинозвездой. А Бобби, вероятно, объяснял, что это вызовет мировой скандал и падение престижа американского правительства. А затем она могла перейти к угрозам. Ей было чем угрожать. Положение Бобби теперь было крайне тяжелым. Для него это было куда сложнее, чем ядерные боеголовки на Кубе и переговоры с русским премьером Хрущевым. Пит по-прежнему сидел в садовом кресле и мрачно смотрел на воду давно нечищеного бассейна. Вероятно, он думал о том же что и я, и это его крайне тревожило. А мне все это было по хуй, я стоял и курил. Из дома стали доноситься громкие крики. Как я и предполагал, выяснение отношений перешли в скандал. Пит вскочил с кресла, направился к задней двери дома. Я не спеша пошел за ним. Пит вошел в дом, я остался у двери террасы. Мэрилин и Бобби кричали одновременно. Мэрилин кричала: – Ты еще пожалеешь! Ты еще не знаешь, на что я способна! Вон! Вон из моего дома! Я не хочу тебя видеть! – Я через двор направился к машине, сел за руль. Мэрилин действительно была на многое способна. В ее руках были весьма любопытные сведения, не только политические, но и сугубо частные. Из дома вышли Бобби и Пит. Лицо Бобби было бледным, глаза неглядящими. Пит был просто мрачен. Мы поехали на Санта Монику к дому Пита. У Бобби, как всегда в напряженные моменты, схватило живот, и он, войдя в дом, почти бегом направился в уборную, а мы с Питом прошли на кухню и стали есть сэндвичи с кофе. Жена Пита Пэт Лофорд (в девичестве Кеннеди) не показывалась. Когда Бобби вернулся из уборной, он был в таком состоянии, что не мог ни пить, ни есть. Был заказан вертолет, и мы с Бобби долетели до городского аэропорта. Здесь я сопровождал Бобби до посадочного турникета. Официально я должен был сопровождать его до Сан-Франциско. Министр юстиции не мог лететь один без гарда. Но мне нужно было оставаться в Лос-Анжелесе. Теперь я был уже в распоряжении ФБР, а не министра юстиции. У турникета мы остановились. Я сказал:

– Я хочу не надолго остаться. – Бобби все понимал, но не до конца понимал, и делал вид, что ничего не понимает. Обычно обращавшийся ко мне только тоном приказа, он в нерешительности спросил:

– Как не надолго?

– Еще не знаю, – сказал я, чувствуя себя на высоте положения, и счел нужным пояснить: – Я нигде здесь не бывал кроме Моника Бич и Беверли Хилс. Хочу осмотреть центральную часть города. Вылечу утренним рейсом. А вы летите один. – Бобби смотрел на меня растерянно, я – спокойно.

Когда я выходил из аэропорта, начало смеркаться. Я взял такси и доехал до Сивик центра. Надо же осмотреть центр города, как я это сказал Бобби. Здесь я обошел вокруг здания театра, зашел в театральный магазин. Никогда я не был в таких магазинах. За стеклянной витриной пуанты, веера, один веер страусовый. За другой витриной пистолеты, кинжалы старых эпох, один пистолет времен революции. Мне захотелось его купить, хотя я и знал, что он игрушечный. На высоких стендах висели костюмы различных эпох. Красный камзол британского солдата дореволюционных времен, старинное дамское платье с искусственными камнями. Маски. Театральная романтика. Мне захотелось купить устрашающую индейскую маску. Но я купил обычную черную маску домино и черные перчатки, предварительно померив. Выйдя на Харбор, я взял такси и поехал на Сансэт. Я никогда здесь не был, хотя и знал, что это любимейшее место обывателей Лос-Анджелеса. Мои боссы тоже сюда не заезжали. По бульвару прогуливались толпы людей. Наступало время ночных развлечений. Я купил газету и зашел в ресторан, который показался мне малолюдным. Я был голоден, заказал обед и развернул газету. Спешить было некуда, и я растянул обед на целый час, просматривая газету. На первых столбцах запоздало сообщали о последствиях высадки в Бэй оф Пигс. И было заявление Джона Кеннеди о том, что эта операция провалилась потому, что он, Джек, доверился авторитетным экспертам, а вот если бы он действовал по своему усмотрению, все было бы иначе. Была статья о выступлении русского премьера Хрущева с его портретом. Я узнал его. На нецветном снимке он был без шляпы и лысым. Когда я видел его в Вашингтоне, он как еврей был всегда в шляпе несмотря на теплую погоду. Есть что-то общее у русских и евреев. Было сразу несколько статей о Голливуде и конечно, об увольнении Мэрилин Монро со студии и расторжении контракта. Тут же сообщалось о ее перспективах. Ее приглашали сниматься в Италию и во Францию. Тут же были интервью с ее режиссерами, которые жаловались на ее безалаберный характер. О личной ее жизни не было ни слова. Работа Бобби.

