Кэтлин Уинзор

Любовники

На ревущей горе, у Лимонадного озера

Уже несколько раз Джасинта, срывая голос, умоляла возницу ехать медленнее, но, судя по всему, тот не слышал ее, поскольку с той минуты, как они покинули железнодорожную станцию, карета неслась все стремительнее. Совсем потерялся счет времени, Джасинте казалось, что эта поездка началась много-много лет назад.

Карету беспрерывно подбрасывало на ухабах и рытвинах, и Джасинте, одной рукой вцепившейся в перильца, а другой — в шляпку, было не до наслаждения видом местности, по которой они ехали. А этот пейзаж мог бы ей понравиться. Ибо окружал их самый восхитительный ландшафт, — из тех, что ей когда-либо в жизни пришлось увидеть.

Какое-то время они ехали вдоль широкой, медленно несущей свои воды реки, извивающейся по бескрайним желтовато-зеленым лугам, среди покатых холмов, заросших сосновым лесом, позади которых возвышались величественные горы. Затем они ворвались в сосновый лес со сказочным половодьем изумрудных трав и нежно-голубых цветов, где их окружили тишина и прохлада, словно они неожиданно очутились на дне моря… потом внезапно выехали на пустынное плато и оказались среди серых и белых скал, мелких желтеньких цветов и древних, изуродованных временем сосен. Взору Джасинты предстала широкая терраса, огромными ступенями спускающаяся вниз и омываемая пенистыми волнами, казавшимися то желтыми, то оранжевыми и ржаво-красными. Когда Джасинта вытянула шею, чтобы оглядеть эту пустынную и довольно дикую местность, то обнаружила, что они уже проносились по полям, вдыхая сочный аромат белого и розового клевера. Рядом виднелось подернутое туманной дымкой озерцо, издали казавшееся опаловым.

— Боже! — восхищенно прошептала Джасинта, наслаждаясь этим сказочным зрелищем. Но тут карета внезапно подпрыгнула на ухабе, и Джасинта опять ударилась головой о потолок.

Перед ней простиралось множество малых и больших прудов и озер, над которыми вился туман. Они проехали мимо дерева, в гибких ветвях которого прятался черный медведь, и Джасинта невольно воскликнула от испуга, когда, из любопытства наклонившись вперед, взглянула прямо в маленькие мерцающие глазки животного. Вдруг рядом с ней возник искривленный жесткий белый конус, появившийся словно из чрева самой земли, и что-то злобно забулькало, раздались какое-то дьявольское бормотание, шипение и свист, и в воздух вырвалась мощная струя воды, наверное, футов на тридцать вверх. Джасинта обернулась в надежде увидеть это явление вновь, но возница по-прежнему неистово гнал карету вперед. Джасинта уже слышала о местных возницах и знала, что поездка с одним из них может стоить жизни.

— Мне не надо было ехать сюда, — сказала она себе, наверное, в десятый раз. — Один Бог знает, чем это обернется.

Карета замедлила ход и, резко дернувшись, остановилась. Это произошло настолько внезапно, что Джасинте, чтобы не вывалиться наружу, пришлось уцепиться за сиденье впереди нее. И тут она услышала голос возницы.

— Эй! — проревел он. — Вылезайте!

Джасинта, поправляя шляпку, подалась чуть вперед и вопросительно глянула на него.

— Я не уверена, что мне хотелось бы выйти именно здесь, — нерешительно проговорила она спустя несколько секунд. — Где мы?

— На Ревущей горе, у Лимонадного озера, — кивнув, ответствовал возница.

Джасинта немного передвинулась на сиденье и посмотрела в сторону его кивка: Лимонадное озеро — слишком ничтожное количество воды, чтобы называться озером, — лежало прямо перед ней. Оно имело необычный желтовато-зеленый оттенок; к нему под самыми неожиданными углами кренилось множество сухих полудеревьев-полупней, и весь берег был утыкан кривыми, покореженными, больными соснами.

За озером возвышалась Ревущая гора, и, когда Джасинта взглянула на нее, лицо ее помрачнело, не выражая больше восторженного ожидания. Вид горы не сулил ничего хорошего: он явно говорил об одном — это гнездилище злого рока и дурных предзнаменований. Все вокруг предвещало беду.

— Мне не надо было ехать сюда, — вновь прошептала Джасинта, положив руку на горло, а затем коснувшись губ кончиками пальцев, как ребенок, ободряющий самого себя.

Гора выглядела белесой, в разных местах курилась и дымилась. Она была скалистой, лишенной какой-либо растительности, лишь кое-где у самой вершины виднелись редкие одинокие сосенки. Всюду торчали узловатые, скрюченные корни, напоминающие подагрические пальцы гиганта, в приступе безумной ярости вырвавшего деревья из каменистой почвы.

Джасинта покачала головой и уселась поудобнее.

— Отвезите меня куда-нибудь в другое место, — сказала она.

— Вылезайте! — крикнул возница. — Вас ждут!

— Меня ждут? — склонив голову набок, переспросила Джасинта. — Как это возможно? Все происходящее достойно удивления! Ну, что ж… — По-видимому, ей действительно надо выйти. Она не привыкла, чтобы ей кто-то приказывал, тем более какой-то извозчик, но поняла, что он станет настаивать и в конце концов придется ему повиноваться. Когда Джасинта собралась выйти из кареты, он не предложил ей руку, чтобы помочь, и она выбралась самостоятельно с присущей ей неповторимой грацией и изяществом, особенно если учесть, что на ней было множество нижних юбок и длинное платье. Она остановилась рядом с каретой и раскрыла зонтик от солнца. Возница смотрел на нее, ухмыляясь, и лицо его с косым плотоядным взглядом вызывало отвращение.

Джасинта мужественно терпела эту наглость, размышляя, что же произошло и почему ей приходится подвергаться таким оскорблениям. Затем надменно вскинула подбородок.

— Я очень сожалею, но мне нечего дать вам, — проговорила она.

Он по-прежнему ухмылялся, и ей страстно захотелось огреть его зонтиком по голове.

— Неважно, — произнес он в ответ. — В жизни есть кое-какие вещи, которые достаются бесплатно. — Сказав это, возница гомерически расхохотался.

Джасинта сделала вид, что не обратила на его выходку никакого внимания.

— Мой багаж, — сказала она. — Вы забыли о нем.

— Не волнуйтесь, все на месте. Вообще-то вам следовало бы перестать о чем-либо волноваться. — Взмахнув кнутом, он стеганул лошадь, и ярко-красная карета с желтыми колесами понеслась прочь. Джасинта смотрела ей вслед, пока та не исчезла, кстати, почти мгновенно, затем обратила свой взор на гору.

— О! — прошептала она, и мурашки пробежали по всему ее телу. Она вздрогнула, скорбно покачав головой. — Мерзко… мерзко… — шептали ее губы.

Джасинта была, безусловно, красива, довольно высокого роста, с изящной и к тому же чувственной фигурой. Платье — из модных новинок, хотя оно и не предназначалось для поездок по такого рода местности. Неожиданная спешка, с которой она пустилась в эту поездку, дала о себе знать кое-какими неудобствами. Турнюры вышли из моды совсем недавно, и платье Джасинты было сшито по последней моде, туго обтягивало грудь, талию и бедра, а юбку, собранную сзади внизу, украшали ленты, петельки и бахрома. В качестве ткани использована плотная тафта цвета электрик с темно-фиолетовыми оборками вокруг юбки, с такого же цвета бахромой. Платье обильно расшито бисером. Когда Джасинта, все еще нахмурившись, медленно продвигалась к горе, плиссированные оборки юбки игриво подпрыгивали от ударов остроносых туфелек.

К шляпке, подвязанной внизу подбородка фиолетовой атласной лентой, был приколот муляж крохотной птички. Лицо Джасинты было породистым, нежным, с очень белой кожей; почти черные волосы причесаны по последней моде: изящно убранные наверх, они открывали шею, однако оставляли при этом несколько кокетливых завитков, которые, извиваясь, спускались вниз, равно как и масса буйных кудряшек, падающих на лоб. Она выглядела истинной леди, без всякой косметики на лице, если не считать нескольких следов от щеточки с пудрой. Выражение больших темно-коричневых глаз казалось мягким и призывным, и, если пристально вглядеться в них, могло показаться, что они и ищут любви, и отдают ее; из-за этого-то взгляда мужчины и обожали Джасинту. В выражении лица молодой женщины всегда читалось ожидание с легким налетом кокетства. Каждое ее движение, каждый жест были плавными, изящными, как бы неуловимыми. Словно сама природа одарила ее тонким искусством притягивать к себе мужское внимание и вызывать чувство восхищения.

— Как странно, что я оказалась в таком месте именно в эти минуты моей жизни, — тихо проговорила она.

Джасинте было двадцать пять лет.

Она всегда отличалась любопытством, пытливостью, как маленький ребенок, которого неудержимо влечет ко всему неведомому, и до сих пор сохранила способность искренне и наивно удивляться. Она с готовностью шла навстречу трудным жизненным обстоятельствам и никогда, никогда не была трусихой. Наверное, эта черта характера больше всего восхищала ее в себе самой.

Джасинта осторожно двинулась вперед по неровной болотистой белой земле, дошла до края Лимонадного озера, затем сделала несколько шагов в гору. Весь этот день она замечала вокруг крупных черных птиц с неприятными пронзительными голосами, которые парили или пролетали, хлопая крыльями, над каретой, а когда она спросила у возницы, что это за птицы, тот ответил, что это вороны, которых очень много в здешних местах. К своему удивлению, Джасинта почувствовала, что ей становится все труднее дышать. Она решила, что это из-за высоты, которая достигала здесь почти восьми тысяч футов. По-прежнему испытывая крайнюю подавленность, вызванную мрачным видом Ревущей горы, Джасинта повернулась к ней спиной, лицом к Лимонадному озеру, устремив свой взгляд за него, вдаль, где за луговиной возвышалась величественная гора, покрытая сосновым лесом.

Наконец, когда ей удалось восстановить дыхание, она медленно осмотрелась вокруг и, чуть приподняв юбки, посмотрела вперед и вверх.

Прямо над собой, на расстоянии не более трех футов, Джасинта увидела почти обнаженного мужчину. Вскрикнув от удивления и неожиданности и пошатнувшись, она отпрянула назад и ринулась вниз по кромке горы; ее сердце стучало с неимоверной силой, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Высокие каблучки увязали в топкой и бугристой земле. Ей удалось пробежать всего несколько ярдов, когда она споткнулась и начала падать; зонтик выпал из рук, которые она раскинула, словно пытаясь поймать саму себя.

В это мгновение он оказался совсем рядом, и Джасинта упала прямо в его объятия, ему на грудь, несколько секунд оставаясь без движения и боясь поднять глаза. Она совершенно не видела его, но с ужасом ощущала, что находится в руках обнаженного гиганта.

До конца осознав это, она стала неистово вырываться из его рук. Бросив на него мимолетный взгляд, решила, что это — индеец, и уже не сомневалась, что он собирается ее оскальпировать.

— Отпустите меня! — закричала она не своим голосом, и, к ее удивлению, мужчина повиновался.

— Разумеется, — вежливо отозвался он.

Совершенно сбитая с толку его чистой английской речью, Джасинта отступила назад и посмотрела на мужчину. Нет, это не индеец. Скорее всего, не индеец, может, полукровка. Ей было очень трудно разобраться в подобных вещах, поскольку индейца она не видела ни разу в жизни. Незнакомец был очень высок, рост — примерно шесть футов четыре дюйма, а когда он стоял над ней на склоне горы, то вообще казался гигантом. Его обнаженное тело (ибо на нем не было ничего, кроме набедренной повязки) сверкало на солнце, напоминая собой отполированное красное дерево. Широченная грудь и мускулистые плечи производили весьма сильное впечатление. Туловище очень симметрично сужалось в направлении плоского живота и широко расставленных ног. В его позе было что-то внушающее благоговейный страх и в то же время некая царственность, лишенная всякой застенчивости… когда он позволял ей рассматривать себя. Джасинта не осознавала, что буквально впилась в него глазами, ошеломленная могучим и величественным зрелищем.

Затем, поняв, как смотрит на него, она ужаснулась тому, что он может подумать о ней. Она никогда раньше не разглядывала мужчину так пристально. Конечно, ни разу в жизни Джасинта не видела человека с такой впечатляющей внешностью. Однако это не оправдание и не повод, чтобы так беззастенчиво пялить глаза на незнакомца. Она сочла свое поведение бесстыдным, у нее запершило в горле и кровь прилила к щекам.

— Это все потому, что вы так одеты… — тихо проговорила Джасинта, словно оправдываясь.

Тут он резко откинул голову назад и разразился совершенно искренним смехом. Джасинта снова вспыхнула, но на этот раз от негодования: его смех оскорбил ее до глубины души, к тому же она почувствовала, что повела себя слишком глупо и соответственно выглядит его глазах. Потом припомнились оскорбления и обиды, которые пришлось претерпеть от возницы-грубияна, и, наконец, она ощутила страшную усталость от долгого и утомительного путешествия. Ей даже захотелось заплакать, чтобы хоть как-то успокоиться. И все же незнакомец настолько поразил ее, что даже теперь, когда он смеялся, она продолжала наблюдать за ним своими темными сверкающими изумленными глазами. Он будто околдовал ее.

И это не было обычное восхищение красивым телом, хотя оно и поразило ее; он покорял своей особенной, дерзкой и мужественной красотой и казался человеком свободным до полной непредсказуемости в поступках. У него были черные глаза, черные волосы и безукоризненно ровные и пугающе белые зубы. На голове возвышался индейский головной убор из белых и красных перьев, торчащих во все стороны, а по спине ниспадающих до самой земли. Да, воистину он производил весьма экстравагантное впечатление. Все в нем: поза, внешность, дерзость поведения — было воплощением истинной и необузданной мужественности.

«Он красив, — подумала она. — Боже мой, до чего он красив! Откуда он и что здесь делает?.. А что, в конце концов, делаю здесь я?» — тут же мелькнуло у нее в голове.

— Вы ехали сюда мимо Водопада Духов? — осведомился он, и на губах его снова появилась дерзкая улыбка.

— Не знаю. Меня привез довольно противный тип в карете. Нас так сильно трясло, что я боялась сломать себе шею.

— Вас, должно быть, привез Грант, — рассмеялся он. — Он всегда носится как черт. — Незнакомец пожал плечами. — Впрочем, почему бы ему так не ездить? — Сейчас мужчина улыбался Джасинте, и она улыбнулась ему в ответ, хотя понятия не имела, что в их разговоре могло вызвать даже подобие веселья. Просто она ответила улыбкой на улыбку, чтобы сделать ему приятное.

К своему удивлению, Джасинта почувствовала, что больше не боится и даже не испытывает усталости. Напротив, ей здесь почему-то стало нравиться. Наверняка она переживала самое волнующее приключение в своей биографии, а этот почти обнаженный мужчина, кто бы он ни был, только усиливал ее интерес к происходящему. Когда она стояла и смотрела на него, ей казалось, что ее нервы напряглись, как струны, и тихонько трепещут. Это опьяняло ее.

«Любая женщина ожидала бы одного — момента, когда такой мужчина ее изнасилует.

Джасинта!»

Она ужаснулась своим мыслям. Откуда в ней такое? Однако что-то зловещее было в этом человеке, его мощный магнетизм внушал ей подобные мысли буквально через две минуты после их встречи.

Вокруг него и над ним шипел, плыл и струился пар. В воздухе стоял сильный запах серы, который то и дело бил Джасинте в лицо, отчего ее ноздри протестующе раздувались. Небо было неестественно синим, полным больших белых облаков.

— Странно, — проговорила она после того, как они несколько минут молча разглядывали друг друга. При этом Джасинта ощущала слабое головокружение. — Мне известно, что мы никогда не встречались прежде, и все же мне кажется, что я знакома с вами.

— Конечно, — прозаично отозвался он. — Вы знакомы со мной всю свою жизнь.

— Знакома с вами?!

— Разумеется. Каждый человек составляет свое собственное представление о дьяволе.

— О! — только и вздохнула она.

Головокружение сменилось неким подобием тошноты. Она почувствовала рези в желудке. Наконец-то Джасинта поняла, куда ее занесло после того, как она сошла с поезда этим утром и неприятно ухмыляющийся возница предложил сесть в его карету. Но так хотелось не терять надежды, что все происходящее окажется просто кошмаром и очень скоро она проснется у себя дома, в собственной постели.

— Значит, я умерла. Моя жизнь завершилась. И я никогда больше… — Она в ужасе глубоко вздохнула. Я никогда больше не увижу моих детей! Мальчик и девочка (мальчик четырех лет, а девочка — двух) были самыми милыми, самыми любимыми ею существами. Она боготворила их больше всего на свете… может, кроме Дугласа.

И Дугласа она тоже никогда больше не увидит.

Джасинта поднесла изящную руку, затянутую в перчатку, ко рту и растерянно посмотрела на мужчину. Но теперь она не видела его и даже не понимала, что он по-прежнему стоит, наблюдая за ней. Джасинта закрыла глаза, молча качая головой; тяжелое чувство медленно овладевало всем ее телом, лишая последней надежды и оставляя лишь глубочайшее отчаяние, которое с каждым мигом росло все сильнее и сильнее, переполняя собой все ее существо, переливаясь через край, с силой швыряя ее в бездонное, безграничное море горечи, страданий и тоски.

Все кончено… все… вся ее жизнь, которую она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Теперь ей казалось, будто…

По-прежнему не открывая глаз, Джасинта погрузилась в воспоминания: ночь, она сидит в детской с детьми, с которыми проводит намного больше времени, чем большинство женщин ее круга. Самые счастливые часы те, когда наступает время укладывать детей спать. Иногда она думала, что эти часы стали для нее самыми драгоценными потому, что они были ближе всего к тем, когда дети просыпались утром. Тогда к ним совсем ненадолго присоединялся муж. Джасинта не возражала, поскольку считала, что мужчин, вероятно, больше интересует само существование детей, чем длительное общение с ними. Честно говоря, ей даже нравилось, что его интерес к детям поверхностен и проявляется чисто по-мужски. Будь все иначе, наверняка ее раздражало бы его посягательство на ее исключительное право владения детской. Это были ее радость и ее привилегия — прижимать детишек к себе, целовать и баюкать, наблюдать за их играми и участвовать в них. Плоть от моей плоти — она со всей страстью воспринимала эти волшебные для нее слова.

И все-таки временами, сидя в пеньюаре на полу в детской, нежно прижимая своих крошек к себе, читая им какую-нибудь сказку, она ощущала некое странное предчувствие, которое будет со временем нарастать: словно в комнату входит некто и манит ее к себе; и это — конец. И она крепче прижмет к груди детей, мысленно прикажет себе не капризничать и не быть суеверной, убеждая себя, что это предчувствие — не что иное, как обычная чепуха и всего лишь нежелание признать, что в один прекрасный день дети, став взрослыми, покинут ее.

В детской она была только матерью.

С Дугласом же становилась совершенно иной. Ее чувства к нему тоже были пронизаны нежностью и преданностью, но совершенно иного характера, нежели по отношению к детям.

Она удивилась, обнаружив в себе жадный огонь чувственности. По-видимому, он скрывался где-то глубоко внутри, скрывался всю ее жизнь, включая зачатие и рождение двоих детей. И вот в один прекрасный день он заявил о себе. И когда это случилось, ее жизнь совершенно изменилась, словно все предыдущие годы она смотрела на окружающее сквозь какую-то пелену, неясную и расплывчатую, и вдруг увидела все новым взглядом, изменившим и формы, и цвета действительности.

— Ты никогда не поймешь, что сделал для меня, — сказала она Дугласу.

Она жила минутами их уединения, думая о них, снова и снова воспроизводя в своем воображении. Ее воспоминания были на редкость яркими и живыми. Казалось, никогда не наступит пресыщение; она всегда неохотно оставляла Дугласа, возвращаясь к своей обыденной жизни. Он завладел ею настолько сильно, что у нее не было ни секунды абсолютной свободы от него, да ей и не хотелось этого. Она стремилась удержать в памяти его образ, испытывая чувство сродни тайному ужасу, словно никогда не была убеждена в своем полном счастье. Если их взгляды встречались в гостиной, переполненной учтивыми светскими людьми, Джасинта ощущала неизбежное приближение конца света, настолько могучей и всепоглощающей стала ее безрассудная страсть.

А теперь… теперь все это кончилось.

Стоя на Ревущей горе, она не плакала. Она лишь опустила голову и закрыла глаза. Очевидно, у нее не оказалось слез, которые надо найти, чтобы оплакать собственную смерть. Слезы принадлежали надежде; они могли пролиться от боли или отчаяния, от выпущенных на волю страстей и напряжения, ослабив накал эмоций. Но сейчас ничего подобного не случилось.

Дьявол стоял, молча наблюдая за ней, когда она подняла голову и взглянула на него еще раз. Тогда он посмотрел на нее более серьезно и более сочувственно.

— Все, кто прибывает сюда впервые, чувствуют то же самое, что и вы, — успокаивающе сказал он. — Когда осознаешь, что жизнь окончилась, — это ужасный миг. Но, конечно же, то, что было приятным, станет еще приятнее. А что было милым, станет еще милее.

Джасинта медленно покачала головой.

— Больше всего мне будет не хватать моих детей.

— Возможно, я смогу вас немного утешить. Вы, наверное, слышали, что надо привыкать примерно две недели. Так что никакого ада не будет. Ну… две недели или чуть меньше вы будете настолько заняты всем окружающим вас, что редко станете вспоминать о вашей прежней жизни. Все люди, которых вы знали, покажутся вам просто нереальными, словно они существуют в одном вашем воображении.

Джасинта слушала, однако на лице ее появилось сомнение.

— Правда? — наконец спросила она.

— Правда, — с улыбкой ответил он.

Она огляделась вокруг. Увидела глянцево поблескивающую гору; вокруг все шипело и дымилось. Тут и там появлялись и пропадали тонкие струйки ярко-желтого серного дыма. Прозрачные тепловатые вялые испарения стелились над зеленовато-белыми полосками земли, напоминающими какие-то диковинные грядки. Чуть выше по склону горы виднелись выпуклые терраски, одна над другой, и каждую покрывали красновато-коричневые камни; посреди этих красновато-коричневых руин жутко торчали мертвые деревья.

— Я не могла и вообразить, что когда-нибудь попаду сюда… и что здесь вот так… — недовольно проговорила она. — Тут очень тоскливо, вокруг ни души.

— Ну, в конце концов, вы видите лишь какую-то часть всего сущего здесь. Вы прибыли туда, где властвует бесконечность. И уверяю вас, несмотря на это, люди тут будут появляться. И в здешних… местах проявляется закон совпадения.

Теперь Джасинта поняла: то, что он предсказывал, в известном смысле уже начинает свершаться. Ее тоскливая меланхолия стала утихать, у нее и в самом деле пробудился некий интерес ко всему, что окружало ее, в том числе и к этому прекрасному неукротимому мужчине, стоявшему напротив.

Ее любопытство обострялось еще и благодаря все возрастающему гневу из-за того, что он стоял перед ней обнаженный, и она испытывала постоянное искушение закрыть глаза ладонями и потребовать от него надеть на себя какую-нибудь подходящую случаю одежду, чтобы можно было без смущения смотреть на него.

— Что же заставляет вас бродить здесь в таком виде? — требовательно спросила она раздраженным и встревоженным голосом.

Он улыбнулся, очевидно, понимая, почему она задала этот вопрос.

— Знаете, это единственный разумный способ одеваться в этой местности. В конце концов, неужели мне следует носить рога, иметь хвост и раздвоенные копыта только потому, что для меня придумали такую внешность нервные старые девы?

Неожиданно для себя Джасинта тихонько рассмеялась такому повороту в их разговоре.

— О, да у вас, оказывается, есть чувство юмора! — воскликнула она.

— Да, это один из моих пороков, — сказал он и уселся на землю, расставив ноги и поставив локти на колени. Затем жестом предложил сесть и Джасинте, но она отказалась.

— Нет, благодарю вас. Боюсь испачкать платье.

Он пожал плечами.

— Никогда еще мне не попадался турист в соответствующей одежде. Все вы одеты черт знает во что! — С этими словами он медленно осмотрел Джасинту с ног до головы, похоже, забавляясь видом ее красивого платья, сшитого по самой последней моде.

— Ну как же мы можем подобающим образом одеться, если попадаем сюда в считанные доли секунды и при этом понятия не имеем, где находимся? — возразила Джасинта, еще раз осмотревшись вокруг. — М-да, действительно, здешний пейзаж напоминает карикатуру на то, что и ожидала увидеть в аду. Разумеется, у этой горы очень зловещий вид, и Лимонадное озеро, безусловно, наполнено не водой, а ядом, однако все выглядит так невинно. Просто приятный горный ландшафт. Видите ли, я ведь ожидала увидеть нечто ужасное, от чего волосы встают дыбом, — добавила она, снова поворачиваясь к нему, словно сообщала нечто такое, что ему неведомо.

Он задумчиво разглядывал ее, его глаза блуждали по ее телу, так что она подумала, не обладает ли он сверхъестественной способностью видеть сквозь одежду. Весьма вероятно, она не ошиблась. Настоящий дьявол должен обладать всеми характерными качествами, которые так хотелось бы иметь мужчинам.

— Да, разумеется, — согласился он после минуты раздумий. — А разве вы обречены на что-то чертовски ужасное?

Джасинта широко раскрыла глаза.

— Так вы не знаете, почему я оказалась здесь? Неужели не вы решаете, кого из нас осуждать на муки вечные, а кого уберечь от этого?

— Конечно же, нет, — рассмеялся он. — Вашу судьбу определяют ваши современники. И, могу добавить, постоянно поставляют мне товарищей на любой вкус… Правда, некоторые из них слишком глупы или слишком, на мой взгляд, респектабельны но, по-видимому, они достаточно виновны в глазах своих друзей.

— О, — прошептала Джасинта. — Что-то мне это не нравится. Я бы предпочла…

— Вы бы предпочли, чтобы я был обвинителем?

— Да, думаю, да. По крайней мере именно этому меня всегда учили.

— Эх, моя милая юная леди, со временем вы обнаружите, что вас учили огромному количеству чепухи и вздора. Кстати, как вас зовут?

— Джасинта. Джасинта Фрост.

— Очень симпатичное… и довольно странное имя, не правда ли? Все вы, викторианцы, носите какие-то экзотические, причудливые имена.

— А мне всегда нравилось мое имя! — гордо заявила Джасинта.

— Не сомневаюсь. Расскажите же мне, как случилось, что вы оказались здесь. Мне очень хотелось бы об этом узнать. Должен признаться, меня мучает любопытство. Вот смотрю я на вас, и вы мне совершенно не кажетесь грешницей.

— Хотя, к прискорбию, я очень грешна! — Произнося эти слова, она почувствовала, что они звучат торжественно, как в церкви. С явным усилием ей удалось вернуть свой естественный голос, мягкий, нежный и ласковый. Он придавал ей особое очарование, им никогда не переставал восхищаться Дуглас. Она глубоко вздохнула. — Я нахожусь здесь вследствие преступления, совершенного в порыве страсти. Да, преступления из-за страсти, вернее, двух страстей: одна — это мое отношение к другому мужчине, а вторая — чувство моего мужа, когда он разоблачил меня.

— Ай-яй-яй, — поцокал языком ее собеседник и покачал головой. — Вас уличили во время свершения вопиющего поступка? — сказав это, он улыбнулся настолько зловеще, что Джасинта словно наяву увидела все, что произошло с ней тогда.

— Конечно же, нет! — негодуя, воскликнула она. — Муж обнаружил письмо, которое он написал мне. Я поступила очень глупо, сохранив это письмо… Ведь я считала, что муж — достойный человек. Мне и в голову не приходило, что он станет рыться в моих личных вещах.

— Боже, как наивно это звучит, — вновь рассмеялся он. — Ну и что произошло потом?

— Он выстрелил в меня. — Тут она внезапно замолчала, скорее под воздействием смятения, чем гнева. Потом посмотрела на собеседника. — Вы знаете, что я сказала сразу после происшедшего?

Он посмотрел вверх, чуть прищурился от солнца и улыбнулся.

— Да, — медленно произнес он. — Я слышал, что вы сказали. Вы сказали, что он застрелил вас. — Разговаривая с ней, он взял маленький перочинный нож, поднял какую-то щепочку и стал обстругивать ее, внимательно следя за своей работой и время от времени поглядывая на Джасинту. — Разве не это вы сказали?

— Да, — тихо ответила она. — Именно это. Но как такое стало возможно?

— Он должен был совершить нечто решительное… Вот вам и пожалуйста.

Джасинта взглянула на обструганную щепочку и страшно встревожилась, ибо увидела в его руке крест, к которому он прилаживал распятую фигурку. Он работал спокойно, умело, и ей стало ясно, что он опытный и очень талантливый мастер. Ей захотелось сказать ему, чтобы он перестал… что его занятие — богохульство, но она не осмелилась. И вместо этого посмотрела на свои пальцы, нервно перебирающие шелковый шнурочек, которым была отделана ее сумочка.

— Кстати, я сказала это… ну, так небрежно… словно этого вовсе не случилось. Словно я уже забыла, как это произошло: как он вошел в комнату и остановился, пристально глядя на меня и не произнося ни слова, пока по моему телу не поползли мурашки и я не поняла, что он что-то узнал… А потом!.. — Она замолчала, издала тихий стон и закрыла лицо. Так она и стояла, трепеща и пытаясь побороть в себе ужасные воспоминания, а тем временем ее преследовал взгляд мужа.

В ту минуту она чувствовала себя в пучине какого-то бесконечного кошмара, где совершенно невозможно закричать, спастись или убежать. Казалось, ее физически давило страшное бремя собственной вины; она понимала, что выражение лица уже выдало ее с ног до головы и, если он пожелает, она выдаст себя до конца. Какая-то неумолимая сила со страшной скоростью подталкивала ее к несчастью.

— Добрый вечер, — проговорил он.

Джасинта пыталась ответить, но не могла произнести ни слова, будто губы ее парализовало. Она кивнула, хотя это движение, потребовавшее от нее сверхчеловеческих усилий, было едва заметно.

Их разделяла комната, огромная элегантная спальня, обставленная в модном тогда стиле Людовика XIV, с резным позолоченным потолком, со стенами, обитыми стеганой красной парчой, с красивыми широкими бархатными драпри, цветами, книгами и хрустальными люстрами.

Он так и остался стоять на месте, продолжая пристально смотреть ей в лицо.

Джасинта смотрела на мужа, едва различая его, ибо ее страх был настолько велик, что зрение помутилось, словно она глядела сквозь огромную толщу воды. «Он собирается убить меня, — думала она, — и я никогда больше не увижу детей. И я не смогу ничего сказать или остановить его!» Сейчас она отчетливо видела обоих детей в их очаровательных костюмчиках от Кейт Гринуэй. Дети бежали к ней, чтобы обнять маму…

Они продолжали пристально смотреть друг на друга. Оба молчали и не двигались.

Наконец он шевельнулся, и было видно, как его рука опускается во внутренний карман пиджака. В следующий момент у Джасинты перехватило дыхание, и она услышала свой пронзительный крик. Он же с ухмылкой извлек из кармана конверт. И эта ухмылка ужаснула ее намного сильнее, нежели мысль о том, что он собирается убить ее. Как можно было вообразить, что мужчина, с которым она прожила пять лет, который был если не самым нежным, то преданным мужем и которому она родила двоих детей, может оказаться способным на зло, таившееся в его улыбке.

Спустя несколько секунд она поняла, что эта улыбка всегда олицетворяла его силу; он улыбался ей более или менее похоже в течение всех лет их брака, и она все это время ненавидела его за способность к жестокости. И еще она осознала, что влюбилась в Дугласа отчасти из-за ненависти к своему мужу.

— Почему ты закричала? — спросил Мартин, продолжая улыбаться. Он наслаждался этой минутой, мгновением ее ужаса и вины и своей властью, которая доставляла ему удовольствие несравненно большее, чем любые волнующие моменты их супружеской жизни. — Ты, верно, подумала, что я сунул руку за револьвером и что я застрелю тебя. Нет… Во всяком случае, это произойдет не сейчас… Я думаю, тебе знаком этот конверт?

Она почувствовала какой-то сверхъестественный ужас, вызванный не тем, что раскрыто существование этого письма, а осознанием того, что муж намеревается мучить ее, заставлять на коленях умолять его о пощаде. А он тем временем наслаждался бы ее унижением… А потом, как только она поверит, что он сохранит ей жизнь, он убьет ее.

— Я слишком хорошо знаю тебя, Мартин, чтобы не знать твоих истинных мыслей и намерений, которые к тому же так отчетливо отражаются на твоем лице, — сказала Джасинта. Она высоко держала голову и немного задыхалась, произнося эти слова, но задыхалась от волнения и гордости, а не от страха, угрызений совести или раскаяния. Сейчас она смотрела ему прямо в лицо; грудь ее гордо вздымалась, руки были крепко прижаты к бокам, а голос стал четким и звонким. — Конечно, я узнаю этот конверт! И таких писем было великое множество… но я сохранила лишь одно, ибо посчитала его самым восхитительным и прекрасным.

Эффект ее слов не замедлил сказаться. Все его ощущение власти и превосходства было раздавлено, и теперь он стоял, смотря на нее затравленным взглядом преступника, пойманного с поличным.

— Я люблю Дугласа! — продолжала она. — И не люблю тебя. Если ты не убьешь меня, я стану по-прежнему встречаться с ним, и ты не сможешь остановить меня. Совсем недавно, когда я увидела твою улыбку, я подумала, что не любила тебя из-за нее, но теперь скажу: на самом деле я вообще не любила тебя! Совсем не любила.

Она ощутила волнующий миг победы, уверенность в том, что она наконец вырвалась из-под его власти, вынудила, заставила его вести себя, не прибегая к жестокости… Она надеялась, что теперь он не получит удовольствия от ее убийства. И продолжала запальчиво высказывать ему в лицо то, что наболело на душе, в то время как его рука вновь опустилась во внутренний карман пиджака. Он вытащил револьвер и направил на нее…

— И вот я очутилась здесь, — завершила она свой рассказ дьяволу.

Он тихо вздохнул, трудно сказать — от усталости или от сочувствия. Затем отшвырнул в сторону крест и поднялся. Прищурившись, он прицелился ножом в одно из деревьев, стоящих в нескольких ярдах от них, и резко взмахнул рукой. Нож со звоном воткнулся в ствол и задрожал.

— Довольно ординарная история, — заметил он. — Меня даже удивляет, как много здесь появляется неверных жен. — Он улыбнулся. — Женщин, совершивших адюльтер. Мне очень нравится это слово — адюльтер. Оно привлекает своей необычностью, не так ли?

Джасинта надменно вскинула подбородок и ответила:

— Как вам угодно — можете называть его привлекательным. Но мне это слово стоило жизни.

— И все же вы должны были понимать, что такое может случиться. В конце концов, самое досадное для мужа — жена, влюбленная в другого мужчину. И еще вы сохранили письмо. Только что вы сказали мне, что хорошо знали мужа, умели читать его мысли по выражению лица. И если это действительно так, понимали, что рано или поздно он обнаружит письмо, а затем убьет вас. По-моему, вам просто хотелось умереть.

— Что?! — выдохнула Джасинта и, отступив от собеседника на несколько шагов, уставилась на него широко раскрытыми глазами, в которых читался непреодолимый ужас. — Да как вы смеете говорить такие вещи? Как вы смеете обвинять меня в…

— Ну, ну, полно, успокойтесь, — мягко проговорил он. — Ни в чем я вас не обвиняю. Просто вы сами внушили себе это, не более того. И тем не менее есть небольшая разница — умерли ль вы, поскольку хотели этого или вследствие того, что ничем не смогли помочь себе. И, разумеется, я сыграл свою роль в вашей безвременной кончине, как вы, суетные земляне, называете подобные вещи.

— Правда? Вы сыграли свою роль? Прошу прощения, какую же роль вы могли сыграть?

— Разве вам не известно, что, когда женщина совершает адюльтер, это дьявол соблазняет ее… и у ее мужа вырастают рога?

Джасинта чуть не задохнулась; лицо ее покраснело от нестерпимой жары. Она раскрыла веер и стала нервно обмахиваться им. Еще ни разу в жизни ей не приходилось слышать столь шокирующие слова. Какой стыд! Совершенно непонятно, что делать, что ответить, куда обратить взор. И вообще она предпочла бы не знать, что означали слова ее собеседника, но теперь было слишком поздно.

Некоторое время он наблюдал за ней. Потом резко откинул голову, с силой прижал кулаки к обнаженным бедрам и разразился громоподобным хохотом.

— О! — стонал он, смеясь. — О Боже мой!

Джасинта удивленно смотрела на него, словно старалась заставить его устыдиться своего поведения, однако он не обращал никакого внимания на ее укоризненный взгляд, продолжая все так же непристойно смеяться. Тогда она повернулась и начала осторожно спускаться по склону Ревущей горы, возвратилась к краю Лимонадного озера и остановилась на берегу. Потом сложила веер и, с задумчивым видом прижав его к подбородку, стала пристально вглядываться в темную поверхность воды, пытаясь собраться с мыслями.

Ведь за эти несколько часов с ней случилось слишком многое. Она чувствовала себя смущенной, сбитой с толку, совершенно сломленной.

Но самое скверное из всего случившегося — встреча с дьяволом. Джасинта старалась не думать о том, кто он есть на самом деле. Наверное, размышляла она, ей пришлось столкнуться с каким-то зловещим розыгрышем или трюком с его стороны. И надо защищаться, надо остерегаться его, как ее всегда учили. Нельзя позволить ему одержать над ней победу. И надо быть начеку, ибо, вне всякого сомнения, он обладает огромной и таинственной силой, волшебством, которым умеет управлять.

Даже сейчас она ощущала его влияние.

Ей безумно хотелось повернуть голову и посмотреть на него. Хотя бы краем глаза увидеть, где он и что делает. Если бы это удалось, она была бы вполне удовлетворена. Однако владеющее ею ощущение не было ни простым, ни естественным. Спустя несколько секунд оно усилилось, становясь все более мучительным, настойчивым и сильным, наподобие мук Тантала. Джасинта чувствовала, как над ней неумолимо берет верх какое-то безжалостное гипнотическое внушение.

Ужас и волнение охватили ее.

Она резко повернулась на месте и посмотрела в его сторону, а он, находясь всего в нескольких футах от нее, приближался к ней.

К своей беспредельной досаде Джасинта обнаружила, что его вид вселяет в нее бодрость, уменьшает тревогу. Все происходило так, словно она уже полностью зависит от него и, стоит ему покинуть ее, сама бросится на его поиски. Она чуть улыбнулась с непонятным облегчением.

Его походка, ритмичные движения тела, когда он медленно приближался к ней, внушали ей странную мысль, что в его венах течет не кровь, а ртуть.

Он был сверхъестественно мужествен и изначально превосходил любого мужчину ее мечты. Теперь она смотрела на него без всякого стеснения и стыда, с благоговением рабыни. Но всего лишь одно мгновение. Потом ею снова овладело смущение: тому виной были и его обнаженность, и ее собственное откровенное восхищение этой нечеловеческой красотой. Понурив голову, она коснулась туфельки кончиком своего зонтика. Только бы не смотреть на него!

Он вновь остановился рядом.

Она ждала; ее дыхание невероятно участилось, давило осознание глупости своего положения и своей полнейшей беспомощности. Джасинта старалась на чем-то сосредоточиться, что-то сказать, но не могла проронить ни слова. Она понимала, что своим поведением он поддразнивает ее, но совершенно не знала, как себя вести.

Потом она внезапно откинула голову и взглянула ему в лицо, тем самым давая ему возможность по-настоящему увидеть ее красоту. Ее розовый рот был полуоткрыт, так что виднелся край белоснежных зубов. Глаза были полузакрыты. Кожа почти светилась в лучах яркого солнца. Какое-то мягкое тепло ее лица и манер приводило в неистовство каждого мужчину, встреченного ею на жизненном пути. И сейчас она привычно взирала на него из-под черных длинных ресниц, чуть-чуть раздувая ноздри… Дуглас часто говорил ей, что она не женщина, а волшебница, ибо только волшебница способна на такое.

Ей очень хотелось, чтобы он полностью сосредоточился на ее прелестях и хотя бы смутился. Однако вместо этого обнаружила, что вся ее внутренняя энергия, весь ее интерес медленно концентрируются на его губах, чувственных, полных, словно вылепленных каким-то великим скульптором. Она представила, как его рот прикасается к ее губам. Представила, каким он будет в миг любви с ней… Скорее всего, грубым и жестоким. На это, казалось, в нем указывало все.

Время текло невероятно медленно. Прошло еще несколько минут. Постепенно его лицо превратилось в какое-то неясное пятно, и она не видела ничего, кроме его рта, чуть приоткрытого и чуть улыбающегося. Ей стало трудно смотреть, взгляд стал тяжелым, словно придавленным чем-то, веки смежились, и, хотя она изо всех сил старалась открыть глаза, в конце концов поняла, что это совершенно бесполезно, и закрыла их совсем.

И тут же очень-очень медленно, будто во сне или в толще воды, какая-то неведомая сила качнула ее вперед. Это произошло совершенно непроизвольно; воля Джасинты была парализована. Ей казалось, что какая-то властная и непреодолимая сила овладела всем ее телом, сковав его; чья-то мощная чужая воля полностью подавила ее сознание и чувства. Джасинте казалось, что она несется куда-то через бесконечное пространство, а потом, спустя долгое время, ее тело соприкасается с его телом, хотя на самом деле он стоял в каких-то нескольких дюймах от нее. Она почувствовала, как его рука обвивает ее талию, и в этот момент внезапно осознала: то, что должно случиться, совершенно не зависит от ее личного желания, ибо власть его над ней стала беспредельной. И она абсолютно пассивно, с мечтательной улыбкой, словно плывя во сне по бездонным водам океана, стала ждать.

Вдруг пришло понимание того, что с ней происходит.

Ее соблазняют. Да, ее соблазняют, искушают, и вполне успешно.

Джасинта оттолкнула его от себя, и он отпустил ее. Вновь она увидела его ухмылку. Он смотрел на нее пронзительно и не скрывая иронии.

— О! — воскликнула она. — Кажется, я на время лишилась сознания! Я… я не знаю, что случилось!

И, произнеся это, Джасинта с вызовом посмотрела на него. Он лишь кивнул, по-прежнему молча наблюдая за ней. В глазах его читалось веселое презрение.

— Ну, разумеется, ведь вы никогда никого не любили, — промолвила она, с удивлением слыша свой собственный голос.

— Конечно, — согласился он, рассмеявшись при этом коротко и хрипло. Похоже, он издевался над ней. — Надеюсь, вы не будете против, если я воспользуюсь своим преимуществом… совсем ненадолго… Тем более вы и так чувствуете себя в моем обществе весьма двусмысленно. А что? Кстати, какая вам разница, способен я любить или нет?

Носком туфельки она очертила на земле полукруг. Его последний вопрос крайне встревожил ее.

— Мне абсолютно все равно! — возмутилась она. — Просто я ни разу не слышала, чтобы вы в кого-нибудь влюбились. — Она прекрасно понимала, что ее объяснение выглядит совершенно абсурдно, и очень злилась на себя.

«Что я за женщина?! Не прошло и часа, а я уже начинаю задумываться, понравилось бы мне заниматься любовью с дьяволом? Нет, нет… постой… разве я думала об этом? Да нет же! Вовсе нет! Просто я не сомневалась, что он воспользуется своим выгодным положением… Ведь от него в этом уединенном заброшенном месте можно ожидать всего.

Я грешница.

И мое место — здесь!

Я поняла, что попала сюда исключительно из-за своих поступков. И это совершенно справедливо!

А Дуглас в эти минуты убивается от горя, и сердце его разбито…»

Она чуть потупилась, словно под гнетом этой беспощадной самокритики, однако время от времени вертела головой из стороны из сторону, стараясь делать это как можно незаметнее. Тем временем глаза ее непроизвольно останавливались на собеседнике.

— Выходит, вы абсолютно уверены, что я никогда в жизни не был влюблен, — донесся до нее его голос.

Взгляд его был совершенно непроницаем, и в то же время он украдкой поглядывал на нее. Как он вообще смеет так смотреть? И она гневно вскинула на него глаза.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! Еще не минуло и суток с момента моей кончины, а вы смеетесь, самым дерзким образом потешаетесь надо мной! И при этом пытаетесь внушить мне всякие мерзкие мысли! Вот что я вам скажу: я нахожу все это недостойным и бесстыдным! Вы… вы…

Когда она произносила эту гневную тираду, глаза ее сверкали, лицо раскраснелось, все мышцы напряглись. Он же по-прежнему наблюдал за ней с сардонически наглой улыбкой. Он заставлял ее чувствовать себя так, словно она была забавным, капризным и непредсказуемым ребенком, который всюду радует общество, но, едва взрослым надоедают его озорство и выходки, о нем просто-напросто забывают, предоставляя самому себе. И еще она думала, как страшно и грешно выглядит мужчина, у которого совершенно отсутствует уважение к женщине. Именно из-за него она была сейчас совершенно беспомощна, унижена и уязвлена.

— Вы — викторианки, — произнес он, качая головой. — Иногда мне кажется, что меня обрадует появление здесь женщины другого возраста и иного типа. Конечно, — добавил он, — вы по крайней мере красивы, но абсолютно лишены логики и всех истинных, то есть присущих мужчинам, качеств.

— О! — Она чуть не задохнулась от гнева. — Да как вы только смеете говорить подобные вещи? — Не успев осознать своих действий, Джасинта с силой заколотила кулачками в его могучую грудь. — Я запрещаю вам разговаривать со мной в подобном тоне!

Он схватил ее за запястье и слегка вывернул руку. Она изогнулась, тихо вскрикнув от боли и неприятного удивления. Он не имеет права причинять ей боль! Он не должен делать этого! Когда она посмотрела на него внимательнее, то поразилась, окончательно поняв, что пребывает в руках отнюдь не джентльмена. Стала ясна вся тщетность ее усилий, слезы навернулись на глаза и заструились по щекам. Он же резко отвернулся и как-то странно сложил губы трубочкой, издав пронзительный свист.

Джасинта тихо рыдала, и эти скорбные звуки заставили бы немедленно извиниться Дугласа или ее мужа, будь они на его месте. Однако здесь все было иначе.

— Успокойтесь и немедленно прекратите хныкать! — приказал он грубо. — Послушайте, чего вы, собственно, ожидали, а? Что я стану вести себя с вами подобно вашим знакомым? То есть с пониманием, терпением и снисхождением к прихотям существа достаточно умного, чтобы заставлять других относиться к себе как к богине? Подумайте-ка лучше о той жизни, что ожидает вас в будущем, и о многом другом. И зарубите себе на носу: теперь все будет так, как угодно мне, а я не считаюсь с желаниями и прихотями кого бы то ни было, кроме себя самого.

— Что ж, хорошо… — прошептала она.

Тут она услышала громоподобный звук и увидела, как к ним бешеным галопом приближается огромный черный конь без седла, но с уздечкой. Он скакал со страшной скоростью. Джасинта наблюдала за ним с изумлением и благоговейным ужасом, ибо еще ни разу в жизни не видела столь восхитительного и красивого животного. Приблизившись, конь резко сбавил скорость и остановился рядом с ними; его взмокшие, блестящие от пота бока вздымались и дрожали.

Дьявол быстро поднял голову и приказал:

— Влезайте на коня!

Она с тревогой глянула на него. Куда предстоит ехать? Вот теперь Джасинта испугалась по-настоящему.

— Не хочу! — вскричала она гневно, а потом, тут же закрыв рот рукою в перчатке, посмотрела на своего спутника огромными, полными безумного страха глазами.

Не успев понять, что произошло, она почувствовала на своей тонкой талии его сильные, как клещи, пальцы. Он подхватил ее, словно пушинку, и водрузил на спину жеребца. Затем безо всякого усилия поместился позади нее, крепко прижав Джасинту к себе, и конь пустился вскачь.

В одной руке Джасинта держала шляпку и зонтик от солнца, в другой — сумочку, вышитую бисером, и веер. Конь стремительно несся вперед, двигаясь с необычными для такого крупного животного изяществом и легкостью. Первые мгновения Джасинта была совершенно потрясена высотой, на которой находилась, и ужасающей скоростью движения; ей казалось, будто какая-то неведомая сила подхватила ее с земли и несет против ее воли через пространство, казавшееся бесконечным. Внезапно она почувствовала, как шляпка вырвалась из пальцев. Оставалось только наблюдать, как ее уносит прочь. Прозвучал жалобный протестующий крик.

— Подождите! Постойте! — кричала она. — Моя шляпка! Мой…

— Да перестаньте же волноваться из-за никчемных безделушек! Лучше наслаждайтесь скачкой! Вы только посмотрите вокруг! До чего великолепный вид! Какая восхитительная местность! Все, что вы видите, я задумал и воплотил сам. — Он улыбнулся и продолжал: — Да перестаньте смотреть на меня! Оглянитесь вокруг!