После полуночи я не спеша прошел по Сансет в обратном направлении и свернул на Сан Диего. Следуя к Санта Монике, я дошел до Брэнтвуда. На Хэлена драйв яркое освещение. Хотелось взять пистолет и стрелять по уличным фонарям. Я метко стреляю. Пистолета не было. Далеко не всех гардов вооружали пистолетами, да и то только в крайних случаях. Это только еще через год чудак Освальд основал моду на ликвидацию ненужных людей с помощью огнестрельного оружия. Вот тут и начали во всем мире пользоваться снайперами. Август 1962 года. Такой моды еще нет. И люди пользуются старомодными нелепыми приемами. Но даже если бы такая мода уже и была, в моем случае необходимо действовать по старинке. Пройдя два квартала по ночному Брентвуду и не встретив прохожих, я повернул назад. Дойдя до знакомого дома мексиканского стиля, я приоткрыл створку ворот и вошел в неосвещенный двор. В доме светилось только одно окно. Чертеж планировки я запомнил. Это было окно спальни Мэрилин. Окно миссис Мурэй, медсестры доктора Гринсона, исполняющей обязанности домработницы, было темным. Она спала. Был второй час ночи. Я не хотел подходить близко к окну Мэрилин. В темноте я мог наступить на сухую хрустящую ветку. Я надел черные перчатки и, ориентируясь по памяти в темноте, отнес от террасы легкое садовое кресло, поставил его подальше от окна, встал на него. Теперь мне была видна спальня Мэрилин. Мешала занавеска, но я видел, что Мэрилин в нижнем белье полулежит на кровати. По ее позе можно было понять, что она говорит по телефону. С кем она могла говорить ночью? Вероятно, с какой-нибудь подругой блядью. Бабы любят между собой долго говорить. Я отошел в сад, и в тени кустов закурил. В доме Мэрилин Монро не курили, и докурив сигарету, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы провентилировать себя от запаха дыма. Когда я снова встал на кресло, то увидел, что Мэрилин уже не говорит по телефону, а что-то листает. По моей инструкции я знал, что перед сном Мэрилин иногда читает предлагаемые ей сценарии в ожидании, когда начнут действовать снотворные таблетки. Без таблеток она не могла спать, так же как Джек без таблеток не мог ебаться. Время настало. Я отнес садовое кресло обратно к террасе, направился к воротам. В это время по улице проходили трое прохожих. Два мужика и какая-то блядь. Я притаился в тени. Когда прохожие скрылись, я вышел на улицу, подошел к парадному входу. Он был не освещен, но я давно знал, что над входом была высечена под старину надпись: «Cursum Perficio». Вот под каким лозунгом жила здесь женщина, две недели назад сделавшая от меня аборт. Ключ у меня был. Мелькнула мысль: а что если ключ не подойдет? Но замок открылся беззвучно. Я вошел в темную переднюю, беззвучно закрыл за собой дверь. Неожиданно вдруг проснулась театральная романтика, и я надел черную маску домино, хотя по инструкции этого не требовалось. Ботинки мои были на микропорных подошвах, так что шагов не было слышно. В доме была абсолютная темнота, но я знал по плану расположение помещений. Из-под дверей спальни Мэрилин просачивался свет. Двигаясь бесшумно, я вошел в спальню, освещенную прикроватным торшером. Мэрилин полулежала на кровати, держа в руке телефонную трубку. Другой рукой она собиралась набрать номер. Увидев меня в маске, она спросила:

– Кто это? – Я защелкнул замок на двери, и подходя к Мэрилин, неожиданно для себя тихо сказал:

– Ты зачем убила моего ребенка? – Конечно, она сразу узнала всеми узнаваемый голос и смотрела на меня расширенными глазами. В этот момент она походила на ту Мэрилин, которую снимали фотографы и кинооператоры, ловя ее распахнутый наивный взгляд. Я резко вырвал из-под нее подушку и с силой приложил к ее лицу. Ее тело дернулось, выгнулось, но я навалился на нее всей своей тяжестью, продолжая прижимать подушкой ее лицо. Вспомнилась та юбилейная ночь, когда я ебал ее вместо Джека. Высвободив одну руку, она ударила телефонной трубкой меня по голове довольно больно. Я тотчас подмял под себя ее руку с телефонной трубкой. Несколько секунд ее тело отчаянно дергалось подо мной, а потом в какой-то миг сразу обмякло и безжизненно застыло. Выждав некоторое время, я поднялся на ноги, отнял с ее лица подушку. Лицо ее приобрело синеватый оттенок, глаза закрыты. Она была мертва. Я уже знал, что признаки смерти от удушья почти совпадают с признаками смерти от сверхдозы снотворного. Значит, все в порядке. Я уложил ее голову на подушку, слегка распрямил руку с телефонной трубкой. Выйти на улицу? А если в это время будет проходить мимо какой-нибудь дурак с какой-нибудь блядью? Я потушил свет и попробовал открыть окно, выходящее в сад. Оно не открывалось. Я снова включил свет. Раму окна заело. Вероятно, окно давно не открывали. На кровати лежал большой плюшевый тигренок, а может, леопард. Некоторые женщины любят такие игрушки. Орудуя плюшевым тигренком как тараном, я выдавил оконное стекло, вылез во двор. Отбросив в сторону тигренка, а может леопарда, я подошел к воротам, держась в тени. На улице никого не было.

На Уэстерн авеню я взял такси и доехал до Уотса. Была глубокая ночь. Улицы были пусты. При свете ночной подсветки я осмотрел знаменитые три башни, которых раньше не видел. Держась правой стороны Империал хайвэя, я пешком направился к аэропорту. Вылетел я первым утренним рейсом. Всю ночь я ходил пешком и теперь отдыхал в удобном кресле самолета. В полудреме я перебирал в памяти прошедший день. Последние слова, которые услышала Мэрилин, были: – Ты зачем убила моего ребенка? – Когда говоришь нелепицу, неожиданно пришедшую в голову, иногда получается забавно, как юмор. Хотя я сказал правду, потому что аборт она сделала от меня, все равно получилось забавно: – Ты зачем убила моего ребенка? – За окном самолета был рассвет, а у меня начиналась ночь: я засыпал. Сегодня воскресенье, и вся Америка может подольше поспать. Бобби, наверное, спит. Джек тоже. Свой долг я честно выполнил. Спите спокойно, Соединенные Штаты.

В заказанном для меня номере гостиницы Сан Францис я побрился, принял душ, надел новое белье, которое купил в аэропорту. Девятый час утра. Мне позвонил Джерри из своего номера и, убедившись, что я на месте, зашел ко мне. Он объявил, что с утра семейство Бобби собирается в Акуатик парк, любимое место детей в Сан Франциско. Из своих девятерых детей Бобби и его жена Этель захватили сюда только четверых. Сейчас они все завтракают в своем многокомнатном номере. Бобби распорядился, что кроме горничной в Акуатик сопровождать их должен я. Почему я? Официальным гардом Бобби был Джерри. Дети его хорошо знали. Но Бобби так распорядился. Я спустился в вестибюль. Со мной была спортивная сумка. В сумке полотенце и плавки. Ко мне подошел шофер лимузина, которого я раньше видел, но не знал его имени, и сказал, что машина подана. Вскоре от лифта подошла жена Бобби Этель. С ней был их сын Дэвид. Ее всегда сопровождал кто-нибудь из их многочисленных детей. Этель подошла ко мне и сказала, что перед прогулкой в Акуатик они всей семьей идут в церковь на утреннюю воскресную молитву. Оказывается, в семье Бобби была такая традиция. В церковь гарды их не сопровождают. В семье Джека не было таких строгих религиозных порядков. – Дэвид спросил:

– Мама, а после Акуатики мы поедем на яхте по заливу?

Вскоре в вестибюль спустился Бобби еще с тремя своими детьми и подтвердил, что они идут в церковь, после чего я должен сопровождать их в Акуатик парк. Все это он проговорил официальным тоном, исключающем какие-либо вопросы с моей стороны. Когда я в своем номере включил радио, сообщали прогноз погоды. Вошел Джерри, спросил:

– Ты слышал радио? – Я сказал:

– Да. Обещали к вечеру дождь. Наверное, поездку в Акуатик они отменят. – Джерри воскликнул:

– Так ты не слышал сообщения?