Джасинта повиновалась. Да, она впервые в жизни видела мужчину, который, без сомнения, знал, что говорит, и все, что он имел в виду, было сущей правдой.

Поездка верхом была пьянящей и возбуждающей, как и четкие, плавные движения жеребца, парившего под ними. Джасинта чувствовала за спиной сильное мускулистое тело мужчины, который крепко прижимал ее к себе, обхватив могучими, теплыми и нежными руками. Во всяком случае, ей так казалось.

Теперь, когда она знала, что все вокруг задумано и сделано им самим, поездка стала для нее намного интереснее, чем в те часы, когда ей пришлось добираться сюда с грубияном возницей. Спутник показал ей на пасущееся вдалеке стадо бизонов и двух или трех лосей, которые, погрузившись в тучную траву, жевали с удовлетворенным видом. Они скакали по полям, пестрым от разнотравья, среди розовых, пурпурных и голубых цветов. Джасинта то и дело замечала множество чопорных сорок — те с самодовольным видом расхаживали по полям, комично распустив перья, будто были они не сороками, а настоящими павлинами.

Однако среди всех этих на первый взгляд совершенно невинных явлений природы иногда возникало что-то непонятное, даже зловещее. Что-то здесь было не так. Куда бы ни посмотрела Джасинта — везде окружающая природа пребывала в некоем беспорядке. Вне всякого сомнения, это было его идеей. Наверное, он таким образом шутил. Они проехали мимо теплых ключей, вытекающих из скал неестественно оранжевого цвета. Затем жеребец вырвался на затопленный водой луг, и они очутились среди множества мелких горячих ручейков, стремительно разбегающихся в разных направлениях и окутанных легкими полупрозрачными облачками сернистого дыма. Вокруг виднелись булькающие, бурлящие, сверкающие синие озерца, обрамленные, наподобие ореола, голубым паром. Тут и там торчали мертвые деревья, черные на вершинах, белые у комля, напоминающие собой окаменевшие ноги гигантских коней, чьи тела давно уже разложились и сгнили. Затем Джасинта увидела желтую террасу, с которой стекала горячая шипящая вода.

Мгновенно Джасинту обуяло какое-то невыразимое, неугомонное веселье, и она, повернув голову к своему спутнику, воскликнула:

— Как тут все похоже на ад!

Она выкрикнула эти слова звонко и радостно, и оба разразились смехом. Ей хотелось отвернуться, но выяснилось, что вновь нельзя отвести взгляд от его полного чувственного рта. Ее чувства и мысли пришли в невероятное смятение. Она ощущала прикосновение его сильного тела, мускулистой руки и сверкающего взгляда черных, как уголья, глаз.

— Очнитесь же наконец! — прогремел его голос, а потом — тихий смех. — Мы уже на месте!

Она с ошеломленным видом посмотрела по сторонам, будто только что пробудилась от глубокого сна.

— Где? Где мы?

— Там, где я живу. Можно сказать, у меня дома.

С этими словами он спешился и теперь стоял под ней, протягивая руки, чтобы помочь ей слезть с коня. Она мягко соскользнула прямо в могучие руки. Он поставил ее на землю и повернулся, чтобы отдать распоряжения слугам в безукоризненно сшитых ливреях, появившимся с почти магической быстротой.

Пока звучали приказы, Джасинта осматривалась вокруг.

Перед ней находился вход в некое здание, напоминающее своим видом огромный дом в горах или отель, причем настолько громадный и ужасающий, что, по-видимому, так и должно было выглядеть место, куда вначале отправляют всех грешников.

Это внушающее благоговейный страх сооружение было сложено из грубых бревен, потемневших от непогоды. Джасинта увидела огромную крытую веранду и бесчисленное множество сияющих окон. Вдоль стены на веранде стояли кадки с яркими экзотическими цветами; цветы были повсюду, они свисали сверху и обвивали почти каждое окно. На веранду выходило множество дверей, и над каждой висели рога оленя или лося. По обеим сторонам от входа возвышались тотемные столбы синего, красного и желтого цвета. В общем, здание выглядело весьма красиво, с архитектурной точки зрения — безупречно. Единственной его особенностью, насколько могла понять Джасинта, было то, что оно оставалось недостроенным. В пределах видимости от здания во все стороны уходили многообразные крылья, все тоже незавершенные. На стропилах и сейчас трудилась бригада рабочих.

Весьма вероятно, что хозяин этого сооружения так никогда и не достроит его, поскольку новые «жильцы» будут появляться здесь беспрестанно.

Наконец, отдав необходимые распоряжения, он повернулся к ней, коснулся ее локтя, и они вошли в дом. За ними тут же покорно засеменили множество лакеев. Джасинте было крайне неприятно чрезвычайно раболепное, приниженное поведение слуг в присутствии хозяина. Казалось, они думали лишь об одном: как получше угодить ему, ибо обращался он с ними резко и грубо, а одного из них даже пнул ногой, да с такой силой, что несчастный растянулся на полу.

Вестибюль, настолько громадный, что Джасинте не удалось разглядеть его противоположный конец, тоже был сооружен из грубо распиленных бревен. Потолок достигал, наверное, восьмидесяти футов высоты. На всех стенах Джасинта видела нечто вроде балконов, располагающихся ярусами. С некоторых из них на различной высоте свисали керосиновые лампы. Стены увешаны косматыми шкурами черных и бурых медведей. Медвежьи шкуры были также переброшены через перила, ограждающие балконы. Джасинту поразил камин, настолько огромный, что в нем горело двадцатифутовое полено. Наверняка существовало еще несколько каминов, чтобы обогревать залу столь невероятных размеров.

Кроме всего прочего, ее переполняли люди.

Джасинта изумлялась все сильнее и сильнее. Если прежде, когда она находилась наедине с ним на Ревущей горе, он произвел на нее просто неизгладимое впечатление, то теперь, в его собственном дворце и в окружении этих людей, которые, судя по всему, во всем ему подчинялись, поднялся в ее глазах на недосягаемую высоту.

«До чего же я ничтожна, — подумала она с почти благодарной покорностью и смирением. — И насколько велик он!»

Однако в следующую же секунду Джасинта страшно рассердилась на себя за подобное раболепие, мысленно приказав себе быть все время начеку, чтобы ни за что не поддаться деспотизму хозяина, ибо сила и мощь, исходящие от его естества, видимо, могут подавить человека и более крепкого духом, чем она.

Осмотревшись вокруг, Джасинта заметила, что мужчины и женщины, расхаживающие по зале, стоящие небольшими группками, по три-четыре человека, беседующие или просто сидящие на стульях вдоль стен, изучающие различные предметы, видимо, выставленные на продажу в небольших магазинчиках, — все они были одеты по самой последней моде. Кроме того, их наряды отличались изысканной красотой и явно стоили астрономически дорого. Можно было подумать, что она попала в «Ориенталь-Отель» на Манхэттен-Бич, если бы не огромное количество индейцев (как и ее спутник), смешавшихся с этой толпой. Их тела были раскрашены киноварью, ярко-желтой и синей краской и закутаны в нечто, напоминающее одеяла. У некоторых индианок, как заметила, ужаснувшись Джасинта, оказались обрезанными носы. Надо бы разузнать почему.

Когда они продвинулись вперед, справа Джасинта увидела очень длинный стол, простирающийся, казалось, до бесконечности. За ним вперемежку сидели мужчины и женщины, очевидно, ожидающие «жилья», к которому их «прикомандируют». Там и сям суетливо бегали слуги, сгибаясь под тяжестью багажа. Джасинте показалось, что по меньшей мере целый акр в центре залы занимала гора сваленных чемоданов, саквояжей и сумок.

Пока Джасинта стояла и ждала (совершенно не обращая внимания на своего спутника, ибо тот отвечал ей тем же, будучи занят сразу несколькими разговорами), внимание ее поневоле привлекли некоторые из присутствующих мужчин. Всякий раз она окидывала их коротким равнодушным взглядом и поспешно отворачивалась. Все они показались ей невероятно вульгарными и развязными. Уж не привлекло ли их место, где они оказались?

Несмотря на то что хозяин совершенно игнорировал ее, ей было приятно находиться рядом с ним. Ибо, когда он вошел в залу, это стало для присутствующих неким сигналом, поскольку все сразу столпились, засуетились, напоминая пчелиный рой, женщины попытались флиртовать с ним, мужчины же — оказывать всяческие знаки внимания, стараясь блеснуть юмором, а на самом деле явно добиваясь его благосклонности. Иногда он смеялся их шуткам, иногда хмурился, властным жестом отсылая чрезмерно раболепного прочь. Ничего не поделаешь, в сравнении с присутствующими в зале мужчинами он являл собой весьма внушительное зрелище. Во всяком случае, такого ей еще никогда не приходилось наблюдать.

И все-таки мужчины и женщины были весьма привлекательны, хотя она с грустью подумала о том, что человеческая раса намного более хрупка и бренна, чем это представлялось раньше. Ко всему прочему, толпа выглядела очень юной. Всего несколько человек из присутствующих переступили рубеж среднего возраста.

В большинстве своем они были либо столь же молоды, как и она, либо еще моложе. Кто сказал, что хорошо умереть молодым?

Она прождала достаточно долго, не замечая никаких знаков внимания с его стороны, ибо он вел себя так, будто вовсе забыл о ее существовании, непрерывно беседуя с окружающими его людьми. Ее раздражение и гнев все возрастали. Джасинта не могла припомнить случая, чтобы хоть раз в жизни кто-нибудь отнесся к ней столь пренебрежительно. Она робко коснулась его локтя, но тут же отдернула руку, потому что он ничем не дал понять, что хотя бы ощутил ее прикосновение.

Тогда она подошла к нему совсем близко, положила ладонь на его руку и проговорила очень громко, чтобы перекричать остальные голоса:

— Будьте любезны!

Он медленно, словно в задумчивости, повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз. Какой-то миг он выглядел озадаченным, однако не прошло и нескольких секунд, как раздался его хохот.

— О! — воскликнул он. — Я совсем забыл о вас. — Его пальцы щелкнули. — Эй, мальчик! — Тут же от толпы слуг отделился юноша и, чуть согнувшись, словно боясь удариться головой о невидимую притолоку, приблизился к нему. — Отнеси багаж этой леди в номер шестьдесят девять тысяч. Да поживее! — Больше он не смотрел на нее и не разговаривал с ней, повернулся к двум разрисованным с головы до ног, обнаженным индейским воинам и стал обсуждать с ними тонкости охоты на бизонов.

Джасинта окинула его тоскливым взглядом, но мальчик уже бросился искать ее багаж, и она устремилась вслед за ним. Слуга достиг багажной груды и в эти мгновения казался ей почти сумасшедшим — с таким рвением ринулся он разыскивать ее вещи, ползая по полу среди огромного множества чемоданов и саквояжей, напоминая охотничьего пса, почуявшего кролика. Джасинта ходила рядом, пытаясь помочь ему в поисках, и в конце концов нашла свое имущество сама.

— Вот! Сюда! — крикнула она слуге.

Даже не поднимаясь с полу, он раболепно улыбнулся ей, быстро взвалил на плечи чемодан, потом сунул под мышку одну из сумок, а оставшиеся две взял во вторую руку. И быстро устремился куда-то с ее вещами. Джасинта с трудом продвигалась за ним, стараясь не отставать. Они очутились в широком длинном коридоре. Она изо всех сил пыталась идти быстрее, но слуга был очень шустр и ловок и иногда едва ли не исчезал из виду.

Так они прошли еще примерно двести футов, и тут она, не выдержав, крикнула слуге, чтобы тот подождал ее. Когда она почти догнала его, он снова побежал как угорелый. Наконец, задыхаясь от этой неимоверной гонки, Джасинта с трудом вымолвила:

— К чему такая спешка?

— Я должен вернуться. Вполне возможно, понадоблюсь опять.

— Ну и что из того, что ты ему понадобишься? Что он тебе сделает, если ты немного задержишься? Ты ведь теперь здесь.

Он выпучил на нее глаза и снова бросился вперед. Она опять догнала его, хотя ей пришлось сделать несколько крупных шагов.

— Вы не знаете его, — только и сказал юноша, однако воздержался от каких бы то ни было объяснений, хотя она довольно льстиво попросила его рассказать о хозяине поподробнее.

Было просто невероятно, до чего быстро шагал этот молодой человек. Наверное, ему приходилось делать это уже очень много лет. И тут ужасная мысль пришла ей в голову.

— Сколько времени ты находишься здесь? — спросила она слугу. Разумеется, ее вовсе не интересовало время, проведенное им в этом здании, но его ответ, возможно, дал бы хоть какой-нибудь ключ к разгадке мучившей ее тайны: как долго суждено находиться здесь ей самой?

Он продолжал бежать впереди нее; его плечи и шея были обременены тяжестью чемодана, в руках болтались сумки. Казалось, юноша не слышал ее вопроса.

— Ну пожалуйста, ответь! — крикнула Джасинта, ибо теперь она была напугана не на шутку. Они продолжали стремительно проноситься по огромным пустынным коридорам и миновали уже столько поворотов, что она никогда не смогла бы найти дорогу обратно. И она бежала за слугой, складывая в умоляющем жесте свои тонкие руки в лайковых перчатках. — Я здесь новенькая! Ты, наверное, уже понял это! Так расскажи мне хоть что-нибудь! Ответь же мне!

Он посмотрел на нее, продолжая двигаться вперед все быстрее и быстрее.

— Ну что вы пристали ко мне? Разве вы сами ничего не понимаете? Разве вы не видите, как я занят?

— Вовсе ты не занят! — закричала она в гневе и отчаянии. — Да как тебе самому-то не стыдно! Бежишь так, словно ни в грош себя не ставишь… Неужели этот мошенник запугал тебя так, что ты теперь не человек, а… Да что я с тобой говорю, — махнула она рукой.

— Ну вот, слава Богу, пришли!

Он остановился так внезапно, что Джасинта чуть не налетела на него, однако успела резко остановиться перед закрытой дверью, к которой была прибита медная табличка с надписью 69 000.

В следующий момент дверь открылась, и слуга, отвесив поклон чуть ли не до земли, пригласил ее войти. Она мягко вплыла в свои новообретенные «апартаменты» и стала оценивающе рассматривать их. Слуга тем временем сложил на полу багаж, поднес горящую спичку к поленьям в камине, осведомился, нужно ли ей что-нибудь еще и, получив отрицательный ответ, исчез за дверью.

Она побежала за ним, крича ему вслед:

— Подожди! Совсем забыла. Мне хотелось бы дать тебе что-нибудь за твои услуги.

— Благодарю вас, мадам, ничего не нужно. Тем более здесь это запрещено администрацией. — Он низко поклонился, находясь от нее уже на расстоянии нескольких ярдов.

Джасинта смерила его презрительным взглядом.

— Знаешь что? Ты мне противен. Бог свидетель тому, какой грех совершил ты.

Он вновь низко поклонился и удалился, снабдив ее напоследок самой малой толикой сведений:

— Мы трусы и лицемеры. — Он махнул головой в том направлении, где предположительно в данный момент можно было ожидать появления дьявола. — Он ненавидит и презирает нас больше, чем всех остальных. — С этими словами слуга окончательно покинул ее.

Некоторое время Джасинта наблюдала, как он, подобно мячику, стремительно катится по коридору. Он был омерзителен и всем своим поведением показал ей, что появился здесь скорее в силу своих эмоциональных, нежели физических пороков.

«По крайней мере, — размышляла она, поворачиваясь и медленно закрывая дверь, — по крайней мере я нахожусь здесь не за подобные грехи». При этой мысли Джасинта ощутила нечто сродни радости, даже самодовольству. Ведь ее порок, в отличие от грехов этого ничтожного человечишки, был следствием дерзости и бесстрашия.

«Я попала сюда потому, что, как только влюбилась в Дугласа, повела себя честно, а не удалилась из бренного мира трусихой, ханжой и лицемеркой. Дуглас был для меня всем… Он был моим…» Тут она остановилась в нерешительности и закрыла лицо ладонями, стараясь вспомнить, каким же был Дуглас. Она крепко зажмурила глаза, с возрастающим волнением стараясь воссоздать в памяти его образ.

«Почему я никак не могу вспомнить?»

В отчаянии она взмахнула руками, словно птица — ранеными крыльями, безумным взглядом обвела помещение, в котором находилась, но ничего не увидела перед собой.

«Что случилось? Что же произошло? Ведь я могла бы увидеть его так ясно, словно он находится здесь, в этой комнате…»

«Спустя две недели, может, чуть раньше, вы привыкнете ко всему, что вас здесь окружает, равно как и к тому, что будете едва помнить вашу прошлую жизнь. Все люди, с которыми вы когда-то были знакомы, станут казаться вам малореальными, словно они существуют лишь в вашем воображении».

Так неужели с ней это произошло так скоро? Неужели она уже забыла Дугласа, из-за которого умерла? Эта мысль показалась ей совершенно невероятной, мучительной и ужасной. Да, ей надо сейчас подумать о чем-то другом, ей надо отвлечься, изучая эту комнату, которую так и не удалось еще осмотреть как следует.

Комната была просторной, роскошной, производящей прекрасное впечатление. Стоя у двери, Джасинта увидела напротив себя два огромных окна, до потолка, занавешенных изящными муслиновыми шторами с золотой вышивкой, обрамленных тяжелыми драпри из камчатого полотна алого цвета. Между окнами стоял небольшой столик из тюльпанового дерева с изысканной резьбой, инкрустированный перламутром.

Стены были обшиты алыми обоями из хлопчатобумажной ткани с бархатными вкраплениями. Гигантский брюссельский ковер, покрывающий весь пол от стены до стены, был выткан вычурными голубыми и красными цветами. Справа на каминной доске из белого мрамора возвышалось огромное зеркало в позолоченной раме, а напротив стояла кровать с резным изголовьем шестифутовой высоты, застеленная светло-голубым покрывалом с тяжелой черной бахромой.

На столе с мраморной столешницей под стеклянным колпаком стояли восковые цветы. Джасинта увидела также несколько стульев, обшитых бархатом и тоже щедро украшенных бахромой. В комнате было множество ламп и люстр с искрящимися хрустальными подвесками.

Вне всякого сомнения, эта комната была задумана и обставлена в самом совершенном стиле рококо. Джасинте хотелось бы иметь такую комнату у себя дома, хотя там у нее и было несколько комнат, не особенно отличающихся от той, в которой она находилась теперь. Единственное, что ей здесь не нравилось и вызывало досаду, это то, что комната слишком напоминала номер в каком-нибудь шикарном отеле, ибо в ней полностью отсутствовали индивидуальные приметы и не ощущалось тепла ее обитателя.

Продолжив свои исследования, Джасинта обнаружила несколько стенных шкафов довольно крупных размеров и смежную с комнатой ванную, где располагалась ванна, вполне достаточная для того, чтобы заниматься в ней плаванием.

«А мне здесь нравится, — подумала Джасинта. — И я могла бы быть вполне счастлива. Если бы это оказалось какое-нибудь другое место», — с горечью добавила она мысленно.

И все же до чего просто все забывается. Где она находится и что с ней случилось. Как просто и как вероломно…

Ну ладно, по крайней мере, если ей было предназначено наказание за содеянное (хотя суеверия она всегда считала уделом людей недалекого ума, попросту говоря, дураков)… Итак, если ей было предназначено наказание за содеянное, то, совершенно очевидно, лишения и страдания не ассоциируются с роскошными апартаментами, буквально напичканными всяческими предметами для комфортной жизни. Все, что сейчас окружало ее, было таким же роскошным и красивым, как у нее дома. Помимо прочего, у нее имелись многие из нарядов. Дела могли обстоять намного хуже…

Джасинта медленно подошла к окну.

Небо по-прежнему было ярко-голубым, лишь кое-где проплывали почти прозрачные барашки белых пенящихся облачков, словно погоняемые каким-то невидимым кнутом. Перед самым окном она увидела заброшенный уголок земли, в котором ничего не было, кроме мертвых деревьев и желтых золотарников. Виднелось горячее кипящее озеро, из центра которого бил гейзер, с невероятной силой разбрызгивая во все стороны свои раскаленные струи. Вокруг озера, подобно какому-то безумному танцору, вился пар, который временами совершенно неожиданно лениво опадал вниз, то закрывая, то открывая окружающий ландшафт, словно кокетливая женщина, поднимающая и опускающая вуаль. Совсем далеко, на полпути к поросшей сосновым лесом горе, пар поднимался вверх гигантским облаком, так что казалось, будто гора пребывает в состоянии то ли экстаза, то ли страшного гнева.

Глядя на созданное им, Джасинта подумала, что вряд ли уж удастся забыть, куда она попала, и резко отвернулась от окна. Надо распаковать и разложить вещи. Это поможет на какое-то время отвлечься от всяких неприятных мыслей.

Платье ее было в пыли, помялось в длительном путешествии, поэтому пришлось снять его, совершив своего рода подвиг, ибо не очень-то легко сделать это в одиночку. Когда наконец удалось справиться с запылившейся одеждой, Джасинта облачилась в вечернее платье из белого прозрачного нансука с вплетенными в него розовыми атласными лентами и с четырехфутовой длины гофрированным шлейфом, который тянулся за ней по комнате. К юбке тут и там были приколоты бледно-красные розы. Она остановилась перед высоким зеркалом над туалетным столиком, затем немного походила перед ним, выделывая различные па, как делала обычно, прежде чем появиться на публике, поражая ее мягкостью и грациозностью движений. Следует заметить, это ей всегда удавалось.

Джасинта улыбнулась, лицо ее внезапно просияло. Затем она гордо вскинула подбородок и посмотрела на себя в зеркало, полузакрыв веки. Потом повернулась и бросила быстрый, кокетливый взгляд через плечо. Грациозно, медленно и гордо проплыла вперед. При смене поз ее тело, казалось, излучало неповторимую соблазнительность, до того она была изящна.

Несмотря на то что в предыдущей жизни Джасинта была красавицей как в собственных глазах, так и в глазах всех остальных, например Дугласа, сейчас ее занимало одно: как воспримет ее красоту он? Какое выражение лица, какая интонация, какие манеры, движения понравятся ему больше всего? Ей обязательно надо вспомнить (причем абсолютно точно), какая ее поза вызвала его интерес. Во время их следующей встречи надо обратить самое тщательное внимание на то, что ему по душе, а к чему он равнодушен.

Не прервав этих размышлений, она остановилась, чуть наклонилась вперед и долго, пристально разглядывала себя в зеркале.

«Что же все-таки он собирается делать с тобой? — звучало в ее сознании. — Ты так презрительно и надменно обошлась со слугой. А как быть с твоей собственной гордостью? Ведь он запрезирает тебя, как и этого ничтожного лакея, если заметит, что ты страстно жаждешь одобрения с его стороны».

Понурившись, она отвернулась от зеркала.

«Должно быть, со мной происходит что-то ужасное, что-то скверное. Ведь я даже не знаю его… все, что мне известно о нем, очень и очень дурно. Он — самое грешное и испорченное существо на земле. Он настолько порочен, что даже Господь не смог простить его. А я верчусь перед зеркалом, думая о том, как быстрее ему понравиться!»

Джасинта быстро подошла к чемоданчику и начала доставать оттуда вещи. Она разложила платья на стульях и кровати, свалила туфли в кучу на полу, положила веера и подушечки для булавок на стол. Ей было так непривычно делать это самой, и в движениях ее сквозила откровенная неумелость… Чем больше вещей появлялось из чемодана, тем больше становился беспорядок в комнате и тем сильнее росло ее раздражение. «Ты никогда не должна этого делать!» — приказала она себе мысленно.

Никогда?

Потому что она здесь действительно навеки, навсегда!

И вдруг впервые за всю жизнь к ней пришло ощущение ужасающей пустоты, одиночества и беспредельного отчаяния. Ну вот, разложила вещи, а что дальше? Что последует за этим? Она вновь оглядела комнату. Здесь не было ни одной книги, как и в ее багаже. Не было пяльцев для вышивания. Арфы тоже не было. Ни картин, ни альбомов. Она не могла переговорить с поваром или пригласить гостей, надеть новое, сшитое по последней моде платье или выехать в Сентрал-парк; поиграть с детьми, украдкой уйти на свидание с Дугласом, устроить званый ужин, сопровождать мужа в театр или оперу. Теперь ей не позволено делать все это… и многое другое… остается только ждать, ждать и надеяться, что он пришлет за ней.

От этих ужасных мыслей лицо ее смертельно побледнело, огромные темные глаза наполнились страхом, и она стремительно заходила по комнате. Бесцельно приподняла покрывало на кровати, раскидала в разные стороны попавшиеся ей на пути стулья, пристально вглядываясь в углы огромного помещения… даже нагнулась и зачем-то посмотрела под кровать. Она понятия не имела, что искала там, но ее поиски становились все более нервными и неистовыми.

Неужели ничего нельзя сделать?

Но должно же быть хоть что-то!!!

Она стояла на коленях, окруженная беспорядочным ворохом своих нарядов, множества предметов туалета, смотрела прямо перед собой взглядом, полным отчаяния и беспредельной муки, как вдруг в дверь кто-то тихо постучал.

Она тут же вскочила на ноги, опасаясь, что он застанет ее в таком недостойном, истерическом состоянии.

— Войдите! — крикнула Джасинта.

Спустя мгновение полнейшей тишины дверная ручка медленно повернулась, и дверь мягко открылась. Джасинта увидела на пороге очень молодую красивую женщину, которая стояла улыбаясь.

— Могу я войти? — осведомилась незнакомка тихим, нежным и приятным голосом.

— Да. Пожалуйста, входите. — Джасинта почувствовала бесконечное облегчение оттого только, что к ней пришла гостья, и двинулась ей навстречу, всем сердцем желая узнать, что надо этой женщине, зачем она пришла, и восхищаясь удивительной красотой посетительницы.

— Я хотела попросить вас об одной любезности, — проговорила незнакомка. — Не могли бы вы застегнуть мне крючки на спине? Видите ли, моя служанка сегодня после обеда ушла, а сама я никак не могу до них дотянуться.

— С огромной радостью, — искренне ответила Джасинта. И сразу комната показалась ей намного приветливее и теплее. Да и страхи ее как-то рассеялись.

Гостья повернулась к Джасинте спиной, и та начала застегивать крючки на платье. Оно было сшито из превосходного плотного черного атласа и великолепно, словно влитое, сидело на женщине, обтягивая фигуру почти до колен. Спереди юбка состояла из очень сложно скомбинированных складок, и все это великолепие завершалось двумя рядами белых плиссированных оборок. Сзади тянулся пятифутовой длины шлейф, юбка была украшена множеством бархатных петелек с продетыми сквозь них цветками глицинии. Корсаж имел очень глубокий квадратный вырез, демонстрирующий прекрасно вылепленные руки и плечи, высокий холм несравненной груди.

— Какое прелестное платье! — восторженно воскликнула Джасинта, ибо сама с преогромным удовольствием надела бы платье такого покроя.

Она покончила с последним крючком, и гостья повернулась, улыбнувшись, проведя при этом кончиками своих изящных пальцев по волосам.

— Огромное вам спасибо. — И гостья еще раз медленно повернулась, так что Джасинта смогла восхищенно оглядеть ее платье со всех сторон, — оно и было задумано таким образом, чтобы с каждым поворотом безупречного тела возникал одинаково прекрасный портрет его обладательницы.

Женщина была ниже Джасинты примерно на два-три дюйма, и поэтому казалось, что ее фигура несколько пышнее. Волосы красно-коричневого оттенка зачесаны за уши, на лоб ниспадали непослушные локоны, в то время как на спину низвергался пышный каскад, состоящий из множества завитушек и кос. Все это собрано по столь же сложной системе, что и юбка платья сзади. Глаза у гостьи были темные, большие, нежные и блестящие, с длинными загнутыми ресницами.

Ее манеры, простые и совершенно безыскусные, делали ее красоту одновременно живой и настолько безупречной, что, похоже, она постоянно очаровывала всех, кто ее окружал. Кроме того, ее не испортило ощущение собственной неотразимости, и, по всей вероятности, она относилась к тем женщинам, которые склонны себя недооценивать и стремятся понравиться мужчинам, испытывая постоянную неуверенность в себе.

Некоторое время они с Джасинтой стояли молча, разглядывая друг друга и улыбаясь с искренним дружелюбием. Наверное, по причине очевидной разницы между ними можно было совершенно спокойно предаваться взаимному восхищению, получая при этом удовольствие и испытывая взаимное притяжение, ведь красавицы живут жизнью отличной от существования тех, кто обделен красотой.

— Не угодно ли вам присесть? — осведомилась Джасинта. — Я только что прибыла сюда… как вы, наверное, уже успели догадаться… — Она указала на распакованный чемодан, разбросанные сумки, беспорядочную груду платьев и нижних юбок, перчаток, вееров и подушечек для булавок; небрежно освобожденный от вороха одежды стул был предложен гостье.

— Благодарю вас, — откликнулась та с улыбкой и грациозно уселась, скрестив изящные ножки в атласных узеньких туфельках с острыми носками. — Наверное, я все-таки скажу вам правду. Моя служанка была здесь. Но мне понадобился предлог, чтобы прийти к вам в гости. Вы ведь не возражаете, правда? Здесь так одиноко! Множество людей, и волнений хватает, но все-таки очень трудно избавиться от одиночества. Может, из-за отсутствия жизненной цели, ведь если тебе известно, что это навсегда…

Джасинта наблюдала за гостьей — та говорила радостно и весело, в ее голосе не было и намека на жалобу. Однако опытным слухом Джасинте все же удалось уловить в тоне посетительницы некий излишний пафос. Слушая ее, Джасинта испытывала только жалость, словно сама была здесь случайной гостьей и ей не предстояло делить с постоянными обитателями этого здания все горести и печали. Далеко не сразу она осознала, что все это предстоит пережить ей самой, и только тогда почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки, прокатилась дрожь, словно ее облили с головы до ног холодной водой.

А гостья по-прежнему беспечно болтала. Со стороны могло показаться, что две светские дамы обсуждают покрой модных платьев.

— Тысячелетия здесь проносятся довольно быстро, а мгновения тянутся долго. Вот что я могу сказать вам совершенно точно, — сказала молодая женщина.

Джасинта проглотила комок, застрявший в горле. Она почувствовала страшную сухость во рту, стало очень трудно дышать, как во время приступа астмы. Восстановить дыхание удалось с огромным трудом. Ей безумно хотелось спросить у гостьи, сколько же времени та провела здесь, однако подобный вопрос показался ей бестактным. Даже больше чем бестактным — было бы просто жестоко задавать его.

Собеседница с улыбкой смотрела на Джасинту, чуть наклонив голову.

— Вы попали сюда, потому что совершили адюльтер, не правда ли? А у вас был ревнивый муж, и он убил вас.

Джасинта непроизвольно коснулась рукой лица, которое снова смертельно побледнело, и отпрянула от гостьи.

— Откуда вы знаете? — спросила она хриплым шепотом.

Гостья встала, подошла к Джасинте поближе и коснулась ее руки своими теплыми и нежными пальцами.

— Простите, если напугала вас. А насчет того, что я вам сказала, — просто почувствовала это, вот и все. Кстати, я здесь по той же причине… хотя мой муж не стрелял в меня. Он оказался слишком слаб для этого и воспользовался ядом. Но все вокруг считали, что я скончалась от чахотки. Знаете, войдя в вашу комнату, я сразу почувствовала, что у нас с вами очень много общего.

— Неужели? — удивленно спросила Джасинта. — Вы это почувствовали? Знаете, я тоже. Не правда ли, странно?

— Ничего странного. Посмотрите в окно. Ведь все кажется вам каким-то невероятным, не таким, как где-нибудь еще. Вам, наверное, интересно, сколько времени я нахожусь здесь?.. Уже двадцать лет.

— Но… вы…

— Знаю. Я совершенно не изменилась. Вы тоже останетесь такой же, какой были, когда попали сюда. Единственное утешение — вы никогда не станете старше. Возраст — это наказание, которым вы расплачиваетесь за то, что остались живы. — Она мягко взмахнула рукой, слегка пожав плечами, и вновь улыбнулась. Каждое ее движение, тон ее голоса, каждый жест поневоле притягивали, были до странности трогательными.

— Ну что ж, — заметила Джасинта, — по крайней мере хоть что-то здесь есть…

— О, тут есть и другие вещи, не менее любопытные, — тихо проговорила гостья.

Однако, несмотря на то что Джасинта ожидала услышать историю молодой женщины, та не стала ничего рассказывать. Она открыла маленькую черную сумочку, вышитую бисером, извлекла оттуда покрытое эмалью зеркальце в форме веера и некоторое время разглядывала в нем свое лицо. Поправила локон, упавший ей на щеку, и мило улыбнулась самой себе. Потом изящным движением спрятала зеркальце обратно в сумочку, посмотрела на Джасинту и еще раз улыбнулась.

— Вы о чем-то сожалеете? — осведомилась она спустя несколько секунд. — Вам хотелось бы вести себя изворотливо и в то же время респектабельно? И еще… трусливо? Но быть по-прежнему живой?

Джасинта нахмурилась, прикусила нижнюю губу и принялась рассматривать узоры, вытканные на огромном ковре. Приложив указательный палец к губам, она глубоко задумалась над словами гостьи. Наконец подняла голову, и взгляды их встретились.

— Нет, — ответила она. — Я не смогла бы поступить иначе. Как только познакомилась с Дугласом, все остальное должно было неизбежно последовать за этим. Видно, таково мое предопределение. Я понимала, что поступаю скверно, безнравственно, по крайней мере в глазах общества, однако… в общем, я предпочла свой взгляд на вещи установленным правилам морали. Наверное, моя жизнь была слишком яркой и праздничной и совершенно не соответствовала времени, в которое я жила. — Последние слова она произнесла с некоторым оттенком гордости.

Собеседница вздохнула и легко похлопала веером по своей ладошке.

— Да, — произнесла она задумчиво, — наверное, есть в жизни то, что очень трудно понять женщинам, подобным нам с вами. Сколько бы лет вы ни прожили, вам приходилось жить согласно общеустановленным правилам и принимать все как должное, иначе вы были бы просто прокляты. Наверное, оттого, что мы красивы, у нас было очень много соблазнов и искушений. Разве вы не заметили, с какой легкостью некрасивые и бесцветные женщины осуждают красавиц?

Обе рассмеялись, словно заговорщицы.

— И все же, — добавила Джасинта спустя некоторое время, — у меня есть одно достоинство. Я никогда не вела себя вульгарно или банально. И если бы моя матушка была жива, ей не пришлось бы стыдиться меня.

— Я в этом уверена, — согласилась гостья и взволнованно дотронулась до руки Джасинты. — Послушайте, давайте станем друзьями. По-моему, мы уже стали ими. Небеса… — Она сделала рассеянный жест рукою. — Все здесь так необычно, странно… Я ведь даже не представилась вам. Меня зовут Чарити, хотя все всегда называли меня Шерри. Шерри Энсон.

Эти слова потрясли Джасинту, и почти сразу же она поняла, что это потрясение разительно отличается от всех остальных.

— Меня зовут, — промолвила она быстро, — Джасинта Энсон Фрост.

Посетительница тихо воскликнула:

— Но… выходит, вы — моя дочь! — Выражение ее лица становилось все более печальным, а взгляд не отрывался от Джасинты. — Ты умерла такой молодой!

— В том же возрасте, что и ты, мама, — проговорила Джасинта, опустив голову. — Не правда ли, странное совпадение?

Шерри по-прежнему очень внимательно разглядывала ее, с огромным интересом и при этом оценивающе.

— Совпадение? — переспросила она. — Интересно… Просто удивительно!

— Что ты хочешь этим сказать?

Шерри тихо вздохнула.

— Полагаю, ничего. Только здесь начинаешь задумываться…

Она опять улыбнулась и протянула руки. Джасинта на несколько секунд замерла в нерешительности, а затем с той же самой любовью в страдающем сердце и с рыданием, застрявшим в горле — как в пятилетнем возрасте, когда ее в последний раз позвали к постели матери и она каким-то непонятным чувством поняла, что мать при смерти и больше никогда не протянет ей навстречу руки, — она приняла их, и так они стояли в полной тишине, почти вплотную друг к другу, до тех пор пока Джасинта не разрыдалась.

— Нет, нет, не надо, дорогая, — тихо проговорила Шерри немного охрипшим от волнения голосом. — Не надо, не плачь. Сейчас уже не о чем плакать. Мне было так жаль покидать тебя… но, честно говоря, не жаль умирать. В самом деле я не думаю, что кто-нибудь действительно жалел меня. А ты?

Она немного отступила назад, по-прежнему обнимая Джасинту за плечи, а та смотрела ей прямо в лицо; слезы беспрерывным потоком лились по ее щекам, временами раздавались судорожные всхлипывания. Ведь так мучительно остро Джасинта не ощущала смерть матери с той самой минуты, когда гроб с ее телом медленно опускали в могилу. Единственное, что она помнила, как неожиданно застонала, а отец тут же подошел к ней, взял на руки и держал ее, пытаясь утешить. Она прорыдала три или четыре дня подряд, пока не заболела от нервного истощения и усталости. Впоследствии Джасинта как бы забыла о матери, словно спрятав воспоминания о ней в какую-то герметически запертую комнату, где они и покоились, как засушенный выцветший цветок, давно потерявший запах. Мать стала для нее каким-то нежным и трепетным, но никак не мучительным воспоминанием… до настоящего момента.

— Он убил тебя! — вскричала Джасинта резким, пронзительным голосом. — Он отравил тебя! — Из ее груди вырвался долгий, мучительный стон, а потом, закрыв лицо ладонями, она медленно опустилась на колени.

Шерри мягко опустилась на колени рядом с ней, обняв за плечи. Затем начала нежно гладить дочь по волосам, словно Джасинте, как тогда, было пять лет от роду и Шерри понимала, что видит ее в последний раз.

— Не плачь, Джасинта. Пожалуйста, не надо плакать. В конце концов, мы же теперь вместе. Ведь случилось чудо, и мы вновь обрели друг друга здесь. Да ты посмотри на меня, Джасинта… посмотри на меня… — С этими словами она прелестно улыбнулась, хотя ей пришлось вытереть слезы уже со своей щеки. Затем гордо вскинула голову и сказала, приподняв подбородок Джасинты и посмотрев ей прямо в глаза: — Да ты только посмотри вокруг… Ведь теперь мы вновь вместе… и для нас обеих наступило лучшее время в нашей жизни!

— Лучшее время в нашей жизни… — повторила Джасинта, нервным движением теребя кружевную оборку на платье. — Если не считать того, что мы мертвы.

Внезапно взгляды обеих женщин встретились, они откинули головы назад, притопнули каблучками и засмеялись. Они смеялись без удержу, будто только что услышали самую остроумную шутку в жизни, их веселый звонкий смех звучал, словно колокола, одновременно зазвонившие на разных колокольнях; они смеялись и смеялись до тех пор, пока не схватились за животы, согнувшись пополам от боли, настолько нестерпимо долгим был их смех.

— Ох! — выдохнули они спустя некоторое время. — Ох!

Постепенно они утихомирились и уселись друг напротив друга, серьезные и даже чуть торжественные. Сейчас на их лицах не осталось даже следа от недавнего безудержного веселья.

— Все же ужасно… ты и я, — проговорила Джасинта. — Да, да, с нами случилось нечто ужасное, ведь мы должны были прожить долгую жизнь. Мы имели право на жизнь, счастье и любовь! Мы относимся к тому роду женщин, которые не должны умирать до…

— До старости? — мягко спросила Шерри. — И при этом лишиться былой красоты и каждую минуту с горечью вспоминать о ней? Я очень много думала об этом. Знаешь, Джасинта, а ведь это отнюдь не игра, когда кому-то удается завоевать тебя, и не важно, насколько все разумно и счастливо кончается впоследствии. Как ты думаешь, что случилось бы с тобой и Дугласом, останься ты жива?

— Разумеется, мы продолжали бы любить друг друга и наслаждаться нашим счастьем. И были бы счастливы!

— Ты любила его?

— Да! Я любила его страстно, как и он любил меня. Я любила его так… — Она заколебалась, подыскивая нужные слова.

— Я знаю, — произнесла Шерри, склонив голову. — Ты любила его так же, как я любила человека, из-за которого твой отец убил меня. Но есть еще кое-что, Джасинта, что могло и не прийти тебе в голову. У любой, самой идеальной любви бывает завершение, которое ужасно, как сама смерть. Любовь такого рода — очень редкое явление, конечно, но, когда она приходит, тогда, по-моему, самое время умереть.

Джасинта отрицательно покачала головой.

— О нет, я не верю в это! Я не могу в это поверить! Пока я не знаю, что думать и во что верить, но только не в это. Что же, любовь — это цель и конец жизни?

— Совершенно верно, — тихо согласилась Шерри. — Конец жизни. Когда женщины умирают вот так, как мы, все еще молодыми, красивыми… неужели ты не думала о том, что это нам подходит намного больше, чем длительное ожидание конца? Мы умерли так, как и должен заканчиваться роман — в момент его кульминации. По крайней мере… — добавила она, устало пожав плечами, и впервые на ее безупречно красивом лице появились следы печали и сожаления. — По крайней мере мы могли догадываться об этом.

Джасинта смотрела на нее, Шерри, когда та грациозно поднялась на ноги, немного постояла, разглаживая складки на платье, затем приблизилась к зеркалу, поправила волосы на затылке, взяла с туалетного столика маленькое ручное зеркальце и критически оглядела в нем себя со всех сторон. Джасинта наблюдала за ее движениями с нежным восхищением, совершенно забыв в эти мгновения о своей собственной красоте. А потом внезапно, решив выбросить из головы весь их предыдущий разговор, подошла к матери и остановилась рядом.

— У тебя такие красивые волосы. Этот фасон так идет тебе! И вообще такой фасон прически весьма своеобразен. Ты не могла бы показать мне, как делается эта прическа, чтобы я сделала такую же себе? — Ее голос звучал при этом так грустно и умоляюще, что Шерри, повернувшись к ней, невольно улыбнулась.

— Ну конечно же, дорогая, о чем речь! На твоей головке эта прическа будет смотреться просто восхитительно. Видишь ли, это самый последний писк моды.

— Я так и думала. Я была просто уверена в этом. О мамочка! — пылко начала она, но тут же осеклась и нахмурилась, произнеся это слово. На ее лице появилось озадаченное выражение, когда она рассматривала в зеркало себя и мать. — Как странно звучит это слово! Не думаю, что в подобных обстоятельствах я смогу называть тебя так. Можно называть тебя по…

— Конечно, дорогая. Называй меня по имени.

— Шерри[1]… Какое красивое имя! А знаешь, в саду нашего деревенского дома я заставила Мартина посадить вишневые деревья. И каждой весной, когда они начинают цвести, я приходила в сад и набирала цветущих веточек. Цветы вишни я люблю больше всех остальных цветов… — Она понурила голову и закрыла глаза. — Как же сильно мне не хватало тебя!

— Ну, полно, милая. Успокойся. — Шерри нежно коснулась ее щеки. — Не надо больше плакать! Подумай лучше о том, как мы счастливы! Знаешь, ведь здесь все гораздо больше похоже на рай, чем на ад. И теперь мы с тобой вместе, вместе навеки, навсегда.

— Да. Навеки, — повторила Джасинта, глядя поверх плеча матери в огромное окно. — Хотя я по-прежнему не имею ни малейшего представления о том, что здесь происходит.

— Говорят, что этого никогда нельзя понять, — тихо проговорила Шерри. — Я разговаривала с людьми, которые находятся здесь уже триста или пятьсот лет. И все они говорят то же самое, что и ты. Полагаю, лучше вообще не задумываться над этим, — решительно промолвила она. — А теперь, дорогая, почему бы тебе не разобрать вещи, переодеться и отправиться вместе со мной в залу побеседовать с людьми? Вскоре наступит время обеда.

— Да! Конечно! Конечно, давай пойдем! — Джасинта быстро подошла к чемодану, но через секунду обернулась. — Ты останешься со мной?

— Разумеется. Могу я чем-нибудь помочь тебе?

— Нет, спасибо. Я не хочу, чтобы ты мне помогала. Мне бы хотелось, чтобы ты просто посидела и поговорила со мной. Ты говорила об обеде, не так ли? Наверное, здесь все отличается от того, что я знаю, не так ли?

— В общем, да. Подают различные блюда, кстати, восхитительные, но они совершенно не нужны для поддержания жизни, и поэтому не получаешь от них никакого удовольствия.

— Тогда зачем вообще утруждаться подавать нам обеды и прочее?

— Не знаю. Но, наверное, так принято. Знаешь, мне кажется, я вообще не обедала год или два, а может, и больше.

— Правда?! — воскликнула Джасинта. — Невероятно! — Ее голос прозвучал почти радостно, словно гостья только что сообщила ей что-то необычное и крайне интересное, касающееся этого места, где она появилась совсем недавно.

Они продолжали весело болтать о том о сем, словно две школьные подруги, которым довелось ночевать в одной спальне, где они делились всякими секретами, обменивались вопросами и советами, подробно обсуждая каждую минуту жизни и смерти.

Джасинта подошла к стенному шкафу, чтобы развесить там платья, аккуратными рядами расставить туфли, разложить на верхней полочке шляпки, сложить элегантные кружевные нижние юбки и ночные рубашки, а Шерри уютно устроилась на софе и сидела, поигрывая веером. С одного края софа была загнута кверху, а с другого сходила на нет; покрытая алым бархатом, она стала прекрасным фоном для черного атласного платья и кремовой кожи сидящей на ней молодой женщины. Постепенно наступили сумерки. Джасинта зажгла керосиновые лампы, и комнату наполнил мягкий изысканный бледно-розовый свет, отраженный от алых стен.

— Я всегда знала, что твой отец, убив меня, станет страшно сожалеть об этом, — сказала Шерри. — И я очень обрадовалась, узнав, что так оно и было.

— Не думаю, что после твоей смерти у него был хоть один счастливый миг в жизни. Разумеется, мы считали, что это из-за слишком сильной любви к тебе. Ведь все знали, с каким благоговением и преданностью он относился к тебе, и каждое воскресенье мы приходили на кладбище с огромными букетами цветов. Когда стояла хорошая погода, мы проводили там целый день. А твоя могила действительно очень красива — надгробье украшено мраморной подушкой с бахромой и опрокинутым факелом. В день твоих похорон мы все были в трауре и рыдали, а он пристально смотрел на надгробие и все время вздыхал. На надгробном камне выгравированы очень красивые стихи, которые он сам сложил. А стихи такие…

Шерри, внимательно слушавшая это повествование с каким-то презрительным весельем в глазах, предупредительно подняла руку и проговорила:

— Пожалуйста, не надо! Я просто не вынесу, если услышу эти стихи. Скажи-ка лучше… Ты с отцом… вы были в хороших отношениях?

— Нет. Я никогда не любила его. Совершенно не знаю почему, но после твоей смерти я стала бояться отца, стоило мне только его увидеть. Страх не покидал меня ни на миг. Он был добр ко мне, можно сказать, даже слишком добр, полагаю, из-за сознания своей вины. И все же… — Она замолчала и застыла на какое-то время, держа в руках несколько шляпок, украшенных перьями и лентами. — И все же он меня по-своему очаровывал.

Шерри вновь рассмеялась звонким счастливым смехом, который показался Джасинте каким-то заблудившимся эхом, которое наконец достигло ее слуха — спустя двадцать лет.

— Обычно мужчина становится очаровательным в амплуа отца, если он несостоятелен как муж. Ах, бедняжки, это такая замечательная компенсация для большинства подобных мужчин.

— О! — радостно воскликнула Джасинта. — До чего же ты остроумна! Все-таки как это восхитительно, что мы опять вместе!

— Я совершенно согласна с тобой! Как же нам повезло, верно? Кстати, что ты собираешься надеть сегодня к вечеру? — Они вместе подошли к гардеробу, и Джасинта, держа в руке керосиновую лампу, внимательно разглядывала свои наряды. — Ты должна надеть свое самое лучшее платье. Он может присутствовать там, и, если все-таки придет, мне бы очень хотелось, чтобы ты сразу произвела прекрасное впечатление.

Джасинта удивленно повернулась к матери. Ведь за все время их воссоединения заново она даже не собралась упомянуть о своей встрече с ним.

— Но я уже произвела некоторое впечатление! — проговорила она.

— Неужели? Ты встречалась с ним? Уже? И где же?

— Ну, я познакомилась с ним на Ревущей горе близ Лимонадного озера. — Когда прозвучали эти слова, ей показалось, что она рассказывает о чем-то, происшедшем давным-давно, причем настолько давно, что вроде бы ничего и не случалось вовсе и речь идет о простой игре воображения. В ее тихом и немного удивленном голосе зазвучали отчетливые нотки сомнения. — Это место… — наконец проговорила Джасинта, проводя рукою по лицу. — Находиться здесь — словно жить в каком-то мираже, да?

Шерри осторожно наблюдала за ней, и на ее лице появилось не только беспокойство, но и нечто большее, что-то сродни болезненному испугу.

— Как это произошло? — наконец спросила Шерри, тихо и смущенно засмеявшись. — Вы с ним — на Ревущей горе? Довольно странное место для свидания.

— Его возница (он называл кучера Грантом) заставил меня выйти из коляски именно там. Я не хотела этого делать, но он настоял. И он был там… я имею в виду дьявола. С этого-то все и началось. На много миль вокруг не было ни души; я видела только его, а он стоял там и смотрел на меня. Когда же я закричала, он рассмеялся.

Рассказывая это, она ощутила, как все эмоции, которые он вызвал в ней тогда, подобно стае испуганных птиц пронеслись сквозь ее тело, приведя ее в полное оцепенение и замешательство. Она снова пережила огромное потрясение от его мощи и головокружительной красоты. Джасинта почувствовала волнение и теплоту, разлившиеся по ее телу, когда вспомнила о его беспредельной, удивительной, грозной силе и душевной энергии. Вне всякого сомнения, он околдовал ее (причем околдовал одной своей сущностью) безо всяких проявлений галантности и лести или каких-либо комплиментов. И осознание этого само по себе пугало Джасинту.

Она взглянула на Шерри, и некоторое время женщины разглядывали друг друга; лицо Джасинты было озадаченным и несчастным, лицо же Шерри — удивленным, разочарованным, но заботливым и полным внимания. И она легко похлопала Джасинту по руке.

— Он любит так поступать, — успокаивающим тоном произнесла Шерри. — Видишь ли, ему нравится пугать и озадачивать людей. В особенности молоденьких девушек. — Она отвернулась от собеседницы и занялась содержимым гардероба, однако спустя какое-то время снова повернулась к Джасинте и сказала: — Должно быть, он очень хотел встретиться с тобой.

Увидев, что Шерри собралась уходить, Джасинта пришла в крайнее волнение.

— Не уходи! — крикнула она во весь голос. — Мы же еще не выбрали для меня платье!

Шерри снова повернулась к ней и опять звонко рассмеялась, высоко подняв голову, открывая при этом безупречную линию шеи и прекрасный подбородок, словно изваянный замечательным скульптором. Ее смех напоминал звон мелких монеток, рассыпавшихся по булыжной мостовой.

— Ну конечно же, дорогая, никуда я не уйду! Я просто задумалась, замечталась. Знаешь, ко мне иногда приходит такое состояние, и я становлюсь крайне рассеянной. Извини меня, пожалуйста! — Она нежно дотронулась до руки Джасинты, чуть-чуть сжала ее, при этом улыбаясь ей прямо в лицо. Ее очарование, мягкость и красота были поразительны, и Джасинта удивилась тому, что мать попала в ад. Такое казалось ей просто невозможным. Да она способна смягчить сердце любого грубого простолюдина, не говоря об отце.

— А знаешь, ты первая красивая женщина на свете, которой я совершенно не завидовала бы и ни к кому не ревновала, — сказала Джасинта и добавила: — Я имею в виду, что этого никогда не было бы там, внизу. По крайней мере у меня хватило бы ума не показывать этого.

— Знаю. И чувствую то же самое. Очень рада, что ты выросла такой красавицей, но я знала, что так и будет. Ведь ты была самой очаровательной малышкой, которую я когда-либо видела. Наверное, поэтому мы не ревновали бы друг друга, будучи матерью и дочерью. Наша красота казалась нашей обшей собственностью, если можно так выразиться. Ведь ты принадлежала мне, а я — тебе. И мы восхищались бы красотой друг друга, как восхищались бы сами собой. И это было бы вполне естественно. Очень естественный и довольно загадочный вид любви, не правда ли?

— Сегодня самый счастливый день в моей жизни! — воскликнула Джасинта, и обе женщины рассмеялись. — И все-таки… что же мне надеть к вечеру? А ты в самом деле думаешь, что он будет там?

Шерри остановилась и внимательно посмотрела на дочь.

— Ты, правда, надеешься, что он придет? И ты предвкушаешь встречу с ним? Тебе очень хочется увидеться с ним еще раз?

Джасинта нахмурилась.

— Думаю, да. В конце концов, здесь он — единственный человек, обладающий влиянием.

— Какое впечатление он произвел на тебя?

Этот вопрос сильно смутил Джасинту; она повернулась к Шерри спиной и притворилась, что выбирает платье. Ей было бы очень стыдно, если бы мать узнала, благодаря чему он произвел на нее такое сильное впечатление.

— Ну… — нерешительно начала она. — Он довольно привлекателен. Правда, на мой взгляд, несколько грубоват. Безусловно, не джентльмен.

«Ох, до чего же нелепые вещи я говорю!»

— Да, — согласилась с ней Шерри. — Он не джентльмен. Вот, посмотри, почему бы тебе не надеть это платье? На мой взгляд, оно очаровательно.

— Да, оно довольно миленькое, — рассеянно сказала Джасинта, — но… тебе не кажется, что оно какое-то блеклое, неброское? — Ей было не по себе. Муж очень любил, когда она надевала именно это платье, принимая самых консервативных знакомых.

— Да, ты, пожалуй, права, — задумчиво согласилась Шерри. — Оно и вправду какое-то невыразительное. Что ж, тогда надень вот это. Я просто уверена, что в нем ты произведешь сенсацию. В конце концов, почему бы и нет.

Платье, которое выбрала Шерри, Джасинта купила летом перед поездкой с Мартином в Париж; сшитое из бархата, причем по самой последней моде, оно было бледно-пурпурного цвета. А ведь когда речь идет о высокой моде, цвет платья не может быть случайным или излишне кричащим. И еще в этом платье она была на балу, где впервые встретилась с Дугласом. Однако она стеснялась рассказать об этом Шерри, ибо опасалась, что та подумает, будто Джасинта надеется произвести такой же фурор сегодня вечером. Хотя, конечно же, могла это сделать.

Полтора часа ушло на то, чтобы Джасинта приняла ванну, сделала прическу (с помощью Шерри) и оделась к вечеру. Все время они, не переставая, беседовали, но ни разу не упомянули о своем хозяине.

Джасинте безумно хотелось выпытать у Шерри, знакома ли она с ним, знает ли, что он из себя представляет, но, когда спросила об этом, Шерри ответила:

— Да, я знакома с ним. По крайней мере провела в его обществе довольно много времени. Но никто не может сказать о нем что-то определенное. Все о нем совершенно разного мнения. Ты еще увидишь: все, что я смогла бы рассказать тебе о нем, не будет соответствовать твоему собственному о нем представлению. Подожди… и ты сама все решишь для себя. А теперь давай больше о нем не говорить. Он, в лучшем случае, способен взволновать, и ему это, безусловно, нравится. Позволь мне предостеречь тебя: не заблуждайся по поводу его дружелюбных взглядов и прочих обаятельных штучек, которые, вероятно, он будет демонстрировать тебе время от времени. Не зря же он все-таки дьявол, а не кто-нибудь еще. Ты же знаешь.

Джасинта слушала Шерри внимательно, стараясь сохранять благоразумие, словно маленькая девочка, присутствующая в школе на своем первом уроке. Иногда послушно кивала.

— Я думаю, в нем есть что-то зловещее.

Шерри тяжело вздохнула и резко обмахнула себя черным шифоновым веером, украшенным золотыми блестками.

— Он старается угодить всем и каждому. Пожалуйста, Джасинта, давай больше не будем говорить о нем.

— Хорошо. Мне очень жаль, что я вообще затеяла этот разговор. Расскажи мне лучше, как вы тут развлекаетесь. Что вы делаете для этого?

— Ну, дай-ка мне подумать… — медленно начала Шерри. Сейчас она натягивала на руки белые лайковые перчатки. Натянув их, начала застегивать крошечные пуговички на запястьях. — Ну, к примеру, здесь огромный выбор всяких азартных игр.

— Азартных игр! — Сейчас Джасинта стояла возле туалетного столика, раскладывая и рассматривая свои драгоценности. — Неужели они считают азартные игры самым лучшим способом провести время?

— По меньшей мере это один из лучших способов убить время, — отозвалась Шерри, грациозно пожимая плечами. — Как ты, наверное, уже догадалась, это он придумал подобный способ времяпрепровождения. Ну, потом еще есть…

— Шерри! — вдруг громко воскликнула Джасинта и подбежала к ней. — Смотри, что у меня! — Она остановилась рядом с Шерри и протянула вперед руки, показывая широкое, похожее на кружево, ожерелье и браслет с тяжелыми золотыми застежками, сделанный из красно-коричневых волос, принадлежавших матери. — Отец носил много лет цепочку для часов, изготовленную из твоих волос. Да, да, много лет, во всяком случае, сколько я себя помню.

Какое-то время Шерри разглядывала браслет с вежливым любопытством, а потом невольно вздрогнула всем телом. Одной рукой она дотронулась до своих волос.

— Как это печально, — сказала Шерри. — У меня тоже был браслет… из волос моей матери. М-да, мы были болезненно впечатлительны. Это не очень-то здорово, тебе не кажется?

Похоже, Шерри, попав сюда, лишилась многих ценных вещей. Джасинта разочарованно смотрела на свои драгоценности. Она положила их обратно в шкатулку, и женщины заговорили о коллекции голубого китайского фарфора, принадлежавшего Джасинте, и о том, как она любила уходить из дому, чтобы рисовать на открытом воздухе пейзажи.

Наконец Джасинта была готова. Волосы уложены и заплетены в косы; в шляпке торчало три страусиных пера. Лицо тщательно напудрено и нарумянено, но с утонченным вкусом, как и подобает рафинированной леди. Белые лайковые перчатки застегнуты на локтях, а в руке она держала красивый веер из страусиных перьев. В ушах сверкали бриллиантовые серьги, а две маленькие бриллиантовые звездочки украшали левую грудь. Еще она надела восхитительное бриллиантовое ожерелье, подаренное Мартином. Это был его последний подарок.

Шерри с Джасинтой одарили друг друга теплыми и искренними комплиментами, вышли из комнаты и двинулись по широкому пустынному коридору, освещаемому газовыми фонариками.

Так они и шли вдвоем: Шерри — в своем черном атласном платье, миниатюрная, изящная, быстрая и энергичная, и Джасинта — в светло-пурпурном бархате, чуть выше ростом своей спутницы, блистательная и спокойная. Они шли, держа друг друга за руки, минуя одну закрытую дверь за другой; их шлейфы плавно тянулись за ними, словно волны, а приглушенные мягкие голоса тонули в сверхъестественной тишине огромного полуосвещенного коридора. Было довольно холодно, пустой коридор казался бесконечностью перед этими двумя медленно двигающимися изящными женскими фигурками. Иногда они громко и звонко смеялись, и смех казался таким задорным и счастливым, словно это две молоденькие девушки отправлялись на давно ожидаемый бал.

Так они шли, минуя коридор за коридором, поворот за поворотом, иногда чуть замедляя шаг, чтобы не запутаться в этом бесконечном лабиринте, по которому Джасинта недавно проследовала до своей комнаты в сопровождении гадкого раболепствующего лакея. По дороге им не встретился ни один человек, и, когда им показалось, что они идут уже не менее получаса, Джасинта повернулась к Шерри.

— Может, мы заблудились?

— О нет, не бойся. Я прекрасно знаю дорогу — мы придем куда надо. Просто, как видишь, этот дом огромен. А он постоянно пристраивает к нему все новые и новые помещения. Он строит его беспрестанно, никогда не удовлетворяясь сделанным. Строит все больше, больше и больше, и так, наверное, будет до бесконечности. Но знаешь что, не нам беспокоиться об этом, ведь так?

И обе громко рассмеялись.

Они шли, весело болтая, изящно жестикулируя руками в лайковых перчатках. Иногда Джасинта обмахивалась веером или Шерри делала округлое движение своим, украшенным золотыми блестками. По мере того как они продвигались вперед, их элегантные туфельки с острыми носками изящно выступали из-под платьев — розовые бархатные и черные атласные, — то показывались наружу, то прятались обратно. И снова, и снова…

Джасинта ощущала себя так, словно находилась в состоянии какого-то сладкого, очень приятного опьянения; она была невообразимо счастлива, намного больше, чем когда-либо прежде.

— Я просто не могу осознать, что со мной происходит, — призналась она своей спутнице. — Я чувствую себя, как после бокала вина.

Действительно, ею овладело какое-то безрассудство, что было вовсе не свойственно ее натуре. Хотя Джасинта и совершала опрометчивые поступки, но особым легкомыслием не отличалась. А нынешнее состояние заставляло ее чувствовать себя так, словно она мчится куда-то в невероятной спешке, мчится, сама не зная куда и вовсе не собираясь туда направляться. Да, да, она не намеревалась идти в это непонятное ей место, но тем не менее какая-то неведомая сила влекла ее туда, притом на сверхъестественной скорости.

— Видишь ли, тебе надо свыкнуться с новым местом, — проговорила Шерри, словно стараясь утихомирить пенящееся, чрезмерное возбуждение, полностью овладевшее Джасинтой.

Ибо в последние несколько минут до них доносился тихий, почти неслышный и какой-то неопределенный звук, которого ни одна из них поначалу даже не заметила. И вдруг их поразил ужасный грохот, напоминающий взрыв огромной силы. Это продлилось всего мгновение, а потом снова послышалось нечто напоминающее шепот, но на этот раз он был значительно громче.

— Боже мой! — воскликнула Джасинта. — Что это было?

— Это вестибюль. Он как раз за углом. В этот час там всегда полным-полно народу. Кто-то заглянул туда перед ужином, чтобы, как говорится, себя показать и на людей посмотреть, кто-то явился посплетничать, пофлиртовать или разузнать, чем сегодня занимались остальные.

Они завернули за угол и вошли в двойные двери, над которыми висела надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», сделанная из хвойных веток, украшенных сосновыми шишками. Двери им открыли двое лакеев. Шерри с Джасинтой прошли в залу по-королевски, с высоко поднятыми головами и сложенными веерами. Руки они держали так, чтобы не скрывать очертаний своих безупречных фигур. Да, воистину вошли две женщины, привыкшие к тому, что их появление вызывает острое внимание к ним и такое восхищение, от которого перехватывает дух.

Зала была переполнена. Толпы людей находились везде, куда ни кинь взгляд. Люди подчас стояли плечо к плечу, лицо к лицу и спина к спине.

Все присутствующие были в вечерних туалетах, поэтому голова кружилась при виде белоснежных плечей и открытых бюстов, сверкающих бриллиантов в ушах и на шеях; повсюду мерно качались плюмажи и султанчики из страусиных перьев; искусно подогнанные по фигурам платья подчеркивали осиные талии, выпуклость бедер и груди. Огромная зала сверкала всеми цветами радуги: ярко-синими, пурпурными, гранатовыми, изумрудными. Наряды были самые роскошные: атласные, бархатные, попадались платья из тафты, различные изысканнейшие и тончайшие кружева, тюль, отяжелевший от бисера и вышивки янтарем. Вокруг виднелись все мыслимые фасоны складок и бахромы, бантов и кисточек, лент и оборок. Элегантность и великолепие этого собрания завораживали и приводили в оцепенение. Мужчины были в черных фраках и белоснежных накрахмаленных рубашках.

Повсюду слышался непрерывный рокот тоненьких и нежных голосов дам и низких голосов мужчин. То и дело откуда-нибудь раздавался громкий всплеск смеха, словно над головами присутствующих мелькала молния. Ни разу в жизни Джасинта не видела столь возбужденного и веселого общества, беспечно погруженного в беседу, явно доставлявшую всем только удовольствие и радость.

— О! — простонала она, и рука ее невольно коснулась груди. — До чего же здесь шумно! — И она вздрогнула, словно все это веселье таило для нее дикую, физически ощутимую угрозу. И действительно, помимо того, что пустая болтовня заставляла вибрировать все ее существо, она словно почувствовала, как этот шум с силой ударяется о стены, с грохотом бьется о потолок, и ей показалось, что всему зданию и в самом деле угрожает опасность разрушения от взрыва.

— По вечерам здесь всегда так. Мне ненавистно все это. Но со временем ты должна будешь к этому привыкнуть. Я думаю, они шумят так, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Все они устали от смерти. — Шерри грустно покачала головой. — Прости мне этот невольный ужасный каламбур. Просто я до сих пор никак не могу избавиться от привычки изъясняться так, как делала это раньше.

— Что ты! Я совершенно не возражаю. А что мы будем делать?

— Давай немножко постоим. Тебе надо оглядеться. Вот, посмотри вокруг, приглядись ко всему, поскольку теперь ты будешь посещать это место неоднократно.

— О, не уверена, — нерешительно проговорила Джасинта. Ее возбуждение и пьянящее чувство уже давно испарились. — Полагаю, мне все это не понравится.

— Ты должна будешь привыкнуть к этому.

Джасинта повернулась к Шерри, приподняв свои блестящие черные брови.

— Ты хочешь сказать… даже если я не желаю находиться здесь, я все равно не смогу уйти отсюда?

Шерри медленно повернула голову, и они довольно долго пристально смотрели друг другу в глаза. Раз или два Шерри отводила взгляд, но потом наконец улыбнулась. Выглядело это как некий слабый отблеск едва переносимого веселья.

— Ну разумеется, нет, — проговорила она наконец. — Ведь это…

— Ведь это ад, не так ли?

Джасинта с насмешливым видом откинула голову назад и расхохоталась. Но потом почти так же внезапно зарыдала, приложив к губам руку, обтянутую белой перчаткой, и не спуская глаз с Шерри. Глаза ее в этот миг казались необыкновенно большими.

— Ты что, действительно в это не веришь? — мягко спросила ее Шерри.

— Нет, — отозвалась Джасинта, склонив голову и пристально рассматривая кончик своей розовой бархатной туфельки, которая была еле видна из-под подола вечернего платья. — Я считаю, что нахожусь в гостях.

— Отлично! Так, значит, вы обе уже здесь! — раздался прямо у них за спиной мужской голос, дружелюбный, но в то же время повелительный. Женщины обернулись, и невольно их охватило чувство тревоги и удивления. Он стоял и смотрел на них, слегка искривив рот в усмешке.

На нем были двубортный пиджак с черными стегаными атласными лацканами, белая рубашка из какой-то мягкой, эластичной ткани и черный шелковый галстук. На брюках виднелись черные лампасы, ноги обуты в лакированные туфли из черной кожи. Сейчас его облик казался даже более устрашающим, чем раньше, ибо официальный костюм на нем ничем не отличался от одежды остальных присутствующих лиц мужского пола, а его удивительно мужественная внешность была настолько неотразима, что Джасинта словно застыла на месте, оцепенело глядя на него. Он просто сиял своей дикой, необузданной, первозданной красотой.

— Мой, мой, — прошептала Джасинта, прикованная к полу.

До чего же он был великолепен! И как сладостно видеть мужчину столь неотразимого, обладающего чарующей красотой!

Но эффект, производимый им, являлся не просто результатом его ни с чем не сравнимой красоты. Тут было нечто намного большее; похоже, он обладал какой-то мощной, поистине вулканической энергией. Его внутренняя сила буквально кипела.

«И до чего же он порочен, — думала она. — До чего злобен, жесток, разрушителен!»

Джасинта настолько растерялась, была так взволнована и смущена, что прошло, наверное, несколько секунд, прежде чем она осознала, что после беглого, мимолетного взгляда на нее он смотрел теперь только на Шерри.

Выражение его лица было оценивающим и собственническим; глаза изучали ее тело с ног до головы, а затем он посмотрел ей в глаза столь дерзко и бесцеремонно, что, будь он обычным мужчиной, это просто шокировало бы, что, собственно, и произошло с Джасинтой. Ее до глубины души потрясла подобная наглость. Шерри, похоже, действительно провела в его обществе довольно много времени, как и говорила Джасинте. И теперь вступила с ним в вежливую беседу.

И сразу же Джасинте пришло на ум множество деталей, на которые она раньше не обратила внимания. Какое было выражение лица у Шерри, когда Джасинта рассказывала ей о своей встрече с ним на Ревущей горе; всплыл в памяти совет Шерри надеть какое-нибудь платье попроще и невиннее; вспомнилось о том, как Шерри упорно отказывалась разговаривать о нем, как на ее лице появилось беспокойство в ответ на искреннее замечание Джасинты, что он здесь — единственный мужчина, на которого стоит обратить внимание.

Все было очень просто: Шерри почувствовала тот самый жалкий укол ревности, знакомый каждой женщине, когда она замечает, что любимый ею мужчина обращает внимание на кого-нибудь еще.

Значит, ее мать влюблена в дьявола.

Как это ужасно!

Шерри буквально не сводила с него глаз. Это было совершенно очевидно. Она смотрела на него с такой пылкостью, что ее красота становилась еще ярче. В эти минуты она просто светилась. Такая реакция у Джасинты с ее стороны не вызывала приятных эмоций, но не это оказалось самым худшим. Ужасно было то, что чистое гордое лицо Шерри в эти минуты до неприличия откровенно демонстрировало плотское желание настоящей распутницы.

Глядя на нее, Джасинта ощутила неприязнь и отвращение, и мурашки пробежали по ее телу. Это было невероятно, однако неоспоримый факт. Он и Шерри переглядывались друг с другом, в их взорах отражалось нечто чудовищно интимное и беспредельно гадкое. Джасинте невольно захотелось встать между ними и надавать обоим пощечин, обозвать их какими-нибудь грязными словами. Никогда еще она не ощущала такого сильного презрения и душевной смуты.

Она должна что-то сделать! Должна!

В этот миг веер, которым она машинально обмахивалась, неожиданно выпал у нее из руки и упал на пол.

— О! — воскликнула она, отпрянув, и посмотрела на упавший веер с видом полной беспомощности.

Спустя несколько секунд он наконец заметил происшедшее. Потом поднял на Джасинту глаза и улыбнулся. Она почувствовала, как жар бросился ей в лицо. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять веер и подать ей. Что, если он собирается вынудить ее нагнуться и поднять безделушку! О… ну как она могла быть такой дурой? Джасинта чувствовала, как на нее надвигается какая-то страшная, неведомая ей доселе беда.

Когда ее смущение и замешательство достигли апогея и ситуация стала для нее совершенно непереносимой, только тогда он небрежно повернулся, поймал взглядом одного из слуг, и тот с раболепным видом поднял упавший веер и с низким поклоном возвратил его владелице. Слуга поклонился ей так низко, что она даже не смогла разглядеть его лицо.

Джасинта взяла веер; ее ресницы были по-прежнему опущены, скрывая глаза, с лица еще не сошел жгучий румянец. Шея и плечи тоже покраснели, но она не замечала этого. И со склоненной головой шепотом произнесла:

— Спасибо. Извините, мне очень жаль…

А потом, словно для того, чтобы затруднительное положение Джасинты еще продлилось, Шерри громко рассмеялась и нежно обняла ее за талию.

— Бедное дитя! Ты привел ее в такое замешательство! Она так сильно расстроилась! — услышала Джасинта.

«О, я не останусь здесь! — подумала она гневно. — Мне просто нельзя тут оставаться! Меня еще ни разу так не унижали. Что же она пытается сделать со мной? Как ей могло прийти в голову привлечь ко мне всеобщее внимание в такую минуту!

Как бы мне хотелось умереть!

Как бы мне хотелось, чтобы я смогла умереть!»

Голова Джасинты была низко опущена, словно чья-то мощная рука изо всех сил надавила ей на шею, хотя она и пыталась сопротивляться. Ей страстно хотелось, приподняв подол платья, выбежать из залы, а потом и из этого неприветливого дома. Но она не знала, куда идти. Она обязательно заблудилась бы и потерялась. И еще страшно боялась, что ее схватят индейцы или на нее нападут дикие звери. Боялась, что провалится сквозь непрочную тонкую почву, окружающую гейзеры, и сварится заживо.

До нее доносился веселый и бодрый голосок Шерри, и она чувствовала нежную руку, обнимающую ее талию.

— Не смущайся, милая. Он выглядит намного хуже, чем есть на самом деле. — Тут же Джасинта услышала, как они оба рассмеялись, словно речь шла о забавной шутке. Должно быть, он считает себя необыкновенно красивым, если так охотно смеется над подобными словами.

Но обиднее всего Джасинту задели веселые и довольно развязные манеры Шерри, когда она общалась с ним. Было очевидно, что они — следствие глубокой, интимной близости между ними, очень длительной связи. Выходит, Шерри поступила с ней нечестно, низко обманула ее, поскольку раньше, когда они говорили о нем, Шерри с готовностью возмущалась его поведением, а вот сейчас, в его присутствии, была весела, дружелюбна и даже игрива с ним.

Да, между ними, несомненно, существовала связь, которой Шерри туманно коснулась в разговоре с Джасинтой, сказав, что в этом месте много неожиданного. Теперь Джасинта ясно вспомнила ее загадочный отказ высказаться более подробно.

«Ну вот, пожалуйста, я здесь, в этом платье и стараюсь соперничать с ней! И она знает об этом!»

Теперь Джасинта внезапно устыдилась своего собственного замешательства.

Когда инцидент с веером был исчерпан, она откинула голову, кровь снова отлила от ее лица, оно стало совершенно белым, каким-то хрупким и ясным. Джасинта посмотрела прямо ему в глаза своими огромными карими глазами, полными искрящейся ненависти и злобы. Сейчас она больше напоминала молодое дикое животное, обнаружившее в своем лесу охотников и бросившее им вызов.

«Больше я никогда не поступлю так глупо!» — торжественно пообещала она себе. И еще ей показалось, что с тех пор, как он сказал: «Ах, значит, вы обе здесь!», прошло много-много лет. Хотя на самом деле пролетело всего несколько минут.

Да, в отношениях между ней и Шерри произошли глубокие и не случайные перемены. Она ощущала горькую тоску по той прежней невинной любви, которой они обе лишились. Так, собственно, всегда происходит на бренной земле, где постоянно что-то теряется и забывается с простым течением времени, где постоянно нарушается гармония внутри каждого человека, не говоря уже о его связи с другими людьми. Выходит, это неизбежная закономерность.

Сейчас он смотрел на Джасинту и улыбался.

— Мать и дочь, — произнес он спустя несколько секунд задумчиво и тихо. — Когда сюда прибыла одна из вас, я уже знал, что вторая обязательно появится вслед за первой.

— Не кажутся ли вам ваши слова несколько самонадеянными?! — с вызовом осведомилась Джасинта. — Я имею в виду то, как вы утверждаете, что вы уже знали. Неужели вам известно все на свете?

Шерри смерила ее удивленным взглядом и гордо улыбнулась, словно быстрый ответ дочери доставил ей удовольствие. Он же откинул голову и расхохотался. А потом сразу же покинул их. Перед этим он слегка дотронулся до подбородка Джасинты, еще раз улыбнулся Шерри и ушел так быстро, что обеим женщинам почудилось, будто он просто растворился в огромном скоплении людей. Им показалось, что он рассекает бездонные океанские глубины. И исчез он в течение нескольких секунд. Они тут же повернулись друг к другу; глаза обеих расширились, брови поднялись, губы поджались.

— Превосходно! — в один голос проговорили обе.

— Странный он человек, не правда ли? — спросила Джасинта, желая подобным замечанием смягчить произведенное им впечатление.

Шерри рассмеялась, однако смех ее на этот раз был искусственным. Джасинта заметила это сразу. А затем услышала, как Шерри еле слышно протяжно вздохнула, словно от осознанной безнадежности. В этот момент лицо ее было скорбным и осунувшимся. Но буквально через секунду, не успела Джасинта вымолвить и слово, Шерри вновь улыбнулась и взяла ее под руку.

— Пойдем прогуляемся. Я представлю тебя кое-кому из собравшихся, если встречу кого-нибудь из знакомых.

— Если встретишь кого-нибудь из знакомых? — не веря своим ушам, осведомилась Джасинта. — Мне казалось, что ты должна знать здесь всех.

— Я знаю намного меньшее число здешних обитателей, чем ты можешь себе представить. Ты посмотри только на эту толпу — разве легко в таком человеческом скоплении найти лицо того человека, с кем встречался раньше? Не забывай, в этом коловращении нет ни ладу ни складу. Это главное помещение, но помимо него есть множество других залов, и часто случается так, что, стоит тебе познакомиться с кем-то, кто тебе по душе, как он переводит этих людей куда-нибудь в другое место. А в своих действиях он, как ты, наверное, догадалась, ни перед кем не отчитывается.

— Он непостижим, — проговорила Джасинта и тут же посмотрела на Шерри, чтобы по выражению ее лица понять, досадили ей эти слова или принесли облегчение. Никакого облегчения она не заметила. Шерри нахмурилась, словно Джасинта совершила бестактность.

— Может быть, — сказала Шерри медленно. — Но за прошедшие двадцать лет я постепенно свыклась со всем происходящим здесь, и с ним в том числе. Я не ожидаю от него больше того, что он дает.

— Что он дает? Он смотрел на меня так, словно мне никогда не придется рассчитывать на его щедрость.

— Давай не будем говорить об этом. Мне нельзя обсуждать его поступки. Не могу я этого делать. Он не похож ни на одного известного тебе человека. — Она резко замолчала, повернулась и посмотрела Джасинте в лицо. — Ты влюбишься в него.

— Я влюблюсь в него? — вскрикнула Джасинта.

— Возможно, уже влюбилась, — проговорила Шерри и снова пристально взглянула в лицо дочери. — И ты ничего не сможешь с собой поделать. Разве ты не заметила, каким лукавым он был только что? Нам казалось, это чудо, что мы вновь обрели друг друга, и как раз в день твоего прибытия сюда. Но это сделал он. Он поселил тебя в комнате, расположенной по соседству с моей.

— Но зачем? На что он надеялся?

Шерри глубоко вздохнула и остановилась, на миг закрыв глаза, а потом вновь посмотрела на дочь.

— Ты же видишь, я люблю его. Нет, нет, не спрашивай меня, почему, как или что-нибудь в этом роде. Ты не должна задавать мне вопросов. Когда влюбишься в него, все поймешь сама. И ему доставит огромное наслаждение наблюдать за нами, наблюдать за тем, что будет с нами происходить.

Когда Джасинта слушала Шерри, лицо ее постепенно менялось: на нем отражались одновременно недоверие, потрясение и страшное негодование. В конце концов она сказала с вызовом:

— Может быть, таков его план… Однако он не увенчается успехом!

— О, он никогда не терпит поражения, — возразила Шерри с печальной улыбкой.

Посмотрев на мать, Джасинта почувствовала, как ее сердце забилось сильнее, наполнившись нежностью и любовью. И она поклялась себе, что, если Шерри утратила силу, способную спасти от этой хищной и неуправляемой страсти, ей самой нужно взять на себя ответственность и решительно отвергнуть его, не признавая ни его самого, ни олицетворяемой им власти. И приступить к задуманному следует немедленно, в эту же секунду. Джасинта обеими руками сжала руки Шерри.

— Я обещаю тебе, — произнесла она страстно.

— Пожалуйста… — прошептала Шерри. Однако в зале стоял такой невообразимый шум, что Джасинта не слышала ее, а могла только наблюдать за движениями ее губ. — Пожалуйста, не обещай мне ничего. Мы находимся не там, где можно давать обещания… — Она с безнадежным видом махнула рукой. А потом благодаря присущему ей свойству мгновенно менять настроение лицо ее раскраснелось, зажглось беспредельным весельем, оживившись до неузнаваемости. И она вновь обняла Джасинту за талию.

— Больше ни одного слова об этом! — воскликнула она.

— Больше ни слова! — пылко согласилась Джасинта.

И вот они уже в самом центре толпы. Красивые, безупречно одетые мужчины и женщины о чем-то беседуют, стоя напротив друг друга; женщины звонко смеются и всячески подчеркивают выразительность губ и глаз, словно решив продемонстрировать свою красоту в ее наивысшем проявлении, обмахиваются веерами, слегка касаются причесок затянутыми в перчатки руками; мужчины дружелюбно похлопывают друг друга по плечу. Было похоже, что все они — а им не было числа — пребывают в состоянии какого-то необузданного, если не сказать истерического веселья. Шум вокруг стоял невообразимый, отовсюду раздавались хриплые и пронзительные голоса; лица этих людей были невероятно оживленными, манеры — весьма и весьма развязными. С тех пор как Джасинта с Шерри вошли в зал, там стало еще жарче. Создавалось такое впечатление, что волны удушающего жара исходят от пола. Веера дам трепетали в руках все быстрее и быстрее.

— Они все так энергичны! — воскликнула Джасинта. — Кажется, каждый из них рассказывает своему собеседнику самую значительную историю в своей жизни!

— Практически каждый разговаривает с человеком, которого видит впервые и с которым больше не встретится никогда. Увидятся они друг с другом только однажды — на любовном свидании.

Джасинта была потрясена.

— Ты хочешь сказать, что они побеседуют несколько минут, а потом… свидание?

— А почему бы и нет? — спокойно отозвалась Шерри.

— Но… разве это не вызовет разных сплетен, слухов?..

— Они сплетничают, разумеется, но никого не осуждают.

— И не нужно никаких ухищрений? Выходит, тут ничего не надо утаивать и скрывать?

— Да от кого скрывать?

— Ну, друг от друга, от…

Шерри улыбнулась с каким-то снисходительным осуждением в глазах.

— Да полно тебе, дорогая. Не забывай, где ты находишься.

— Я и не забываю, — согласилась Джасинта в замешательстве, чувствуя себя маленьким ребенком. — Я все понимаю. И все же здесь многое так похоже на некоторые настоящие дома, где мне доводилось бывать. — Она нахмурилась, обдумывая слова Шерри. Сначала они шли в толпе рядом, потом остановились, и спустя несколько секунд Джасинта проговорила: — Отсутствие тайны отнимает большую часть удовольствия.

— Я бы сказала, почти все удовольствие. Прежде всего, каждый загнан в тупик сознанием, что он может безгранично потакать своим прихотям и все сойдет ему с рук. Здесь можно иметь любовников и любовниц сколько угодно и так часто, как угодно, и никто даже бровью не поведет, чтобы порицать тебя. Но спустя некоторое время неизбежно приходят мысли, что все это совершенно бессмысленно. Они не получают больше наслаждения от романтических свиданий и очень быстро прекращают их. Ну, если не считать крайне редких случаев, когда встречается человек особенно привлекательный, и тогда появляется какая-то надежда. Однако конец всегда один и тот же… Мне неприятно даже говорить об этом.

Джасинта слушала мать со все более возрастающим ужасом и, в конце концов не удержавшись, вздрогнула.

— Как это нелепо! Ведь он навеки оставил всех такими внешне привлекательными, соблазнительными и в то же время отнял соблазн, радость предаваться искушению. При этом он сам — сплошное воплощение соблазна и искушения.

— Да, ты совершенно права, — согласилась Шерри, бросив на дочь быстрый и лукавый взгляд. Сейчас она напоминала озорную, шаловливую и дерзкую девчонку. — Ты не станешь отрицать, что он удивительно умен? А ведь здесь есть люди, которые считают, что телесная любовь живет только до пятидесяти лет или что-то в этом роде. Как ты думаешь, можно ли вытерпеть целую вечность… без любви?

— О! Это ужасно! Лучше бы он просто мучил нас!

— А разве это не мука? Ну да, разумеется, пока ты еще ничего не понимаешь. Пока ты не можешь разобраться, мука это или нет.

— Не верю! — закричала Джасинта. — И никогда не поверю! Должен же быть какой-то способ найти радость и здесь!

— Эта радость существует. И она в его власти.

— Правда?

— Да. И ты должна знать об этом. Он может доставить женщине такое удовольствие, о котором она не могла даже мечтать. А теперь предупреждаю: больше ни слова о нем. Ну вот… Я хочу познакомить тебя вон с теми двумя мужчинами. Нам надо выкинуть его из головы и заняться чем-нибудь еще. Если будешь слишком долго сосредотачиваться на чем-то одном, то слегка повредишься умом. — И Шерри рассмеялась задорным, веселым смехом, который так нравился Джасинте. Та восхищенно подумала, что Шерри удается сохранять присутствие духа, когда все вокруг кажется таким злобным и ужасным.

Тем не менее она не покривила душой, рассказывая матери о том, что произошло утром на Ревущей горе. Джасинта действительно забыла свою прежнюю жизнь, показавшуюся просто сном, который приснился ей ночью и полностью испарился утром, оставив лишь самые хрупкие, неясные и обрывочные воспоминания.

Они с Шерри медленно пробирались сквозь толпу, работая локтями, толкаясь и с трудом маневрируя среди этого огромного скопления народа. И вдруг Шерри остановилась, издав при этом тихий и короткий крик, полный отчаяния и раздражения:

— О! Ну разве это не утомительно?! Ведь все они оказались совсем не такими, какими я раньше их представляла!

При этом она топнула ножкой и взмахнула веером. Внезапно шум стал еще более громким, словно на них обрушилась огромная волна прилива. Грохот был настолько сильным, что обе женщины вздрогнули, и тут их буквально обволокло ужасающим гулким звуком. Он рос вокруг них, окружая их хрупкие тела, и, казалось, грубо прижимал их к полу.

— Ты не считаешь, что, когда все одеты по самой последней моде, это выглядит просто удручающе? — раздраженно спросила Шерри свою спутницу. — Ведь совершенно невозможно разыскать кого-нибудь из знакомых! Он говорит, что нам нравится одеваться согласно последнему писку моды, вот и предоставляет нам такую возможность. Но он делает это не для того, чтобы доставить нам удовольствие. И не смотри, что над дверями висят девизы: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и «ТЫ, ГОСПОДИ, ХРАНИ МЕНЯ». Все это ничего не значит. Он просто передразнивает наш образ жизни… из-за презрения к нам. Просто издевается над нами, нашими обычаями, привычками.

Казалось, она сейчас разрыдается, так дрожал ее голос. А со всех сторон продолжал раздаваться невыносимый шум; их грубо задевали, толкали, чуть не сбивая с ног.

— Может, лучше вернемся в наши комнаты? — предложила Джасинта.

Лицо Шерри сразу просветлело.

— Да! Конечно, давай вернемся к себе! Ведь тебе очень хочется этого, не так ли?

— Очень. Мне не терпится поскорее уйти отсюда!

Уверенно взяв Джасинту за руку, Шерри, знавшая, в каком направлении идти, ибо Джасинта неизбежно заблудилась бы, направилась к выходу. Они снова начали свое сложное и кажущееся бесконечным путешествие, на этот раз назад. Но Шерри вновь была в превосходном расположении духа и, пока они шли, постоянно о чем-то весело рассказывала. Джасинта заметила, что взгляд матери все время мечется по сторонам, словно выискивая кого-то, и подумала: объектом ее поисков, несомненно, должен быть он.

Но несмотря на то что они обязательно заметили бы его из-за гигантского роста, которым он превосходил большинство остальных мужчин, увидеть его так и не удалось. Возможно, он ушел в игорные залы, которые располагались сразу за главным холлом и всегда, как сказала Шерри, были переполнены мужчинами и женщинами, настолько возбужденными и поглощенными игрой, что они казались либо парализованными, либо пребывающими в состоянии полнейшего транса, ибо не замечали ничего, кроме карт или катящихся по столам игорных костей. И хотя им не суждено ни проиграть, ни выиграть, никто не мог удержаться от этого тривиального и бесплодного возбуждения.

Джасинта, видевшая, как тревожно и взволнованно Шерри выискивает его в толпе, наблюдала за матерью с удивлением и жалостью. Наверное, та безнадежно и отчаянно влюблена в него. «Она ужасно боится того, что он встретится со мной еще раз», — подумала Джасинта. К ней пришли глубочайшая печаль и отчаяние, стыд из-за позора Шерри, который казался ей и ее собственным.

— Ты обнаружишь очень мало общего с людьми, родившимися в другую эпоху, — говорила Шерри. — Вначале тебя может поразить беседа с кем-либо, кто покажется тебе интересным, но потом ты вдруг найдешь, что разговариваешь с великомучеником первого века нашей эры или со священником эпохи Возрождения, или еще с кем-нибудь, кого ты совершенно не можешь понять. Очень скоро ты поймешь, что почти невозможно найти здесь кого-нибудь из твоего времени и твоего общественного круга, и прекратишь бесплодные поиски. Он, и только он — единственный, кто, похоже, может предложить нечто, способное удовлетворить всех!

Хотя Шерри все время напоминала Джасинте, что им нельзя говорить о нем, тем не менее с удручающим постоянством сама касалась запретной темы. Надо отдать ей должное: она не приукрашивала его, но говорила так, будто непрестанно о нем думала.

После своего короткого знакомства с ним Джасинта поняла, как он может воздействовать на чье-то сознание. Но как только женщина становилась жертвой почти гипнотической мощи его личности, она попадала под абсолютное влияние его дерзкой, постоянно изменчивой натуры, всем своим существом подчинялась капризам, безжалостности, жестокости и деспотизму его характера. Ей приходилось пребывать в постоянном страхе, а надеяться было совершенно не на что. Тем самым женщина становилась рабыней своего ненасытного желания, словно все века цивилизации давно уже канули в Лету. Она теряла свое достоинство, гордость, лишаясь очень важной вещи — способности отказать, а ведь эта способность необходима для самозащиты любой женщине. Необходима для того, чтобы достойно жить.

Постепенно они продвигались вперед, и по дороге Джасинта приходила к мысли: находя это все более невероятным, что Шерри — блестящая, обаятельная, восхитительная Шерри — пребывает в подобном рабстве. В глубине ее души вскипала страшная ярость, а сердце билось все сильнее и сильнее.

Не зря же он все-таки дьявол, а не кто-нибудь еще, — припомнились ей слова Шерри.

Они подошли к дверям залы, так нигде и не заметив его; слуги угодливо растворили перед ними двери, Шерри отступила в сторону и, слегка коснувшись спины Джасинты, подтолкнула ее к выходу, в последний раз оглянувшись через плечо. И двери закрылись за ними.

Выйдя из залы, Шерри почувствовала явное облегчение. Она остановилась, обмахиваясь веером, и Джасинта заметила мелкие капельки пота, выступившие у нее на лбу. Волосы Шерри немного растрепались и свисали распрямившимися прядями. Она глубоко вздохнула, словно после долгой, утомительной пробежки, и вдруг громко рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Мы ушли оттуда, верно? Знаешь… каждый раз, когда я вхожу в эту залу, мне кажется, что я больше никогда из нее не выйду.

Внезапно Джасинта почувствовала нежный прилив любви к Шерри и, медленно наклонившись к ней, пылко поцеловала ее в щеку, ощущая при этом огромную близость и благодарность к матери.

Шерри чуть удивленно взглянула на нее, легонько коснувшись изящным пальчиком, еле заметно улыбнулась, и вдруг глаза ее наполнились слезами.

Потом, не говоря друг другу ни единого слова, женщины снова двинулись по бесконечному коридору.

Когда наконец они добрались до комнаты Джасинты, то решили, что почувствуют себя намного легче, если снимут тесные вечерние платья, узенькие туфельки, кружевные корсеты и переоденутся в изящные гофрированные шелковые капоты. Потом Шерри заспешила к себе. Казалось, у нее совсем не было времени.

— Мне ужасно не хочется уходить, — призналась она Джасинте.

— А мне ужасно не хочется, чтобы ты уходила от меня.

Но Джасинта понимала: истинной причиной такой спешки было опасение, что, если Шерри останется у дочери, неожиданно может прийти он. И было беспредельно жаль мать, ее панический ужас перед ним мог вызвать только сочувствие. Джасинту печалило, что Шерри совершенно неспособна скрыть своего чувства. Куда делись гордые манеры этой незаурядной женщины? Джасинте казалось, что кто-то грубо насмехается над тем, что было самым существенным для душевного состояния Шерри — над ее радостными и импульсивными поступками, которые Джасинта ценила, как ничто другое на свете. И видеть эти восхитительные качества буквально втоптанными в грязь было воистину мучительно. Джасинта чувствовала себя так, словно в ее груди застрял огромный ком, состоящий из одной боли.

«Я должна найти способ заставить Шерри почувствовать, что со мной она в безопасности. Я должна каким-то образом убедить ее, что не поддамся никаким соблазнам и искушениям. Я должна вернуть ей чувство собственного достоинства — по крайней мере как я его понимаю».

Наверное, с другой женщиной Шерри было бы проще. «Да, будь на моем месте другая, она переносила бы все намного легче. Это только ко мне она ощущает такую нестерпимую ревность».

Сейчас обе женщины были в капотах, просторных, свободных и мягких; словно пенились вышитые и украшенные лентами нижние юбки. Они разговаривали друг с другом, стоя напротив зеркала, а сами тем временем, подняв руки, вынимали булавки, гребни и перья из причесок, бросая все это на туалетный столик, который Джасинта заставила множеством хрустальных флакончиков, фарфоровых баночек, наполненных ароматными маслами и духами, лосьонами и помадами. Среди них лежали подушечки, сделанные в форме сердец, лебедей и гитар, вышитые хрустальным бисером и ощетинившиеся бриллиантовыми булавками. Вокруг горели лампы, давая комнате мягкий полусвет; плотные шторы были задернуты, в камине потрескивали поленья, в комнате было так тепло и уютно, что она напоминала тихую, спокойную гавань. Восхитительное убежище!

Безусловно, здесь им не грозило грубое вторжение в их общество. Любая угроза казалась им плодом воображения.

Встречались ли они с ним на самом деле и подвергались ли воздействию его неутомимой злобной энергии?

Конечно, нет!

Комната оказалась тем местом, где они могли тихо и мирно беседовать наедине, изящно жестикулируя, словно исполняя какие-то удивительные балетные па; они смотрели в зеркало, улыбались, восхищались своим отражением, и обе испытывали одинаковое наслаждение собой и своей собеседницей.

У обеих женщин были восхитительные волосы, ниспадавшие на спину до самой талии, у Джасинты — сверкающие черные, волнистые и завивающиеся на концах, у Шерри — красно-коричневые, напоминающие отполированное красное дерево. Глаза у них одинаковые — огромные, черные, казалось, они излучают волнующее сияние. Губы — мягкие, розовые, налитые свежестью. Они были очень похожи друг на друга и в то же время очень разные. Ибо если Шерри отличалась веселой непредсказуемостью в поступках и в манерах, Джасинта, напротив, обладала неподдельной гордостью и достоинством, вследствие чего часто производила на окружающих весьма серьезное впечатление.

— Послушай, дорогая, — ласково проговорила Шерри. — Сядь-ка, и я расчешу тебе волосы, как делала это прежде. Помнишь? Правда, это было так давно…

Джасинта уселась на небольшой фиолетовый диванчик, сложенный из двух примыкающих друг к другу изящных кресел, обитых ярким алым плюшем, с вырезанными на них розами и виноградными лозами. Она откинула голову назад, и Шерри медленными, ритмичными движениями начала тщательно расчесывать роскошные волосы. Несколько минут Джасинта сидела с закрытыми глазами, изо всех сил стараясь не разрыдаться, настолько это казалось ей трогательным. Ибо теперь они с Шерри были снова вместе, и Джасинта все сильнее ощущала пустоту лет, проведенных без материнской нежности и любви.

Неожиданно она вздрогнула всем телом, но потом с извиняющейся улыбкой посмотрела на мать.

— Мне сейчас почему-то вспомнился отец. Кажется, я по-прежнему боюсь его. А знаешь, он постоянно заботился о том, чтобы я не заболела чахоткой. Он беспокоился об этом всю мою жизнь, и, если я подхватывала небольшую простуду после дождя или сквозняка, к нам в дом беспрестанно приходили врачи. Один за другим… По-моему, в конце концов он сумел внушить себе, что ты действительно умерла от чахотки.

— Каков лицемер! — презрительно воскликнула Шерри. — Надеюсь, он не умрет до глубокой старости. Представь себе, каким утомительным покажется ему здешнее времяпровождение, когда он попадет сюда дряхлым старцем! — Они тут же весело рассмеялись, а потом Шерри предложила: — Давай наметим какие-нибудь планы на будущее. Поговорим о том, чем мы будем здесь заниматься.

— Давай! — радостно согласилась Джасинта, хлопая ладошками по коленям, словно маленькая девочка. Потом села прямо, скрестив ноги. — Действительно, займемся планами.

— Знаешь, здесь самое живописное место, какое только можно вообразить. Мы можем взять экипаж, свой, личный, или сесть в дилижанс, где с нами будут и другие люди — если ты, конечно, захочешь, — и кататься повсюду, где душе угодно. Я почти ничего не видела, поскольку просто-напросто еще ни разу не выезжала осматривать окрестности.

— Ни разу? В течение двадцати лет? — удивилась Джасинта.

— Здесь время бежит очень быстро. И оно пролетело, прежде чем я успела понять это. Вообще-то мне постоянно хотелось побродить вокруг. И тут появляешься ты. Наверное, мы смогли бы переночевать на открытом воздухе, разбив лагерь. Это было бы так мило, тебе не кажется?

— Но ведь это, должно быть, очень опасно. Медведи, пантеры, дикие индейцы. Неужели ты не боишься?

— Наверное… Что ж, тогда можно устроить вечеринку. Веселую вечеринку, с гостями! Да, конечно! Вот так мы и поступим!