– Какого?

– Сообщили о смерти Мэрилин Монро.

– Вот это да! – сказал я с удивленной интонацией. – Джерри, ты не перепутал? Отчего она умерла?

– Сверхдоза снотворного. – В этот момент по радио повторили сообщение. Мы с Джерри спустились в вестибюль, стали обсуждать, сразу ли сообщить об этом Кеннеди, или подождать, когда они поднимутся в свои номера. Мы решили их дождаться в вестибюле. Когда они вошли, я подошел к ним, спросил:

– Вы уже знаете печальную новость? Передали по радио. – Этель сказала:

– Да, мы об этом узнали при выходе из церкви, – и перекрестилась. Бобби, следующий за ней с детьми, тоже перекрестился. Их четверо детей повторили жест. Поездка в Акуатик парк к сожалению детей отменялась.

Бобби распорядился, чтобы в Лос Анжелес его сопровождал не Джерри, а я. Опять я. Когда мы прилетели на вертолете в Лос Анжелес, здесь уже шла активная работа людей Хувера, в подчинении которых были многочисленные полицейские, главной заботой которых было отгонять любопытных обывателей и пронырливых репортеров с фотокамерами и микрофонами. Вскоре из Вашингтона прилетел Джек, и я поступил в его распоряжение. Было много поездок, коротких но очень деловых, – главное полицейское управление, главный офис Фокса, мэрия, дом самой Мэрилин, Лос Анжелесское отделение ФБР, больница Санта-Моника. Джек отказался войти в прозекторскую. Вошли туда Пит и я. В отдельной секции лежал под белой простыней труп кинозвезды, уже подвергнувшийся резекции патологоанатомами. Когда санитар отвел с ее лица простыню, Пит побледнел. Она была уже не та, которую я видел мертвой в эту ночь, хотя сходство оставалось. В памяти всплыла последняя фраза: – Ты зачем убила моего ребенка? – Ночевали мы не в Беверли Хилтон отеле, а в притихшем доме Пита. Репортерские машины всюду следовали за нами, но полиция нас ограждала, и никаких сведений репортеры не получили, кроме тех, которые им предоставляли агенты Хувера. Я был спокоен, потому что был защищен главными силами, управляющими страной в том числе мафией Джианканы. Безусловно, эти же силы планировали мне пиздец. Только хуй у них это получится. Когда мы вернулись в Вашингтон, репортерская шумиха продолжалась и здесь. Несколько раз меня подлавливали репортеры, но я знал, как от них отмахнуться. Через две недели я попросил у Джека короткий отпуск съездить к тетке в Филадельфию. Я сказал, что поеду на поезде. На машине было ехать опасно. Теперь многое для меня было опасно. Меня подстерегал пиздец. Мне выдали двойные отпускные и даже заказали льготный билет на поезд до Филадельфии. На вокзале я прокомпостировал в кассе заказанный билет и, зайдя в уборную, порвал его и спустил в унитаз. Со мной был небольшой чемодан, в котором под бельем лежал кожаный мешок с драгоценностями и двести тысяч долларов. Документы на банковский сейф я уже давно переоформил с тем, чтобы потом легко было их оформить на новое имя. Прямо от вокзала я взял такси и поехал в аэропорт. Я уже знал расписание и билет до Буэнос-Айреса взял перед самым вылетом самолета.

Только несколько лет спустя я узнал о том, что Ник вскоре после моего отъезда погиб в автокатастрофе, а Куинтона прикончил ночной грабитель. А еще через много лет я узнал, что патологоанатом, которого я запомнил, вскоре после резекции тела Мэрилин умер от сердечного приступа. Телефонные разговоры Мэрилин, списанные с жучков, исчезли, а телефонист, который их списывал, погиб при странных обстоятельствах. И еще многим прямым свидетелям пришел пиздец, как я это и предполагал. А я исчез. Уильяма нет. Я Антони Леклер. После 1985 года стали регулярно выходить книги и статьи о жизни Мэрилин Монро, в частности о ее интимных отношениях с мужчинами, в особенности с братьями Кеннеди. Авторы этих книг уже были готовы вычислить, сколько палок ей ставили Джек и Бобби. Хувера нет в живых, а ФБР уже давно махнуло рукой на деятельность Кеннеди. И все издательства вздохнули с облегчением. Всплыло много подробностей о ночи смерти Мэрилин. Было даже упоминание об игрушечном тигренке, или леопарде, найденном полицейским во дворе дома Мэрилин в день ее смерти. Я тогда выдавил тигренком оконное стекло и отбросил не глядя в сторону. И теперь авторы книг и статей строили предположения о том, как этот тигренок, или леопард, которого ласкала Мэрилин, оказался во дворе. Некоторые сведения в этих книгах были вообще хуйней. Мафиозо Спириглио утверждал, что Мэрилин была убита агентом мафии по приказу Сэма Джианканы. Ту же хуйню утверждала и его дочь, принцесса мафии. А ведь я к мафии не имел никакого отношения. По некоторым публикуемым сведениям получалось, что Мэрилин мог убить Пит Лофорд. А из некоторых сведений вытекало, что убил ее сам Бобби, причем той же подушкой. Так что теперь никто не мог понять, кто убил Мэрилин Монро.