Они продолжали беседовать, планируя, как заполнят свои альбомы самыми красивыми видами, какие им только встретятся (как поступала каждая из них во время своего путешествия по Европе); они радостно обсуждали, как будут собирать гербарий из цветов. Буквально за несколько минут у них уже было готово множество удивительных проектов.

— Мы будем так счастливы! — проговорила Джасинта радостно.

— Время станет просто пролетать мимо!

— А теперь… — Джасинта поднялась со своего места. — Наступила моя очередь расчесывать тебе волосы.

— Я только сбегаю к себе за моим гребешком. Это не займет и минуты…

И Шерри легкими, воздушными шагами устремилась к двери. Перед тем как выйти в коридор, она поцеловала у Джасинты кончики пальцев. В тот самый момент, когда Шерри исчезла за дверью, Джасинта неожиданно услышала за спиной какой-то звук и почувствовала, как в комнату ворвался холодный воздух. Она мгновенно развернулась кругом, и по ее телу от ужаса пробежали мурашки. В животе появилось такое ощущение, словно там находился теперь литой металлический шар.

В полу, прямо у ее ног, распахнулась дверца, и она увидела, что снизу на нее смотрит возница Грант. Он ухмылялся прямо ей в лицо.

Джасинта воззрилась на него так, будто неожиданно наступила на гремучую змею. Он схватил ее за лодыжку.

— Быстрее! Поторопись, пока она не вернулась!

— Отпусти меня! — завопила Джасинта, неистово вырываясь, в ожидании прихода Шерри. — Я закричу!

— А я сверну тебе твою проклятую шею! — пригрозил Грант.

И он дернул ее так резко и грубо, что она чуть не упала на пол. Когда Грант снова собрался схватить ее, она сочла за благо быстрее спуститься вниз по лестнице, все еще надеясь, что сейчас вернется Шерри и спасет ее, но не прошло и пяти секунд, как возница опять с такой силой толкнул ее, что она ударилась о стену, и дверь с грохотом захлопнулась над их головами.

Джасинта съежилась у стены и, содрогаясь от страха всем телом, смотрела на возницу. На верхней ступеньке лестницы он оставил фонарь, и можно было разглядеть узкую деревянную лестницу, очень похожую на ту, что вела в подвал их дома, когда она была ребенком.

Сейчас до нее доносился голос Шерри, который жалобно звал ее:

— Джасинта! Джасинта! Вернись! Джасинта! — Голос матери превратился в горестное завывание, а потом Джасинта услышала, как Шерри зарыдала.

Джасинта открыла было рот, чтобы откликнуться, но Грант с размаху ударил ее по лицу, вцепился железными пальцами в плечо, а коленом ударил чуть ниже спины.

— А ну, спускайся вниз, да поживее! — приказал он.

Она оглянулась, увидела его лицо, искаженное от ярости и ненависти, и, подобрав юбки, стала быстро спускаться. Но даже теперь он грубо толкнул ее в спину, из-за чего последние несколько ступенек она просто пролетела, широко расставив руки, чтобы не упасть. Стало снова слышно, как Шерри зовет ее, а потом Грант схватил ее за запястье, взял фонарь и устремился вместе с ней по извилистому узкому коридору, похоже, выдолбленному в камне очень глубоко под землей. Воздух вокруг был очень холодный и влажный.

Он шел так быстро, что она еле поспевала за ним, то и дело спотыкаясь в полутьме. Потом, когда почувствовала, что все члены сжались и одеревенели и нет больше сил сделать хотя бы шаг, он внезапно остановился, рывком отворил огромную аркообразную дверь и втолкнул ее в очень ярко освещенную комнату.

Джасинта стояла, ошарашенная всем происшедшим и щурясь от непривычно яркого света. Она почти задыхалась после неистовой гонки по подземелью и потирала ноющее запястье. Ее одежда была в полном беспорядке, волосы растрепались, и длинные локоны падали на лицо и грудь; сейчас она напоминала викторианскую лесную фею, пойманную сатиром.

Тем временем Грант закрыл, потом запер дверь и огромными шагами двинулся прочь от нее.

— О, пожалуйста, не оставляй меня одну! — вскричала Джасинта и, подобрав юбки, устремилась вслед за ним.

Он остановился, медленно повернул голову и пристально оглядел ее с ног до головы. Джасинта стояла под его презрительным взглядом; глаза ее округлились от страха. Наконец он зашагал снова.

Испуганная до смерти, Джасинта не могла двинуться с места, а только лишь наблюдала, как возница продолжил свой путь и вышел из комнаты через другую дверь. Она тяжело вздохнула.

Затем, подняв голову, внимательно осмотрелась вокруг.

Как и все остальное, что ей довелось сегодня увидеть, эта квадратная комната была огромных размеров. Однако она оказалась абсолютно непохожей на остальную часть дома.

Цвета были очень яркие: красный, желтый, зеленый, голубой, оранжевый. Яркие, но не кричащие. Такой черепицей выложены стены и пол. Все тщательно продумано, и этот мозаичный, организованный геометрически правильно интерьер выглядел весьма гармонично. В самом центре находилась огромная открытая площадка, подиумом уходящая к потолку на высоту тридцати или сорока футов. Эту площадку окружала дорожка, вымощенная изразцами, с которой открывались небольшие уютные альковы, обставленные с чрезвычайной пышностью. Каждый альков имел аркообразный вход, обрамленный позолоченными колоннами с витиеватой резьбой. Полы были застланы великолепными восточными коврами. В середине комнаты стоял огромный полукруглый диван, обшитый красным бархатом, а над ним на толстых красных шелковых шнурах свисала огромная люстра, изготовленная из множества самоцветов, которая, постоянно поворачиваясь, изменяла свет в зале, и Джасинте казалось, что она находится внутри гигантского калейдоскопа. Стены были увешаны каким-то невиданным роскошным оружием, украшенным драгоценностями и вычурным орнаментом.

Джасинта изумленно осматривала залу, качая головой, поворачиваясь и совершая полный круг; она смотрела то вверх, то вниз и наконец, сама того не осознавая, невольно поцокала языком от восхищения.

И тут она услышала громкий мужской смех, загрохотавший возле нее, словно каменная глыба, катящаяся по крутому склону. Испуганно обернувшись, Джасинта увидела его примерно в двадцати футах от себя. Судя по всему, он только что поднялся из кресла, стоящего рядом с огромным, величиной с небольшую комнату, камином.

— О! — воскликнула она. — Вы опять напугали меня! Почему вы всегда меня пугаете?

Он слегка наклонил голову.

— Прошу прощения. Просто мне стало весело, и я засмеялся. Разве вы не ожидали увидеть меня здесь? — Последнюю фразу он произнес с явной насмешкой.

Джасинта смущенно отвернулась, заметив, что ее платье с одной стороны спустилось, открывая плечо. Она тут же поправила свой туалет.

Он уже успел переодеться, и теперь вместо вечернего костюма и галстука на нем были атласные черные брюки и белая рубашка с открытым воротом. Руки он держал в карманах, голова его была немного опущена, и только белоснежные зубы, сверкающие в уголках его рта, говорили о том, что он улыбался.

— Почему вы любите пугать людей? — настойчиво вопрошала Джасинта. — Почему вы всегда появляетесь внезапно, захватывая всех врасплох?

— А почему вы считаете, что внезапное появление обязательно неприятно?

— Ну… я так не считаю. Вообще-то, мне нравятся сюрпризы, но приятные. — Она сделала нервное движение рукой и нахмурилась. — А почему вы задаете такой нелепый вопрос?

— Если бы этот вопрос был нелепым, вы бы так не смутились. И вы не хуже меня понимаете это, Джасинта. Человеческое сердце всегда готово к беде. Ведь оно обременено грузом собственной вины.

— Если мы в чем-то и провинились, то именно вы вынудили нас к этому! — провозгласила она, сама удивляясь быстроте и дерзости своего ответа.

Однако он лишь улыбнулся, пожав плечами. Джасинта потупила взгляд и стала теребить голубую атласную ленточку на талии, завязанную в бантик и свисающую почти до пола. Она нервно вертела этот бантик, скручивая его в комочек, делая вид, что полностью поглощена этим занятием.

— Вы не ужинали? — спросил он спустя несколько секунд.

Она медленно покачала головой.

— Может, все-таки хотите что-нибудь съесть?

Она вновь отрицательно покачала головой, на этот раз среагировав мгновенно. Но глаз поднять на него не смела. И думала сейчас о жалобном голосе Шерри, зовущем ее; казалось, по-прежнему отчетливо слышен крик: «Джасинта! Джасинта! Вернись! Джасинта!»

Воспоминания об этом скорбном, умоляющем голосе, словно остро отточенный клинок, проникали в ее сознание, пронзали ее плоть. Она почувствовала ужасающий холод внутри и съежилась, чтобы хоть немного согреться.

«Мне надо во что бы то ни стало уйти отсюда. И сделать это немедленно, чтобы вернуться и сказать, что я ей не соперница и не собираюсь ею стать. Немедленно… Немедленно… Она должна понять, что у меня просто не было времени…»

Тут ход ее мысли прервался, она крепче обхватила себя руками, стараясь как можно тщательнее закрыть глаза.

«Мне надо вернуться, пока я не посмотрела на него снова.

Вот она — видимая часть его порочности и греховности: он выглядит так блестяще, так неотразимо. Даже если бы он не был тем, кем является на самом деле, все равно он слишком красив, чтобы на него можно было положиться и довериться ему. Никогда еще мужественность не была столь соблазнительной.

Но меня этим не возьмешь! Меня этим не проймешь! И не важно, что случится, но я не стану смотреть на него».

Однако желание хоть мельком взглянуть на него становилось все сильнее и сильнее. Всего лишь один быстрый взгляд — чтобы убедиться, что опасность его красоты сильно преувеличена.

Он красив, это безусловно. Но не настолько же неотразим, чтобы нельзя было ничего с собой поделать. Мужчина не может до конца покорить женщину, если та сама не захочет этого. Вот такие мысли вертелись в голове у Джасинты. Она подумала о Дугласе, который обладал в ее глазах огромной притягательной силой. Впоследствии ей стало ясно, что он стал таким, потому что она сама наделяла его загадочностью и прочими чертами глубокого характера. В таких случаях все зависит от того, уступит ли женщина этому мужчине или нет, ибо ее удовольствие и его удовольствие слишком неразрывны между собой.

«Я позволила разыграться моему воображению».

Пока она стояла с закрытыми глазами, нахмурившись и обхватив себя за плечи, чтобы согреться, он молча наблюдал за ней. Потом достал трубку, набил ее табаком, раскурил и глубоко затянулся.

Джасинта открыла глаза и посмотрела на него. В тот же миг он выпустил изо рта огромный клуб дыма, вскоре дым показался из его ноздрей, и ей почудилось, что он стоит в каком-то кипящем тумане. Несмотря на то что размеры комнаты были просто чудовищными, он почему-то казался еще огромнее всех окружающих его предметов. Это его личность заполняла всю залу. Казалось, только он один находился в ней, никого больше. Эта иллюзия была какой-то сверхъестественной, поражающей до глубины души.

Несколько раз Джасинта щурилась; когда же наконец открыла глаза и оглядела его долгим, внимательным взглядом, то, к своему облегчению обнаружила, что он был такого же роста, как всегда… В этом открытии таилось еще одно предостережение для нее.

— Послушайте, этот мужлан Грант так груб, — громко сказала она. — По-моему, вам следовало бы избавиться от него! — Ее огромные глаза сверкали, в них таился испуг, но она храбро смотрела прямо ему в лицо, решив показать, что он не поразил и вовсе не устрашил ее. — Когда он тащил меня сюда, то вел себя просто хамски и всячески оскорблял. Он жестокий и подлый человек, а внешне омерзителен, как дохлая обезьяна!

Он рассмеялся, и его черные глаза загорелись каким-то зловещим весельем.

— Ему было приказано доставить вас сюда без какого бы то ни было очевидного урона для вашей красоты. Если по дороге сюда он надавал вам пинков, что ж… он исправно служит мне, и я не собираюсь лишать его маленьких радостей.

— Выходит, вас совершенно не волнует, что он причинил мне боль?

— А с чего бы это должно меня волновать? — ровным тоном осведомился он. — Ведь он привел вас сюда и вы не стали менее красивой, чем раньше.

— О! — только и смогла произнести Джасинта, ибо никогда не слышала ничего более возмутительного. Сказанное находилось за всеми мыслимыми пределами. Несомненно, только за одно это она будет презирать и ненавидеть его!

Джасинта медленно выпрямилась в полный рост, гордо подняв голову, и, расправив плечи, отчего заметнее стала ее роскошная грудь, посмотрела в его глаза с беспредельным презрением.

— Вам известно, что, когда вы встречаетесь со мной, с каждым разом становитесь все более омерзительны и неприятны мне? — Она проговорила эти слова как можно более резким тоном, но почему-то они показались ей вышедшими из уст маленькой девочки, которая надела туфли своей матери и смотрит на себя в зеркало.

Он от души расхохотался, что вовсе ее не удивило, хотя она снова пришла в смятение, опустила руки и теперь просто смотрела на него, поскольку все ее самообладание куда-то испарилось. Он отложил в сторону трубку и медленно двинулся по направлению к ней.

Она не могла оторвать от него взгляда. С каждым его шагом Джасинте становилось все труднее дышать. Ужас охватил ее, распространяясь по всему телу с невероятной скоростью, словно пожар в прерии. Медленно, твердо и неумолимо он приближался к ней. Звук его шагов гулко и зловеще раздавался в огромной зале, ибо ступал он по не покрытым ковром плиткам пола. Теперь он снова показался Джасинте гигантом. Его фигура темным пятном нависла над ней, и внезапный паралич окончательно сковал ее. Она оцепенело смотрела на него, дрожа от страха, и не могла сдвинуться с места. Ей хотелось обратиться в паническое бегство, однако она не могла даже пошевелиться. Задыхаясь, Джасинта вытянула руки вперед, словно пытаясь защититься от него. Попыталась громко закричать, но сумела издать лишь невнятный стон, словно пребывая в каком-то беспредельном и фантастическом кошмаре.

Тут он резко уменьшился в размерах, превратился в какое-то тусклое пятно и исчез. В тот же миг в ее ушах раздался отдаленный звон, и ей показалось, что все происходит солнечным воскресным утром в каком-то чужеземном городе. Холодный пот выступил у Джасинты на лбу, лице и шее. Она закрыла глаза и почувствовала, что падает куда-то вперед.

Сделав несколько стремительных шагов, он подхватил ее на руки, затем нежно прижал к себе, поддерживая голову одной рукой. Когда некоторое время спустя она подняла голову, он тут же отпустил ее.

«О, — с горечью думала она, — ну почему он все так усложняет? Ведь, что ни случись, этому следовало бы случиться сейчас. Чего же он ждет?»

И она снова посмотрела на него.

Он покачал головой, чуть улыбаясь, но выглядел сейчас совершенно не страшно. Весь его зловещий облик куда-то исчез.

— Вы, викторианцы… Вот… присядьте. И постарайтесь успокоиться.

Джасинта молча повиновалась. Она присела на дальний край низенького диванчика из красного бархата, на который он ей указал, и прижалась к спинке, чтобы ощущать ее твердость. Она сидела совершенно прямо, положив руки на колени и полностью расслабив их, скрестив лодыжки. Сейчас Джасинта выглядела так, словно ожидала конфирмации. Но все-таки чувствовала себя намного лучше. Его мягкие манеры были весьма корректными и отчасти успокоили ее.

И все же, несмотря на сильнейшее возмущение бесцеремонностью, с которой ее буквально приволокли сюда, и искреннее изумление оттого, что он не обратил никакого внимания на все оскорбления, которым ей пришлось подвергнуться, она, находясь рядом с ним, ощущала некое удовольствие с примесью вины и жадно ожидала, что преподнесет ей следующая минута.

Она искоса посмотрела на него. Он ослепительно улыбнулся ей, и после мелькнувшего удивления она непроизвольно и как-то по-детски улыбнулась ему в ответ.

— Скажите, — обратился он к ней спустя несколько секунд. — Вы обрадованы встречей с матерью?

Лицо Джасинты покрылось краской. Она почувствовала, что вот-вот начнет флиртовать с ним. Да флирт, по правде говоря, уже и начался. Тихий смех был одним из самых действенных и ценных средств ее воздействия на противоположный пол. Еще ни разу не встречался мужчина, способный устоять перед ее смехом. И он коварно заставил ее вспомнить об этом.

«О, он воистину ужасен!» — подумала она.

— Конечно же! — язвительно ответила Джасинта, выгибая брови и презрительно глядя на него. — Это было восхитительно — вновь обрести друг друга. Вначале мы сочли случившееся счастливым совпадением, но потом, разумеется, поняли, что это очередная ваша уловка. — Она прищурилась и с укором посмотрела на него. В ее глазах читалось обвинение. — Вам прекрасно известно, что она безумно влюблена в вас, не так ли?

— Мне известно, что она об этом говорит. Да, она говорит, что любит меня. Но я не уверен, что она говорит правду.

— Нет! Она говорит правду. И если вы не знаете, что такое любовь, мне жаль вас! Не удивительно, что вы такой, какой есть, — несчастный циник!

— Я никогда не был абсолютно уверен в том, что кто-нибудь из вас знает, что такое любовь. И не забывайте: несчастный циник я только в ваших глазах!

— А кто же вы? Вы распутны, аморальны, и еще я совершенно убеждена, что вам везет далеко не всегда.

— Не сомневаюсь, что такова ваша точка зрения, — вновь рассмеялся он.

И опять твердо взглянул на нее и смотрел так очень долго. К ней вновь вернулась тревога. Она пыталась собраться с силами, но в следующую же секунду все они куда-то девались. Неистовая активность, с которой она собирала свои внутренние духовные ресурсы, постепенно рассыпалась в пух и прах, оставив ее в беспомощном оцепенении.

— Вы хотите заставить меня влюбиться в вас, правда? — после долгого молчания решилась произнести она. — Потом вы собираетесь забавляться тем, какие бури возникнут между мной и матерью! Вы же знаете, что ваше намерение именно таково, так почему не хотите признаться в этом?

Он удивленно приподнял брови, однако промолчал.

— Мы раскусили вашу уловку. Причем поняли ее обе. По-моему, это некоторым образом потрясло вас. И вам сейчас нечего ответить мне даже для разнообразия. Несомненно, вы считаете себя очень ловким и хитрым, думаете, что все кругом дураки и никто не сумеет понять ваших намерений.

Пока произносились эти слова, лицо ее раскраснелось от гордости и удовольствия. Она верила, что разум ее заявляет о себе с блеском, красота сияет свежестью, все эмоции чисты и благородны и все это вкупе должно раздосадовать его, как невидимое препятствие в его постоянных и сомнительных интрижках с женщинами.

Он по-прежнему довольно долго молчал, а потом медленно и спокойно проговорил:

— В конце концов, мне тоже надо как-то занять мое время. И, разумеется, весьма любопытно понаблюдать за вашими с матерью действиями, если вы обе влюбитесь в меня.

К своему внезапному удивлению, Джасинта весело рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Вот видите! — радостно вскричала она. — Я знала это! Я раскусила вас!

— Да, вам это удалось, — согласился он.

Впрочем, она скоро почувствовала, как ее триумф постепенно угасает. Словно только что в руках был красивый красный воздушный шарик, а он взял да улетел. Как же так случилось?

— Теперь я могу идти? — осведомилась она, вставая.

— А вам хочется этого?

— Разумеется! Вы ведь только что признались… во всем!

— Тогда идите.

— Дверь заперта. Когда мы с Грантом пришли сюда, он запер ее на ключ.

Джасинта ожидала, что он прикажет ей сесть и вести себя как следует, и, когда вдруг прозвучало разрешение уйти, почувствовала себя так, словно кто-то изо всех сил дернул за веревку, которой ее привязали. Она даже покачнулась и чуть не упала, но все же сумела сохранить равновесие.

— Дверь открыта. Уходите поскорее, — произнес он.

Он тоже поднялся со своего места и теперь стоял, держа руки в карманах и наблюдая за ней. Он ждал. Инициатива была за ней.

Ей обязательно нужно покинуть эту залу гордо и с достоинством, демонстрируя твердое убеждение, что, независимо от того, в каком обществе и окружении ей приходится пребывать, она была и остается леди викторианской эпохи, родовитой и благовоспитанной. Следуя этому решению, Джасинта приняла самый надменный из всех возможных вид, немного постояла, словно на королевском приеме, глядя на своего собеседника пренебрежительно и неприязненно. Но она не смогла бы долго продержаться в столь высокомерной позе, ибо слезы явно подступали к глазам. Она медленно повернулась, словно находясь на каком-то невидимом возвышении — подол ее платья описал на полу полукруг, — и величественно двинулась к двери. Волосы волнистым потоком струились у нее за спиной, а кружевные оборки платья изящно тянулись по полу вслед за ней.

Однако при всем при этом ее не покидало чувство глубочайшего унижения.

Она мучительно осознавала его присутствие, то, как он смотрел ей вслед своими огромными черными глазами и как в них играли насмешливые искорки. Гулкое эхо ее шагов по выложенному плиткой полу медленно поднималось к гигантскому потолку, теряясь где-то в вышине. Она чувствовала, как все мышцы спазматически подергиваются, подобно клавишам рояля под ударами пианиста.

Пройдя примерно десять ярдов, она остановилась, крепко сжала пальцы в кулаки, сделала глубокий вдох и обернулась, чтобы посмотреть на него. Он стоял на том же самом месте, где находился раньше, в той же самой позе и глядя на нее с тем же самым выражением лица.

— Неужели вы никогда в жизни не испытывали уважения к какой-нибудь женщине? — проникновенно и горько спросила она.

Он едва заметно улыбнулся, но почти сразу же, видя, насколько ей больно, отрицательно покачал головой. Его лицо обрело весьма задумчивое выражение.

— Уважение, — произнес он приятным и дружелюбным тоном, — это душевное состояние, которое воспитывают в детях их родители. И оно становится человеческой привычкой на всю жизнь. Но к чему мне испытывать это чувство по отношению к вам, когда у меня нет ни детей, ни родителей?

— У вас нет детей? — спросила она, чрезвычайно шокированная его словами, и даже сделала невольно несколько шагов по направлению к нему. Но тут же опомнилась и остановилась.

— У меня нет детей, — ответил он. — Безусловно, вам известна моя репутация — я никогда не смогу зачать потомства. И это еще один из моих грехов, который, наверное, в глазах всего мира — худший из всех. Но ни я, ни мои любовницы не видят в нем совершенно никаких помех для нашего удовольствия. Все как начинается, так и заканчивается. Дело сделано. И никаких последствий, никакого ожидания новой жизни, никаких мечтаний, сопряженных с этим.

Пока он все это говорил, глаза Джасинты расширились от ужаса; рот ее был приоткрыт, рукой она держалась за горло. Лицо ее смертельно побледнело, дышать приходилось с чрезвычайным трудом. В звучании его голоса было нечто такое… нечто такое… Что же это могло быть?

То, что она слышала, было похоже на нежность. И сейчас ей казалось, что его приглушенный ласковый голос обволакивает ее руки, спину, ласкает тело — нежно, упорно, сладострастно, и она чувствовала все возрастающее тепло и растекающееся по всему телу блаженство. Она едва осознавала, что он говорит, и страстно жаждала одного: чтобы он не прекращал свою страстную речь.

Но она запоминала его слова. И, стоя на том же самом месте и несколько испуганно глядя на него, молчаливо одобряла самые безнравственные речи, которые когда-либо слышала; а ведь он соблазнял ее, соблазнял вновь, на этот раз искушая отказаться от всего, что делало ее членом цивилизованного общества. Да, он искушал ее оставить все, что придавало достоинство ее существованию как женщины.

— Вы найдете это шокирующим, — говорил он по-прежнему легко и дружелюбно, — но, поверьте, ваша милая головка напоминает чердак, забитый старой ненужной мебелью. Вы находитесь в незнакомом месте, но еще не изменились с учетом этого обстоятельства. И возможно, вам никогда не удастся переделать себя, чтобы подстроиться к здешнему существованию. Для этого нужно обладать слишком богатым воображением, а вам, викторианским дамам, дано воображение, присущее младенцу.

— Если вы говорите все это, чтобы продемонстрировать свое, не в меру живое воображение, то, смею вас заверить, любовь и дети не имеют между собой ничего общего. Что ж, выходит, вам очень повезло, что вы находитесь именно здесь!

— Я — таков, каков есть, — проговорил он совершенно спокойно. — Я — это только я сам. Я — единое целое, неспособное раскалываться на мелкие кусочки и разбрасываться по мелочам. Ни под каким видом!

— Если бы все остальные мужчины рассуждали и чувствовали себя так же, как вы, и если бы они имели ваше тщеславие, — презрительно добавила она, — женщина была бы вообще не нужна.

— Только в том случае, если вы считаете, что наслаждение не нужно и ничего не стоит. Как бы там ни было, ваши мужчины никогда не были такими, как я, и никогда таковыми не станут. Они постоянно будут нуждаться в вас по тем же причинам, которые у них были всегда. — На его лице неожиданно появилась ослепительная улыбка. — Таковы уж они, бедняги, — снисходительным тоном прибавил он.

Джасинта возмущенно тряхнула головой.

— Да вы… да вы… просто омерзительны! Вот каков вы на самом деле! — выпалила она с жаром.

— Да неужели? — с довольно кислой миной отозвался он и с этими словами подошел к ней вплотную, преодолев расстояние между ними всего несколькими стремительными шагами. Это показалось ей сверхъестественным. «Он двигается, как животное, — подумала она, похоже, отыскивая еще что-нибудь, способное настроить ее против него. — Джентльмен должен двигаться изящно, но, разумеется, не так, как пантера».

Джасинта резко повернулась к нему спиной и закрыла лицо руками. И снова так сильно испугалась, что совершенно непроизвольно задрожала всем телом. Так и стояла, дрожа и беспомощно прижав к лицу ладони.

— Скажите, — наконец произнес он, — почему вы меня боитесь?

Она ощутила на локте прикосновение его руки, мягкое и очень ласковое. Несмотря на то что он никак не отреагировал на слова об оскорблении, которым подверг ее Грант, было очевидно, что сам он не хочет обижать ее. Или ему это было просто не нужно.

Постепенно дрожь в ее теле прекратилась, она подняла голову в ожидании, все время начеку, как дикое животное, которое всем своим нутром чует неизбежную опасность. Она ощущала зуд даже в пятках и переступала с одной ноги на другую, но с места не двигалась. Ее охватило какое-то странное, неуемное желание. Теперь она вновь стояла спокойно, ожидая, что предпримет он. Ей казалось, что он нависает над ней, безграничный и непобедимый, в то время как сама она становилась все меньше, ничтожнее и слабее, чувствуя при этом совершенную безысходность и беззащитность.

Очень медленно, с присущими ему леностью и безразличием он повернулся к ней лицом, и она заметила, что насмешка исчезла с него. Он смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего гигантского роста, и выражение его лица было довольно рассудительным, хотя и не очень серьезным. Казалось, он больше не желает, чтобы она боялась его. И больше ничего… теперь, когда она стояла очень близко к нему, откинув голову так, что ее белое горло, сияя при ярком свете в зале, казалось мраморным, и покорно смотрела вперед, на него. Его восхитительная мужская красота теперь представляла для нее не опасность или угрозу, а щедрое благодеяние, означающее для нее радость и наслаждение.

Уголки ее рта дрогнули, на ее лице появилась чуть заметная улыбка.

Она продолжала вопрошающе смотреть на него, боясь довериться.

В следующий миг он рассмеялся вместе с ней, и оба пришли в состояние какого-то неистового веселья и восторга. Казалось, они глубоко познали нечто и теперь владеют неким общим секретом.

Но если бы вдруг что-нибудь прервало их смех и кто-либо спросил у нее, чем он был вызван, она не смогла бы ответить на этот вопрос.

Даже смеясь, Джасинта слабо сознавала, что это странное удовольствие, неистовая радость и безумное опьянение были результатом всего лишь легкого прикосновения его руки. И все-таки в этом жесте, сделанном ненавязчиво, с огромной нежностью, чувствовались такая завершенность и сила, что сейчас ее охватило лишь одно желание: любым возможным способом понравиться и угодить ему, чтобы продлить ощущение этого неистового блаженства, которое каким-то непонятным образом исходило от его улыбки, искренней, лишенной какой бы то ни было насмешки.

Джасинта чувствовала, что он наконец подобрел к ней и находит ее гораздо более красивой, когда она выглядит счастливой и довольной, если в глазах ее отсутствует страх, а в выражении лица — обида и разочарование. А его одобрительный взгляд каким-то таинственным образом стал для нее самым важным событием, происшедшим в последнее время.

— Ну вот, — наконец промолвил он. — Какая вы сейчас красивая.

— Разве? — шепотом переспросила она. — О… благодарю вас.

Она понимала, что бессознательно подверглась влиянию его нежного гипноза и потому пребывает в несказанно блаженном состоянии. Его воздействие было настолько полным, как ей самой того хотелось. Наверное, те же ощущения испытывала она с Дугласом.

Здешний властитель явил магическое очарование своего бесконечно нежного голоса, чрезвычайно красивого лица и тела и редкой мужественности. Но что-то в его облике все же оставалось странным. Ибо только таких сокрушающих качеств не вполне достаточно, чтобы завлечь женщину со скорее холодным, чем просто сдержанным темпераментом, которая обрела всего одну истинную любовь за свою жизнь, и то за несколько месяцев до смерти.

Значит, она стала жертвой колдовства. И значит, совершенно бессмысленно даже надеяться, что удастся противостоять ему.

— Вы уверены, что когда-нибудь прежде были влюблены? — поинтересовался он.

— Прежде? — переспросила она. — Вы спросили — прежде? Значит, вы считаете, что я влюблена в вас? — совершенно сбитая с толку, спросила она в ответ.

— А разве это не так?

Его левая рука начала медленно опускаться с ее плеча по спине, и он уже не мягко, а все крепче сжимал ее тело; его сильные пальцы схватили ее волосы и с силой оттянули ей голову назад. Боль показалась ей настолько блаженной, что она не сопротивлялась и не кричала, а оставалась стоять на месте; голова ее была откинута, а глаза смотрели в его лицо с благоговейно-благодарным выражением, доходящим едва ли не до унижения. В этот миг она упала бы на колени и молилась бы на него, если бы он не удерживал ее могучей рукой. При этом она почти не стыдилась мысли о том, что ей действительно хочется совершить это.

— Раньше я никогда не испытывала такого ощущения, как сейчас, — тихо проговорила она. — Это нечто сверхъестественное. Мне кажется, я утеряла свою гордость, а я ведь очень горда. Я даже гордилась тем, что очень горда.

— Значит, вы никогда не любили. Если женщина любит мужчину, то единственное, что она не способна сохранить, это свою гордость. И вообще гордость — нелепое препятствие для женщины, если она хоть когда-нибудь надеется ощутить нечто большее, нежели приятное щекотание эмоций. Гордость — это чувство сродни мужскому чувству завоевателя, а что женщине делать с таким чувством?

— Не знаю, — прошептала Джасинта. — Сейчас я даже вообразить себе нечто подобное не могу, хотя именно я старалась избавиться от этого чувства, когда влюбилась в Дугласа. А муж так и не смог отнять у меня моей гордости.

Он резко отпустил ее, и она чуть не упала, так сильно зависело ее положение в пространстве от его поддержки; он же без труда подхватил ее одной рукой, чтобы помочь обрести окончательную устойчивость, и только тогда отпустил вновь. Затем повернулся и отошел от нее на несколько шагов; медленно повернулся к ней опять. Она растерянно и чуть тоскливо наблюдала за ним, как щенок, неожиданно брошенный своим хозяином. Руки ее были грациозно опущены, а украшенный кружевными оборками подол одежды вздымался волнами.

— Знаете, по-моему, вам очень хотелось попасть сюда, — проговорил он, и насмешка вновь вернулась на его лицо. — Что же такое вы узнали обо мне, из-за чего так сильно желали встретиться со мной?

Она была изумлена и озадачена. Всего каких-то несколько минут назад он нежно и любовно ласкал ее, а сейчас вдруг резко отстранил, снова вернувшись к небрежной беседе. Видно, завоевав ее так легко, он потерял к ней всяческий интерес и, наверное, даже не станет доводить свою победу до логического завершения.

Джасинте страстно захотелось подбежать к нему, попросить посмотреть на нее так, как он смотрел на нее раньше, умолять, чтобы он вновь коснулся ее и поцеловал. Но она боялась. Как только он отошел от нее, что-то из ее былой гордости возвратилось вновь, предостерегая: не надо делать из себя дурочку, иначе он вообще перестанет на тебя смотреть.

«Играй в его же игру, подыгрывай ему, — предупреждала она себя мысленно. — Улыбайся ему, кокетничай, флиртуй и разговаривай с ним так, как это ему нравится. Угождай ему, и, если тебе удастся вновь понравиться ему, он возвратится и даст тебе то, чего ты хочешь».

Все-таки до чего трудно быть женщиной! Это ведь сплошное ожидание. Ты никогда не можешь взять то, что тебе нужно, как это делает мужчина, и вынуждена ждать, когда тебе дадут требуемое. Вся твоя жизнь проходит в уговорах, лести, унижении, мысленном вилянии хвостом, потворстве всяческим прихотям, флирте, кокетстве, поощрении… Так можно перечислять до бесконечности, ибо это — всего лишь ничтожная часть способов и приемов, при помощи которых женщина добивается своей цели.

И даже здесь творится то же самое!

Она улыбнулась ему и легким движением руки поправила непослушную прядь, упавшую на лоб, а потом с силой тряхнула головой. Вся роскошная и пышная масса волос мягко упала ей за спину.

Ответ прозвучал тихим мягким голосом, о котором Дуглас говорил, что он своей мелодичностью и певучестью напоминает волшебную песню сирен:

— Ну, я просто кое-что слышала из того, что о вас говорят. А почему вы решили, что я страстно искала встречи с вами? — Последние слова Джасинта произнесла с дерзким вызовом, подчеркивая, таким образом, свою независимость.

— Вы влюбились в меня так быстро! Вот и пришлось заключить, что эта влюбленность возникла еще до нашей встречи. — Он пожал плечами и улыбнулся так, будто уменьшал свои достоинства. — Значит, что-то должно было быть. Вы слышали, что я красив?

— Я слышала, что вы безобразны.

— А вы знали, что я умею околдовывать женщин? — со смехом спросил он.

— Я слышала, что вы самое омерзительное, самое отталкивающее и дурно пахнущее существо на свете.

— А вы знали о том, что я могу доставить женщине такое наслаждение, на которое не способен ни один мужчина?

— Я знала, что на свете нет ничего худшего и более ужасного, чем быть… чем быть… с вами, — проговорила она и зарделась.

Он не переставал смеяться.

— О Господи! Ах, эти лживые пуритане! Так вот, значит, каким образом вас воспитали! Не удивительно, что вы разочаровались в мужчинах. Ну и ну… Никогда не думал, что секс должен быть доступен каждому.

— Что? — удивленно переспросила она.

— Да, да, именно так. У меня есть чувство гармонии, есть понимание соответствия вещей друг другу, есть чувство красоты, если вам угодно, и мне очень не нравится наблюдать за тем, как идут дела на земле, где у каждого, как говорится, свои задатки и наклонности. Если я вам обрисую, как обычная супружеская чета занимается любовью, этого будет достаточно, чтобы вы замолчали, не так ли?

— Ну, я не знаю! Я ни разу не пробовала вообразить такое! У меня и в мыслях этого не было!

Теперь он рассмеялся так, словно услышал самую смешную шутку на свете, в то время как Джасинта стояла с несчастным видом и озадаченно наблюдала за ним, ибо понимала, что объектом его смеха является именно она, а ведь этого ей так не хотелось.

— Ну так вот. Я очень часто рисовал себе подобные картины. И мне совсем не понравилось то, что я видел. Вам бы это тоже не понравилось, уверяю вас. А здесь я устраиваю все дела совершенно иначе.

— Это вы-то устраиваете все совершенно иначе? Каким образом, осмелюсь вас спросить?

— Только посредством логики, — ответил он. — Для начала скажу, что не пускаю сюда ни одной непривлекательной женщины, поскольку не выношу их вида. Равно как не выношу и некрасивых мужчин… их я просто кастрирую. Таким образом, я не оскорбляю…

Но в это мгновение его слова дошли до сознания Джасинты, и она пронзительно закричала от ужаса:

— Вы их… вы их… что вы с ними делаете?..

— Я их каст…

— Нет! — вскричала она и с распростертыми руками устремилась к нему. — Не произносите больше этих слов! — Она добежала до него и теперь стояла, возмущенно глядя ему прямо в глаза. — Какой же вы изверг!

Он мягко улыбнулся, пристально и внимательно рассматривая ее лицо, глаза, губы; его взгляд скользил по ее нежной коже.

— Вы хотите сказать, что мне следовало мучиться от отвращения, глядя, как они станут спариваться здесь целую вечность? Ну уж нет… Какая же вы все-таки глупышка! Как маленькая девочка. Да, да, вы едва повзрослели. — Он покачал головой. — Вы считаете, что посланы сюда за свои грехи. Могу вас уверить, что вы даже не начали их совершать.

Теперь Джасинта чувствовала себя абсолютно обескураженной. К тому же он так разительно отличался от всех мужчин, которых она когда-либо знала. Он был вне общепринятой морали, каких-либо ценностей, эталонов. У него отсутствовало даже обычное представление о том, что к женщине надо относиться как к созданию хрупкому, поставленному в невыгодное положение по сравнению с мужчинами. И это в нем больше всего озадачивало ее. Ибо первое, на что ты рассчитываешь при знакомстве с мужчиной, это на его воспитание в уважении к женщине и понимание, что он должен холить и лелеять ее. А то и относиться к ней с благоговением.

А когда подобное воспитание в мужчине отсутствует… Да если бы его не существовало, она, скорее всего, укрылась бы в монастыре.

— Похоже, я вас шокировал, — проговорил он. — Но разве вы не считаете, что сказанное мной по крайней мере честно?

Она посмотрела на него с явным недоверием и подозрением.

— Не понимаю, о чем вы.

— Разве вы не получили удовольствия от того, что вы называете моей безнравственностью?

— Чтобы я получила от этого удовольствие? — возмутилась Джасинта. — Да как я могу радоваться подобным вещам?

— Неужели не каждому хочется быть безнравственным и порочным?

— Во всяком случае — не мне, — отрезала Джасинта. — Вероятно, я была такой, но мне никогда не хотелось этого.

Он рассмеялся и, вновь засунув руки в карманы брюк, посмотрел на нее с явным удовольствием и даже с некоторым любопытством.

— А по-моему, вам хотелось быть безнравственной… И даже больше, чем хотелось Дугласа.

— О! Да что за ужасная мысль! Я же любила Дугласа!

— Я в этом не сомневаюсь, как вы сами изволите убедиться. Однако вам хотелось стать выше того времени, в которое вы жили. То же самое произошло с каждым из вас. Вы все, кто попал сюда, — бунтари. Ну разумеется, по сравнению со мной — ничтожные. Я пришел к такому выводу, когда стал думать о своем мятеже. — Он пожал плечами. — И все же, полагаю, это лучше, чем не бунтовать вовсе. — Сейчас он улыбался ей и глаза его выражали беспредельную нежность. — А вам известно, что у вас восхитительный рот? — задумчиво проговорил он. — Это очень важно для такого низкого подонка, как я.

У Джасинты перехватило дыхание, и… по-прежнему не сходя с места, она посмотрела на него каким-то беспомощно-детским восхищенным взглядом; ее пальцы переплелись друг с другом, такое сильное возникло напряжение… Было страшно упасть, поскольку теперь ей казалось, что огромная зала закружилась, а вместе с ней — и она сама, словно марионетка на веревочке. Наконец немного придя в себя, Джасинта вздохнула и опустила ресницы.

— Благодарю вас, — прошептала она, быстро подняв глаза и увидев его веселую улыбку. Он ласково похлопал ее по руке.

— Вы ведь маленькая девочка, верно? Я изумляюсь тому, как викторианки рожают детей, оставаясь при этом девственницами. Наверное, это естественно, когда удовольствие ради удовольствия рассматривается как грех.

— Вовсе не так, — резко возразила Джасинта. — Это — результат удовольствия ради удовольствия. — Его улыбка, сопровождаемая похлопыванием по руке, и последнее замечание были восприняты ею как очередное унижение. — Ну разумеется, о вас тут и речи быть не может, — добавила она презрительно.

— Когда вы заводили себе любовника, неужели вы искали удовольствие ради удовольствия? — осведомился он.

— Но у меня уже были двое детей!

— Ах да, вспоминаю. Значит, то, что вы делали, правильно и благочестиво? И выходит, наличие детей дает право на подобные поступки, что и произошло в вашем случае?

— Нет, нет, никакого права у меня не было! Я подразумевала совсем не это. Я хотела сказать, что… В конце концов, я выполнила свой долг! Я была хорошей женой и… О! Не знаю почему, но с мужем я не испытывала того возбуждения, которое познала с Дугласом!

— Безусловно. Поскольку с Дугласом вы чувствовали себя виноватой.

— Да, — согласилась Джасинта, понурив голову. — Я всегда чувствовала себя виноватой. Я чувствовала себя безнравственной, порочной, греховной и… — Она быстро подняла голову, и в ее глазах заблестели лукавые искорки. — И это было восхитительно!

Оба рассмеялись над этим ее признанием, и впервые за все время она почувствовала, что между ними возникли теплые дружественные отношения. Она ощутила даже чувство некоторой благодарности. Ей стало необыкновенно покойно и приятно.

— Мой муж считал меня холодной от природы, — доверительно добавила она. — Разумеется, он полагал, что мне и следует быть таковой. — И эти ее слова еще больше рассмешили их.

— Наверное, у вас с ним была прекрасная жизнь. Кстати, не бывает женщин, холодных от природы. Женщина может быть холодной из-за сложившихся обстоятельств, но от природы — никогда. Это несовместимые понятия.

— О, вы так считаете? — прошептала Джасинта.

Она начала ощущать какое-то неистребимое и стремительно возрастающее возбуждение. Дыхание ее участилось; рот полуоткрылся в жадном предвкушении; руки она держала у груди, соединив ладони вместе. Безусловно, было что-то чудотворное и невероятное в том, как он стоял и разговаривал с ней, ибо сейчас манеры его были дружелюбны и легки; он совершенно не подшучивал над ней и не говорил со снисходительной усмешкой, будто с маленьким ребенком. Он рассказывал ей о множественности лжи, управляющей жизнью. Наверное, ей вовсе не следовало слушать подобные речи, но его рассказ казался таким восхитительно опьяняющим. Возможно, он и сам лгал. Однако ей это было неважно. В этот гипнотический миг она поверила бы в любое произнесенное им слово.

— И тем не менее, — продолжал он, — вы не сможете найти ни одного мужчину, который согласился бы с этим. Правильнее будет сказать — признал бы это, поскольку миф о женской сдержанности и относительной холодности только подкрепляет их собственное уродливое самомнение. Мужчина — это тот, кто уверен в себе, а в вашем окружении ничтожнейшее число тех, кто знает, что женщина побежит за ним по пятам, как спаниель. Когда такое достигается, это считается величайшим достижением мужественности. Остальные же, кто менее уверен в себе, полагают, что женщины уступают им в страстности.

Она слушала, буквально впитывая его слова, и при этом ощущала безумный восторг самого момента, когда, казалось, они стали столь близки и искренни друг с другом. Это было для нее нечто само собой разумеющееся, чего она страстно желала всю свою жизнь, но просто не знала об этом, ведь с ней разговаривали доверительно и относились к ней так, словно она заслуживала особого уважения. Ибо впервые она осознала, что между ней и любимыми ею мужчинами постоянно стоял барьер ее женского существа. Он же, напротив, совсем близко подошел вместе с ней к этому подразумеваемому барьеру и отодвинул его в сторону, причем сделал это изящно, бережно и очень деликатно.

Она забыла о Шерри.

Она больше не считала его злым и жестоким.

Она стала безоглядно покорной, сейчас ею управляло какое-то бесстыдное, стихийное обожание.

Теперь его красота казалась ей величественнее, чем прежде; его мощь — безграничной; и весь он — ловким, умным, великолепным и непревзойденным. С тех пор как все ее внимание бессознательно сосредоточилось на нем, на лице ее были написаны предельное почтение и сильнейшее желание.

Но вот выражение ее лица совершенно изменилось — впервые она увидела откровенную похоть во взгляде мужчины.

С появлением этого первобытного чувства, которое Джасинта заметила в его взоре, стало понятно, что все известные ей мужчины, в том числе и те двое, которые любили ее, были лжецами. Ее гордость, которая всегда сдерживала ее, равно как и чисто женское упование на мужское уважение, и нежность превратились в откровенные руины. Больше у нее не оставалось надежды на то, что она сможет все поправить и обрести заново. Так выглядит стеклянное здание, разрушенное землетрясением.

Казалось, прошло совсем немного времени, пока Джасинта стояла в оцепенении и ожидании, совершенно растерявшись от осознания того, что существует некий новый мир, о чем она даже и не подозревала. Это проявление мужского желания мало напоминало то, что она видела прежде и которое так вдохновило ее и привело в восторг, ибо сейчас выражение его лица очень напоминало принадлежавшее Мартину или Дугласу. От него исходила какая-то первобытная дикость, пульсирующая тираническая похоть, которая вздымалась над ней подобно табуну диких мустангов, обезумевших и пронзительно ржущих, сметающих все со своего пути. Казалось, эта волна неистового вожделения обладала какой-то вселенской мощью.

И в этот момент до Джасинты донесся отдаленный гулкий рокот, а за ним — отчетливое громыхание. Ее взор устремился к ровной линии окон, расположенных под потолком, и стали видны неровные вспышки молнии. Начиналась буря.

Джасинта отозвалась на это буйство природы сильнейшим волнением, которое возрастало в ней с каждой секундой. Она не на шутку встревожилась, ибо ей показалось, что где-то внутри стремительно растут ее собственная нерешительность и трусость.

Ей хотелось повернуться и убежать от него. Мысленно она уже видела себя неистово бегущей из этой ослепительной залы, и его — догоняющим ее. Потом представила, как бесшумно проходит сквозь стену, и как только достигает ее, он остается позади, сбитый с толку и беспомощный.

Она ощутила в его бурном желании угрозу своей окончательной гибели. Он сделает так, чтобы она не умерла… Такого страха она не чувствовала даже тогда, когда поняла, что Мартин собирается убить ее. Разница, видно, состояла в том, что ее смерть была внезапной и окончательной и потому не вызвала ничего, кроме равнодушия. А вот здесь, если этот человек подчинит себе ее тело, ей придется всегда испытывать то ощущение, которое он навяжет ей. Она станет его пассивной и совершенно беспомощной жертвой, он будет постоянно приводить ее в неистовое возбуждение, и рано или поздно вследствие какой-нибудь фатальной случайности она просто-напросто разрушит саму себя, отвечая на его неукротимую и беспредельную страсть.

Ее глаза, большие и черные, полные боли и молчаливой просьбы, смотрели прямо на него, и наконец она медленно протянула руки вперед, словно моля о милосердии. Ее голова чуть-чуть откинулась, отчего стала видна совершенная линия белоснежной шеи, в то время как вертящаяся люстра то и дело окрашивала в разные цвета лицо и плечи.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Отпустите меня… отпустите…

Он стремительно подошел к ней, сверху вниз посмотрел ей в глаза, и серьезное выражение на его лице вдруг сменилось выражением удивительной нежности и ласки.

— Ну почему вы боитесь? — спросил он. — Почему вы опять лишились силы духа и выглядите не так задорно, как всего несколько минут назад. Почему не источаете воодушевления, как при жизни? — Он приблизился, и та же улыбка оказалась совсем рядом, так что стал отчетливо ощутим мужественный запах, исходящий от его тела; сверкнули ослепительные зубы; к ней пришло неожиданное и нестерпимое желание, чтобы он прикоснулся вновь. И Джасинта закрыла глаза.

— Потому что… я люблю вас, — тихо ответила она и сама удивилась этим словам, не сразу даже осознав, что произнесла их.

Она ждала, а потом, наконец снова открыв глаза, увидела, что его лицо приблизилось к ее лицу. Улыбка не сходила с его уст. Его губы коснулись ее губ легко и мягко, но в следующую секунду он раздвинул ее губы и впился в них с какой-то всепоглощающей безумной жадностью. Джасинта страшно растерялась, чувствуя, как ее покоряет неуемная, безумная и безжалостная сила, и вновь протянула руки вперед, растопырив пальцы и отступая назад, чтобы отодвинуться от него. Но его руки уже обвили ее тело, и она почувствовала, как он прижал ее к себе.

Джасинта испытывала дикий страх. Она чувствовала себя захваченной врасплох и совершенно беспомощной. Ее контроля над собой, над собственным поведением больше не существовало. Она потеряла последние силы, ощущая при этом мучительное и беспредельное отчаяние. Потом ее охватило предчувствие, что в следующий миг она будет уничтожена, разбита и принесена в жертву его неукротимому желанию.

Где-то высоко-высоко над ее головой через темные окна врывались яркие молнии и доносился отдаленный гром. Казалось, буря набирает силу. Грохот стоял такой, словно некий гигант огромными шагами поднимается в гору.

В то время как одной рукой он крепко прижимал ее к себе, вторая его рука медленно двигалась по ее спине вниз, и по телу Джасинты пробегало нечто сродни электрическим разрядам; сердце билось сильнее и сильнее, все тело наливалось теплотой, и совершенно непроизвольно и бессознательно для нее куда-то испарились прежние страхи, сменяясь таким же сильным желанием и возбуждением, которые испытывал он. Она сильнее прижалась к нему, ее голова раскачивалась из стороны в сторону, ей казалось, сейчас наступит смерть от неуемного желания, бившего из нее восхитительным фонтаном.

Она непроизвольно стонала, будто напевая вполголоса, и погружалась в бесконечное тепло его страстного объятия. Постепенно Джасинта теряла сознание собственного «я», оно сменялось каким-то древним, первобытным и непонятным стремлением полностью подчиниться его могущественному господству.

Очень скоро исчезла викторианская дама, в одно мгновение превратившаяся в измученную желанием страстную женщину, а спустя несколько секунд — в обуреваемую похотью самку.

Было естественно, что его руки легкими, какими-то волшебными и стремительными движениями расстегнули на ней одежды, которые одна за другой бесформенной грудой плавно упали на пол. Потом он резко отпустил ее и в одно мгновение сорвал с себя рубашку, а за ней — брюки. Они смотрели друг на друга страстными взорами. Сейчас ей показалось, что он буквально ослепляет своей красотой и мощью, беспредельной, буйной, неуемной.

Буря стала еще сильнее. Яростные разряды молнии освещали окна и проникали в залу. Гром свирепствовал, его раскаты звучали так громко, что казалось — еще немного, и разверзнется земля. Порывы пронзительно завывающего ветра со все большей яростью ударяли в окна, сопровождая гулкие удары грома. Гигантские капли дождя ударяли в стекла окон, обрушиваясь бурными потоками.

На его лице сияла восхитительная, дикая улыбка, словно он являл собой часть этой бури. Он олицетворял первобытную, необузданную ярость и силу, непобедимую и всепоглощающую. Внезапно он громко рассмеялся и произнес:

— Похоть — превосходная вещь, не правда ли?

И его алчные руки вновь сжали ее в объятиях. Он нежно ласкал ее волосы и шею, то и дело целуя их. Джасинта стонала, как животное, и вся ее плоть содрогалась от сладостного, пронзительного возбуждения.

«Да, — прошептала она мысленно. — Это прекрасно! А ведь я никогда не знала таких ощущений прежде. Я вообще не знала, что такое вожделение. Я просто не смела узнать об этом и никогда не встречала человека, который смог бы открыть мне, что такое настоящая страсть.

Почему же про нее все время лгут? Зачем лгать насчет подобных вещей?»

Они замерли, прижавшись друг к другу. Он стоял, широко расставив ноги. Их страсть постепенно превращалась в яростную бурю, сродни той, что неистовствовала за окном. Спустя несколько секунд она стала вовсе нестерпимой. Легким и нежным движением он взял ее за запястье, затем с силой развернул, и Джасинта упала на пол у его ног. На мгновение она подняла глаза и увидела его, какой-то сверхъестественной, жуткой тенью нависавшего над ней. Его лицо скрывала темнота, но тут молния озарила залу, и Джасинта вновь почувствовала мгновенный и парализующий страх. Он полностью уничтожит ее, разорвет ее тело на части… Она закрыла лицо ладонями и пронзительно закричала.

Но не успела она и пошевелиться, как он опустился на колени рядом с ней. Взяв за тонкие запястья, резко поднял ее руки над головой и задержал их в таком положении. Она снова закричала от безумного страха и отчаяния, ибо сейчас он показался ей гигантским орлом с распростертыми крыльями, который медленно снижался прямо на нее. Ее вопль, безумный, как буря за окном, внезапно иссяк, ибо у нее перехватило дыхание, и теперь она издавала лишь какие-то невнятные хриплые звуки.

Все ее тело вновь охватило невероятное ощущение тепла и блаженства, такое, что даже в горле она почувствовала жар. Казалось, запястья тоже горят. Джасинта испытывала острую, ни с чем не сравнимую радость, невероятное наслаждение, прилив жизненной энергии и вместе с тем неожиданно печальное осознание того, что она никогда больше не сможет себя контролировать.

Она стала его пленницей и останется ею до тех пор, пока он не освободит ее. Сперва в ней поднялся молниеносный протест, легкое возмущение, какое-то мимолетное, преходящее желание сохранить свою свободу. Но потом пришло страстное желание полностью принадлежать ему; ибо он, словно по мановению волшебной палочки, вызывал у нее всепобеждающую похоть, настолько сильную и непреодолимую, что теперь она была готова испытать все, что бы ни случилось с ней впоследствии.

Он медленно ласкал ее. Ее глаза были закрыты, хотя это было совершенно ни к чему, ибо она все равно не смогла бы увидеть его лица, зарывшегося в ее волосы. Их дыхание стало общим. Их тела двигались в одном и том же ритме. Исчезло чувство времени, движения; оставался лишь полнейший сумбур восхитительных, неповторимых ощущений. Джасинта была охвачена неутолимым желанием и каким-то смутным и безнадежным убеждением, что только теперь она выпустила на свободу страсть, которой никогда не сможет удовлетвориться, и будет жаждать его вечно с той же самой мучительной одержимостью.

Ей казалось, что тело ее увеличилось и накалилось добела, обуреваемое неистовым желанием. Постепенно и почти бессознательно все ее чувства обострялись, ею овладело безграничное сладострастие. Затем показалось, что ее оседлал какой-то безумный наездник, безжалостный и грубый, который заставлял нестись навстречу ни с чем не сравнимому и нестерпимому наслаждению.

Она молотила руками по полу, протяжно стонала, мотая головой из стороны в сторону, умоляя о чем-то… Она давно уже не чувствовала себя Джасинтой, полностью отрешившись от самой себя. Похоже, вообще перестала осознавать себя личностью. И сейчас была всего лишь существом, испытывающим ощущения настолько сильные, настолько невероятные, что, казалось, окончание их станет ее гибелью.

Она смутно слышала завывания ветра, удары грома и дождя за окном. Буря не затихала, становясь еще сильнее. Ничто не смогло бы выжить, став жертвой этого безумного, яростного гнева. Здание должно было развалиться на части, земля — разверзнуться. И эта жуткая сверхъестественная катастрофа призвана навеки поглотить их.

Однако Джасинта становилась все более неспособной разделить бурю, владевшую ими, и ту, которая неистовствовала за окном. Все ее тело трепетало. Сейчас она уже не понимала, где источник чувственной бури; ей казалось, что происходящее с ней вызвано не вторгшимся в нее мужчиной, а какими-то суровыми и непреклонными силами природы; она чувствовала, что невидимая стена между их телами давно сметена и что сейчас они купаются не в поту, а в крови.

Он был резок и жесток, продолжая безумствовать над ней, словно всадник, желающий загнать своего коня до смерти. И снова ее охватил всепоглощающий ужас, и вскоре ей показалось, что она больше не вынесет всего этого, а если попытается убежать, то будет разорвана на куски и развеяна в пространстве, где ее бренные останки станут блуждать вечно, как некая галактика, а ее женская сущность будет навсегда утеряна и уничтожена. И, издавая пронзительные крики, она начала вырываться из его железных объятий, стараясь оттолкнуть его от себя, царапая ему руки и спину, оставляя на них длинные кровавые рубцы; она попыталась вцепиться зубами в его плечо, но он снова схватил ее за руки, и стало видно его лицо, темное и одновременно сверкающее какой-то необычной победоносной улыбкой.

Снова раздался чудовищный удар грома, и яркая молния осветила залу. Она чувствовала себя, как дерево, вырванное с корнями, но не смогла бы рассказать, где произошел этот страшный удар — снаружи здания или внутри ее самой. Наслаждение было не сравнимо ни с чем, поистине ошеломляющее. Ей показалось, что какая-то мощная сила разрывает ее плоть. Вся ее внутренняя суть как бы неуверенно колебалась между существованием и небытием; потом она поплыла по невидимой реке забвения.

У нее звенело в ушах, лицо, руки и губы сковало холодом. Теперь она лежала совершенно спокойно. Голова ее бессильно упала набок, глаза закрылись.

Полная потеря ощущения времени и отсутствие уверенности, что оно вернется, вновь медленно овладели ею.

Она полежала еще немного, удивляясь, что вообще осталась жива, и, несмотря на то что чувствовала полнейшее истощение, вдруг ощутила приятное тепло в животе и удивительную, необыкновенную легкость и удовлетворенность. Кровь вновь запульсировала в ее ногах и под пупком.

Джасинта осторожно открыла глаза и осмотрелась, ища его. Он лежал рядом, подложив скрещенные руки под голову, и, искоса поглядывая на нее, улыбался. Его широченная коричневая грудь мощно вздымалась и резко опускалась над его плоским животом и ногами с могучими выпуклыми мускулами. Джасинта смотрела на него как зачарованная, с благоговейным чувством.

Ее страх пропал, осталось лишь чувство глубокой и смиренной благодарности. Ужас, который прежде был каким-то разрушительно-опустошительным и уничтожающим, теперь казался ей глупым и давним страхом маленькой несмышленой девочки. Ей мнилось, что они вдвоем только что побывали в восхитительном путешествии, полном приключений и наслаждения; вместе делили его чудеса и его опасности и вместе испытали то великое чувство, которое теперь связало и сблизило их навеки.

Она сделала глубокий вдох, полный радости. На губах появилась слабая, но очень милая улыбка. А податливо-сладострастная апатичная поза, в которой она лежала, делала ее еще более соблазнительной.

— Я чувствую себя так, — проговорила Джасинта полным восторга голосом, — словно умерла, а потом возродилась к жизни вновь.

Он, опершись на локоть, посмотрел на нее сверху вниз, и улыбка не сходила с его уст.

— Не думаю, что теперь у тебя будут особые проблемы с твоей гордостью.

Она с удовольствием рассмеялась.

— Уверена, что их не будет. — Потом медленно повернула голову и нежно коснулась губами его руки, лежащей возле ее головы. — А знаешь… — По выражению ее лица было видно, что говорит она совершенно искренне. При этом ее огромные глаза смотрели на него с некоторой нерешительностью. — Вначале я была очень напугана. Пришла в ужас… Еще ни разу в жизни я так сильно никого не боялась…

Он наклонился и ласково поцеловал ее, а как только она собралась ответить ему, его губы задержались на ее губах, заставив молчать, а он произнес:

— Если женщина не ощущает хоть какого-нибудь страха, она никогда не получит истинного наслаждения.

Она закрыла глаза, чувствуя на губах его теплое дыхание и глубоко втягивая его аромат, погружаясь в непреодолимую и сладкую дремоту.

— Я ведь только боялась, что могу наскучить тебе, — проговорила она шепотом, но уже почти засыпая, словно кто-то незаметно поднес к ее лицу платок с хлороформом.

Он негромко рассмеялся, этот смех прозвучал для нее успокаивающе, и она провалилась в сон.

Джасинта понятия не имела, сколько времени проспала, ибо когда проснулась и испуганно осмотрелась вокруг, то все в зале оставалось таким же, как и прежде, — даже затейливый калейдоскоп красок, медленно прыгающий где-то высоко над головой. Однако его уже не было рядом, одежды — тоже, как и его самого.

Сразу же пришли неприятный холодок и испуг, а вместе с ними появилось чувство, что ее бросили в каком-то незнакомом месте. Ведь проснуться без него, будучи уверенной, что он все время, пока она спала, находился рядом, и обнаружить, что она совершенно одна, оказалось для Джасинты сильнейшим ударом. Ибо все ее существо было как бы пронизано им, причем это ощущение оказалось настолько сильным и абсолютным, что чувство, когда-то испытанное ею с Дугласом, казалось теперь тривиальным и поверхностным. С таким же успехом ей могли предложить леденец на палочке.

Она встала и прошлась по зале, двигаясь легко, с какой-то воздушной грацией.

Сейчас Джасинта ощущала себя посвежевшей и переменившейся. Безудержный оптимизм так и бил в ней через край. Она подняла руки над головой и сладко потянулась, ощущая свое тело гибким и тянущимся, как ириска. Она хорошо отдохнула и была переполнена искрящейся силой. Все ощущения сейчас дарили новизной, казались удивительными и необыкновенными, и ей подумалось, что, может, это он, уходя, оставил в подарок часть своей могучей силы, которую влил в ее кровь и мышцы. И она радостно рассмеялась, словно нашла запретный клад в лесу.

Джасинта посмотрела на свое обнаженное тело. Она всегда восхищалась своей красотой, но сейчас казалась самой себе особенно красивой, нежной и желанной. Это он полностью изменил ее, сделав еще более любимой в собственных глазах. До чего же фантастичен этот человек и какой мощью он обладает! Да как же смели такого мужчину назвать омерзительным и гадким эти глупые, недалекие и ничтожные людишки, с которыми она зналась в том мире!

«Да это они мертвы, а не мы!» — вдруг мелькнуло у нее в голове.

Она быстро заходила по зале, двигаясь легко и стремительно. Она искала его, заглядывая во множественные альковы, за колонны, в аркообразные дверные проемы. Теплилась надежда, что он спит где-нибудь на одном из бархатных диванов. Однако его нигде не было. Зала была пуста, и Джасинта находилась в ней совершенно одна.

Вдруг неожиданно до нее донесся какой-то звук. Она резко обернулась и увидела, как дверь в залу распахнулась и вошел Грант. Она вздрогнула и машинальным, чисто женским движением попыталась прикрыть свое обнаженное тело руками.

— Убирайся отсюда! — закричала она. — Как ты смеешь стоять тут и пялиться на меня?

Да, он смотрел на нее, это правда, однако в его взгляде отсутствовал какой бы то ни было интерес к ней. Точно так же он смотрел на нее и тогда, когда она была одета.

— Поторапливайся, собирайся живее! — приказал он, сделав несколько шагов по направлению к ней. — А ну, живо одевайся!

— Убирайся прочь! — снова крикнула она. — Я прикажу, чтобы тебя выпороли! Все изменилось со времени нашей последней встречи. Так вот!

На эти слова он ответил издевательским смехом, который прозвучал для нее, как выстрел. В нем звучало что-то зловещее, за ним скрывалось нечто явно скверное. Во всяком случае, намерения Гранта были откровенно дурными. Он наглой и чванливой походкой направился к ней, и, понимая, что своими словами вовсе не испугала его, Джасинта бросилась к своей одежде, валяющейся на полу, схватила ее в охапку и забежала за высокое кресло, где и остановилась, чтобы одеться. При этом она постоянно поглядывала на Гранта из-за спинки кресла своими блестящими черными глазами.

Ожидая, пока Джасинта оденется, он расхаживал по зале, с презрительной миной засунув руки в карманы, пиная ногой мебель, грубо наступая на ковры. Сейчас он напоминал подростка-хулигана.

— Все в порядке! — прокричала она вскоре, приводя в некоторое подобие порядка прическу и встряхивая волосами, чтобы они рассыпались по спине. — Я готова!

Он тут же остановился, взглянул на нее, когда она выходила из-за кресла, а затем, шаркая ногами, направился к огромной двери, через которую привел ее сюда по приказу своего хозяина.

Она приблизилась к Гранту, сейчас более уверенная в себе, чем когда-либо в жизни.

— Я сделаю все, что ты скажешь, — сказала она, обращаясь к нему таким тоном, как разговаривала бы королева с самым презренным своим подданным, — но после я все расскажу ему.

Грант с совершенно равнодушным видом выслушал ее слова, сделал гримасу и пожал плечами. Он открыл дверь и кивнул на нее, показывая Джасинте, чтобы та следовала за ним. Она с надменным видом миновала дверной проем, а он двинулся вперед по темному узкому коридору, освещая дорогу фонарем. Очень быстро они подошли к подножию лестницы. Тут она внезапно остановилась, почувствовав холод, и побледнела, словно у нее остановилось сердце.

Шерри.

Ведь наверху ее ожидала Шерри.

Она совершенно забыла о ней, а теперь к ней вернулась память, и испытанное потрясение оказалось намного сильнее того, которое пришлось испытать при встрече с матерью после почти двадцатилетней разлуки.

Ибо Джасинта с мучительной отчетливостью вспомнила, как страстно не хотела Шерри того, что недавно произошло с ее дочерью. Она воочию видела маленькое светлое лицо Шерри, которая смотрела на него, когда они втроем стояли в вестибюле. Она словно наяву ощущала встревоженный взгляд матери, обращенный прямо ей в глаза, когда мать уводила ее обратно в их комнаты. Слышались слова Шерри, веселая беспечная болтовня, когда она изо всех сил пыталась не выдать своего жгучего, отчаянного волнения.

А потом за ней явился Грант, и она ушла… против своей воли, при этом решительно намереваясь сдержать обещание, данное Шерри и себе самой.

Но она ведь не только нарушила это обещание, но и совершенно забыла о нем.

Джасинта постояла несколько секунд в полнейшем оцепенении. Все ее существо бунтовало против низкого предательства, на которое она оказалась способна. Она устыдилась бы своего поступка, будь эта женщина просто ее подругой… Но Шерри!

Тут Джасинта ощутила грубый толчок в спину и чуть не упала. К счастью, она успела упереться руками в лестницу.

— Поторапливайся! — проговорил Грант.

Она повернулась и увидела его нелепую, бесцветную и бесформенную физиономию, нависавшую прямо над ней. Он ожидал ее, и на его лице застыло обычное для него нетерпеливое раздражение.

— Я не могу туда подняться! — нервно произнесла она. — Не заставляй меня возвращаться туда, умоляю тебя! Я отдам тебе все мои драгоценности! Я отдам тебе…

— А ну поторапливайся! Я и так попусту трачу с тобой время! У меня есть дела и поважнее!

Однако она не двигалась с места, полностью овладев собой и глядя на него с холодной решимостью. В ответ он разразился лающим смехом и внезапно резким движением ударил ее локтем в лицо. Она невольно отшатнулась и двинулась вперед, а дверь приоткрылась еще шире, словно от сильного порыва ветра. Джасинта изо всех сил устремилась наверх и, задыхаясь, оказалась в своей комнате. Краем глаза ей удалось увидеть ухмыляющуюся физиономию Гранта, когда тот захлопывал дверь в полу. На том месте, где только что находилась дверь, не было видно ничего, кроме ее очертаний, постепенно пропадающих на затейливом рисунке ковра, с изображенными на нем яркими цветами.

Джасинта стремительно повернулась.

Комната была пуста.

Она ощутила облегчение и потрясение в одно и то же время, задрожала; лицо ее покрылось потом. Спустя несколько секунд поняла, что должна присесть, настолько сильной оказалась слабость во всем теле. Она была близка к обмороку и сидела, непроизвольно покачивая головой. Слезы капали на руки, лежащие на коленях.

Прошлой ночью, когда они так возбужденно беседовали, забыли задвинуть шторы, и теперь в комнате было светло. Джасинта медленно встала и подошла к окну, выходящему на восток. Над вершинами гор, виднеющимися вдали, пролегла розовая полоска зарождающегося утра, и в молочно-белом свете виднелся пар, поднимающийся над землей. Он был светло-голубым, красным и зеленым. Джасинта прислонилась лбом к стеклу, чтобы ощутить его холод, потом — щекой, а затем — губами. Так и стояла у окна, подавленно глядя перед собой. Она слышала хриплые крики каких-то птиц, постоянно повторяющиеся, словно птицы кому-то жаловались; прямо перед ней пролетела сорока, так забавно распушив крылья, что Джасинта невольно улыбнулась нежной и грустной улыбкой.

Она стояла у окна, всеми покинутая и совершенно обескураженная происшедшим. Веселая вчерашняя встреча с Шерри отдалилась во времени. И все же она имела место, у нее были свое начало, кульминация и развязка, положившая конец их отношениям матери с дочерью.

Теперь из-за своего эгоизма и предательства она навсегда лишилась права на любовь Шерри. И ей придется встретиться лицом к лицу с вечностью в одиночестве, несчастной, всеми брошенной и в полном уединении. Впрочем, все — по заслугам.

Ее чувства притупились, она ощущала скорее мрачное разочарование, нежели страшное горе.

«Я слишком устала, — подумала Джасинта. — Да, я слишком устала, чтобы чувствовать так, как мне следовало бы и как мне хотелось бы.

После того как посплю, схожу к ней и попрошу у нее прощения, хотя знаю, что она не примет моих извинений, да и не должна их принимать. И все-таки я обязательно должна униженно попросить у нее прощения. Это мой долг. Иначе, не исключено, произойдет что-нибудь еще столь же бессмысленное».

Вот с такими мыслями она прохаживалась от окна к окну, задвигая тяжелые шторы из алого бархата, и когда наконец задвинула последнюю — комната погрузилась во тьму. Джасинта разделась, легла, совершенно обнаженная, в кровать и распростерлась на спине, вытянув над головой руки ладонями вверх и чуть согнув пальцы, как это делают маленькие дети. И закрыла глаза.

«Буду думать о нем.

Теперь, когда это свершилось, я не стану уничтожать содеянное, отказываясь от мыслей о нем. Я поступила скверно, как никогда, и некоторым образом это делает меня совершенно свободной в моих дальнейших поступках…»

Это были необычные для нее мысли, совершенно непохожие на те, которые обуревали ее, когда она за неделю или две планировала провести с Дугласом несколько часов. И довольно долго размышляла о своем грехе, о том, как же это она, воспитанная в строгости и морали, могла пасть так низко, откуда в ней появился этот порок. А сейчас… как отличались ее теперешние мысли от тех! Какая же великая разница пролегла между ними!

Поначалу не только гордость, но и угрызения совести давали о себе знать. Она понимала, что была бы глубоко унижена, если бы он не обратил на нее никакого внимания после их встречи на Ревущей горе.

Лежа вот так, с закрытыми глазами, она вспоминала его с такой отчетливостью, что ей стало даже страшно. Казалось, не было ни одной самой мелкой детали в его внешности, в интонации голоса, в сказанном им слове, в жесте, которой не удалось бы припомнить. Он словно находился с ней рядом, был реальнее подлинной реальности, даже реальнее того, что она сейчас одна в постели.

Так Джасинта лежала на спине, не шевелясь, с нежностью и благодарностью вспоминая все, что произошло между ними с той самой секунды, как она, обернувшись, обнаружила его рядом, почти обнаженного, сверкающего в лучах солнца на фоне совершенно белой земли на Ревущей горе, и до последнего его поцелуя, перед тем как неожиданно провалилась в сон.

Она вспоминала жесткие волосы на его груди, которые она страстно наматывала на пальцы. Вдыхала запах его тела, целовала его губы. Ощущала мощные мускулы спины, напрягавшиеся, когда он входил в нее со всей своей могучей энергией, вливая в нее свое возбуждение. Вспоминала каждое ощущение, которое с таким упорством он вызывал в ней снова и снова, и ее опять понесло по волнам чувств, стремительно увлекая к высотам несравненного наслаждения. И вновь ее тело словно пропиталось буйным эротическим желанием. Страстное влечение к нему возродилось в ней в полную силу, предательски лишая ее самоконтроля и приводя в дикое отчаяние. А еще ею владело сильнейшее отвращение к себе самой.

Вот так и мучили ее любовь, желание и отвращение, вместе взятые. «Я или околдована, или сошла с ума». Взгляд ее лихорадочно метался по темной комнате в поисках хоть какой-нибудь помощи. Ею все сильнее овладевали испуг, подавленность, разочарование.

Конечно, ненормально, если женщина попадает под власть такого рода желаний. Это безнравственно, низко, недостойно истинной дамы и способно оттолкнуть меня от самой себя.

Я ощущаю свою беспомощность и полную несостоятельность. Чувствую себя каким-то безликим, непонятным существом женского пола, обязанным следовать за ним повсюду, куда бы он ни направился, и сгибаться под тяжестью такой ноши. А ноша эта — мое же собственное желание, с которым ничего не могу поделать. Ведь нельзя же избавиться от себя самой! Можно лишь надеяться, что он избавит меня от него. Когда это будет ему угодно».

Ее лицо исказилось от муки. «Мне придется вынести это нелепое идолопоклонничество. Несомненно, когда мы встретимся с ним в следующий раз, я буду ему неприятна. Как и он мне. Мужчина не может вызвать первобытных атавистических чувств без того, чтобы рано или поздно не вызвать твою неприязнь.

В конце концов, он все же отвратителен. Да, я уверена, что он…»

Теперь вызываемые им эмоции, становились все более отрицательными. Все, что она испытывала к нему раньше, сейчас казалось ей неестественным, противоречащим самой природе. Просто он использовал какую-то свою очередную уловку, чтобы отнять у нее женственность, гордость и прирожденное достоинство, а потом оставить, покрыв позором и грязью.

И он, безусловно, преуспел в этом! Да, ему удалось это в полной мере! По крайней мере до того момента, когда некое исконное чувство благопристойности заставило ее осознать, что произошло.

«Какой же, наверное, дурой он меня считает!

Ох, как смеется надо мной и в то же время презирает меня!

Ведь я делала все, что ему хотелось, даже стала обожать его, обожать с безграничной преданностью, доходящей до уничижения».

И она взмахнула рукой в темноте, словно отгоняя от себя зловещее и гибельное воздействие его облика. Он некрасив, нет в нем никакой непобедимости, он не способен ни принести ни с чем не сравнимое наслаждение, ни вызвать искреннее восхищение. Ужасен, омерзителен, обладает сверхъестественной, но отвратительной силой… Просто-напросто околдовал ее, а она хотя и кажется совершенно беспомощной, тем не менее обладает и силой, и храбростью, чтобы развеять колдовские чары и вырваться на свободу.

В конце концов Джасинта настолько успокоилась, что смогла заснуть и спала до тех пор, пока, открыв глаза, не увидела прямо над собой лица Шерри. Слегка удивившись, проснулась окончательно и улыбнулась. В этот момент из ее головы вылетело абсолютно все, кроме того, что рядом с ней оказалась мать.

Шерри наклонилась над ней; она была при полном параде, словно собралась на какой-то пикник, даже держала в руке зонтик от солнца. Ее платье из шотландки в ярко-зеленую и красную клетку, застегивающееся спереди на пуговицы, превосходно подчеркивало безупречность ее фигуры. Воротник был из черного бархата, голову ее украшала изящная бархатная шляпка в тон воротнику. Как и много лет назад, от нее исходил свежий пьянящий аромат, и Джасинта подумала, что Шерри выглядит потрясающе.

— Разве ты не собираешься вставать? — с шутливым упреком в голосе осведомилась Шерри.

Все еще улыбаясь, Джасинта зевнула, потянулась и собралась ответить на вопрос матери. Но тут же вспомнила все, и улыбка мгновенно исчезла с ее лица. Черные глаза расширились, и указательный палец невольно приблизился к губам, как у маленькой девочки, ожидающей родительского наказания. Шерри продолжала смотреть на нее сверху вниз с той же улыбкой, спокойной и сочувственной, и Джасинта, больше не в силах вынести отсутствие какого бы то ни было упрека в глазах Шерри, внезапно перевернулась на живот и, закрыв лицо ладонями, горько заплакала.

Почти сразу же ее спины коснулась грудь Шерри, и Джасинту обняли ласковые руки матери. Шерри нежно гладила дочь по волосам, и, когда заговорила, голос у нее был нежный и успокаивающий.

— Нет, нет, не надо, — шептала она. — Не плачь, дорогая, ну, пожалуйста, не плачь. Ты не должна плакать.

Джасинта, по-прежнему содрогаясь от неистовых рыданий, быстро повернулась и посмотрела на Шерри через обнаженное плечо. Ее лицо было мокро от слез, а выражение его — одновременно умоляющее и испуганное.

— Теперь ты ненавидишь меня! — всхлипывая, вскричала она с такой силой, что едва не задохнулась. Шерри вытащила платочек из бархатной сумочки, висевшей у нее на запястье, и стала вытирать им лицо дочери. — Да, да, теперь ты ненавидишь меня! — продолжала сокрушаться Джасинта. — Я знаю, что ты ненавидишь меня! И немудрено, ты не можешь иначе относиться ко мне! И ты права! Я заслужила это! О! — стенала она в каком-то безудержном отчаянии. — Я сама себя ненавижу!

Шерри, продолжая вытирать слезы, которые ручьем струились по щекам дочери, мягко ответила:

— Нет, Джасинта. Не надо так говорить. Я не испытываю к тебе никакой ненависти. Конечно же, нет. Чтобы ненавидеть, надо иметь основания для упреков. А разве могу я в чем-нибудь тебя упрекнуть?

— Почему тебе не в чем меня упрекнуть?

Сейчас она почти нуждалась в упреках и укорах со стороны Шерри; было так логично ждать от нее какого-нибудь жуткого наказания. Если бы только Шерри отвергла ее, заговорила с ней горько и презрительно, покинула ее, обрекая на вечное одиночество и отчаяние… Но Шерри была нежна и дружелюбна, разговаривая с ней так, словно Джасинте до сих пор пять лет от роду и дочурка по несчастливой случайности разбила ее любимую вазу севрского фарфора.

Шерри протянула ей платочек, тихо вздохнула и встала.

— Какой сегодня прекрасный день! Ты должна побыстрее одеться, и мы пойдем прогуляться… Может, закатим небольшой пикник. Здесь такие восхитительные места для пикников. — С этими словами она подошла к окну и потянула за шнуры, чтобы раздвинуть тяжелые шторы. Когда в комнату ворвался веселый поток сверкающего солнечного света, Джасинте пришлось закрыть глаза и сидеть так до тех пор, пока они не привыкли к этому сиянию после кромешной тьмы в комнате. Шерри протянула ей пеньюар. — Давай, дорогая, одевайся. Ты только посмотри, как распогодилось. В здешних местах всегда так, если ночью случается буря. После бури всегда устанавливается великолепная погода.

Сидя на краю постели, Джасинта грациозно продела руки в рукава пеньюара, чувствуя при этом, что лицо ее буквально горит. Лицо и шея пылали, под мышками ощущалось нервное покалывание; и еще ей казалось, что уши навострились, как у охотничьей собаки, в ожидании того, что дальше скажет Шерри. Не исключено, что упоминание о буре связано со всем случившимся.

Но Шерри, не промолвив ни слова, уселась в огромное, обшитое алым бархатом мягкое кресло и поигрывала украшающей его шелковой бахромой.

Джасинта встала, запахнула пеньюар и, направляясь в ванную, остановилась у двери и посмотрела на Шерри. Но не прямо ей в глаза, а несколько искоса.

— А сколько времени длилась… — начала было она, но потом запнулась, опасаясь, что Шерри поймет, почему возник такой вопрос. И все-таки взяла себя в руки и договорила: — Сколько же времени длилась буря? — Желание услышать ответ становилось все навязчивее и острее.

В комнате воцарилась тишина. Джасинта бросила на Шерри тревожный быстрый взгляд и увидела, что та пристально смотрит на нее и улыбается. Однако сейчас улыбка Шерри не имела ничего общего с той, которую, проснувшись, застала дочь на ее лице. Эта улыбка была еле заметной и какой-то загадочной, в ней угадывались одновременно жестокость и триумф. Джасинта мгновенно испытала мучительный, острый приступ страха и внезапно поняла, что эта молодая и красивая женщина, Шерри Энсон, ее мать, помимо всего прочего, была личностью такого размаха и обладала такими качествами, до которых Джасинте еще далеко и далеко. Да, некоторые способности Шерри так и не перешли по наследству. Ибо взгляд, который сейчас бросила мать, был неожиданно зловещим и заставил Джасинту вздрогнуть.

Пришлось ей обращать все в шутку.

— Похоже, ночью кто-то ходил по моей могиле, — проговорила она, вымученно рассмеявшись и чувствуя, как мышцы щек дрожат от нервного напряжения, с которым никак не удавалось справиться.

«Как это необычно, странно и печально, что Шерри приходится смотреть на меня так. Когда совсем недавно…

Однако совсем недавно я сама должна была напоминать себе, что передо мной находится моя мать».

Вот что вышло из их встречи в этом месте: обе — ровесницы и обе — в апогее своей красоты. Да, в самом деле они, мать и дочь, скреплены былой глубокой и мистической привязанностью. Но, поскольку обе молоды и красивы, в расцвете жизненных сил и любовного пыла, их личные желания одинаково откровенны. Восторженность их не иссякла, у обеих в равной степени не изменился взгляд на собственное, личное право испытывать страсть любой силы.

— Буря длилась два с половиной часа, — ровно ответила Шерри.

Джасинта в изумлении, смешанном со страхом, всплеснула руками. Затем опустила голову и понуро поплелась в ванную.

— По-моему, тебе будет интересно узнать, — донесся до нее голос Шерри, мягкий, но очень уж странный, — когда он занимается любовью, всегда разражается буря.

Джасинта чуть не задохнулась и в ужасе шагнула назад.

— Да?!

Она снова резко повернулась и вошла в ванную, закрыв за собой дверь. Там несколько минут стояла неподвижно, прислонившись к стене, чтобы не упасть от волнения, а все мышцы ее тела содрогались и болели, словно под воздействием какого-то яда.

Два с половиной часа!

Два с половиной часа!

О Боже!

«До чего все ужасно! Невероятно, невообразимо ужасно! И если подумать, что в это время… О, я не должна, я не буду сейчас думать об этом! Я больше никогда не буду думать об этом.

Значит, Шерри все известно!»

И тут ее пронзила еще одна мысль, настолько унизительная, что у Джасинты подкосились ноги и она начала медленно оседать на пол: «А знает ли кто-нибудь еще, кроме Шерри, что я провела с ним эту ночь? О, если так, это хуже всего, что только можно вообразить. Кошмарнее любого кошмара.

Но я не должна оставаться здесь и пытаться разрешить проблемы, с которыми не сможет справиться никто.

Надо принять ванну.

Меня ждет Шерри.

Мы собираемся с ней на пикник».

Она наполнила ванну водой и долго и яростно терла свое тело, словно пыталась соскоблить с кожи его. В результате почувствовала себя немного лучше, но по-прежнему цепенела при мысли, что Шерри знает не только о том, что он занимался с ней любовью, но и то, как долго это длилось.

Она снова скользнула в пеньюар и вернулась в комнату, обнаружив Шерри сидящей в том же самом кресле. На этот раз Шерри с любовью и явным удовлетворением разглядывала свое отражение в маленьком зеркальце, сделанном в форме опахала, медленно и грациозно поводя головой из стороны в сторону. Сейчас мать напоминала Джасинте маленького счастливого ребенка, наслаждающегося своей любимой игрушкой. На ее лице отчетливо читалось кокетливое одобрение собственной неотразимости. Да, это была радость красивой женщины, знающей, что она красива. И Джасинта находила подобное чувство вполне естественным. «Что еще надо, — подумала она, — если жизнью тебе даровано такое».

— Какая ты красивая сегодня, — проговорила Джасинта с порога ванной, проговорила с некоторой долей робости и в то же время лукавства, словно маленькая девочка, подарившая комплимент старшей сестре.

До чего же невероятно все складывается! Ведь им постоянно приходится думать о том, что они — мать и дочь!

— Благодарю тебя, дорогая, — весело и легко отозвалась Шерри и улыбнулась Джасинте, которая, к своему облегчению, на этот раз увидела, что в улыбке Шерри не осталось и намека на ту странную загадочность, которая ощущалась раньше. — Я приказала приготовить для нас с тобой ленч. Моя служанка сейчас его принесет. А потом мы подыщем для нашего пикника лес или луг… Кстати, мы можем, если хочешь, нарвать цветов. Тут есть такие восхитительные цветочные места! Можно собрать целый гербарий!

Джасинта тут же бросилась одеваться, натягивая на себя множество нижних юбок и кружевной корсет из китового уса, застегивая бесчисленные крючки и вкалывая, наверное, сотни булавок.

Одеваясь, она с восхищением думала о том, что Шерри — после двадцати лет пребывания в этом месте, лицом к лицу с вечностью — умудрилась остаться такой же счастливой, восторженной и веселой. Как тут было не испытать чувства, близкого к благоговению, одновременно с этим переживая понятное недовольство собой.

Ей надо попытаться вести себя так же беззаботно и весело, как Шерри. Самое страшное, если мать почувствует ее опасения и тревоги, а мрачные предзнаменования подействуют на них обеих. Этого нельзя допустить ни в коем случае. И Джасинта решила вести себя как ни в чем не бывало… Пусть приступы мрачной меланхолии, темными тучами наплывающие на нее по какой-то необъяснимой причине, постепенно улетят прочь, развеются, как этот утренний туман. Раньше задумчивое выражение лица придавало некую загадочность ее облику, во всяком случае, так считали все ее знакомые. Но здесь она не может позволить себе роскошь ходить с меланхоличным видом, потому что причины, способные вызвать тяжелые раздумья, вполне реальны и поистине ужасны. И, демонстрируя свои огорчения, легко причинить боль Шерри.

Тем временем Шерри весело рассказывала о местах, где растет много красивых цветов и где можно собрать великолепный гербарий, Джасинта тут же с охотой поддержала мать.

— О да, конечно! Я так люблю собирать цветы! — вскричала она с жаром. — Папа часто рассказывал, как любила заниматься этим ты, и я пошла по твоим стопам. Правда, я изучала ботанику, причем очень серьезно, уверяю тебя, — добавила Джасинта, сделав при этом комическую гримаску.

Обе рассмеялись, Шерри помогла Джасинте зашнуровать корсет, а потом оправила на ее затылке нежные завиточки. Когда она закончила, Джасинта почувствовала к ней ту же бесконечную любовь, которую испытывала прежде. Она заключила мать в объятия.

— О, спасибо тебе! Спасибо, что ты не испытываешь ко мне ненависти! — восклицала она.

— Тссс! — прошептала Шерри. — Не будем больше говорить об этом! Нам нельзя говорить об этом! — добавила она, мягко подчеркнув слово «нельзя».

Джасинта стояла и смотрела на нее, уголки ее рта были грустно опущены.

— Какая ты все-таки прелесть! Если бы ты была со мной все годы, когда я росла!..

— Если бы это было так, мы не были бы сейчас вместе, не так ли? — произнесла Шерри, стараясь выглядеть как можно веселее.

— Да, это так, — вздохнула Джасинта.

— По крайней мере, — добавила Шерри, — мы не были бы вместе в одном и том же возрасте.

Джасинта зарделась, услышав это деликатное напоминание о ее предательстве. Однако спустя несколько секунд поборола свою застенчивость и посмотрела Шерри прямо в глаза, внимательно и преданно.

— Обещаю, это больше не повторится.

Шерри покачала головой и отвернулась, глядя куда-то в пустоту.

— Не обещай впустую. Здесь обещания ничего не значат. Особенно… если нами начинают овладевать сильные чувства. Да ты и не знаешь его пока. Совсем не знаешь… — с грустной улыбкой добавила она.

— Не знаю!.. — воскликнула изумленная Джасинта, Шерри говорит это после всего, что произошло! — Я знаю его лучше, чем когда бы то ни было.

— Джасинта, ну пожалуйста, — мягко проговорила Шерри. — Умоляю тебя, давай поговорим о чем-нибудь другом. Ведь у нас всего одна опасная тема. Так почему бы нам не избегать ее? — И она грациозно приподняла руки ладонями вверх.

Продолжая одеваться, Джасинта молча кивнула. И снова они заговорили весело и легко, касаясь различных безобидных тем, интересующих только женщин.

— Слава Богу, тот, кто укладывал мои вещи для этого путешествия, не забыл о подушечках для булавок, хотя, к превеликому сожалению, эта добрая душа не позаботилась о моих любимых фотографиях.

— Неужели тебе хотелось бы иметь фотографии тех, кто по-прежнему жив? О дорогая, какие восхитительные серьги! Можно, я рассмотрю их получше?

— Мне их подарил Мартин на мой последний день рождения. Я люблю фиалки, и у меня очень много драгоценностей, сделанных в виде любимого цветка. Дуглас всегда сожалел, что не имеет права делать мне подарки.

Сейчас на Джасинте было очень красивое пышное платье с корсажем, плотно облегающим талию. Пурпурная юбка, чуть приподнятая с одного боку и присобранная заколкой из фиалок, падала изящными складками. Шляпку тоже украшали фиалки, а лицо закрывала прозрачная светло-голубая вуаль. Дополняли наряд лайковые перчатки, доходящие до локтей, вышитая бисером элегантная сумочка и зонтик от солнца.

Теперь они были окончательно готовы отправиться на пикник.

Служанка Шерри принесла корзинку с ленчем, и, хотя ноша была легкой, понесли ее вдвоем.

— Дверь будем запирать? — спросила Джасинта.

— Здесь никто не запирает двери, — улыбнулась Шерри. — Полагаю, это вовсе не нужно. К тому же, если что-нибудь все-таки украдут, то потерю очень просто возместить. Некоторые буквально часами ходят, покупая себе новые вещи. — Шерри рассмеялась. — Занятие любовью постепенно утомляет всех, но почему-то никто и никогда не отказывается от покупок.

Джасинта тоже рассмеялась, но внезапно вздрогнула.

— Неужели это правда? Какой ужас! — воскликнула она.

Шерри быстро глянула на нее, и они двинулись к вестибюлю, совершенно не думая о вчерашнем вечере и шагая легко и энергично, как и положено молодым женщинам.

— Ну, что ты, занятие как занятие. Ведь здесь совершенно нечего делать. Вот сюда… не пропусти этот поворот. Там, рядом с вестибюлем, есть еще одна дверь, поэтому нам вовсе не нужно проходить через холл.

— Но надо же найти себе какое-нибудь занятие! Как же иначе?

— Разумеется, ты можешь заниматься чем угодно. Здесь нет ни правил, ни установлений.

— Вообще-то это весьма удобно… даже тактично по отношению к нам, если так можно выразиться.

— Да, это может показаться удобным или… тактичным. Год или два. Но в конце концов ты придешь к выводу: если ничего не надо делать, то тебе ничего и не нужно. И постепенно у тебя пропадают потребности. — Шерри свернула в какой-то коридор и остановилась перед тяжелой резной дверью. — Понимаешь, трудно даже представить, насколько мы зависим от своих обязанностей.

Обе почти одновременно открыли дверь и очутились перед домом. День был настолько великолепен, что Шерри с Джасинтой невольно остановились и прищурили глаза, чтобы привыкнуть к яркой синеве неба. Так и стояли какое-то время, улыбаясь и держа над головами зонтики от солнца. Потом немного отошли от двери, и перед ними открылось удивительной красоты зрелище.

Они увидели естественную неровную лужайку, всю покрытую синими и желтыми полевыми цветами, которые гнули свои головки под их ногами. До них доносился странный, приглушенный и в то же время приятный звук, словно где-то радом струилась полноводная быстрая река. Внезапно их окутали клубы серного дыма. Они зажали носы и, сморщившись, рассмеялись.

— Здесь повсюду так пахнет… до самых небес, — заметила Джасинта.

— Так хочется ему.

Обе вновь громко рассмеялись, словно Шерри удачно сострила. Джасинте стало понятно, как помогает здесь смех, особенно если молча условиться смеяться надо всем, что хотя бы в какой-то мере может показаться смешным.

Журчащий звук затих, пары куда-то исчезли, и воздух сразу же стал свежим, чистым и опьяняющим. Каким бы ни было это место, оно поражало своей красотой и очарованием. Наверное, Шерри с Джасинтой могли бы пробыть здесь очень долго — месяцы, может быть, годы, восхищаясь окружающими их красотами, но… их воображение внезапно в растерянности застывало. Ведь и сотни лет, и двух, и тысячи все равно мало, чтобы взять верх над вечностью, с которой они встретились лицом к лицу. Не важно, сколько столетий ушло бы на осуществление их планов и стремлений, все равно не удастся изменить само течение времени, всегда остающееся вечным. Всегда. Поэтому все теряло смысл — цели, стремления, границы…

Но не надо думать об этом, в противном случае можно сойти с ума.

— Невероятное зрелище — эти горы вдали, не правда ли? — прошептала Джасинта, горячо желая избавиться от мрачных мыслей. — Какая красота и таинственность! Словно кипящие котлы вокруг… а эта сера… в общем, все так, как я и ожидала, но в то же время и совсем иное. А воздух! Какой воздух! Да это самый восхитительный воздух, какой я когда-либо вдыхала! Я просто упиваюсь им!

— Да, вот так мы и живем, словно растения в теплице, окруженные теплом и влажностью. Единственное наше отличие от тепличных растений — то, что мы способны передвигаться… — Шерри едва заметно пожала плечами, словно вспомнила о чем-то неприятном. — Здесь просто дичаешь от какой-то первозданности, от чего-то очень первобытного и примитивного!

Они прогуливались по лужайке, решая, отправиться ли на пикник пешком или поехать в экипаже. Шерри сказала, что в их распоряжении огромное множество экипажей с возницами, которые отвезут куда пожелаешь. Решили взять экипаж, поскольку так можно больше увидеть, а тем временем двигались по густой сочной траве, волоча за собой шлейфы длинных платьев и не переставая беззаботно болтать, смеяться или восклицать от восторга.

Солнце то появлялось из-за облаков, то снова скрывалось за ними. Вдалеке были видны мужчины и женщины, тоже вышедшие на прогулку, хотя людей оказалось намного меньше, чем следовало ожидать, ведь здание, где все проживали, вместило бы в тысячу раз больше народу. Немаловажно и то, что в этих горах находилось несколько подобных зданий.

Пришлось обогнуть мелководное озеро, отливающее оранжевым и ярко-красным цветами, и Джасинта с искренним восхищением показала на небольшие, поросшие густой травой островки посреди горячей воды. Они проходили мимо кратеров, изрыгающих кипящие водные струи, — одно из них достигало почти двухсот футов ширины; потом Шерри с Джасинтой медленно побрели по какой-то дорожке, усыпанной ослепительно белым гравием. Вокруг булькала и рокотала серная жидкость с испарениями, заставлявшими зажимать нос, когда пришлось миновать их.

Когда удалось обогнуть здание, взору наших путешественниц открылся нескончаемый ряд экипажей. Возле них, переговариваясь, переминались возницы. Изысканно одетый джентльмен подсаживал в открытый экипаж красивую молодую даму. И вот экипаж умчался прочь, оставив после себя лишь цокот копыт.

Шерри с Джасинтой посмотрели вслед удаляющемуся экипажу, их лица были бледны, задумчивы и чуть печальны.

— Наверное, некоторым женщинам кажется, что им удалось встретить надежного спутника, — проговорила Джасинта, когда экипаж превратился в крошечную точку.

— Да, конечно. Только эта иллюзия живет, пока не зашло солнце, — заметила Шерри. — А завтра и он и она возненавидят друг друга. Здесь особенно остро ощущается любое разочарование. Особенно если оно касается чувств.

Тут они увидели очень красивый, рассчитанный на двоих открытый экипаж, черный, сверкающий, украшенный красным и желтым орнаментом. Запряжен он был четверкой великолепных лошадей, казавшихся на солнце глянцевыми. Лошади нетерпеливо перебирали ногами. Джасинта с некоторой тревогой посмотрела на кучера, опасаясь, что им может оказаться Грант, который вновь потащит ее к мучителю… К счастью, кучером был какой-то неопределенного вида субъект, одетый в роскошную ливрею. Он весьма учтиво помог сесть в экипаж сначала Шерри, потом Джасинте и расстелил на их коленях яркий плед с вышивкой в виде цветов и птичек.

Женщины весело переглянулись, поудобнее расположились на сиденье, расслабились и приготовились к восхитительной поездке.

Кучер ожидал их приказа.

— Ну, дорогая, куда отправимся? — осведомилась Шерри.

— Господи, я не знаю. Даже понятия не имею об этом. Сама распорядись, куда ехать.

— Да я тоже почти не знаю этих мест. Давай-ка на север! — приказала она кучеру. — А по пути разберемся и покажем, куда двигаться дальше. Ну как, не правда ли, это лучше, чем идти пешком? Чувствуешь, как мы свободны?

Кучер вытянул кнутом лошадей; экипаж чуть подпрыгнул и с головокружительной скоростью понесся по лесам и полям. Он летел едва ли не быстрее, чем та карета, на которой Грант привез сюда Джасинту вчера.

Вчера!

«Ни в коем случае не думай, сколько времени ты здесь находишься, равно как и о том, что случилось с тобой. Думай только о настоящей минуте!» — приказала себе Джасинта.

— До чего хорошо! — воскликнула она. — Никогда еще мне не было так радостно! О, какое же это наслаждение! Помнишь, как давным-давно ты возила меня по воскресеньям в гости к дедушке Энсону?