А может быть, она сама умерла. От смеха. Когда я сказал ей: – Ты зачем убила моего ребенка?

Из газет я знал, что 7 августа 1963 года Жаклин Кеннеди родила мальчика Патрика, который умер через два дня. Родился он с дыхательными проблемами и не мог выжить. Это естественно. Чтобы поддерживать потенцию, Джек постоянно глушил свою простату убийственными таблетками, что не могло не сказаться на его генах. Теперь о причине смерти Патрика не знал никто. Кроме меня.

1972 год. В Сити Опера меня освободили от уборки. Теперь я был только водопроводчиком, ответственным не только за внутреннюю сеть, но и за внешние подводы водопровода и канализации, так что приходилось иногда конфликтовать с работниками городской сети. Исполнился год после смерти Глории и Натали. Прилетел из Вашингтона Гарольд Стимпсон. Оба мы были в черных смокингах и черных плащах, когда поехали на кладбище возложить цветы. А вечером в моей квартире у Линкольн центра мы пили коньяк и почти всю ночь говорили. Гол окончил тот же Хантер колледж, что и Глория, и работал в вычислительном центре Пентагона. Он по-прежнему называл меня Уильям. Так у нас повелось.

– Уильям, каким образом Глория примирилась с твоим новым именем?

– Она поняла, что после пластической операции я не могу стать прежним.

– Она не расспрашивала тебя, почему ты сделал операцию и поменял имя?

– Она поняла, что я не хочу этого говорить даже ей.

– В таком случае я тоже не буду тебя расспрашивать.

– Гол, а зачем ты купил мой портрет? Ты собирался меня шантажировать?

– Возможно, да. Теперь это не имеет значения. Хочешь, я подарю его тебе?

– Хочу.

– Я привезу его тебе. Или ты приедешь в Вашингтон и заберешь его. Ты не собираешься в Вашингтон?

– Не собираюсь. У меня такой ностальгии нет. – Мы еще говорили о многом. Перебирали подробности катастрофы, хотя это было нам обоим тяжело, но это было нам нужно. Новенький «форд» хотел обогнать тяжелый мусорный трак, а в этот момент навстречу ехал маленький «фольксваген». «Форд» врезал себя в бампер трака, а «фольксваген», столкнувшись с «фордом» перевернулся. Водитель трака погиб весьма глупо, стукнувшись виском о раму двери. Сбоку на его ветровом стекле была приклеена цветная фотография смеющейся Мэрилин Монро. С этого дня полиция Нью-Йорка издала указ, запрещающий водителям траков приклеивать в кабинах изображения сексуальных женщин, поскольку они отвлекают внимание водителей. Что ж, возможно, что если бы у водителя мусорного трака не было перед глазами Мэрилин, он вовремя бы среагировал. Но на ветровом стекле у него была Мэрилин. Ты зачем убила моего ребенка?

Content

Я убил Мэрилин Монро
роман-признание
Дмитрий Владимирович Романовский

Глава 1. Моя профессия

Глава 2. Евреи, их заботы, радости и печали

Глава 3. Встреча с прошлым

Глава 4. Наоми

Глава 5. «Фольксваген» и «Линкольн»

Глава 6. Все уже привычно

Глава 7. Мэрилин Монро

Глава 8. Помимо другой есть еще и третья жизнь

Глава 9. Люди очень любят деньги

Глава 10. А что, если я – писатель?

Глава 11. Нет, я не писатель

Глава 12. Конец моей синагоги

Глава 13. Я в опере

Глава 14. И еще одна моя жизнь

Глава 15. Господи, мы с Тобой в расчете