— Ну конечно, помню. Если бы ты могла сейчас увидеть себя тогдашней девочкой в премиленьком платьице с оборками и с длинными локонами. А какие восхитительные у тебя были манеры! Даже в два года ты выглядела настоящей маленькой леди.

И они беззаботно и весело рассмеялись, поскольку сейчас Джасинта, как и ее мать, мало походила на светскую даму. Но это только улучшило их настроение, особенно когда Шерри начала рассказывать о том, как выглядела в пять лет любимая дочь. Вообще вся беседа показалась им очень забавной, ведь ее вели женщины, выглядевшие совершенными ровесницами.

Экипаж миновал заливные луга, поля, равнины, густые леса, холмы, покрытые сосновым лесом; прорывался сквозь густые клубы оранжевого и серо-голубого пара, пассажирки то и дело в изумлении оглядывались назад. Иногда мимо них мчались другие экипажи. Все, что попадалось им по пути, было очень насыщенного цвета, отчего возникал эффект какой-то немыслимой, невероятной галлюцинации. У подножия скалистой горы оказалось восхитительное озеро, вся гладь которого была буквально покрыта огромными водяными лилиями, весело смотрящими на них своими желтыми цветками. Иногда вдали путешественницы замечали лося, иногда — оленя с ветвистыми рогами. Порой им встречались собаки яркого шоколадного окраса, ну прямо как у них дома, когда удавалось выехать вместе с мужьями на охоту.

То и дело они вскрикивали, восхищаясь красотой местности, ее странной нереальностью и таинственностью. Их приводили в беспредельный восторг свежий воздух и яркий свет. Все вокруг казалось бесконечным. Впрочем, проезжая сквозь пары ярко-желтого цвета, то и дело сменяющегося голубым, женщины в экипаже поневоле думали, что им все время приходится преодолевать серные испарения невероятной толщины.

И тут они заметили индейцев.

Шерри сказала, что в этой местности находится одно из их поселений. Пока большей частью попадались только дети. Взрослое население отправилось на охоту и рыбную ловлю, где вместе с индейцами можно было часто встретить его, ибо он, похоже, любил их компанию, ценил их превосходные физические данные, храбрость, свободолюбие и полную независимость, что так редко встречалось в белых «гостях». Индейцы никогда подолгу не оставались на одном и том же месте, их постоянно куда-то влекло…

— Мне показалось, что он сам — индеец, когда я… — начала Джасинта и резко замолчала, глубоко вздохнув и крепко сжав губы. — О, извини меня!

Шерри успокаивающе похлопала ее по коленке.

— Пустяки, дорогая. Разумеется, мы не можем полностью избавиться от мысли о нем. Я ведь только надеялась, что нам это удастся.

— А я хочу совершенно забыть о его существовании!

Мать посмотрела на Джасинту с улыбкой.

— Ты сможешь избавиться от этих мыслей только тогда, когда этого пожелает он. Скажи честно, разве ты в состоянии не обратить на него никакого внимания, если вдруг, завернув за угол, мы случайно заметим его? Не забывай, ведь только он способен вселить в наши души какую-то надежду в этом набитом людьми месте, где каждый в отдельности так одинок.

— Не знаю, та ли это надежда, на которую мы уповаем, — возразила Джасинта, почувствовав, что вся дрожит от волнения и переполняющего ее гнева.

— Интересно, знаешь ли ты о том, что представляешь именно тот тип женщин, который особенно привлекает его? — медленно проговорила Шерри, пристально наблюдая за дочерью.

— Что?!

Джасинту изумили слова матери, а больше всего изумило то, что именно она произнесла их. От этих слов наступило нечто сродни удушью. И Джасинта оглянулась, полная смятения и муки.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — еле слышно отозвалась она.

— Только то, что сказала, — пожала плечами Шерри, а когда дочь украдкой взглянула в сторону матери, то заметила, что та рассматривает ее с острым любопытством. Сейчас в материнском взгляде не было ни нежности, ни ласки — только подозрение и тяжкое сомнение, более того, злоба недоверчивого животного. Джасинте захотелось выпрыгнуть из экипажа и броситься бежать, ею овладело страстное желание куда-нибудь скрыться, пока между ними не произошло нечто ужасное.

Взгляд Шерри постепенно смягчился, страх дочери начал таять.

«Наверное, я в чем-то глубоко заблуждаюсь, — думала Джасинта, по-прежнему глядя на Шерри пристально и беспомощно. — Все совсем не так. Просто ей лучше известны какие-то вещи».

— Ну разумеется, — продолжала Шерри ровным, бесстрастным тоном. — Ты горда, умна и воспринимаешь вещи намного серьезнее, чем они того заслуживают. Ему доставляет огромное удовольствие наблюдать за поведением женщин, подобных тебе. Ведь женщины именно такого типа, а не какого-нибудь другого, чаще готовы стать его жертвами.

Джасинтой овладел один лишь беспредельный ужас. У нее просто не укладывалось в голове, что Шерри может быть так извращенно жестока. Выходит, его привлекли не ее красота и изящные манеры, а врожденная впечатлительность и особая восприимчивость к боли? Значит, его интересовало в ней не то, что покоряло других мужчин, а всего лишь ее способность страдать сильнее других? Значит, она была для него не желанной женщиной, а просто жертвой, которой он сознательно причинял страшные страдания, подчиняясь своей извращенной прихоти?

Именно это имела в виду Шерри. Однако Джасинте, молча сидевшей рядом с ней, так не хотелось этому верить!

Безусловно, он был не таким. Но даже если и таким, то никак не мог повести себя подобным образом с ней. Женщины, над которыми он любил издеваться, очень уж сильно отличались от нее; им не были даны лучшие ее качества. Да, да, у них не было тех свойств натуры, благодаря которым Джасинта всегда чувствовала себя неотразимой и сильной, благодаря которым ни он, ни какой-либо другой мужчина просто не мог скверно обойтись с ней. Ибо ему помешал бы сделать это стыд или способная заменить его иная внутренняя сила.

Ну конечно же, ночью не было и намека на то, что с его стороны последует что-то плохое. Его нежность к ней оказалась действительно сверхъестественной. Да, именно так, его страсть, безграничная и ничем не управляемая, делала ее саму необыкновенно сладострастной.

Как же он мог после всего этого плохо обойтись с ней?

Конечно же, Шерри ошибалась, но ошибалась преднамеренно. Ей хотелось напугать Джасинту, заставить ее ощутить себя рядовой жертвой его страстного, алчного, неуемного желания. Такой, какой была сама Шерри.

А потом, к удивлению Джасинты, по всему ее телу разлилась волна несказанного наслаждения; казалось, оно переполняет грудь, вызывая жар и приятное покалывание. С удивительной отчетливостью вспомнились его сокрушительная сила, красота и чувственность, которые заставляли цепенеть ее всю, подавляли ее волю и решимость.

Это ощущение было настолько удивительным, настолько неожиданным и до такой степени приятным, что у нее едва не остановилось дыхание, а глаза стали огромными и зажглись каким-то странным искрящимся светом. Хотя все, что он заставил ее испытать прошлой ночью, могло оказаться лишь намеком на нечто более серьезное, все же пережитое — не только воспоминание, но и обещание чего-то иного тоже.

Возвращаясь к событиям минувшей ночи, трудно было не удивиться до крайности.

Как же все случилось? Как ему удалось полностью лишить Джасинту самоконтроля?

И, чувствуя, что лицо ее вспыхнуло от виноватого смущения, она мельком взглянула на Шерри, чтобы проверить, заметила ли та ее состояние. Однако, к превеликому счастью, Шерри смотрела совсем в другую сторону.

«Никогда не позволю случиться такому еще раз», — мысленно пообещала себе Джасинта и с огромным облегчением вздохнула.

Ибо Шерри любила его и полюбила раньше ее. Значит, он принадлежит именно Шерри, а не ей.

«В конце концов, она — моя мать и самое дорогое на свете существо, особенно теперь, когда я навеки потеряла Дугласа. И кроме того, Шерри — единственный человек, который способен хоть как-то утешить меня в этом заброшенном месте. Даже если я смогла поступить столь скверно, выступив в роли ее соперницы; даже если у меня обнаружились такие отвратительные качества, я все равно не могу доверять ему. Как говорит Шерри, ему удается быть и не очень жестоким по отношению к самым ранимым и уязвимым женщинам, но он сам сказал мне, что никогда не любил, и я знаю, что это правда. Поэтому, даже если он и не держит при себе женщин специально, чтобы, мучая их, получать удовольствие, то, не испытывая к ним любви, все равно доставляет им мучения. Ведь что может быть хуже этого: когда ты любишь мужчину, а он тебя — нет. Это — ужаснейшее из страданий».

Ей не хотелось доискиваться особых причин, которые побудили бы ее отказаться от него, поскольку в любом случае придется сделать это. Ее любовь к Шерри была намного сильнее любви к себе.

Вдруг Шерри повернула голову и невинно улыбнулась Джасинте.

— Дорогая, я говорю об этом лишь для того, чтобы хоть как-то защитить тебя, — сказала она.

Джасинта опять сникла, глядя одновременно со смущением и благодарностью. Ей было очень стыдно.

— Спасибо тебе, — прошептала она.

Они продолжали ехать с той же стремительной скоростью; экипаж то и дело подскакивал и трясся. Порой Джасинта ощущала влажный пар у себя на лице, чувствовала запах серы, который постоянно доходил до ее ноздрей.

Шерри воскликнула:

— О, посмотри только, куда мы приехали! До чего живописная местность! Ты хоть раз в жизни видела такую красоту? Эй, кучер, остановись! Мы хотим сойти здесь!

Она быстро сбросила плед, закрывающий их колени, и выпрыгнула из экипажа на землю. Джасинта последовала за ней, и они остановились рядом с экипажем, глядя вокруг с нескрываемым восхищением. А зрелище, открывшееся их взору, было воистину волнующим.

Путешественницы находились на вершине высокого утеса, с которого открывался вид на широкие террасы, каскадом спускающиеся вниз, все в волнах белого пара. Террасы шли одна за другой, казалось, им не было конца. На них росло несколько карликовых искривленных сосен, напоминающих искусственные деревья на театральной сцене. Кривые и очень странной формы корни, изгибаясь, торчали из совершенно белой земли. Еще какие-то деревья, абсолютно голые, напоминали сплавной лес. Их кривые ветви, словно чьи-то уродливые пальцы, торчали во все стороны, будто пытались схватить кого-то. Выглядели они весьма угрожающе. Солнце было настолько жарким и сверкающим, словно силилось расплавить эту скалистую местность своими лучами. Женщины невольно прищурились от нестерпимого блеска, еще более невыносимого из-за удивительной белизны земли. Вообще-то зрелище открылось весьма грозное. Несмотря на утверждение Шерри, что местность живописна, она при более пристальном рассмотрении оказалась и отталкивающей, и странно незнакомой, и Джасинте уже не хотелось разглядывать ее.

— Это ужасно, — прошептала она, качая головой. — Во всем этом чувствуется что-то зловещее.

— Да неужели? — беззаботно отозвалась Шерри. — Зло не может заявлять о себе просто так, без всякой цели, — добавила она.

Джасинте это замечание не показалось искренним, значит, Шерри высказала его по какой-то тайной причине. Значит, мать не простила ее, это совершенно очевидно. Понадобится много времени и бесконечное терпение, чтобы вновь заслужить ее доверие.

Повернувшись с задумчивым видом, Джасинта медленно направилась к опушке леса, расстилающегося в самой дальней части сверкающей белой возвышенности, на которой они стояли. Удрученная и несчастная, она не видела, осталась ли Шерри у экипажа или двинулась вслед за ней. Так и шла, пока не услышала голос матери прямо у себя за спиной:

— Когда ты влюблялась, тебе всегда казалось, что это первый человек, в которого ты влюбилась по-настоящему, не так ли?

Джасинта резко повернулась и огляделась вокруг. Шерри, которая, оказывается, все это время упорно шла за ней, теперь стояла совсем близко, и их взгляды встретились.

— Ну например, — продолжала Шерри, — тебе, наверное, казалось, что Дуглас — первый мужчина, которого ты действительно полюбила.

— Конечно, — отозвалась Джасинта, стараясь выглядеть более уверенно, чем чувствовала себя на самом деле. — Я никогда не любила Мартина. Я не могла даже мысленно представить себе такое. Я была ему покорной женой до тех пор пока не встретила Дугласа, но до Дугласа я не любила ни одного мужчину на свете.

— Ты и Дугласа не любила тоже.

Так они и стояли, пристально глядя друг другу в глаза, две маленькие женские фигурки на сверкающей до рези в глазах белой земле. Они казались совсем маленькими на фоне ярко-голубого неба и гор, виднеющихся вдали. Их силуэты выглядели преувеличенно по-женски; грудь и пышные бедра еще больше подчеркивались корсетами, а длинные шлейфы тащились за ними в сухой пыли. Зонтики неустанно вращались в их руках.

— Ты что, не понимаешь, что произошло? — спокойно спросила Шерри.

— Разумеется, не понимаю, — резко отозвалась Джасинта.

Шерри рассмеялась. Смех ее прозвучал несколько приглушенно из-за того, что она прикрыла рот рукой в перчатке, словно ее веселье могло показаться кому-нибудь знаком плохого воспитания.

— Но, дорогая моя девочка… неужели ты до сих пор не понимаешь, что прежде ты еще ни разу не была в кого-то влюблена? Никогда. Неужели ты не понимаешь, что впервые влюбилась тогда, на Ревущей горе, когда осмотрелась по сторонам и увидела его, стоящего рядом с тобой?

Джасинте захотелось сказать что-нибудь в ответ, но слова словно застряли у нее в горле. Глаза наполнились слезами, подбородок задрожал от глубокой обиды и отчаяния. Повернувшись к своей спутнице и внимательно взглянув на нее, Джасинта убедилась, что нечто зловещее из окружающего ландшафта своеобразно передалось Шерри. Может, удастся увлечь Шерри в лес, может, там ее холодная рассудительность уступит место состраданию? Быстрее, как можно быстрее к лесу!

Но Шерри обняла ее за талию и заговорила тихим, доверительным голосом.

— Дорогая, не расстраивайся, — шептала она. — До чего же ты впечатлительна! Это все я, я! Пожалуйста, прости, если я причинила тебе боль. Прости! Ну пожалуйста!

При этих словах лицо Джасинты прояснилось, и она повернулась к матери, стискивая обтянутые лайковыми перчатками руки.

— Я не люблю его, — пылко, с особенным нажимом произнесла Джасинта. — Ты должна поверить мне. Я не люблю его! — громко повторила она.

Шерри долго изучала ее, выискивая в выражении лица какой-нибудь намек на слабость, которая могла скрываться за решительным тоном. Но, видно, не заметила ничего подобного и, удовлетворенная своими наблюдениями, тоже двинулась к опушке леса, не снимая руки с талии Джасинты.

— Я верю тебе. Верю, что ты не любишь его. И ради своего же блага никогда не полюбишь. Поверь мне, он представляет из себя именно то, о чем я тебе рассказывала.

Они подошли к опушке темного влажного и благоухающего множеством ароматов леса и, углубившись в него, всматриваясь в его заросли, слушали, как потрескивают, подобно старым стульям, засохшие деревья. Из мягкой толщи мха на них смотрели какие-то странные сказочные цветы. Потом открылся небольшой пруд, настолько прозрачный, что просвечивалось его ровное песчаное дно. Лучи яркого солнца отражались в нем, расходясь в разные стороны.

Джасинте захотелось спросить у Шерри: если он такой, каким он выглядит в ее описании, то почему так важен для нее, Шерри… Однако было понятно, что не стоит задавать этот вопрос. Ведь это тайна матери, и нельзя даже пытаться раскрыть ее. Услышав какой-то странный неожиданный звук, Джасинта вскинула голову.

— Что бы это могло быть? — спросила она.

— Понятия не имею; — ответила Шерри. — Давай узнаем.

— По это может быть опасно!

— Да нет же. А даже если и опасно, то нам встретилось хоть какое-то противоядие от здешней скуки. Скука же, как ты, наверное, успела заметить, здесь равна бесконечности.

И они пошли на доносившийся из леса звук, напоминавший тихий рокот. Лес резко поворачивал в сторону, и стал виден источник этого звука: кратер размером с небольшое озерцо, наполненный кипящей серой грязью. Зрелище просто ужасало, и они наблюдали за ним с омерзением и страхом. За кратером расстилалась долина, поросшая полынью, среди которой кое-где виднелись желтые и голубые цветы.

— Какая мерзость! — воскликнула Джасинта с явным отвращением в голосе, словно увиденное оскорбляло ее.

— Интересно, какая здесь глубина? — задумчиво проговорила Шерри.

Джасинта невольно отпрянула.

— Даже не думай об этом! Озеро, наверное, бездонное!

— Взгляни! А вон еще одно озеро!

— Не хочу вообще смотреть на все это!

Шерри взглянула на нее с каким-то вежливым, но веселым удивлением.

— Ну-у-у… Джасинта… где же твое любопытство? Пойдем же! Я уверена, что все это не причинит тебе никакого вреда. Не бойся.

Воздух был настолько насыщен серными испарениями, что женщины начали кашлять и резко взмахивать руками, словно пытаясь отмахнуться от них. Все-таки Шерри удалось настоять, чтобы они прошли мимо кратера, которого почти не было видно из-за плотной завесы тумана. Они двигались на достаточном расстоянии от него, все время стараясь держаться подальше от опасного места, и медленными, осторожными шагами приблизились к низенькому холму, где раздавались какие-то особенно громкие и зловещие звуки.

У основания холма находилась огромная пещера, напоминающая глубокую рану в земле. Сюда вниз устремлялся бурный, неистовый поток кипящей серой грязи. Он падал с яростным гневным шипением и рокотом, оставляя облака пара, неистового, злобного, кажущегося почти живым существом. Он, извиваясь и рыча, расползался по всем направлениям, затем вливался в бурлящее озеро из горячей серой грязи, тут же проваливался в бездонное отверстие в земле и исчезал в невидимой бездне, сокрушая и уничтожая все на своем пути.

Испытывая благоговейный страх при виде этого природного феномена, Джасинта чувствовала: он явно указывает, что где-то поблизости находится сам хозяин. В том не было никаких сомнений. Ведь зловещее кипение, рокот и всесокрушающая мощь этого явления совершенно определенно входили в замысел дьявола.

Борясь с ужасом и отвращением, Джасинта смотрела на серую кипящую грязь и думала о том, что если что-нибудь случайно упадет в этот бездонный кратер, то тут же будет сметено и навеки исчезнет в кипящей лаве где-нибудь в центре земли. Все это напоминало ей кожу, под которой находится рана, наполненная отвратительным гноем; в привычном уже страхе появилось что-то первобытное.

Непроизвольно отпрянув, она сделала несколько неуверенных шагов назад, в то время как Шерри продолжала медленно приближаться к бушующей бездне.

Прошло несколько секунд, прежде чем Джасинта осознала, что Шерри уверенно движется к чудовищному воплощению тайных сил природы. Облака серных испарений были сейчас настолько густыми, что буквально обволакивали их, и Джасинте показалось, что как-то противостоять этому — все равно что прикрываться прозрачной вуалью от штормового ветра. Испарения оказались едкими, жгучими, словно когтями хватали за горло, так что обе женщины постоянно содрогались в надрывном кашле.

Внезапно выйдя из оцепенения, Джасинта с пронзительным криком бросилась вперед. Она что есть силы вцепилась в руку Шерри и стала оттаскивать ее от зияющего отверстия в земле. Шерри вырывалась, пытаясь податься вперед, и Джасинте приходилось прикладывать все больше усилий. Вдруг Шерри остановилась, это произошло настолько неожиданно, что обе женщины зашатались, чуть не потеряв равновесия.

— Что с тобой, Джасинта? В чем дело? — спросила Шерри.

Они стояли друг против друга, кашляя, вытирая горящие глаза, нестерпимо мучаясь от жжения, вызванного ядовитыми испарениями.

— Ты ведь могла погибнуть!

— Каким это образом я могла бы погибнуть?

Джасинта с огромным удивлением обнаружила, что Шерри разговаривает с ней вне себя от ярости. Мать злобно посмотрела на Джасинту, и та тут же отпустила ее руку.

— Больше никогда так не поступай, — четко проговорила Шерри. — Я хочу посмотреть на это и сделаю то, что мне хочется. Ты можешь идти со мной, а можешь не идти. Это твое дело, — бросила она через плечо и снова уверенно двинулась вперед.

Дочь в ужасе наблюдала за ней, заламывая руки и дрожа всем телом. Шерри подходила к кипящему кратеру все ближе и ближе.

— О Шерри, — бормотала Джасинта. — Вернись же, ну пожалуйста; вернись! Вернись…

Но та не обращала на нее никакого внимания. С какой-то внезапной решимостью Джасинта догнала мать и нежно коснулась ее руки. Шерри оглянулась на нее с улыбкой, и она почувствовала, что вознаграждена.

А потом они вдвоем, с превеликой осторожностью переставляя ноги, все ближе и ближе подступали к краю кратера. Они так крепко держались за руки, что ногти впивались в кожу, а костяшки пальцев побелели. Их лица сверкали от выступившего пота, платья прилипали к телам. Даже нижнее белье стало влажным от всепроникающего серного пара. В любой момент земля могла разломиться под их ногами, как корочка пирога. Каждый шаг мог оказаться неверным. Чем ближе был кратер, тем большей становилась опасность.

И поскольку, как сказала Шерри, они не могли погибнуть вследствие какой-нибудь катастрофы, то не исключено, им судьбой было предназначено вечно барахтаться в этой кипящей грязи где-то в глубине земли, без воздуха и небес, которые принесли бы им успокоение. И Шерри, похоже, сошла с ума, настаивая на том, чтобы воспользоваться такой страшной возможностью, ссылаясь на свою странную теорию, что опасность — это единственное спасение от скуки.

Однако, несмотря ни на что, дочь преданно шла вслед за матерью.

Она не могла отступить и возвратиться — и не только из опасения продемонстрировать свою трусость, а по более серьезной причине: слишком уж нестерпимо остаться в живых, если кратер все же поглотит Шерри. И если чему-то суждено случиться, то пусть это произойдет с ними обеими.

Наконец до края осталось всего каких-то несколько футов.

Несколько секунд они безмолвно стояли в полнейшей тишине, пока Джасинта не почувствовала огромного расстояния, отделяющего ее от самой себя, как всегда бывало перед глубоким обмороком; но тут она заметила, что Шерри легонько коснулась ее руки. Джасинта посмотрела на нее умоляющим взглядом, полным немого призыва. Шерри же явно не замечала, что дочь смертельно бледна.

— Не правда ли, потрясающее зрелище! — воскликнула она. — Да ты только посмотри туда! — С этими словами она нагнулась вперед.

Джасинта ощутила страшное головокружение, словно в ней резко распрямилась какая-то невидимая пружина, и отвернулась.

— Я… — прошептала она. — Я…

И не смогла говорить дальше. В ушах ее зазвенело, и тут же пришло ощущение, что сознание отделяется от тела. Она попыталась сказать Шерри, что падает в обморок, но была не в силах промолвить хоть слово, и, совершенно не чувствуя себя, бессознательно склонилась над бездной.

И тут Шерри отпустила ее руку.

Джасинта беспомощно взмахнула руками, стараясь обрести равновесие, но почувствовала легчайший толчок в спину. Она широко развела руки, издав протяжный жалобный вопль, и стала падать вперед… Однако время каким-то таинственным образом замерло, и поэтому ей казалось, что она бесконечно плывет к кратеру, словно какая-то гигантская птица, парящая над бездонным каньоном.

А потом какая-то неведомая сила грубо подхватила ее и оттащила назад. В следующий момент они с Шерри оказались на земле, крепко-накрепко держа друг друга за руки, вспотевшие, задыхающиеся, беспредельно уставшие. При этом Шерри издавала странные всхлипывающие звуки, словно плакала без слез, и надрывно кашляла.

Джасинта лежала на спине, не выпуская руки матери, лежащей рядом. Она пристально смотрела прямо на яркое солнце, которое из-за испарений превратилось в совершенно плоский оранжевый круг. Ей казалось, что она возвращается из какого-то очень далекого путешествия, двигаясь по некой невидимой спирали, постепенно опускаясь на землю в полном безмолвии, причем эта спираль все больше и больше притягивает ее к земле. Круги все время сужались, и вот она уже в самом центре спирали, а потом, когда достигла этого центра, с удивительной быстротой вновь обрела ощущение реального времени. Да, вернулась в настоящее…

«Что же произошло? Мне обязательно надо вспомнить, что это было…

Я знаю что.

Шерри хотела, чтобы я упала в кратер. Она поняла, что я вот-вот лишусь сознания, отпустила мою руку, а потом…

Нет, она не делала этого. Ну конечно же! Я просто-напросто все это вообразила.

Ведь именно Шерри спасла меня.

Да, так.

Ведь если бы она не удержала меня и не оттащила назад, рискуя при этом собой, я могла бы оказаться в этом жутком кипящем месиве, исчезнув навеки.

Вот что случилось, вот что я должна запомнить».

Джасинта почувствовала, как Шерри зашевелилась рядом, а потом задвигалась, словно у нее напряглись мышцы. Затем она уселась на земле. Джасинта какое-то время лежала и смотрела на нее. Шерри не переставала кашлять. Ее шляпка сдвинулась набок, волосы были в белой пыли. Лицо стало влажным от пота, на нем виднелись грязные потеки. Платье, покрытое белой пылью, пребывало в полнейшем беспорядке. Даже на ресницах осела пыль.

Шерри тут же начала приводить себя в порядок, отряхивая одежду и поправляя прическу, напоминая воробья, прихорашивающегося в грязной луже, и была так занята собой, что прошло довольно много времени, прежде чем она посмотрела на Джасинту. Сначала казалось, что Шерри рассматривает нижнюю часть ее лица. Затем она быстро подняла глаза, и теперь их взгляды встретились.

Обе, казалось, были страшно озадачены и сбиты с толку и смотрели друг на друга только вопрошающе. Создавалось такое впечатление, что каждая собирается что-то сказать… Но вдруг подул страшный ветер, раздался ужасающий цокот копыт, и в облаке белой пыли появился он на гигантском черном коне. Вначале они не могли увидеть его целиком, ибо и всадник, и конь были скрыты в густых испарениях.

Он ловко спешился и протянул руку Шерри, которая взяла ее и тут же поднялась на ноги. Потом поднял Джасинту, причем так легко, что ей подъем показался каким-то чудом левитации, и вот все трое стояли, рассматривая друг друга.

Сейчас на нем были штаны с бахромой, вышитые бисером, какие носили индейцы племени «черноногих», считавшие, что название их племени произошло вследствие того, что они странствовали по землям, уничтоженным пожарами. Его коричневые грудь и плечи сверкали на солнце, черные волосы развевались на ветру. На ногах были тоже вышитые бисером мокасины, но на этот раз головы не украшал никакой головной убор. Кулаки он держал на бедрах, а белоснежные зубы сияли в какой-то странной полуусмешке, которая сразу насторожила обеих женщин. Совершенно очевидно, сейчас он находился в полном расцвете сил, своего неотразимого великолепия и неуправляемой мощи, благодаря которой от него исходили зловещие флюиды.

— Что здесь произошло? — требовательным тоном осведомился он. — Несчастный случай?

И мгновенно, словно по какому-то заранее условленному сигналу, Джасинта и Шерри достали из сумочек зеркальца и буквально вперились в них, начав поправлять шляпки, вытирать лица кружевными платочками и еле заметными изящными движениями притрагиваться к прическам. Они нахмурились, недовольно поджав губы, и, казалось, были полностью поглощены своим занятием.

Тут он откинул голову и от души расхохотался. Обрушил свой дерзкий, непристойный смех, который оскорблял и обижал обеих женщин. Те прекратили заниматься собой и, так и не закрыв сумочек, буквально оцепенели, глядя него с полуоткрытыми ртами и глазами, полными гнева.

— Ну что ж! — наконец проговорил он. — Кто же из вас виноват? Глядя на вас, я не могу этого определить… По-моему, вы обе виновны.

Джасинта быстро отвернулась и, переступая с ноги на ногу, устремила взор в направлении леса, куда ушел на водопой его конь. Зонтики обеих женщин валялись на земле, и яркие солнечные лучи с неимоверной силой грели их головы и лица, из-за чего им казалось, что кровь неистово пульсирует в висках.

Всего в нескольких футах от них громыхал и рокотал кипящий кратер. Казалось, рядом стоит какой-то огромный котел, а в нем бурлит никому неведомое варево. Серные испарения наполняли воздух, все время обволакивая их. Жара стояла невыносимая.

Шерри, не переставая, надрывно кашляла.

— Виновны в чем? — сквозь очередной приступ кашля требовательно спросила она и снова сотряслась в кашле, да так, что больше не могла говорить, а лишь прижала руку к вздымающейся от страшного напряжения груди. Ей пришлось тратить последние силы, чтобы хоть как-то успокоиться.

— Только не надо разыгрывать меня, — посоветовал он. — Одна из вас пыталась столкнуть другую в эту вот штуку.

Джасинта содрогнулась, услышав, каким тоном он произнес «в эту вот штуку», словно кратер был чем-то живым. Она представила, что там, внизу, сидит какое-то подземное чудовище, подняв голову, и, раскрыв неимоверных размеров пасть, ожидает, когда земля ниспошлет ему очередную жертву.

— Ну так кто же из вас все-таки виновен? Джасинта!

И он бесцеремонно шлепнул ее по ягодицам. От платья взметнулось в воздух огромное облако пыли. От неожиданности она подскочила и всплеснула руками, однако не закричала.

— Ладно, пошли, — снисходительным тоном проговорил он, с силой схватил Джасинту за плечи, развернул ее кругом, а потом обнял обеих женщин за талии. — Пошли-ка отсюда, от этой адской грязи.

И все трое направились к лесу.

Отойдя всего на несколько шагов от этих угнетающих испарений, они сразу же перестали кашлять, несмотря даже на то, что запах серы преследовал их еще некоторое время. Теперь путешественницы вытирали глаза и чувствовали себя так, словно оказались на воле после долгого тюремного заключения. Им казалось, что заключение было бесконечным и никогда не удалось бы убежать из тюрьмы, если бы не явился он и не спас их.

— Вы всегда появляетесь в самое неудобное время, — проговорила Шерри по дороге к лесу.

— Да неужели? — ехидно осведомился он, и в его голосе зазвучала издевательская насмешка. — А-а-а… значит, это ты была виновата в том, что с вами случилось!

Шерри остановилась, резко повернув к нему свое лицо, и, к изумлению Джасинты, закричала не своим голосом, сжав кулачки от гнева:

— Да как ты смеешь выдвигать против меня такие грязные обвинения?

— А, хочешь сказать, что это не ты, а Джасинта виновата, так, что ли? — С этими словами он лениво ухмыльнулся и начал переводить взгляд с одной женщины на другую, причем делал это с явным удовольствием.

— Нет! — закричала Шерри. Ее лицо стало пурпурно-красным, дыхание участилось; казалось, она обезумела от ярости и отчаяния и сейчас совершит нечто из ряда вон выходящее. — Это не Джасинта… Это не…

Джасинта схватила Шерри за руку и сказала, обращаясь к нему:

— Чего вы добиваетесь? Вы что, пытаетесь заставить меня поверить в то, что моя мать намеревалась столкнуть меня в кратер? Вы что, ради вашего развлечения хотите заставить нас возненавидеть друг друга?

Он быстро глянул на нее, потом перевел взгляд на Шерри, затем снова посмотрел на Джасинту и, словно заинтересовавшись странным выражением ее лица, спросил, сперва смерив ее долгим и любопытным взглядом:

— Неужели вы настолько наивны, что не хотите в это поверить?

Сейчас они подошли совсем близко к лесу. В небе летали несколько воронов; его огромный жеребец бродил поодаль, с наслаждением пощипывая сочную траву; местность по-прежнему выглядела сказочно красивой; и, хотя все еще был слышен отдаленный рокот, доносившийся из кипящего зловещего кратера, сейчас его перекрывали чириканье птиц и потрескивание сухих ветвей.

Несколько секунд Джасинта смотрела на него гордо и с вызовом в глазах, но выражение его лица ничуть не изменилось. Он продолжал рассматривать ее так, словно они находились в весьма комической ситуации, которую ни Джасинта, ни Шерри не могли оценить по достоинству. Казалось, он даже жалел их, увидев полнейшее отсутствие чувства юмора.

Потом Джасинта круто повернулась к Шерри.

— Ты что, не понимаешь, чего он добивается? Если ему так смешно, значит, его абсолютно не волнует то, что случилось с нами.

Абсолютно — это слово было произнесено с особым нажимом.

Пока она говорила, Шерри смотрела на нее, немного прищурившись из-за непривычно яркого солнца, но все равно в ее глазах можно было заметить муку и печаль. Шерри медленно опустила голову в знак согласия.

— Да, я все понимаю. Конечно же, ты права.

Тогда Джасинта встала напротив него, крепко обняла Шерри и сказала ей тихим, но настойчивым голосом:

— Я не желаю знать, хотелось ли тебе, чтобы со мной произошло то, о чем он говорит. Все это не важно, ибо, в конце концов, ты спасла меня. Шерри… Нельзя позволить ему довести нас своими гнусными уловками до того, чтобы мы поссорились друг с другом!

И тут Шерри опустила глаза.

Так они и стояли какое-то время: Шерри — с опущенным взором и Джасинта — нежно глядя в лицо матери и крепко прижимая ее к себе. Он продолжал наблюдать за ними с каким-то сложным интересом — словно разыгрывался спектакль в его честь, — скрестив на груди мускулистые руки. Наконец Шерри поцеловала Джасинту в щеку, затем медленно высвободилась из ее объятий, и они вместе двинулись вдоль опушки леса и так и шли в полнейшем молчании до тех пор, пока не достигли той части опушки, с которой им стала видна расстилающаяся перед ними ослепительно белая плоскость верхней террасы. Вдалеке, прямо перед ними, черным пятном выделялся силуэт экипажа со стоящим рядом кучером. При виде экипажа обеим женщинам показалось, словно они только что вернулись из длительного и полного волнующих приключений путешествия, а дома обнаружили, что за годы их отсутствия в гостиной не переставили даже стула. Все оставалось точно таким же, каким было до их отъезда.

И вот, словно по безмолвному обоюдному согласию, женщины остановились. Шерри, казалось, не могла говорить. Она лишь положила руки на плечи дочери, крепко обняла ее, и они заплакали. Спустя несколько секунд он небрежно заметил:

— Если ты собираешься простить своего врага, сперва сделай ему плохо. Это очень правильный способ поставить все на свои места, не так ли? Ведь есть старая поговорка: кто старое помянет…

Джасинта и Шерри смотрели на него, не выпуская друг друга из объятий, словно черпая в них уверенность и взаимную поддержку. Солнце отбрасывало резкую тень на его лицо, и его красота сейчас казалась неотразимой, но в то же время в выражении лица чувствовалась горькая усмешка вкупе с вызовом; они же все крепче и крепче прижимались друг к другу. Он воплощал собой уверенность, спокойствие и невероятную мужскую энергию. И вот, едва он приблизился к ним, они невольно ощутили, как их тела беспомощно тянутся к нему. Так продолжалось до тех пор, пока им не удалось взять себя в руки и выпрямиться. Теперь они стояли совершенно прямо, высвободившись из объятий. Он улыбался.

— Почему вы хотите причинить нам страдания и боль? — спросила Джасинта. Голос ее звучал грустно.

Он дерзко ухмыльнулся.

— Я не хочу причинять вам боль, — проговорил он. — Но в то же время, если честно, меня совершенно не волнует, что случившееся с вами причинило вам какие-то страдания.

— Но это ведь одно и то же! — выпалила Джасинта.

Он мельком глянул на нее — нечто зловещее и неприятное в его взгляде привело ее в замешательство, заставив замолчать. Она ощутила невероятную сухость в горле, сердце забилось сильнее, словно перед ней неожиданно возникла смертельная опасность. Она ненавидела себя за свой страх, но ничего не могла поделать, чтобы избавиться от него.

— Вы обе хотите сделать меня частью вашего мира, сделать из меня мужчину, напоминающего знакомых вам мужчин, которые жалеют женщин и даже боятся их. Я же не таков и не могу быть таким. Вы, женщины, для меня такое же развлечение, как охота, рыбная ловля и азартные игры, и я не отношусь к вам ни с презрением, ни с благоговением. А ведь именно к подобному отношению вы привыкли. В своем отношении к вам я не лицемер, и, по-моему, именно этого вам так сильно не хватает, и за это вы больше всего вините меня. Еще вы хотите, чтобы я воспринимал вас, безусловно, всерьез, а также испытывал искусственное и иррациональное чувство, когда вы сами позволяете делать из вас жертву. А я не способен даже на интерес к подобной чепухе. Если вы хотите испытывать ревность друг к другу, а, судя по всему, вы считаете, что это неизбежно, тогда знайте, что я снимаю с себя всяческую ответственность за ваши угрызения совести. — Он улыбнулся — сначала Шерри, потом Джасинте. — Вы обе необычайно красивы и желанны… Так, может, мне лучше вообще избегать вас, как вы считаете?

Тут Джасинта подумала, что предательски обманчивая нежность в его взгляде, судя по всему, намного опаснее гнева, каким бы страшным он ни был.

И она схватила мать за руку.

— Пошли быстрее отсюда! Давай уйдем! — крикнула она матери.

Но Шерри высвободила руку и посмотрела на Джасинту с такой беспредельной яростью, что та уставилась на мать с широко распахнутыми от изумления глазами и приоткрытым ртом.

— Да что с тобой, Джасинта? Мы не можем убежать от него! Мы находимся в его стране, и здесь нет места, куда можно скрыться! К тому же, если мы даже и скроемся где-нибудь, это не разрешит… — Тут она посмотрела на него. — Ты не желаешь причинять нам боль, но тебе абсолютно все равно, страдаем мы или нет. Разумеется, мне известно это. Ведь мы знакомы с тобой некоторое время, не так ли?

— Да, ты права. — Он улыбнулся и тихо рассмеялся, словно вспомнив что-то очень приятное. — Да, мы знакомы, — добавил он.

И они с Шерри как-то странно переглянулись и рассмеялись, не тем громким и непристойным смехом, который так презирала Джасинта, а тихим, нежным и заговорщическим, отчего Джасинте стало холодно; ее охватила безнадежная тоска, словно она только что проснулась в какой-то чужой и темной комнате. Она пристально смотрела на них, и гнев ее становился все больше и больше, все сильнее и сильнее… Что сказать им, чтобы разорвать связывающие их узы, как уничтожить тайну, которую они делили между собой, как снова привлечь к себе его внимание?

— Вы лжец! — крикнула она.

Они тут же прекратили смеяться и повернулись к ней. Веселье мгновенно покинуло их лица, и Джасинта невольно отпрянула назад, прижав руку в перчатке к губам и глядя попеременно на них обоих. Ее обуял такой ужас, что она с трудом пришла в себя, немного успокоилась и расслабилась. Затем, приподняв многочисленные юбки, бросилась вон.

Она бежала куда глаза глядят, не чуя под собой дороги, спотыкаясь на своих высоких каблучках; изящные розовые ножки мелькали из-под длинного подола бледно-голубого платья. Ей казалось, что едкие серные испарения преследуют ее, обволакивая густыми облаками, пока пришлось бежать по сверкающей возвышенности. И вот ее маленькая фигурка, становясь все меньше и меньше на фоне ослепительно голубого неба, окончательно пропала у них из виду.

Чуть раньше она пыталась сосредоточить свое внимание только на том, что было непосредственно перед ее глазами: на вымершей белой земле, на лужах странной кипящей серой грязи, на плавающих испарениях. Да, на всем, кроме их улыбок, в которых было что-то неведомое ей, и оказалось так трудно понять, чем довелось так сильно рассмешить их, что заставило ее выглядеть столь нелепо в их глазах.

И тут Джасинта вновь услышала, как они смеются, до нее донесся его смех, искренний и радостный, превращающий все присущее человеческому роду в какой-то нелепый фарс и мошенничество, обман и подделку… А потом стал слышен смех Шерри, напоминающий нежную мелодичную музыку. На секунду Джасинта приостановилась, намереваясь обернуться назад, но почувствовала, что не смогла бы посмотреть им в лица. Казалось, их смех превратился в некий гигантский оркестр, заполняющий все вокруг своим мощным непрекращающимся звуком, и она вновь устремилась вперед, спотыкаясь и жалобно всхлипывая. Джасинта бежала так долго и быстро, что уже начала задыхаться и все ее члены заломило от боли и жжения, как бывает, когда пробираешься сквозь крапиву. Кровь приливала к горлу и ушам, и звон в них становился все сильнее и сильнее, до тех пор пока не потонул во всесокрушающем громе их неистового, необузданного хохота.

Наконец ее силы иссякли, и она, спотыкаясь, побрела к экипажу. Добравшись до него, прислонилась к одному из желтых колес и попыталась собраться с духом. Грудь ее вздымалась, никак не удавалось наладить дыхание после такой непрерывной гонки. Казалось, кровь пульсирует в венах рук и ног и сейчас вырвется наружу. Боль и усталость сделали свое дело — да, сделали то, чего ей так страстно хотелось: удалось позабыть о нем и Шерри и какое-то время не слышать их гомерического хохота.

Кучер восседал на облучке. Он несколько раз посмотрел на нее, потом отвернулся и снова принялся ждать.

Через несколько минут Джасинта начала искоса поглядывать по сторонам, выискивая их глазами. Сначала посмотрела в сторону леса — на опушке их больше не было. Тогда направила взгляд в сторону откоса, туда, где начинался бесконечный каскад спускающихся террас. Однако нигде не было видно ничего, кроме пустынной белой земли, ярко-голубого неба и темнозеленых гор в отдалении.

«Какой же я оказалась дурой!

Убежала, как самая последняя трусиха.

Как, должно быть, они сейчас презирают меня!

И где же они теперь? Наверняка где-то вместе. А я совершила то, чего больше всего стремилась избежать».

Тут до нее донесся пронзительный свист, который, казалось, прилетел откуда-то издалека и все же прозвучал настолько явственно и громко, что у нее заложило уши и пришлось закрыть их ладонями. В следующий миг раздался оглушительный цокот копыт, далеко на горизонте появился его черный жеребец. И она увидела их, медленно идущих по гребню террасы. На таком расстоянии фигуры казались крошечными. Она увидела, как он легко поднял Шерри и посадил на коня, затем ловко запрыгнул на него позади нее, и огромное животное бешеным галопом поскакало по террасе, вскоре скрывшись из виду.

Джасинта была слишком поглощена этим зрелищем и не сразу поняла, что плачет, когда увидела, как слезы падают в дорожную пыль. Рукой в лайковой перчатке она быстро вытерла лицо и только тогда осознала, что это плачет она сама. Грустно вздохнув, волоча за собой запыленный подол платья, она взобралась в экипаж.

— Отвези меня домой, — приказала Джасинта кучеру, и тот немедленно взмахнул кнутом. Лошади устремились вперед, как преследуемые зайцы, и маленький экипаж, подскакивая и раскачиваясь из стороны в сторону на неровной дороге, быстро покатил, увозя Джасинту с собой.

Чтобы избавиться от неприятных мыслей, она некоторое время разглядывала пролетающий мимо пейзаж. Потом открыла сумочку, извлекла из нее зеркальце и, внимательно посмотрев на свое отражение, мрачно покачала головой. Ее лицо, покрасневшее от солнца, было покрыто белой пылью. Волосы спутались, превратившись в какие-то неопрятные лохмы, напоминающие старые веревки. Тело, затянутое, словно кокон, в жесткий корсет и множество нижних юбок, взмокло от пота и неприятно прилипало к одежде. От нее даже пахло потом. Джасинте безумно хотелось зарыдать от досады и гнева на то, что она находится и внешне и внутренне в полнейшем беспорядке, что совершенно противопоказано светской даме. К тому же подул резкий ветер, который очень мешал ей заняться собой.

Тем не менее спустя несколько минут ей удалось кое-как привести себя в порядок. Экипаж упорно несся вперед, и, когда очередной порыв ветра снова испортил ее прическу — а она всякий раз поправляла волосы, поглядывая на свое отражение в зеркальце, — Джасинта в раздражении бросила зеркало в сумочку и без сил откинулась на спинку сиденья.

Она почувствовала, что заметно похолодало, и натянула на колени плед. Потом, оглядевшись, обнаружила, что, пока приводила себя в порядок, небо изменилось: его голубизна исчезла, оно затянулось серыми, мрачными тучами. Неприветливые темные облака медленно катились по небу, ветер дул все сильнее. Деревья стали сгибаться под его порывами, словно в предчувствии какой-то неотвратимой опасности.

Джасинта поежилась и подняла руку, чтобы застегнуть воротничок. Вдалеке небо прорезала короткая молния. Джасинта удивленно посмотрела вверх и услышала резкий грохот, словно какой-то гигант изо всех сил стукнул кулаком по вершине горы. Она поплотнее закутала ноги пледом, вновь поежилась от холода и обхватила себя руками, стараясь согреться. Будет буря.

Будет буря!

Она широко раскрыла глаза, выпрямилась и стала лихорадочно оглядываться; смотрела то вперед, то назад, то налево, то направо, не понимая при этом, что же ей хотелось увидеть. Кучер тем временем беспощадно гнал лошадей, которые бежали все быстрее и быстрее.

— Остановись! — пронзительно крикнула Джасинта.

Он не обращал на нее никакого внимания. Она закричала вновь, кричала все громче и громче, и вдруг, когда в очередной раз раскрыла рот, прогремел ужасающий гром. Она опять закричала, но кучер даже не обернулся.

— Сейчас будет дождь! — крикнула Джасинта. — Я промокну насквозь! — Он же продолжал неистово настегивать лошадей, и экипаж мчался по полям и лугам, сквозь цветущее разнотравье, проносясь через небольшие рощи; колеса подминали под себя полевые цветы. Экипаж на огромной скорости пролетал сквозь ядовитые серные испарения и кипящие лужи, наполненные какой-то странной синей водой.

Наконец она поняла, что все ее попытки заставить кучера остановиться тщетны, и перестала кричать, замерев в экипаже в ожидании того, что будет дальше. На небе что-то ярко замерцало, оно то мгновенно темнело, то вновь озарялось неимоверно яркими вспышками. Где-то вдали, не переставая, грохотал гром. Джасинта сидела, судорожно сцепив руки, вздрагивая от каждого разряда молнии, словно эта молния поражала именно ее.

«Все это кончится, кончится, — неустанно повторяла она мысленно. — Бури не будет. Это всего лишь угроза.

Я просто не вынесу, если эта ужасная буря не прекратится!

Это ужасно! Да нет же, нет, это не буря, это он ужасен! Он ужасен!»

И, словно во власти какой-то галлюцинации, Джасинта отчетливо увидела их: веселое, радостное и смеющееся лицо Шерри, повернутое к нему; его могучие мускулистые руки, крепко обнимающие женщину. Сильные пальцы ласкали ее живот, грудь, его страстные губы соприкасались с ее губами. Казалось, Джасинте передалось то возбуждение, которое испытывала сейчас ее мать в его алчных объятиях, то неукротимое желание, которое с каким-то безумием влекло их друг к другу. Эти ощущения становились все отчетливее и отчетливее, словно не Шерри, а она сама находилась с ним. И когда снова прогремел ужасающий гром, напоминающий чей-то гневный голос, Джасинта закрыла глаза, крепко закрыла ладонями уши, съежилась на сиденье, беспомощно и жалобно стеная.

Спустя некоторое время что-то влажное с силой ударило ее по щеке, потом — еще раз… И тут начался ливень.

— О нет! — закричала она, но голос ее тут же затих. Это был какой-то беспомощный жалкий протест, который, конечно же, ничего не мог изменить.

А экипаж несся все быстрее и быстрее; кучер нахлестывал лошадей с какой-то безумной, отчаянной энергией. Ливень усиливался. Джасинте казалось, что она неожиданно угодила под струи могучего водопада. Теперь молнии непрерывно освещали потемневшее небо, каждый их разряд сопровождался страшными ударами грома, и поневоле пришла мысль, что мир вот-вот взорвется на ее глазах. Джасинта снова закричала, а затем всего лишь стонала и жалобно всхлипывала. Как дикое животное в поисках убежища, она скорчилась на полу экипажа, потом в полнейшей тьме нащупала плед и накрылась им с головой.

«Не может быть, чтобы моя мать бросила меня и ускакала с ним, а теперь демонстрировала всему миру, что они занимаются любовью.

Это не может быть правдой. И в то же время совершенно очевидно, что это — правда!»

В эти мгновения Джасинта чувствовала неистовый страх и прилив какой-то животной ненависти. Да, сейчас она ненавидела сильнее, чем когда-либо. Она была переполнена ненавистью! Слезы катились из ее глаз, как дождь с небес. Скорчившись в отчаянии на полу экипажа, в полной темноте, трясясь вместе с подпрыгивающим на ухабах экипажем, она горько-горько, до изнеможения рыдала.

А потом, когда буря достигла своего пика и, казалось, стала крушить все вокруг, экипаж неожиданно резко остановился.

Джасинта не сразу осознала, что неистовая тряска наконец прекратилась, и когда, осторожно приподняв край пледа, озадаченно посмотрела вверх, то обнаружила, что находится прямо напротив дома. И с ужасом увидела множество людей, их были сотни, тысячи, несчетное множество, и все они, смеясь и беззаботно беседуя друг с другом, стояли, укрывшись под огромным навесом главного входа, и наблюдали за бурей, то и дело показывая пальцами на небо и возбужденно хохоча при каждом ударе грома. Похоже, буря действовала на них притягательно.

Она быстро сбросила с себя плед и снова уселась на сиденье, чувствуя, что платье промокло на спине до нитки. Некоторые из стоящих на крыльце обитателей дома заметили ее. Мужчины переговаривались, весело разглядывая ее. Джасинта тут же гордо вскинула подбородок и, немного вытянув шею, смерила их долгим и полным презрения взглядом. Мельком взглянув на свою шляпку, поняла, что та безнадежно испорчена, и, приподняв юбки, стала выходить из экипажа.

Двое мужчин, широко улыбаясь, стремительно подбежали к экипажу, чтобы предложить свою помощь. Джасинта, игнорируя их, медленно сошла на землю сама, несмотря на то что это было сопряжено с некоторыми трудностями.

Ее одежда промокла насквозь, кружевные оборки платья и нижних юбок превратились в липкую бесформенную массу, и ей было очень трудно переставлять ноги. Казалось, платье весит тонну. Волосы неопрятными прядями падали на лоб и шею. Чувствуя, что выглядит сейчас безобразно — а в мире восхищения и любви Джасинта всегда старалась скрыть малейшую погрешность в своем виде или манерах (не важно, была ли эта погрешность настоящей или существующей только в ее воображении), — она опустила голову и постаралась как можно быстрее пройти через людское скопище.

В центре вестибюля, как обычно, возвышалась огромная кипа всевозможного багажа, которая занимала площадь, наверное, в целый акр, а может, и больше. Кругом лихорадочно сновали лакеи, разбирая чемоданы, сумки, саквояжи и баулы. Джасинта заметила нескольких индейцев в разноцветных нарядах, напоминающих пончо, которые прямо на полу играли в кости. Рядом прохаживались изысканно одетые леди и джентльмены.

Джасинта стремительно проходила мимо них в надежде на то, что если ей не удастся разглядеть их как следует, то и с ними в отношении ее произойдет то же самое. Однако тщетно: пробираясь сквозь толпу, она то и дело ощущала на себе брошенные мельком взгляды мужчин и женщин, смотревших на нее кто с удивлением, кто со скукой, а кто с безудержным весельем. Кроме того, были и возмущенные взгляды, словно порицающие ее за то, что она посмела появиться в таком изысканном обществе в столь неопрятном виде. Ей казалось, что идти через вестибюль пришлось целый час, хотя в действительности это не заняло и десяти минут. Когда наконец удалось добраться до коридора, с чувством невероятного облегчения она устремилась к себе в комнату, где страстно надеялась обрести уединение, покой и некоторое чувство забвения.

Но нельзя убежать от бури.

Было по-прежнему слышно, как мир громыхает, ревет и неистовствует снаружи. В окнах виднелись сверкающие молнии, разрывающие небо, а ливень со все более разрушительной силой обрушивался на землю плотной водной завесой. И Джасинта, тряхнув головой, побежала. Она бежала по нескончаемым переходам огромного здания, перебегая из одного коридора в другой, и так, казалось, до бесконечности, пока в конце концов не достигла своих покоев. Буквально навалившись всем телом на дверь и с размаху распахнув ее, Джасинта с грохотом закрыла ее за собой и в полном изнеможении прислонилась к ней, с трудом переводя дыхание. Она, не переставая, плакала, мотая головой из стороны в сторону.

То, что пришлось испытать совсем недавно, казалось ей намного мучительнее тех зловещих мгновений, когда разъяренный и обезумевший от ревности Мартин наводил на нее свой револьвер. Никогда еще Джасинта не была так испугана, не чувствовала себя такой всеми брошенной и униженной.

По-прежнему обессилено прижавшись к двери, она смотрела, как за окном свирепствует буря; небо озарялось молниями, которые, казалось, проникают в комнату сквозь плотные занавеси. Ей хотелось избавиться от оглушительных звуков грома, и она медленно побрела через комнату, закрыв уши ладонями. Охваченная мыслью о том, что сама она тоже участница этой жуткой бури, Джасинта бесцельно заходила по комнате. Потом эта мысль ушла, и ею овладела жгучая ненависть к Шерри и страшная ярость по отношению к нему. Вдруг дверь открылась, и в дверном проеме (а в комнате стояла почти кромешная тьма, ибо хозяйка не зажгла лампы) возник женский силуэт.

— Кто вы такая?! — едва не завопила Джасинта.

Несколько секунд она ошарашенно смотрела на незнакомку, и по всем членам ее уставшего тела пробегал электрический ток. Сильный испуг заставил ее задохнуться.

— Я — ваша служанка, мадам, — прозвучал быстрый и робкий ответ. — Можно войти?

— О! — воскликнула Джасинта с облегчением и глубоко вздохнула.

Ведь на какую-то секунду показалось, что это Шерри, а встреча с ней теперь, когда возникла столь сильная ненависть к ней, была бы самым ужасным испытанием для Джасинты. И не важно, как ей удастся избежать встречи с Шерри, но в любом случае она никогда не должна повториться. Да, теперь встреча с матерью для нее заказана.

— Я могу зажечь свет, мадам?

— Да, конечно, — со вздохом ответила Джасинта.

Раздался мягкий шуршащий звук, и в следующую секунду в середине стола ярко загорелась лампа с большим красивым стеклянным абажуром. Затем, увидев, с каким недоумением служанка разглядывает ее, Джасинта после секундного замешательства опустила глаза, разглядывая свое вымокшее до нитки платье. Она тут же подбежала к зеркалу. Ее прическа превратилась в бесформенную массу, и волосы мокрыми и неопрятными прядями свисали на лоб и шею, прилипая к лифу платья. Рукава и юбка тоже совершенно промокли, и Джасинта чувствовала, как вода стекает и по ее ногам. Она вздрогнула от ужаса и отвращения к самой себе.

— Мадам, вы так простудитесь. Давайте я разведу огонь в камине и помогу вам раздеться, а? — учтиво спросила служанка.

— Да, конечно, — поспешно согласилась Джасинта, обрадованная присутствием хоть какого-то человеческого существа и тем, что кто-то поможет ей совершить это тривиальное действо, которого она никогда не совершала сама. — Да, будь добра, помоги мне раздеться. Как тебя зовут?

— Бет, мадам, — отозвалась служанка, занятая разведением огня в камине. Потом сказала: — А теперь, мадам, идите сюда и дайте-ка я раздену вас перед этим теплым огнем.

Джасинта испытывала такую страшную усталость, какой не ощущала ни разу в жизни. Она медленно подошла к огню, повернулась спиной к Бет, чтобы та смогла расстегнуть крючки на спине платья. Сейчас комната выглядела намного веселее из-за яркого уютного огня. Бет, раздев Джасинту, принесла пеньюар и помогла надеть его. Потом Джасинта уселась в кресло поближе к огню и, закрыв глаза, стала отогреваться, а Бет тем временем вытащила из ее волос булавки и гребешки, как следует вытерла волосы полотенцем и начала их расчесывать.

Бет так ласково проводила гребнем по ее волосам, что вскоре, несмотря на неистовый грохот и ослепительные молнии за окном, отчего казалось, здание вот-вот развалится на мелкие части, Джасинта начала испытывать сладостное чувство неимоверной легкости и дремоты. И она задвигала головой в ритм гребешку, словно котенок, которого ласкает любящая хозяйка, и подумала, что эта комната так тепла и уютна, так красиво обставлена и приветлива, и какое ей дело до него и Шерри, равно как до чего-либо еще, если можно испытывать такое райское наслаждение. Да ей абсолютно все равно, чем занимаются все остальные, в особенности он и Шерри!

— Как мне здесь нравится! — прошептала она удовлетворенно.

И выразительно посмотрела на Бет, которая чуть склонилась над ней. Бет была на несколько лет старше Джасинты и выглядела слишком просто, чтобы показаться красивой. Во всяком случае, так подумалось Джасинте. Хотя она довольно миленькая, несмотря на чуть глуповатое выражение лица. А вот лицо у нее доброе. Однако, судя по всему, замечание хозяйки потрясло Бет до глубины души, потому что она воскликнула:

— Вам здесь нравится?!

— Ну, я хотела сказать — в этой комнате.

— Ах да, эта комната, — кивнула Бет, словно почувствовав облегчение — все же ее хозяйка не рехнулась окончательно. Потом она ловко накрутила кончики локонов Джасинты себе на пальцы и стала расчесывать каждый локон, хотя волосы все еще были довольно влажные. — Да, здесь очень красивые покои.

— Снаружи тоже красиво. Для него… для него здесь все совершенно.

— Для него — да, мадам. Но не для кого-либо еще. Да, да, только не для кого-то еще. Уж поверьте мне на слово, мадам. Я тут уже достаточно давно.

— Давно? — переспросила Джасинта, делая Бет знак, чтобы та перестала ее причесывать. — И сколько же времени ты здесь находишься?

— Ну, как вам сказать… Я даже не помню, сколько лет я нахожусь здесь. Знаете, я почти не умею считать. Но когда умерла — это помню. Это случилось двенадцатого марта 1643 года. Меня сожгли, как ведьму, мадам.

— Сожгли, как ведьму?! — прошептала Джасинта. Ее темные глаза расширились от изумления, и тут она почувствовала по отношению к служанке какой-то непонятный страх. — Значит, ты была ведьмой?

— Да нет же, мадам, конечно же, нет, — захихикала Бет. — Не была я никакой ведьмой. Они сказали, что я переспала с дьяволом, и сожгли меня. Ну и умора же все это, мадам, ведь я ни разу не спала с ним ни там, ни здесь, с тех пор как попала сюда.

Услышав эти слова, Джасинта прищурилась, и вдруг неожиданно обе женщины рассмеялись. Они смеялись долго, постепенно проникаясь друг к другу сильной симпатией.

— А он пытался это сделать с тобой? — поинтересовалась Джасинта.

— Ни разу, мадам. Ни когда я была жива и ни разу с тех пор, как я умерла, несмотря на то что я умерла, так сказать, из-за него.

— Тссс, — прошептала Джасинта, вставая и качая головой. — Ведь это ему нравится. Он очень любит это. Как ты думаешь, он когда-нибудь сделает это с тобой?

— Никогда, мадам. Иначе он не поставил бы меня на такого рода работу. Да вы посмотрите, какая между нами разница! Я недостаточно красива для него. Он любит таких женщин, как вы… или как миссис Энсон. Ну это та, из соседних покоев. — И Бет кивнула в направлении стены. При упоминании о матери Джасинта почувствовала, как сердце чуть не выскочило из груди, словно сначала кто-то грубо сжал его в кулаке, а потом попытался выдернуть из тела. Она поспешно подошла к окну, раздвинула занавеси — настолько, чтобы заглянуть в него, и увидела, что буря почти закончилась. Где-то далеко вспыхнула одинокая молния, словно передав от бури прощальный привет, ибо, сверкнув на мгновение, она тут же исчезла за горами. Прозвучал последний приглушенный рокот грома, похожий на шепот; ливень кончился, превратившись в небольшую изморось. Джасинта вновь задвинула занавеси и повернулась к Бет.

— Ты сказала, что ему нравится миссис Энсон? — переспросила она нарочито безразличным тоном, чтобы не выдать своего волнения.

Подойдя к туалетному столику, Джасинта уселась на изящную мягкую табуреточку, отделанную бахромой, и стала заниматься своим лицом, немного наклонившись вперед, чтобы лучше видеть себя, снова восхищаясь своей красотой. «Он не бросит меня», — думала она при этом, сама удивляясь своей дерзости и самоуверенности.

Бет ходила по комнате, зажигая лампы так, что теперь комнату охватил мягкий интимный полумрак. Потом начала собирать с пола одежду Джасинты и относить ее в ванную.

— Нравится ли она ему? — переспросила Бет, подойдя к Джасинте и бросая на нее подозрительный взгляд. В руках она держала мокрую нижнюю юбку хозяйки. — Ему не нравится женщина так, как это представляете себе вы. Ему нужно женское тело, вот и все. И миссис Энсон нравится ему не больше какой-нибудь другой женщины.

Джасинта ощутила легкое нервное потрясение и тревогу, показалось, что волосы зашевелились у нее на голове.

— Неужели? — спросила она, не глядя на Бет и продолжая разглядывать себя в зеркале. Потом взяла с туалетного столика хрустальный, оправленный в золото флакончик с розовой водой и слегка натерла ею уши, запястья и горло.

— Правда, по-моему, он бывает с ней чаще, нежели с другими, с тех пор как она появилась здесь. Конечно, можно сказать, что иногда он пренебрегает ею сразу по нескольку недель, может, месяцев, а может, даже и лет… — Бет пожала плечами. — Не знаю. Но он таков, каков есть. Не знаю, хорошо это или плохо, но я рада, что не отношусь к тому типу женщин, которые ему нравятся, мадам.

Джасинта пристально посмотрела на нее.

— Значит, ты рада? Ты хочешь этим сказать, что предпочла бы не испытывать ни радости, ни горя? И существовать без наслаждений, чтобы избежать боли?

— Именно так, мадам.

— Должно быть, ты обладала большой силой духа, когда была жива. Иначе тебя никогда бы не сожгли за то, что ты ведьма.

— Да ничего подобного, мадам! Просто у меня от рождения один глаз голубой, а другой — карий. За это меня и сожгли.

— Только за это? — не веря своим ушам, спросила Джасинта.

— Только за это, — кивнула Бет решительно и тут же наклонилась к Джасинте поближе, чтобы та смогла рассмотреть ее глаза. И действительно, оказалось, что один глаз у Бет голубой, а другой — карий.

— Слава Богу, что я не жила в эту варварскую эпоху, — пробормотала Джасинта.

— Неужели? — спросила Бет и снова отправилась в ванную.

Джасинта посмотрела ей вслед, несколько раздраженная таким дерзким ответом, потом пожала плечами и поднялась с табуреточки, по-прежнему пристально изучая свое отражение в зеркале.

Она совсем не знала, насколько может быть соблазнительной в пеньюаре, накинутом на обнаженное тело, ибо, даже находясь с Мартином, всегда была одета в нижние юбки и сорочку. Сейчас же глубокий вырез на шее открывал груди, выпуклые, дерзко приподнятые вверх, с мягкими и нежными сосками. Джасинта принимала различные позы, грациозно и изящно склоняясь то в одну, то в другую сторону, наблюдая при этом за создаваемым эффектом. Потом, внезапно придя в смущение от своего довольно фривольного поведения, резко выпрямилась, запахнула пеньюар, тряхнула головой и уселась в одно из кресел, машинально выискивая взглядом какое-нибудь вышивание. Ей срочно надо было чем-нибудь занять себя.

Разумеется, никакого вышивания не было и в помине.

Снова появилась Бет.

— Чем же мне заняться? — спросила Джасинта.

— Вы это о чем, мадам?

— Чем мне убить время? Ведь мне не положили с собой ни книг, ни вышивания, совсем ничего, чем я могла бы заняться. Я могу где-нибудь купить ткани, нитки и тому подобное?

— Нет, не думаю, мадам.

— Тогда чем же тут все занимаются?

— Ну, что смогут придумать, тем и занимаются.

— Что ж, я собираюсь достать какую-нибудь выкройку, немного ниток и начать что-нибудь вышивать. Я не могу сидеть просто так, без дела.

Сейчас Бет аккуратно складывала ее одежду, при этом глядя на Джасинту удивленными и печальными глазами.

— Вы хотите сказать, что собираетесь вышивать целую вечность?

— Целую… — начала Джасинта и запнулась, пораженная и охваченная жутким отчаянием. Слова Бет эхом отдавались у нее в голове: Вы хотите сказать, что собираетесь вышивать целую вечность?

— А почему бы и нет? — с вызовом спросила она. — А чем же еще тут заниматься? Ты хочешь сказать, что он не предоставляет нам никаких развлечений?

— Он их предоставляет, мадам, во всяком случае, некоторым из вас.

— Я как раз, — отрезала Джасинта, — не желаю иметь ничего общего с ним!

— Вы хотите этим сказать, что предпочли бы не испытывать ни радости, ни горя? — хитро улыбнувшись, спросила Бет.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — вскричала Джасинта и вскочила, охваченная внезапным приступом гнева. — Если ты еще раз посмеешь дать волю своему сарказму, я дам тебе пощечину!

— Да, мадам.

— Это я-то предпочла бы не испытывать… Она помолчала и со вздохом продолжила: — Нет, конечно, нет. Прости меня, Бет, за мою резкость. Разумеется, я никогда не ударю тебя. Извини, я была так груба с тобой, но я просто обезумела! — Она страдальчески заломила руки. — Находиться здесь, в этом ужасном месте, вечно! — Сейчас ее голос превратился в истерический вой.

Бет поспешно подошла к ней, обняла, прижала к себе и стала ласково поглаживать по плечам и спине.

— Я все понимаю, мадам. Все понимаю! Очень тяжело привыкнуть к этой мысли. Раньше мне тоже так казалось. Знаете, лучше вообще не думать об этом. Просто жить изо дня в день, и все… Ну, как вы жили раньше.

Джасинта медленно высвободилась из рук Бет и стала медленно прохаживаться по комнате, то и дело останавливаясь, нервно перебирая бахрому обивки кресла, пристально рассматривая красный бархат дивана, дотрагиваясь до бисерин, украшающих абажур лампы.

— Если он не предоставит нам никаких развлечений, я сама найду их. Завтра я собираюсь отправиться на прогулку и насобирать папоротников и цветов, разных мхов и веточек — словом, сама найду себе какое-нибудь занятие!

— И что же вы собираетесь сделать из этих веточек, цветов и прочего, мадам? — с искренним удивлением спросила Бет.

— Ну… буду делать красивые абажуры, шкатулочки или что-нибудь в этом роде. И еще я начну коллекционировать всякие диковины. А здесь их, судя по всему, великое множество. Какое прекрасное место для всяких редкостей! Еще я соберу гербарий. Я найду, как распределить свое время. Регулярно часть дня у меня будет уходить на сбор цветов и трав, а остальные часы я посвящу их более подробному изучению. Потом начну изучать растения по соседству с домом. И я буду… — Она замолчала, закрыла лицо руками и горько заплакала. — Когда я была жива, — сквозь слезы проговорила Джасинта, — я несколько лет весьма старательно занималась такими вещами… И мне это так нравилось, так нравилось… Но кто же сможет заниматься этим вечно…

Ее рыдания стали безудержными. Бет с грустью наблюдала за Джасинтой, словно понимая, что от утешения сейчас не будет никакого толку. Джасинта не отнимала ладоней от лица; ее плечи вздрагивали, а плач становился все сильнее и сильнее. И ничего нельзя было с этим поделать.

«Шерри говорила, насколько сильно мы зависим от наших обязанностей. Еще она говорила, что только он один может принести в этом уединенном и одновременно переполненном людьми месте хоть какую-то надежду».

Тогда это прозвучало для Джасинты просто фантастически; сейчас же она по-настоящему поняла слова матери. Их смысл более чем очевиден. «Так вот почему она с такой готовностью решила уничтожить меня, почувствовав, что я могу занять ее место рядом с ним. И вот почему я ненавижу ее теперь. Мы с ней стали смертельными врагами. Это невероятно, но тем не менее так».

Тут она услышала какой-то звук и быстро подняла глаза.

И увидела Бет, стоящую на пороге у слегка приоткрытой двери. Служанка издала тихий звук, призывая Джасинту к полному молчанию, и, тряхнув головой, прошептала:

— Она идет!

— Кто?

— Да миссис Энсон же! Быстрее, поторопитесь! А то она может заметить вас!

Джасинта немного поколебалась, собираясь возразить, но все-таки поспешно приподняла кружевные юбки и на цыпочках быстро подошла к двери. Ну конечно же, ей страстно хотелось взглянуть на Шерри. Безумно хотелось посмотреть, как она выглядит. Во всяком случае… что же ей еще оставалось? А все ничегонеделание, праздность. Да, ощущение нескончаемой, беспредельной праздности произвело в ней столь существенные перемены. Ведь она никогда не опустилась бы до того, чтобы шпионить за кем-то, и не важно, при каких обстоятельствах.

Хозяйка стояла рядом со служанкой, осторожно выглядывая в коридор. Там, как обычно, было довольно темно, однако обе женщины могли разглядеть Шерри, быстро приближающуюся к ним своей такой знакомой, грациозной походкой. Да, это была она. Только Шерри умела передвигаться такими маленькими изящными шажками, но тем не менее очень быстро. Некоторое время она казалась всего лишь темным силуэтом, но спустя несколько секунд стала видна более отчетливо, и теперь обнаружилось, что платье у Шерри промокло до нитки, было порвано в нескольких местах, а волосы, растрепанные до неузнаваемости, неопрятными влажными прядями падали на грудь и плечи. Весь ее внешний облик был дик, растрепан, а выражение лица одновременно восторженное и измученное. Казалось, Шерри совершенно обезумела и все еще не освободилась от волшебных чар.

Это зрелище глубоко возмутило Джасинту.

Она услышала, как Бет тихонько поцокала языком, и тут внезапно ощутила рядом теплое тело девушки и исходящий от него неприятный запах. Хозяйка немедленно жестом приказала Бет отойти, не обращая внимания на разочарованное и умоляющее выражение ее лица. Да какое право у этого ничтожного существа стоять, уставившись на ее мать, пребывающую в столь постыдном состоянии?

Шерри быстро продвигалась вперед, и, как только достигла противоположной двери и прошла мимо газовых фонарей, Джасинта увидела ее лицо, такое белое, словно она замерзла. Но огромные глаза сверкали при этом каким-то победоносным огнем. Она вся была погружена в свои мысли и чувства.

Как только Шерри прошла мимо, Джасинта отпрянула от двери и закрыла ее. Спустя несколько секунд открыла дверь вновь и на этот раз шагнула в коридор. Шерри как раз открывала комнату и вот, словно по сигналу, остановилась, медленно повернулась и лицом к лицу встретилась с дочерью.

Едва посмотрев в эти огромные, бездонные глаза, Джасинта собралась уйти, почувствовав себя преступником, захваченным на месте преступления и тут же приговоренным к наказанию за содеянное. Она поспешно ретировалась к себе и закрыла дверь.

Ей казалось, что сердце выскочит сейчас из груди, так неистово оно билось; она чувствовала, как все тело содрогается, и снова обессиленно прислонилась к двери. Она понимала, что между ней и матерью произошло нечто ужасное, нечто из ряда вон выходящее, и еще осознавала, что это неизбежно должно было случиться. Она словно воочию видела перед собой смертельно бледное лицо Шерри, настолько белое, что на нем даже не было видно губ. Оно напоминало какую-то жуткую маску с огромными черными, сверкающими безумным блеском глазами. Этот взгляд преследовал Джасинту.

Бет робко подошла к ней, словно испуганный щенок.

— Что с ней? Что с ней, мадам?

Некоторое время Джасинта стояла молча, словно не расслышав вопроса служанки, глядя куда-то перед собой и пытаясь взять себя в руки. Затем, внезапно придя в ярость от надоедливых приставаний Бет, гневно выпалила:

— А ты разве не знаешь, кто она?

— Кто же она, мадам? — дрожа всем телом, спросила Бет. Она выглядела так, словно боялась, что Джасинта ударит ее. — Ведь это же миссис Энсон… верно?

— О до чего же ты глупа! — в бессильной злобе простонала Джасинта и быстро прошла мимо девушки, очень недовольная тем, что так разговаривает со служанкой. Встав спиной к камину, она выпрямилась и отчетливо проговорила, обращаясь к Бет: — Миссис Энсон — моя мать.

Бет отскочила, словно от сильного удара.

— О, — прошептала она. — Какая жестокость… Какая жестокость! — И закачала головой с таким состраданием, что хозяйка ощутила не только жалость, но и чувство глубокой привязанности к этой простой девушке.

И Джасинта улыбнулась, а потом заговорила, стараясь вложить в свои слова как можно больше тепла:

— Да, это жестоко, верно? По-моему, это очень сильно забавляет его.

Бет оцепенело молчала, словно обдумывая это страшное известие. Потом медленно подняла голову и опять посмотрела на Джасинту.

— Так которая из вас собирается отвергнуть его? Знаете, ведь даже мне понятно, что вы тоже влюблены в него, мадам.

— Разумеется, это сделаю я! — прокричала Джасинта, словно кто-то сомневался в ее искренности. — А кто же еще? И я уже это сделала!

Бет пожала плечами и подняла руки вверх ладонями.

— Дай Бог вам силы, — проговорила она. И тут, внезапно осознав, что она сказала, поспешно поднесла руку к губам и посмотрела на Джасинту, вытаращив глаза. Обе громко рассмеялись над ее досадным промахом.

— А сейчас я собираюсь лечь, — наконец проговорила Джасинта. — Я бесконечно устала и, может, поэтому смогу уснуть.

Бет быстро разобрала постель и медленно прошлась по комнате, оправляя мебель, собирая с пола всякие мелкие вещи: веер, который уронила хозяйка, заколку для волос и так далее, а потом погасила лампы. Она оставила зажженной только одну, поскольку Джасинта все еще стояла перед камином, зевая, потягиваясь и наблюдая за весело играющими языками пламени, словно восхищалась тем, как они горят, то и дело изменяясь в цвете, как опал под лучами солнца.

— Спокойной ночи, мадам.

— Доброй ночи, Бет, — бросила Джасинта, не оборачиваясь.

Когда девушка ушла, закрыв за собой дверь, Джасинта глубоко вздохнула. Она продолжала стоять, наблюдая за огнем в камине; ее левая рука покоилась на бедре, правая лежала на каминной доске. Ее взгляд лениво переместился с кончиков пальцев на обнаженную стройную ногу, видневшуюся в разрезе платья, переходившую в безупречное бедро, открывающееся из-под одеяния. Слабый отсвет лампы, падая на ее тело, окрашивал его в нежно-розовые тона, которыми просто невозможно было не восхищаться; затем она, движимая каким-то неведомым порывом, быстро сбросила с себя платье, швырнула его на стул, сняла комнатные туфельки и теперь стояла перед камином совершенно обнаженная, с наслаждением чувствуя на коже жар от горящих поленьев.

«Как хорошо ощущать этот целительный жар! — подумала она и улыбнулась своим мыслям. — До чего же я порочна, когда стою вот так и удивляюсь сама себе, до чего мне безразлично то, что я только что открыла для себя».

Казалось, огонь пожирает ее кожу, въедается в плоть и этим только сильнее возбуждает в ней неистовое сладострастное желание. «Как это прекрасно, — мечтательно размышляла она, — наполняться желанием и знать, что ты желанна; наблюдать за алчными взглядами мужчины, который пожирает взглядом тебя всю, наблюдать за его возрастающим возбуждением и в конце концов отказаться от его господства над тобой. И как мало времени потребовалось мне, — продолжала размышлять она с печальной улыбкой, — чтобы привыкнуть к этому месту».

Джасинта медленно, очень медленно повернулась, поскольку ей захотелось удивиться своему же собственному отражению в зеркале. Она старалась оттянуть тот миг, когда мельком посмотрит в него и увидит себя, ибо сейчас совершенно не знала, что увидит там. С таким же мечтательным и задумчивым выражением лица она повернулась всем телом и вместо своего отражения натолкнулась взглядом на него.

Он стоял в нескольких футах от нее — на верхней ступеньке лестницы, по которой Грант тащил ее вниз прошлой ночью.

Одна его нога стояла на ковре, другая — на ступеньке, он наклонился вперед, так что рука лежала на колене. Он был одет в свой неофициальный вечерний костюм, в тот же самый, в котором она видела его в холле прошлым вечером. Он широко улыбался ей, она же, вздрогнув от тревоги и неожиданности, невольно отступила назад и, споткнувшись о ковер, чуть не упала.

Придя в себя, Джасинта бросилась за своим платьем. Но, как только ей удалось ухватиться за него кончиками пальцев, он вырвал платье из ее рук и теперь, смеясь, держал так, чтобы она не могла до него дотянуться. Затем захлопнул дверцу-ловушку в полу.

— Зачем вам понадобилось платье? — осведомился он, не переставая улыбаться.

— Как зачем? Я же… я совершенно голая! О… пожалуйста, отдайте мне его! Прошу вас!

Она бросалась вправо и влево, пытаясь схватить платье, но он все время ловко убирал его. Потом поднял его перед собой и, как только ей удалось ухватиться за самый край платья, снова вырвал его у нее из пальцев, а потом разорвал пополам. И, снова хохоча, швырнул обрывки Джасинте. Потом начал ходить по комнате, засунув руки в карманы, словно решил проинспектировать все, что находилось в ее покоях. Джасинта оцепенело стояла, держа то, что осталось от одежды, содрогаясь от беспомощности и унижения и прикусив губу от душевной боли. Ее замешательство достигло предела еще и потому, что он-то был полностью одет.

Он продолжал какой-то вкрадчивой походкой двигаться повсюду, разглядывая вещи. Выражение его лица было веселым и в то же время критическим, словно удалось обнаружить, что какая-то вещь лежит не на своем месте, и это может привести его в ярость. Он взял одну из подушечек для булавок, несколько секунд пристально разглядывал ее, потом бросил на пол, оглядел некоторые из ее флакончиков, шкатулки с кружевными платочками и драгоценностями. Он выдвигал ящики комода, заглядывал в них и задвигал обратно носком сверкающего кожаного ботинка. Наконец повернулся к ней и небрежным тоном спросил:

— И это все, что вас удовлетворяет?

— О да, — ответила Джасинта, по-прежнему держа перед собой разорванное платье и чувствуя себя абсолютной дурой. Ведь вокруг находилось столько красивых нарядов, в которых она, несомненно, понравилась бы ему, а она почему-то стояла, остолбенев, на одном месте и держала в руках два куска разорванного муслина.

Очевидно, он нашел это нелепым, поскольку быстро пересек комнату, вырвал обрывки платья из ее рук, швырнул их на пол, куда они упали бесформенной кучкой, и произнес:

— Перестаньте молоть чепуху! У вас прекрасное тело, и вы знаете это. Вы умерли, чтобы вынудить меня смотреть на вас, так уж будьте любезны перестать притворяться и жеманничать. Вот это я больше всего презираю и ненавижу в викторианцах!

Он, безусловно, был прав. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее. И все-таки она ощущала себя донельзя нелепо и беспомощно.

— Но я не желаю терять свое достоинство! — громко запротестовала она, стараясь прикрыть наготу руками. — Я… я… мне неловко!

Его взгляд стремительно ощупывал ее с головы до ног.

— Знаете, вы такая белая и сочная, как мякоть только что сорванного яблока.

— О-о-о… — выдохнула Джасинта, ощутив внезапную слабость. — Неужели вы так считаете? — И ее руки бессильно упали вниз.

Потом она вспомнила случившееся этим днем. Совершенно невероятно, чтобы можно было забыть такое… Может, не запомнилось лишь его появление — в обычной для него неожиданной манере, когда он застал ее врасплох. И сейчас ее чувства вновь возвратились к ней. Она полностью овладела собой и будет относиться к нему, как он того заслуживает: с беспредельной надменностью и высокомерием, так пугающими всех мужчин, на которых когда-либо распространялись могущественные лучи ее обаяния. Она погасит его самоуверенность, сделает совершенно бесполезной его деспотическую наглость и заставит его ощущать себя таким, каков он и есть на самом деле, а именно мужчиной, не заслуживающим внимания и даже презрения любой достаточно разборчивой светской дамы. А до этого, пронзив его своим пренебрежением, она изящно приподняла брови и посмотрела прямо на него… и почувствовала, что начинает таять внутри, словно восковая кукла.

Ибо он стоял совершенно спокойный, молчаливый и безразличный, не стыдясь и одновременно не гордясь собой и мучая ее своею мужественной и могущественной красотой. Все ее воспоминания и гордые мысли внезапно словно стерлись в голове, причем с такой всесокрушающей силой, что, казалось, эта сила может полностью уничтожить ее саму.

— Благодарю вас за комплимент, — покорно произнесла она.

— Но это истинная правда, — ровно ответил он, и ей показалось, что все, связанное с ней, просто-напросто забавляет его.

А он преспокойно продолжал смотреть на нее.

И чем дольше он смотрел, тем меньшее смущение она чувствовала. Раз уж ей все равно не позволят быть робкой, застенчивой и скромной, то, в конце концов, нет никакого смысла притворяться, что она такова. Постепенно Джасинта начинала наслаждаться тем, что стоит прямо перед ним совершенно обнаженная. В конечном счете все ведь было именно так, как ей хотелось…

Ей почему-то даже показалось, что именно в этот миг сбывается желание, которое вынашивалось так долго, хотя, безусловно, никогда в жизни сама не допустила бы такого. Стоять обнаженной, и чтобы на нее при этом пристально смотрел мужчина… Да, это было нечто, чего ей еще ни разу не пришлось испытать. Она считала, что не должна вызывать излишнего интереса к своему обнаженному телу ни у мужа, ни у Дугласа, хотя Дуглас как любовник имел право проявлять к нему более настойчивый и искренний интерес, нежели ее супруг. Оба считали ее преувеличенно застенчивой. А поскольку скромное поведение и ожидалось от нее, оба пришли бы в крайнее замешательство, если бы она повела себя как-то иначе.

Сейчас же… сейчас она думала о том, какое это наслаждение — в конце концов раскрыть в полной мере свою восхитительную красоту! Ей показалось, что именно его восхищение и искренний интерес к ней впервые сделали ее воистину красивой. Неужели это означает, что, хотя она и раньше была красавицей, ее красотой можно было наслаждаться только скрытно и ее прелести оставались наполовину незамеченными? Однако велика ли радость узнать, что он не обнаружил в тебе никакого изъяна, но твоя красота может радовать только его взор?

И очень медленно и плавно, напоминая выливающееся из бутыли масло, она поднялась на цыпочки и потянулась, при этом ее грудная клетка оказалась очень высоко, а талия сузилась до невозможности; изящные груди поднялись. Джасинта вытянула руки вверх над головой и легким движением откинула свои роскошные длинные черные волосы. Потом одарила его быстрой мимолетной улыбкой, немножко наклонила голову вперед, разделив волосы проборчиком и завязав их в узел. Этот жест был очень простым, удивительно невинным и детским, но в то же время возбуждающим и очень чувственным.

Он не пошевелился, продолжая разглядывать ее, и Джасинта почувствовала мучительно-болезненный укол где-то внутри. Что же было не так? Почему она не возбуждает его сейчас, сегодня ночью? Вскоре стала понятна унизительная для нее причина этого. Ну конечно же! Он пресытился, да, он пресытился сегодня днем с Шерри. Опять она совершенно забыла об этом! И стояла напротив него, совершенно обнаженная, в ожидании, когда он возжелает ее… Для него же все это — всего лишь наблюдение за женщиной, которая страшно утомляла его.

И все же, говорят (или это не так?), что его невозможно пресытить.

Тогда почему он так ведет себя? Зачем пришел к ней? Неужели явился, чтобы мучить и унижать ее?

Наверное, ее отчаяние и замешательство отчасти отразились на лице, потому что, как только она подумала о том, как бы убежать и спрятаться от него, как только начала презирать себя за то, что стоит вот так, с нелепой улыбкой на губах, он, похоже, пришел ей на помощь.

— Да, — тихо сказал он, кивая, — вы красивая. — Он прислонился к огромному комоду с мраморным верхом, снова сунул руки в карманы, скрестил ноги и с улыбкой добавил: — Вы такая же красивая, как все женщины, которых я когда-либо знал.

— О! — воскликнула Джасинта. — Какие страшные вещи вы говорите! — При этом она капризно надула губы и, сама того не сознавая, стала сейчас очень похожа на совсем юную девушку, понимающую, что производит впечатление на мужчин, но путающуюся этого и в то же самое время пытающуюся испробовать силу своего обаяния.

— Видимо, вы бы предпочли, чтобы я произнес, что вы самая красивая, не так ли? — осведомился он.

— Я бы предпочла, чтобы вы меня ни с кем не сравнивали, — мрачно проговорила Джасинта. — Ни одной женщине не хочется думать, что находящийся рядом мужчина рассматривает ее лишь как экспонат своей частной коллекции! По меньшей мере ей хочется, чтобы он хотя бы сделал вид, что она не похожа на остальных!

И, как ребенок, прочитавший заданный отрывок на уроке в школе, села на обшитый алым бархатом табурет перед камином. Затем вытянула одну ногу перед собой, другую же обхватила за колено и откинулась назад. Ей захотелось взглянуть в зеркало, чтобы проверить, красивая ли сейчас у нее поза.

— Вы выглядите красивой, — сказал он. — И мне хочется, чтобы вы прекратили вести себя так застенчиво. Это очень странно, — добавил он и медленно покачал головой.

— Что это?

— Вы, женщины, все очень похожи — и не важно, сколько вам лет и какого вы происхождения. Вам всем хочется постоянно выслушивать остроумные комплименты, все вы любите безделушки и прочую ерунду.

Джасинта издала легкий возглас возмущения и поднесла руку ко рту.

— Что?!

— Все это истинная правда. В одну эпоху вы называете такое поведение рыцарством, в другую — галантностью. Иногда вы называете его честью, иногда — уважением. Но все оказывается одним и тем же. Даже страсть вы считаете концом для вас — ценой, которую вы вынуждены заблаговременно платить за единственную вещь, которую искренне цените: за остроты, безделушки и прочие пустяки.

— Ну и ну! — выдохнула Джасинта изумленно.

Он сделал шаг вперед и повторил свои слова вновь. И все-таки теперь, когда она задумалась над ними, они при всей их нелепости показались ей правдой. Джасинта поднесла пальцы к губам и захихикала.

— А вы, викторианцы, самые скверные из всех, — добавил он.

Его упоминания о викторианцах сердили ее и жалили, словно крапива. Она подняла голову, с ненавистью посмотрев на него.

— Похоже, вы не заметили одного обстоятельства, — проговорила Джасинта. — Оно заключается в том, что женщины от рождения находятся в невыгодном положении. Совершенно естественно, что вокруг нас и наших затруднений возникает довольно много всяких нелепостей. И если мы сами не станем защищать себя, маскируя наши слабости многочисленными завесами романтического тумана, то мужчины будут относиться к нам еще хуже, чем сейчас.

— А вы неглупы, — усмехнулся он. — Кто вас научил всему этому? Ваша мать умерла слишком молодой, хотя из нее вышел бы превосходный учитель…

— Не смейте говорить о моей матери! — закричала Джасинта, и этот крик надолго повис в воздухе, протяжный и надрывный, словно звук разрываемого шелка.

В следующий миг она вскочила и подбежала к нему со сжатыми кулаками. Сейчас Джасинта была так сильно разъярена, что совсем не боялась его. Он же не сдвинулся с места, продолжая стоять с засунутыми в карманы руками, глядя на нее сверху вниз безразлично, но одновременно как бы развлекаясь. От этого взгляда ее ярость окончательно выплеснулась наружу.

— Вы!.. — начала она голосом, полным гнева и ненависти, подняла кулаки вверх и уже увидела мысленно, как исказится его лицо в момент удара.

Он одной рукой сжал ее запястья и чуть вывернул их, заставив тихо вскрикнуть от боли. Затем резко оттолкнул ее, и Джасинта полетела через всю комнату. Она сразу же встала на ноги, хоть и пошатнулась, но тут же обрела равновесие и вновь устремилась прямо на него. Он направился к ней навстречу, медленно приближаясь, и она остановилась, пристально посмотрела на него, а затем повернулась, чтобы броситься — на этот раз прочь, но услышала за спиной его голос, резкий и суровый:

— Идите сюда!

Пришлось вновь остановиться, оглянуться на него через плечо и так стоять, дрожа от страха и ожидая, что произойдет дальше. Когда его могучая рука ухватила ее за плечо, она непроизвольно задрожала, а когда он развернул ее лицом к себе, подняла руки, словно защищаясь от удара.

Он с неприязнью взглянул на нее и отрицательно покачал головой.

— Нет, — произнес он. — Не надо. Разве я хоть раз сделал что-нибудь такое, что заставило бы вас думать, будто я могу причинить вам вред?

Она бессильно опустила руки и теперь смотрела на него с беспредельным отчаянием, совершенно неспособная вспомнить точно, что произошло всего каких-то несколько минут назад.

— Не знаю, — слабым голосом ответила Джасинта. — Я вас боюсь. Я считаю вас жестоким и думаю, что вы презираете меня. А еще я думаю, что вы насмехаетесь надо мной. — Она подняла лицо и теперь смотрела на него открытым и честным взором. — Зачем вы пришли… сегодня ночью?

— Мне хотелось увидеть вас.

— Нет, — печально возразила она. — Вы пришли сюда, чтобы напомнить мне о том, что произошло прошлой ночью между нами, и о том, что случилось сегодня днем между вами и… моей матерью.

Он посмотрел на нее, прищурившись, словно изо всех сил старался сосредоточить на ней свой взгляд, но при этом не рассматривал ее тело или лицо; он вообще смотрел на нее скорее не как на женщину, а как на нечто абстрактное.

— А знаете, — в конце концов медленно проговорил он, — ваша мать, когда умерла, была не старше вас. Однако она намного лучше вас разбиралась в мужчинах.

— О-о-о… — протестующе простонала Джасинта. Потом отвернулась, закрыла лицо ладонями и, медленно осев на пол, захныкала, словно маленький ребенок.

«О, как бы мне хотелось умереть! — печально думала она. — Ведь я люблю его, а он не обращает на меня никакого внимания. Он предпочитает ее, и она лучше меня знает, как сильнее понравиться ему. Как? Как ей это удается? Всякий раз, когда я смотрю на него или заговариваю с ним, я испытываю поражение. И все же я лучше разбираюсь в других мужчинах. Да, лучше! Видимо, в нем есть нечто, что вынуждает меня вести с ним неправильно».

Тут она услышала какой-то тихий звук, подняла глаза и увидела, что он отошел от нее на несколько шагов.

— Вы уходите? — спросила она скорее удивленно, чем разочарованно, словно знала, что заслуживает того, чтобы ее покинули, и готова принять его уход как должное.

Услышав ее слова, он остановился и повернулся. Сейчас он смотрел прямо на нее.

— Наверное, так будет лучше, — последовал ответ. А она почувствовала, что сердце ее остановилось. Ей показалось, что оно расширилось до неимоверной величины и вот-вот разорвется у нее в груди.

Сейчас на его лице не осталось и следа того неистового, страстного желания, которое читалось на нем вчерашней ночью. Сейчас он смотрел на нее, будто она была маленьким ребенком, нуждающимся в жалости. Еще ни разу она не испытывала муки сильнее; ей захотелось смиренно уползти из комнаты и где-нибудь спрятаться… спрятаться от него и от себя. Разве можно было вообразить, что спустя каких-то несколько часов он будет смотреть на нее так, словно между ними ничего не произошло, или так, словно он по меньшей мере забыл об этом?

«Вот оно — случилось то, во что никогда не может поверить ни одна женщина, — размышляла она. — Мужчина покидает ее тело и как бы освобождается от нее полностью. Он вновь обретает свое хладнокровие, свое самообладание — так же легко, как и утрачивал их. Он может разглядывать ее или нет (по своему выбору), даже не вспоминая об их близости. В то время как она должна помнить об этом все время и нести в самой сокровенной глубине своего «я» память о том, что некогда была любима им. И от этого ей никак не убежать. Для нее это нечто сродни тюрьмы. Для него же — нет… до тех пор, пока он сам не станет искать себе эту тюрьму».

И она протянула к нему руки.

— Я люблю тебя, — услышала Джасинта свои же слова, прозвучавшие мягко и мелодично, как ни разу в ее жизни. Одновременно с этим она ощутила чувство удивления и облегчения. Ее интонация значила больше любых слов, поскольку сейчас женщина полностью вручала себя ему. Завеса романтического тумана приподнялась и растаяла; сейчас Джасинта была совершенно лишена кокетства и притворства.

После секундного потрясения ее охватило какое-то странное чувство, будто она только что сдалась без боя своему противнику, причем влекомая неожиданным порывом, почти непроизвольно, ненамеренно… И тут же несказанно обрадовалась, что больше ей никогда не понадобится обманывать его.

Не поднимаясь с колен, по-прежнему с вытянутыми руками, Джасинта смотрела на него, и сейчас лицо ее сияло, словно она молилась ему.

— Видишь? — прошептала она. — Все будет так, как ты сказал. У меня больше нет моей былой гордости. Нет!

Он стоял недвижимо в нескольких футах от нее, не вынимая рук из карманов, немного опустив голову и внимательно наблюдая за ней. Теперь в выражении его лица появилось нечто сродни состраданию. Однако она не видела в его взгляде ответной любви; не замечала в нем даже той похоти, которая совершенно преображала это лицо тогда, прошлой ночью.

— Мне следовало бы догадаться, что без гордости тебе намного лучше, — произнес он. — И безусловно, без нее ты приближаешься к себе самой как женщина.

— Да! — пылко согласилась Джасинта. — Да! Я знаю. Это так, хотя не думаю, что от этого стану более счастливой.

— Счастье — это понятие, которого я так и не постиг. Каждому существу следует искать впечатлений более глубоких, нежели те, что соответствуют его истинной сущности. И женщина по самому своему характеру находит величайшую победу в поражении. Несомненно, это имеет для тебя некоторую ценность, ведь так?

— Да, — прошептала она. — Наверное. И все же… теперь мне нельзя чувствовать иначе. Я просто не могу. — Она немного помолчала и потом продолжила: — И я даже не возлагаю за это ответственность на тебя.

— Почему?

— Не знаю. — И она медленно покачала головой, теперь глядя уже не на него, а на ковер, проводя указательным пальцем по цветку, вышитому на нем. — Я вообще ничего не знаю… и не понимаю. Правда, странно? Вроде бы ты — причина всего, что со мной происходит, и в то же время ты не имеешь к этому никакого отношения.

— Если бы я не имел к этому никакого отношения, то все было бы обманом. Я обманывал бы тебя, притворяясь ничтожным и малозначительным, и ты раскусила бы меня и запрезирала. Собственно, и себя тоже. А так все случилось почти естественно, осуществилось через твое же собственное желание, вот к тебе и пришли радость и наслаждение. Конечно, о чем-то ты будешь сожалеть, но не о том, что доставило тебе самые глубокие и сильные ощущения.

Ей захотелось вновь посмотреть на него. Выражение ее лица было сейчас трогательно невинным; глаза светились нежностью. Она глубоко вздохнула, по-прежнему ожидая, что он предпримет что-то, однако он стоял на месте. Просто стоял, продолжая смотреть на нее, и сейчас казался ей несравненно более красивым, блистательным, обаятельным… и далеким.

— О чем же мне придется сожалеть? — наконец спросила она.

— О многом… И ты ничего не сможешь с этим поделать, равно как и я ничем не смогу помочь тебе.

— Если ты захочешь… — начала она неуверенно.

— Нет, не захочу, — тут же проговорил он и покачал головой.

— Никогда?

— Никогда.

Джасинта вновь опустила взгляд. У нее вдруг заболели глаза, словно страстное и непреодолимое желание всецело сосредоточилось в них, разрывая на части. Было так мучительно жаждать его всем своим существом, и, казалось, ей не выжить, если эта жажда не будет утолена. Но она была совершенно беспомощна и полностью зависела от него, в то время как он словно отдалился от нее на бесконечное расстояние. Слишком явно ощущалось, что он совершенно обособился от нее и ей никогда не удастся чисто по-женски почувствовать, что владеет им. Ибо он всегда останется таким, как сейчас, — недосягаемым и непонятным; будет появляться и исчезать, делать все, что ему угодно, и при этом никак не зависеть от нее. В то же время ей надо научиться выносить мучительное одиночество, чувство безнадежного ожидания, научиться терпеть, испытывая короткие радости и бесконечную тревогу.

Способна ли она на это?

А разве не такое превращение свершилось с ней в последние несколько часов? Или он был прав, сказав, что она уже давно влюблена в него и страстно хотела добраться до пункта своего жизненного назначения?

— Конечно, — кивнула Джасинта. — Ты никогда не захочешь этого сделать. И никогда не полюбишь меня, даже если я стану делать все, что тебе угодно. Не совершу никаких ошибок? — прозвучал печальный вопрос, который мог принадлежать скорее отчаявшейся девочке, нежели зрелой женщине.

— Ты не сможешь избежать ошибок, пока не поймешь, что верно, а что — нет. Но ведь тебе был известен мой ответ. Почему же ты задала мне этот бессмысленный вопрос?

— Наверное, потому, что надеялась…

— Надеялась, что станешь исключением, не так ли?

Она быстро подняла голову. Выражение ее лица было очень живым и пылким, ибо ей хотелось скрыть свое замешательство и глубочайшее разочарование.

— Я не исключение. — Это прозвучало совсем тихо.

— Разумеется. Еще вчера, когда ты расспрашивала меня, я сказал, что никогда не влюбляюсь. Это единственное, чего не может со мной произойти. Знаешь, совершенно естественно, что женщине всегда чего-то не хватает. Но я еще не встречал женщины, испытывающей нехватку тщеславия. — На его лице опять появилась насмешка. Прежние забавы продолжались.

— Я понимаю, с моей стороны крайне глупо задавать еще один вопрос, — проговорила Джасинта извиняющимся тоном. — Но все же неужели то, что происходит, в порядке вещей?

— Ты хочешь, чтобы я полюбил тебя, и это совершенно естественно, — кивнул он. — И то, что я этого не делаю, тоже совершенно естественно. Или, как ты только что выразилась, в порядке вещей. Спокойной ночи.

— Что? О, не уходи! — отчаянно воскликнула она.

Он быстро пересек комнату и с силой топнул по полу. Тут же дверца-люк в полу резко распахнулась, и Джасинта увидела Гранта, на лице которого застыла презрительная ухмылка. Джасинта жалобно вскрикнула и прикрыла лицо руками.

— Спускайся вниз! — приказал он. Грант пропал из виду.

Джасинта в отчаянии протянула руки и взмолилась:

— Возьми меня с собой! Ты возьмешь меня?

Ее тело взмокло от холодного пота и все дрожало.

Он спустился на несколько ступенек вниз и смерил ее взглядом. Она стояла, остолбенев, сцепив руки, и выглядела совершенно покинутой… И все же восхитительно прекрасной в своем страстном желании.

— Не думаю, — произнес он и улыбнулся.

Видя, что еще не все потеряно, Джасинта в надежде протянула к нему руки и коснулась его пальцев. Ее лицо находилось почти на одном уровне с его лицом; пронизывала дрожь от влажного холода подземелья. Грант оставил на верхней ступеньке лестницы фонарик, который отбрасывал вверх странные короткие тени, озаряя их лица и делая их похожими на каких-то таинственных безумных заговорщиков, встретившихся в самый последний момент перед решающими событиями.

— Ну пожалуйста, пожалуйста… — шептала она.

Его губы были совсем близко, и она закрыла глаза. Ей показалось, что веки сами смежились от непосильной ноши страстного желания. Ее губы разомкнулись в жадном ожидании, которое показалось ей бесконечным и действительно длилось целую вечность, пока наконец не ощутилось теплое прикосновение его чувственных губ. Она вздохнула и обвила руками его широкие плечи; ее груди прижались к его мощной груди, ощущая плотную ткань белой накрахмаленной рубашки. Воспоминания о прошедшей ночи мучили ее в течение целого дня, несмотря на тщетные попытки избавиться от них, и все-таки теперь, когда это происходило вновь, все показалось ей еще более волнующим, возбуждающим и восхитительным. А то, что случилось с ней раньше, казалось, существовало в каком-то другом измерении.

Желание резко поднялось где-то внутри нее, словно животное, стремительно бегущее к своему хозяину, но на секунду остановившееся в покорном ожидании приказа. Тут он неожиданно отпустил ее, и она чуть не упала. Джасинта смотрела на него испуганными глазами, в которых все возрастали беспредельное отчаяние и боль. Он спустился еще на две ступеньки.

— Нет! — закричала она. — Я иду!

И спустилась за ним, остановившись рядом. Теперь ее лицо снова находилось на одном уровне с его лицом. Она пристально смотрела ему в глаза, испуганно и умоляюще, ибо уже понимала, что он не намерен разрешить ей отправиться с ним. Он вновь улыбнулся ей, не обращая никакого внимания на ее отчаяние и молчаливую мольбу.

— Ладно, поторопись, пока не простудилась, — проговорил он, словно обращаясь к ребенку.

Но она продолжала пристально смотреть на него, решив задержать как можно дольше. Даже если он ничего не предложит ей, все равно ей хотелось хотя бы его присутствия, лишь бы только смотреть на него. Ведь видеть его было удовольствием намного большим, чем то, которое мог доставить вид какого-нибудь другого мужчины. Но вот выражение его лица изменилось, и вновь стало ясно, что он просто-напросто играет с ней. А ей приходится покорно сносить это. Она повернулась и медленно поднялась на верхнюю ступеньку, потом оглянулась и печально посмотрела на него. Его лицо, освещаемое фонарем, выглядело наглым и веселым, но при этом настолько обаятельным и желанным, что вызывало в ее душе какое-то беспредельное восхищение. Она даже не испытывала гнева. И еще раз глубоко вздохнула, на этот раз тяжело и безнадежно.

Ему вновь удалось продемонстрировать полное господство над ней. Но если в предыдущую ночь оно выражалось в ласке, нежности, а позднее — в проявлении физической силы, то сегодня ночью оно, определенно, приобрело вид хладнокровного безразличия. Да, он был совершенно другим, вел себя по отношению к ней совершенно иначе и не находил в своем поведении ничего трагического. Сейчас в нем смешивались иные мысли, он полупрезирал ее и полузабавлялся. И не чувствовал, что чем-то обязан ей. Немного развлечения — и только…

— Когда мы встретимся вновь? — спросила она наконец.

— Не знаю, — был ответ.

И тут… Джасинта будто наяву представила себе ночь и следующий день, а за ними еще тысячи и тысячи таких дней и ночей и ощутила дикий, неистовый страх.

— Но что же мне делать, пока я буду ждать тебя? — умоляющим голосом спросила она. — Чем мне заниматься здесь?

Он лишь пожал плечами.

— Сегодня я разговаривала с моей служанкой, и она сказала, что у тебя нет даже принадлежностей для вышивания!

— Она права, — улыбнулся он. — У меня действительно нет принадлежностей для вышивания.

— Но я должна постоянно заниматься чем-то! Неужели тебе не понятно?

— Да, и чем же, извольте вас спросить? Чем это вам надо постоянно заниматься? — с вежливым сарказмом осведомился он, словно удивляясь ее требованию.

— Как это чем? — пронзительно закричала она, неожиданно подумав при этом, что если ей удастся вызвать его на ссору, то, может, он задержится, передумает и все-таки возьмет ее с собой. — Я всегда чем-нибудь занимаюсь! Я никогда не проводила время в праздности и лени! Но никто не упаковал мне моих книг, рисунков и вышивания! И мне нечего делать! А ты не обеспечиваешь нам никакого развлечения!

Он слушал ее упреки, чуть приподняв брови. Спустя несколько секунд его рот исказила неприятная гримаса.

— Но, пойми: как же я могу обеспечить вам развлечения? — поинтересовался он, и голос его звучал весьма рассудительно. — Ведь каждое поколение светских и богатых дам проводило время по-своему. Это у бедных женщин во все времена совершенно одинаковое времяпрепровождение: утомительная, тяжелая работа по дому и воспитание множества детей. Здесь нет ничего, доступного им. Вообще-то женщины из простонародья, которые отличаются миловидной внешностью, имеют здесь возможность одеваться и жить, как богатые дамы. И в течение двух-трех веков им кажется, что они пребывают в раю. Нет, Джасинта, у меня нет для вас развлечений. Вся беда в том, что здесь у вас слишком много свободного времени и каждый старается убить его по-своему. Так все и разрешают эту проблему. Тебе придется узнать, что означает провести где-то не несколько дней или месяцев, а вечность. Если угодно, можешь относиться к этому — что, кстати, пойдет тебе только на пользу — как к вызову… Ведь, чтобы справиться с подобной проблемой, надо обладать неиссякаемым воображением и изобретательностью. Не хочу выглядеть пессимистом, но я нахожусь здесь достаточно долго и из своего собственного опыта и того, что слышал от других, знаю: с этой задачей справиться невозможно. Но здесь весьма приятно, к, насколько я понимаю, ты согласишься, что… — Он обвел рукой роскошные покои. — И все же все недовольны, не исключая и меня лично. Боюсь, истина состоит в том, что рай становится адом, если остаешься в нем чересчур долго. Спокойной ночи!

Он быстро спустился еще на несколько ступеней, не забыв резким движением захлопнуть дверцу-люк. В самый последний момент Джасинта с жалобным воплем устремилась вслед за ним; он же ответил ей полуулыбкой, еле заметной в полумраке. Это было настолько неожиданно и мимолетно, что теперь, когда дверца была закрыта и ее очертания лишь слабо угадывались среди запутанного узора ковра, Джасинта по-прежнему словно воочию видела эту ослепительную, загадочную улыбку, эти черные пронзительные глаза и белоснежную линию зубов за полуоткрытыми губами. Сейчас она испытывала муки Тантала.

Затем его образ постепенно потускнел, и ей стало казаться, что его не было вовсе. А что? Возможно, так оно и было…

И все-таки он приходил. Ибо этот его поцелуй возбудил в ней страстное желание, и теперь, когда он ушел, она осталась в полной власти неутоленной, неудовлетворенной страсти.

Камин уже погас. В комнате стало холодно, и вскоре Джасинта почувствовала, что сильно продрогла и даже дрожит от холода. Она погасила лампу и забралась в постель, где лежала, щелкая зубами, вытянувшись и всматриваясь в темноту комнаты. Ею овладели какие-то странные тревожные ощущения, и она по-прежнему не сомневалась, что ей удалось раздразнить его и он еще вернется. Она ждала, напряженно прислушиваясь к каждому шороху, к каждому легкому дуновению. Прислушивалась, вытянув от напряжения шею и выпрямившись. Ее голова едва касалась подушки, мышцы напряглись, ибо Джасинта была готова вскочить в любое мгновение. Время текло медленно, а она продолжала ждать, отказываясь поверить в то, что он не вернется. Внезапно до нее донесся какой-то крик, и она, вздрогнув от неожиданности, вскочила.

— Да?! — вскричала Джасинта. — Кто это? Кто здесь?

Пришло тревожное ожидание; сердце ее учащенно билось в груди. Она не знала, радоваться или печалиться, не понимала, напутана или счастлива, ведь неизвестно, кто это… Он ли вернулся к ней в комнату или явился кто-то другой, явился, чтобы причинить ей какое-нибудь зло. В конце концов, не в силах более вынести эту неопределенность, Джасинта быстро выскользнула из постели и зажгла все лампы. В комнате никого не было.

«Я просто неожиданно уснула, — подумалось ей. — А треск издают дрова, догорающие в камине».

Она вновь погасила свет и легла, против своей воли продолжая вслушиваться в темноту, и почти не заметила, как мышцы ее постепенно расслабились и, сама того не осознавая, провалилась в сон.

А когда проснулась, в комнате уже суетилась Бет; камин вовсю пылал, а занавеси были раздвинуты, и в комнату проникали сияющие солнечные лучи. Едва Джасинта открыла глаза, Бет весело проговорила:

— Доброе утро, мадам!

Джасинта вздохнула и посмотрела на часы. Было всего девять. Она спала недолго и по-прежнему чувствовала усталость. Но хуже всего было то, что всю ее переполняло какое-то непонятное, мрачное и тяжелое ощущение, будто кто-то со всего маху прихлопнул ее гигантской ладонью, как никому не нужную букашку.

— Доброе утро, Бет. Ты давно здесь?

— Примерно с часик, мадам. Уже послала за вашим завтраком. Я подумала, что если вам чего и нужно, так это поесть. Да и нельзя сидеть у окна и смотреть туда, когда такой прекрасный день на дворе!

— Похоже, тут всегда такой прекрасный день, — простонала Джасинта, потягиваясь. — Ужасно! А где мое платье?.. О!.. — и запнулась вспоминая.

Очевидно, Бет уже заметила, что случилось с одеждой Джасинты, ибо на лице ее появилась какая-то плутоватая усмешка. Служанка подняла обрывки платья и показала их хозяйке.

— А, понятно, у вас побывал гость.

— А ну-ка, замолчи немедленно! — возмущенно воскликнула Джасинта и хлопнула в ладоши. — Ты самая дерзкая из всех слуг, с которыми мне доводилось иметь дело! Принеси лучше мой пеньюар!

— Да, мадам. Простите, мадам. Я просто подумала, что мы посмеемся вместе.

— Понятия не имею, над чем это нам надо смеяться. Пока я ничего смешного не вижу, — бормотала Джасинта, пока Бет ходила за пеньюаром. Туфельки стояли возле кровати. Она надела их, завязала широкий пояс пеньюара, откинула голову так, что роскошные волосы водопадом рассыпались по спине, и начала перебирать их пальцами.

— Такую штуку может выкинуть только он, мадам. И хотя вас много раз предостерегали насчет него, вы все равно позволили ему все повторить. Как и все мы. Но я прошу прощения, если это напоминание чем-то обидело вас, мадам. — И Бет снова засуетилась по комнате, прибирая все вокруг. Потом подошла к столу, стоящему между двух огромных окон, и стала приводить его в порядок, убирая с него всяческие лишние предметы.

Джасинта угрюмо наблюдала за служанкой, рассерженная тем, что та осмелилась разговаривать с ней в столь фамильярной манере. Ибо такое никогда не позволялось ее слугам. Но в то же время радовал сам факт присутствия девушки. Тут раздался громкий стук в дверь, и Бет поспешила, чтобы взять у лакея поднос с завтраком. Потом ловко расставила все на столе, и Джасинта почувствовала аппетитный запах гречишных оладий, колбасок и кофе. Бет разложила все на красивые тарелочки, расписанные вручную, делая это с огромным удовольствием, а потом отступила на шаг от стола и пригласила хозяйку к завтраку.

Джасинта с понурым видом уселась.

— Спасибо, — пробормотала она. — Я… я не буду больше… груба с тобой, Бет.

— Да что вы, мадам, пустяки-то какие! Я-то понимаю, что у вас нервы сейчас, как струны у арфы. А он безжалостный, да?

Джасинта расстелила на коленях салфетку, приподняла с блюд серебряные крышки и кивнула.

— Да, он неприятен и груб, — согласилась она со вздохом. — Единственное… мне никогда не говорили, как он выглядит. Все считали, что он омерзительно безобразен.

— Конечно! Если бы женщины знали, какой он обаятельный, так зачем им тогда вообще были бы нужны другие мужчины? Все наоборот: это он вынуждает всех остальных мужчин выглядеть безобразными олухами, правда?

Ковыряясь в тарелке с безразличным видом, Джасинта снова кивнула.

— Да, ты права, это так. Однако он своенравен, капризен и жесток. Все время издевается, насмехается и поддразнивает, а я не могу и не буду больше терпеть подобное к себе отношение. — И снова ее слова повисли в воздухе, словно эхо, прозвучавшее когда-то давным-давно.

— Что я еще могу сделать для вас, мадам? — осведомилась Бет, снимая с постели простыни и одеяла и заменяя их на свежие.

Джасинта отложила вилку и сидела в задумчивости, подперев щеку кулачком и глядя в окно. Она видела бескрайние луга, над которыми вились облачка пара, стремительные потоки кипящей воды, низвергающиеся вниз по заросшим сосновым лесом холмам; а за всем этим удивительным зрелищем возвышались далекие горы. На нее напало какое-то странное оцепенение, и, пытаясь избавиться от него, она тихо вздохнула. Потом, словно ее осенило, резко встала из-за стола.

— Ладно… я найду, чем заняться! — прозвучало с вызовом. — А начать надо с ванны!

И она пролежала в горячей воде столько, сколько смогла выдержать; находилась в ванной до тех пор, пока жара не стала совсем невыносимой. Потом задумчиво изучала свой гардероб, перебирала платья, с помощью Бет надевая и снимая их, ибо ее никак не устраивал собственный внешний вид. В конце концов она остановила свой выбор на платье из светло-зеленой шерсти с черными полосками, вшитыми в корсаж сверху вниз и крест-накрест — в присобранные складки юбки. Потом Бет долго укладывала ее волосы. Затем пришлось потратить немало времени, выбирая перчатки, шляпку, драгоценности и зонтик от солнца.

Но чем ближе к концу подходило ее одевание, тем медлительнее становились движения и тем сильнее дрожали руки от какого-то дурного предчувствия. Потом она ощутила тяжесть во всем теле, словно на каждую мышцу навалилась непосильная ноша. Ей казалось, что вот-вот руки-ноги откажутся повиноваться ей. Все время ее преследовала одна и та же мысль: «Зачем мне куда-то выходить? Чем я буду там заниматься?»

Теперь она стояла и смотрела на себя в зеркале, рассматривая свое отражение с каким-то враждебным безразличием, словно глядела на незваную незнакомку. И хотя выглядела поразительно красиво, ненавидела свое отражение. На ней были черные лайковые перчатки, элегантная шляпка; в правой руке находились изящная сумочка и зонтик, в левой — веер. Ее лицо, мертвенно бледное и удивительно трагическое, пристально смотрело на нее из зеркала. Так она стояла несколько минут, не сходя с места, а Бет тем временем суетилась вокруг, выглядя крайне испуганной и полной участия к хозяйке.

— Мадам… — прошептала она и робко дотронулась до Джасинты. — Вы готовы?

— Да, — отозвалась та со вздохом. — Ну что, пойдем?

Она медленно подошла к двери, и Бет открыла ее. Джасинта переступила порог, сделала два шага вперед, потом повернулась и посмотрела на дверь комнаты Шерри.

Всю ночь и все утро она пыталась выбросить из головы мысли о матери. Ведь они любили одного и того же мужчину и ненавидели друг друга. В их жизни не оставалось места для дружбы или терпимости. Они не должны больше встречаться, им нельзя больше разговаривать друг с другом… Все стало точно таким же, как было, когда Шерри умерла.

Джасинта ощутила, как вновь к ней возвращается чувство беспредельного одиночества, душевной пустоты, возвращается безнадежное желание еще раз услышать голос матери, увидеть ее нежную улыбку, ощутить теплое прикосновение ласковых рук, почувствовать ее любовь и преданность… И тут Джасинту охватило тяжелое чувство, в существование которого раньше просто бы не верилось: что впредь она будет лишена всего этого, и пройдут годы, много лет, пройдут века, в течение которых придется в полной мере осознать эту утрату как утрату части самой себя. И если когда-нибудь случайно воспоминания о матери станут мучить ее, придется тщательно скрывать их. И всегда эти воспоминания будут причинять ей нестерпимую боль, оставляя нечто вроде пустоты, в которой ей придется плыть вечно. И ничто и никто не освободит ее от щемящей тоски. Да, ей вечно придется терпеть эту невыносимую муку.

«А надо ли мне еще раз переживать это?

Нет, не могу, не могу…»

Джасинта повернулась, покачала головой, прошла мимо Бет, которая с недоумением наблюдала за хозяйкой, возвратилась в свои покои и вновь уселась у окна, поставив локти на подоконник, а руками в лайковых перчатках закрыв лицо.

— Бет, я никуда не пойду, — обратилась она к служанке. — Я не могу.

Произошла потеря самой себя, словно это была не она, а некто посторонний. Джасинта всегда чувствовала себя совершенно отстраненно, если душевная боль мало-помалу овладевала ею. Тогда она как бы полностью уходила от окружающего ее мира и ожидала, когда эта пришелица утихомирится. Ибо не могла сразу избавиться от нее. Ведь боль давила и топтала ее тело, как разъяренный гигант, превращалась в некий призрак, в отвратительного, безобразного домового, которому суждено было вторгнуться во внутренний мир ее души и медленно прохаживаться там, словно у себя дома, топая по полу, задевая плечами за стены, силком выталкивая другие ощущения, пока его не удовлетворяло освободившееся место. В этот миг отвратительный домовой оборачивался неуклюжим великаном, сметающим все на своем пути, поднимающимся во весь рост, растопыривая крючковатые руки и расставляя кривые отвратительные ноги, тем самым разрушая гармоничное здание ее существа. Почти то же самое случилось с Джасинтой, когда умерла ее мать. И все-таки именно в тот момент, когда злобное существо внутри уже собиралось окончательно разрушить границы ее сущности, ей удалось утихомирить чудовище, заставив его послушно присесть на корточки, а самой сделаться больше, чтобы уместить его в себе. Так с тех пор оно и жило у нее внутри.

Чудовище покинуло ее только тогда, когда она встретилась с Шерри.

Но вот оно вернулось опять, еще огромнее и ужаснее прежнего, оно угрожало, требовало полного подчинения. Джасинта сидела, не двигаясь, притворяясь равнодушной, делая вид, что не слышит и не понимает грубых и требовательных криков своего личного домового, опять возвратившегося к ней.

«А ведь мы были совершенно счастливы с ней, — размышляла Джасинта. — Мы были счастливы с Шерри полтора дня. И эти полтора дня, как мне казалось, скомпенсировали все годы, прошедшие со дня ее кончины. В тот момент, когда мы вновь обрели друг друга, я впервые испытала чувство некоего мистического счастья, которое явилось мне в облике радости и успокоения вкупе с нежностью, лаской, состраданием и сочувствием; и все это было в нас намного глубже и сильнее, нежели любовь к мужчине».

Так она сидела у окна, подперев голову руками. Спустя некоторое время Джасинта впала в некое оцепенение, уже не чувствовала собственного «я», не осознавала своего физического существования. Ей казалось, что она плывет куда-то сквозь века, сквозь тысячелетия, плывет по какой-то запутанной и почти невидимой орбите, которая была проложена сначала Шерри, а потом — ею самой. И такая непрерывность казалась ей единственной истинной ценностью в этой вечности. Теперь она воспринимала ее с необычайной ясностью. И осознавала, что направление движения передано ей от Шерри, а потом передается от нее к дочери, которую она совсем недавно оставила… И еще понимала совершенно отчетливо, что к этому не имеет никакого отношения ни отец девочки, ни какой-либо другой мужчина на свете. Ибо это принадлежало только им, матерям: этой бесконечной веренице женщин, проходящей сквозь века и дарующей жизнь одному поколению за другим. В этом беспрерывном ряду не было места ни для одного мужчины.

«Мне надо пойти к ней и рассказать об этом».

Внезапно Джасинту охватило невероятное возбуждение, осознание связи с Шерри и со всеми женщинами, чьи тела давали жизнь им… Она ощущала узы, намного более крепкие, нежели раньше; ощущала незыблемую, несокрушимую связь на таких уровнях, до которых не мог бы дотянуться ни один мужчина. Это была ее связь со всем человечеством. И ее случайную страсть нельзя было даже сравнить с этой связью. Она больше не могла позволить такой чепухе вклиниваться во вселенскую, всепоглощающую любовь, существующую между ней и Шерри.

«Ах, если бы только она не была красивой женщиной моего возраста…»

Но теперь, когда к Джасинте пришли такие возвышенные мысли, она только покачала головой, словно стряхивая с себя былое замешательство. «Нет! У меня по-прежнему есть преимущество! Мне хочется, чтобы она была старше, выглядела не такой юной и привлекательной. Конечно же, в таком случае все оказалось бы намного проще. И она могла бы уступить под воздействием хотя бы здравого смысла, а я была бы нежна и ласкова с ней и могла бы стать хозяйкой положения благодаря моей молодости и красоте… Нет, какая же я все-таки эгоистка! И заслуживаю быть несчастной!

Здесь мы встретились друг с другом на равных — каждая в расцвете своей красоты, жизненных сил и обаяния. Он хочет разрушить нашу любовь, и не ради какой-то цели, а просто так — из-за прихоти, из-за желания поразвлечься. Однако нам надо быть умнее его. Мы не должны позволить ему сделать это!

И я не позволю!

Этот момент наступил!»

Джасинта встала и круто повернулась, чтобы лицом к лицу встретиться с Шерри, которая переступала порог, минуя Бет, низко склонившую голову в учтивом поклоне и закрывшую за гостьей дверь.

И вот взгляды женщин встретились.

Шерри выглядела спокойной и сосредоточенной; на губах ее теплилась еле уловимая улыбка, в которой не было насмешки или жестокости, только нежность и любовь. Джасинта стояла совершенно прямо, и все ее тело пребывало в предельном напряжении, ибо Шерри застала ее в момент, когда она вставала из-за стола. Руки Джасинты были откинуты назад, словно крылья у птицы, собирающейся взлететь, глаза стали огромными и изумленными. Потом, издав еле слышный стон, она устремилась к Шерри, а та к ней. Они бросились в объятия друг другу. Джасинта плакала, а Шерри нежно гладила ее по спине, произнося какие-то ласковые, успокаивающие слова.

Спустя несколько минут Джасинта перестала плакать и повернулась к комоду, чтобы достать оттуда носовой платок.

— Мы ведь не позволим ему вытворять с нами такое, правда? — нежно проговорила Шерри, наблюдая за дочерью.

Джасинта чуть-чуть похлопала себя по щекам, отряхивая слезы с густых черных ресниц и шмыгая носом, словно маленькая девочка. Затем яростно покачала головой.

— Нет, ни за что! Я уверена, он уже считает себя победителем! Кстати, почему никто не предупредил, что все это было одним из его коварных трюков — разлучить дочь с матерью?

— Потому что все тут слишком заняты сексом.

— Даже если все так, как ты говоришь, зачем нам сказали, что он причиняет только боль, что у него безобразный и отталкивающий вид, что он… — Джасинта замолчала и покраснела.

— Да, я понимаю. Тебе говорили все, кроме правды. Да, да, тебе говорили нечто совершенно противоположное истине, не так ли? Вообще-то я бы предпочла, чтобы они оказались правы.

— Как это, должно быть, ужасно!.. Провести вечность в обществе чудовища!

— Возможно, мы и имеем дело с чудовищем — в определенном смысле. Я знаю его намного лучше тебя, Джасинта, и считаю, что могу заявить со всей ответственностью: в действительности он намного хуже, нежели его изображают. О, это не очевидно, поскольку все-таки он необыкновенно привлекателен внешне, безумно обаятелен и вызывает желание. Однако мы привыкли к одному образу жизни, а он — к другому. Разве ты не понимаешь этого?

— Я… не совсем, — призналась Джасинта.

Шерри сидела в одном из просторных кресел, обитых алым бархатом, скрестив изящные лодыжки и покручивая зонтик в правой руке, затянутой лайковой перчаткой. Эту руку Шерри с изысканной небрежностью чуть выставила вперед, в то время как левая рука покоилась на колене. Со шляпки спускалась прозрачная вуалька, отбрасывая на нос и щеки тени от крохотных мушек, отчего прелестное личико Шерри казалось покрытым веснушками. Она выглядела поразительно юной, свежей и привлекательной. И теперь, когда они опять воссоединились, Джасинте никак не удавалось примириться с тем, что эта веселая игривая и смеющаяся девушка была ее матерью.

Шерри заговорила мягким, словно воркующим голосом:

— Когда происходит это, ничего не остается, кроме как реагировать на его поступки с чувством огромной благодарности. В конце концов, согласись, он вынуждает тебя испытывать такие ощущения, которых нельзя было даже вообразить. Но позже… начинается неудовлетворенность, приходят сомнения. Ощущение небывалого наслаждения проходит, и не остается ничего, кроме страстного ожидания следующего раза, а это из-за его капризной натуры сплошные тревоги и волнения. Он буквально крадет у нас будущее. Он крадет у нас и прошлое, ибо что у нас остается, кроме незначительных, еле уловимых воспоминаний, достаточных лишь для того, чтобы раздразнить, а не удовлетворить всецело? — Она изящно тряхнула головкой и продолжала: — Разве ты не понимаешь, что подобная любовь — совсем не любовь, а заблуждение? — С этими словами Шерри пристально посмотрела на дочь, стоящую перед ней и сжимающую влажный от слез носовой платок. Сейчас Джасинта выглядела смущенной и несчастной. — Да, я понимаю, мы доходим до этого осознания не сразу и очень разными, подчас удивительными путями. Нам трудно воспринимать подобные вещи. Ведь это не наказание, не награда. В конце концов все происходящее начинает пугать, подавлять, вызывать чувство глубочайшего отвращения. И все же… — Ее свободная рука сделала изящное округлое движение. — И все же здесь, где он полновластный хозяин, нам больше ничего не остается. Вот так-то вот.

Джасинта сидела молча, слушала, а потом некоторое время обдумывала слова матери.

— Как это ничего не остается? — вдруг выпалила она. — Мы обрели друг друга! У меня есть ты, а у тебя есть я!

— Разумеется, — кивнула Шерри и улыбнулась. — Безусловно. И ты знаешь, что я тебя люблю, Джасинта. А я знаю, что ты любишь меня. И ни одна из нас ни за что не захочет причинить боль другой. Но мы уже однажды возненавидели друг друга. И боюсь, что это может повториться.

— Нет! — отчаянно закричала Джасинта. — Это не повторится! Если ты хочешь его… то и будь с ним! А я же… — Она начала взволнованно жестикулировать, словно только что перед ней встал его образ и надо было любой ценой отогнать его от себя. — Я больше не желаю иметь с ним ничего общего! Вот… я его вижу! Вижу совершенно отчетливо! Я знаю, что он сейчас здесь! И я… я… я отдаю его тебе! — И, не осознавая, что она делает, Джасинта сложила руки вместе и протянула их Шерри, словно держала в них подарок.

Шерри отшатнулась и весело рассмеялась.

— О Джасинта, Джасинта, Джасинта, дорогая!

Потрясенная и обиженная, не понимая, чем она вызвала прилив такого необузданного веселья у Шерри, Джасинта резко выпрямилась, уронила руки и пристально посмотрела на мать.

— О чем это ты? — осведомилась она холодно.

— Ты так мила, дорогая, И так наивна.

Джасинте весьма не понравилось, что Шерри разговаривает с ней в подобной манере, как с наивным и глупеньким ребенком. Какое право у Шерри смеяться над ее столь искренним стремлением угодить ей, показать, что в будущем она полностью отрекается от удовольствия находиться рядом с ним? Почему же Шерри не благодарит покорно за то, что она, Джасинта, отказывается от столь многого, и отказывается ради нее? Как смеет хохотать над этим?

— Не надо, дорогая моя, не надо, — проговорила Шерри, недовольно поджав розовые чувственные губки. — Не надо ссориться со мной или обижаться на меня. Уверяю тебя, ты — очаровательна, трогательна и восхитительна. Но каким же это образом ты сможешь отказаться от него? Скажи-ка мне, когда мы с тобой были живы, что для нас являлось источником самого сильного наслаждения и огромной надежды?

— Ну… полагаю…

— На подобный вопрос совсем не трудно ответить, — поспешно проговорила Шерри. — И тебе ответ известен не хуже, чем мне. Это — телесная любовь, и ничего больше. О, мы, конечно, притворялись и делали вид, что есть еще уйма вещей, доставляющих нам ни с чем не сравнимое удовольствие, и если бы я была жива, когда ты стала взрослой, то, полагаю, мне пришлось бы пережить немало минут лицемерия, рассказывая тебе о том, что есть много всего на свете… И разумеется, ни одна из нас не сумела бы одурачить другую. Что ж… Ведь он совершенно прав, по крайней мере там, где дело касается телесной любви. Ну, а теперь что ты мне на это скажешь?

Несколько минут Джасинта стояла, оцепенев, и в молчаливом замешательстве смотрела на Шерри. Вначале ее до глубины души потрясло все услышанное, потом охватили гнев, боль, неприязнь. И в конце концов сказанное Шерри воспринялось как вызов.

— Я не верю тебе! — крикнула Джасинта.

С хладнокровным, но учтивым выражением лица Шерри приподняла брови.

— Не веришь? Почему? Что же тогда мы ценим больше? Ответь же!

Джасинта совсем смутилась и сейчас ощущала одно: что ее вначале разыграли, а потом обманули. Всю свою жизнь она считала мать блестящей, благородной дамой, воплощением женственности и светскости. А здесь? Кем же Шерри оказалась на самом деле? Неужели действительно верит в то, что только что сказала?

В таком случае, обязательно нужно разрушить этот фальшивый материнский образ. Но возможности для этого никак не появлялось. Этот образ приходил к Джасинте незванно и, уж безусловно, против ее воли. Шерри настойчиво навязывала его дочери, прибегая к разным средствам — своей холодной улыбке, безразлично-вызывающим манерам… Так что Джасинта приняла его. «Вот и прекрасно, — подумалось ей. — В конце концов, это может обернуться моей силой, которая и спасет нас обеих».

Мысль о том, что она хоть и с трудом, но все-таки раскусила Шерри как женщину эгоистическую и с чувственными наклонностями и это знание действительно сможет спасти их обеих, привела Джасинту к убеждению, что ей даны сила духа и способность к самопожертвованию, о чем она раньше даже не догадывалась. Неужели эти свойства характера заложены в ее природе?

— Есть очень многое на свете, что мы ценим больше, — произнесла она рассудительным, не лишенным торжественности тоном. Однако тут же ощутила страшное волнение, и ее огромные черные глаза, устремленные на Шерри, загорелись какой-то неведомой ей доселе решительностью. — А то, о чем ты только что говорила, — продолжала Джасинта медленно и с явной неприязнью, словно светская дама, приподнимающая широкие юбки, проходя через грязную лужу, — это не величайшая, а меньшая из всех человеческих ценностей.

Она говорила с таким неистовством, с таким убеждением, что напрочь забыла не только о том, что совсем недавно сама была с ним, но и о его мужественной, покоряющей красоте. Теперь все, что имело хоть какое-то отношение к нему, казалось ей отвратительным, ужасным, зловещим.

Шерри подняла одну бровь и медленно повернула в руке зонтик, а затем ткнула его кончиком в пол и оперлась на него.

— Неужели? — почти шепотом произнесла она. Шерри выглядела все еще веселой, но в ее взгляде уже чувствовалось раздражение. Вместе с ним в глазах матери читалось и сожаление, заставившее Джасинту стать еще более решительной.

— Ты смотришь на меня так, словно считаешь меня маленьким ребенком! Ты не имеешь права так думать! В жизни существует очень много благородных и красивых вещей… — Она яростно всплеснула руками, резко повернулась и быстро подошла к окну, нервно ударяя в ладошки, затянутые лайковыми перчатками. Ей казалось, что кровь стремительным потоком мчится по всему ее телу, от гнева и волнения на теле возникла испарина. Одновременно с этим пришел какой-то бессознательный страх. И вновь Джасинта повернулась к Шерри. — Да, да, на свете очень много таких вещей! — вскричала она. — Начать с того, что существует материнская любовь! Да, любовь матери к ее ребенку!

— Совершенно верно, — согласилась Шерри, по-прежнему неподвижно восседая в кресле, обитом алым бархатом. Она держала голову высоко, с достоинством, хотя в глазах горели веселые искорки. — Но здесь нет детей.

— А я у тебя? — закричала Джасинта, но сразу же осеклась, понимая, что в некотором роде выдала свои чувства.

Случилось нечто ужасное.

Она сказала что-то не то.

Что же это такое?

Она ведь хотела как лучше, думала, что возвысится и облагородится, и тут внезапно, без всякого повода, вдруг выдала себя чем-то ужасным. Совсем ослабев, ожидала, что скажет Шерри… Наконец-то у матери есть шанс уничтожить ее окончательно, что сейчас и произойдет. Да нет. Эта возможность появилась у Шерри сразу же, как только Джасинта повела на нее свою необдуманную атаку. Если бы знать, где ошибешься!

Однако Шерри не сделала ничего из того, что можно было от нее ожидать. Она лишь приподняла брови и немного отвела взгляд в сторону. А когда вновь повернулась к дочери, на губах ее играла улыбка.

— Что ты сказала? — чуть рассеянно произнесла она. — Ах, да… Ну, конечно, у меня есть ты. И раз уж ты есть, то полагаю, мне следовало быть той, кто…

— Нет! — перебила ее Джасинта. — Не надо! — закричала она, ибо страшно не хотела слушать дальше. Ей не хотелось вдумываться в смысл материнских слов. — Есть еще очень много всего! Есть честь, справедливость, преданность, здравый смысл, благородство, самоуважение и…

Она продолжала перечислять все эти благородные качества, загибая пальцы, но Шерри мягко перебила ее по-прежнему с учтивой и ласковой улыбкой на устах:

— Все эти мирские добродетели не могут заставить тебя забыть о том, как проходит время… а он может, как это мы с тобой уже знаем.

Джасинта замолчала, понурила голову и отвернулась. Ведь только что ее переполняли убежденность, решительность и почти религиозное чувство добродетели. И еще — гордость. Ей так хотелось стать мученицей за них двоих, а тем самым — благороднее и лучше.

Разве когда-нибудь можно было представить, что ее посетят подобные чувства по отношению к матери? И ей стало стыдно за себя, так же стыдно, как всего несколько минут назад было стыдно за мать.

И вот Шерри заговорила вновь — неизменно спокойная, самоуверенная, беззаботная. Очевидно, совсем недавняя сцена между ней и дочерью вовсе не стала для нее катастрофой, каковой виделась Джасинте.

— Разве ты еще не поняла, что здесь никто не видит никакой ценности в добродетельном существовании? Никто его не уважает, никто даже не претендует на него. Все мы пребываем в одинаково безысходном положении, обреченные вечно бороться со временем. А телесная любовь — единственное, что способно вечно доставлять нам наслаждение. Ибо когда она приходит, то приходит всякий раз по-новому, иначе… Потом мы забываем о случившемся… и вот оно повторяется, и вновь это удивительно и прекрасно. По крайней мере какое-то время мы перестаем считать минуты.

Джасинта смиренно слушала мать, понимая, что все, сказанное Шерри, — истинная правда. Теперь ее изумляло, что она хотела восстать против него. Как ей сказали, ее не будут удовлетворять очень многие вещи, однако чувства к нему, охватывающие все существо, до самой последней клеточки и кровеносного сосудика, носят такой характер, что всякий раз кажется, будто этот случай — последний и не следует искать новой встречи.

Тем не менее Джасинта промолчала, и Шерри продолжила:

— Ну, полно тебе. Давай будем честными по отношению друг к другу. Ты вообще не оказалась бы здесь, если бы не была храброй и отважной женщиной.

Джасинта отрицательно покачала головой, по-прежнему рассматривая свои пальцы, которые все время дрожали, словно в лихорадке.

— Конечно, — резко проговорила Шерри. — Ты оказалась достаточно смелой, чтобы любить мужчину и поступить так, как подсказывало тебе сердце. Во всяком случае, для того, чтобы оставаться верной, надо меньше мужества. И я не ожидала, что ты откажешься от него ради меня. Ибо ты попыталась уже быть по отношению ко мне предательницей и не познала ничего, кроме ненависти ко мне… Знаешь, может, вдвоем нам и удастся перехитрить его.

Джасинта подняла на Шерри глаза, полные тревоги и замешательства.

— Как? — срывающимся голосом прошептала она, преодолела разделяющие их несколько футов и теперь оказалась лицом к лицу с Шерри. Та взяла руку дочери и крепко сжала ее.

— Несомненно, он считает, что мы уже расстались. Возможно, всякий раз он смеется, когда думает о нас (если он вообще о нас думает), и он радуется мысли, что мы ненавидим друг друга из-за него. — Сейчас Шерри говорила быстрым и бодрым тоном, отчасти напоминая собой генерала, отдающего перед боем последние приказания своим войскам. Она держалась уверенно и решительно. — Его ведь уже одолевали прежде, но, как тебе известно, не силой, а хитростью. И мы должны быть умнее его.

— Но как? Как мы сможем оказаться умнее?

Шерри мягко отпустила ее руку, отвернулась, а затем начала мерить шагами комнату.

— Ну, пока не знаю точно. Пока самое большее, на что мы можем надеяться, это оставаться все время вместе, хотя он считает, что мы испытываем ненависть от одного только вида друг друга. И не надо забывать, что он совершенно непредсказуем. Появляется тогда и в таком месте, когда и где ты меньше всего ожидаешь его увидеть… И не приходит, когда ты страстно ждешь его. А мы не будем ждать, не будем хандрить, оставаться ко всему безучастными, не будем ссориться друг с другом, а станем постоянно чем-нибудь заниматься. Тут есть чем заняться. Мы можем начать собирать гербарий, будем ходить за покупками, рисовать индейцев. Мы раздобудем арфу… Кстати, здесь великое множество всяких музыкальных инструментов, а музыкальные инструменты — из множества вещей, знаешь ли, которые нравятся ему. Мы станем играть на них и петь дуэтом. И все время будем чем-нибудь заняты…

— Да, конечно! — пылко согласилась Джасинта. — Мы постоянно станем что-нибудь делать! И все время будем заняты… так что он изумится! Давай начнем прямо сейчас! Начнем заниматься каким-нибудь делом, отыщем для себя новые интересные увлечения! Давай не будем терять ни минуты! Ты готова?

Мать с дочерью быстро подошли к зеркалу и оценивающе всмотрелись в свое отражение. Одновременно подняли руки, чтобы поправить шляпки, затем оправили плотно обтягивающие корсажи, чтобы не осталось ни одной складочки, потом начали поворачиваться то в одну, то в другую сторону, пристально изучая увиденное, чтобы в их внешности не осталось ни единого изъяна. Женщины взялись за руки и с веселым смехом, словно две пестрые птички, выпорхнули из комнаты, шурша бесчисленными юбками и напустив на себя самый наивный и невинный вид. Наверное, так радуются дети, когда родители вывозят их с собой на пикник.

Они устремились по коридору и спустя некоторое время вышли из здания через боковую дверь — как вчерашним днем. Затем, чуть приподняв длинные юбки, весело побежали по широкому лугу. Их роскошные платья прекрасно гармонировали с луговыми цветами, сверкающими разноцветьем в густой зеленой траве, — зеленое в черную полоску платье Джасинты и красное шерстяное платье Шерри с каскадами оборок из черных кружев. Женщины бежали и бежали, иногда поглядывая друг на друга, заливаясь звонким пронзительным смехом, и так продолжалось до тех пор, пока они не завернули за угол здания, очутившись перед длинной вереницей экипажей, запряженных лошадьми. Не раздумывая, вскочили в первый попавшийся экипаж.

— Поехали куда-нибудь! — звонко приказала Шерри. — Да поживей!

И — новый приступ веселого смеха. Возница изо всех сил вытянул лошадей кнутом, и экипаж резко тронулся с места. Они опять неслись вперед, минуя глубокие ямы, из которых валил густой пар; пролетали поля, усеянные цветами; проезжали через восхитительные тенистые рощи, двигались по узким лесным тропинкам. Вдалеке наши путешественники заметили неподвижно стоящего буйвола. Женщины испуганно посмотрели друг на друга, но в следующую секунду увидели, что буйвол заметил экипаж и, по всей вероятности, тоже испугавшись неведомого зверя, мгновенно исчез в густых зарослях. Потом им встретились обнаженные до пояса индейцы, гарцевавшие на пони. Шерри с Джасинтой ликующе смеялись. Экипаж беспрестанно трясло на ухабах, но молодые пассажирки то и дело радостно обращали внимание друг друга на невиданные красоты этой необычной местности, словно проезжали по ней впервые.

Впрочем, веселье Джасинты омрачила одна мысль, неожиданно пришедшая ей в голову. Как Джасинта ни старалась избавиться от нее, она назойливо возникала снова и снова, требуя ответа. Ответа во что бы то ни стало. Ведь как ни откладывала Джасинта свой вопрос, больше на это у нее просто не оставалось сил. И, повернувшись к Шерри, она посмотрела на ее свежее сияющее лицо, чистую белую безупречную кожу, совершенно не обгорающую под сильными солнечными лучами и выглядящую просто восхитительно. Да, Шерри была поразительно красива и полна жизненной энергии.

— А что, если он попытается снова заняться любовью с кем-нибудь из нас? — спросила Джасинта очень громко, ибо они ехали с такой неимоверной скоростью, что все остальные звуки заглушались грохотом копыт, ударами кнута и оглушительным треском подпрыгивающих на каменистой почве колес.

— Почему ты вдруг подумала об этом сейчас? — крикнула Шерри, словно вопрос Джасинты на самом деле удивил ее. Потом ее взгляд медленно скользнул по лицу дочери, она с улыбкой отвернулась и стала смотреть куда-то в сторону.

— Нам надо решить это раз и навсегда! — настойчиво проговорила Джасинта. — Если мы не решим для себя, что будем делать, то нам не станет лучше, чем прежде.

— В любом случае нам не станет лучше, — заметила Шерри. — Если тебе надо знать правду, — добавила она.

— Что ж, превосходно! — сказала Джасинта и почувствовала себя так, словно кто-то изо всей силы ударил ее в живот. — Тогда к чему мы строим какие-то планы на будущее? Зачем нам все это?

— Дорогая, ну пожалуйста… не надо, — успокаивающим тоном проговорила Шерри и нежно похлопала Джасинту по руке. — Разве ты не понимаешь, что здесь никто и никогда не ожидает, что намеченные им планы сбудутся до конца? И мы строим какие-то планы лишь ради того, чтобы строить их, как и все другие. Кстати, нас свели вместе, когда мы находились на краю чего-то гибельного, ужасного. А это уже само по себе в некотором роде оправдание происходящего, не так ли?! Мы строим планы и стараемся претворить их в жизнь, если так можно выразиться. И мы стараемся делать это изо всех сил. Но здесь нельзя быть уверенным ни в чем.

— Ты хочешь сказать, что изменишь свои планы в зависимости от обстоятельств?

— Ну разумеется, дорогая.

— Хорошо, — проговорила Джасинта и в задумчивости откинулась на сиденье. Спустя некоторое время она опять наклонилась вперед. — Выходит, если он попытается заняться с тобой любовью, ты позволишь ему это сделать?

— Я намереваюсь… О Джасинта, ну пожалуйста, не надо! Давай будем делать друг другу только хорошее. Ведь как великолепно все началось, так давай и продолжать в том же духе!

— О Шерри… — Джасинта отрицающе покачала головой. — Шерри… ты совсем не похожа на мою мать. И если хочешь знать правду, я скажу ее тебе: по-моему, ты ведешь себя очень безнравственно.

— Значит, ты считаешь, что я… — выпалила Шерри, не в силах сдержаться, откинула голову и залилась таким заразительным и радостным смехом, что Джасинта посмотрела на нее в полнейшем замешательстве. — О Джасинта! — громко проговорила Шерри, переводя дыхание. — Ты считаешь меня безнравственной! Ты это серьезно, дорогая? — Джасинте подумалось, что Шерри не только позабавили ее слова, но и доставили истинное наслаждение.

Вдруг Джасинта поймала себя на странной мысли: будто она становится все старше и старше, в то время как Шерри — все моложе. Юная, в сущности, дочь стала не в меру щепетильной, неимоверно чопорной и придирчивой, замкнутой, зажатой и все более теряющей свою женскую соблазнительность. Что же с ней происходит? Готова ли она отказаться от него и окончательно позволить Шерри обладать им?

Ее прежняя решительность, с которой она готовилась пожертвовать собой ради их дочерне-материнских уз, теперь представлялась ей значительно менее впечатляющей, чем каких-то полтора часа назад. В ее намерениях на поверку оказывалось больше трусости, чем великодушия.

«Интересно, неужели сейчас я стала выглядеть иначе?»

Пока Шерри продолжала заливаться веселым и беззаботным смехом, Джасинта незаметно открыла черную бархатную сумочку и достала из нее зеркальце. Когда подносила его к лицу, все ее существо было охвачено ужасным предчувствием, что происшедшие с ней изменения гротескны и нелепы. Она ожидала увидеть в зеркальце тощую чопорную даму с тонкими губами и ртом, вытянутым в прямую пуританскую линию. Она боялась, что вся ее ослепительная красота увяла и погасла, что никто и никогда не увидит больше этих черных бездонных глаз с таинственным манящим блеском. Кожа не будет такой белой и свежей, как прежде, приобретя безобразный серый оттенок. От этих мыслей по всему ее телу пробежали мурашки.

И, готовя себя к ужасному потрясению, Джасинта с силой прищурила глаза, а потом быстро открыла их.

Нет, все выглядело точно так же, как прежде. Но сомнения все еще не оставляли ее, и она слегка поводила головой из стороны в сторону, словно проверяя, нет ли тут какого-нибудь подвоха. Но все оставалось по-прежнему. Она была той же самой и чувствовала себя так, словно только что избежала смертельной опасности.

Немного смущенная, Джасинта искоса посмотрела на Шерри, которая по-прежнему излучала веселье и радость. Мать взглянула на нее с легким любопытством:

— Ты выглядишь очень красивой. А что, сомневалась в этом?

Джасинта в полнейшем смятении кивнула.

— Да, немножко.

— Знаю. Некоторое время назад со мной было то же самое. Он любит делать такие вещи, например, разбивать вдребезги женское тщеславие.

При этих словах Джасинта явственно осознала, что он сделал. В ночь ее прибытия сразу же послал за ней; был необычайно ласков и нежен… потом мгновенно оставил ее, чтобы она встретилась с Шерри. На следующий же день вновь объявился, чтобы помучить ее своей красотой и мужественностью, не дав ей насладиться ими. И, разумеется, стал казаться ей отвратительным.

— Если бы только мы были разными, — вздохнула Джасинта. — Ну почему он такой?

— А он, наверное, размышляет о том, почему мы такие. Вообще-то вряд ли. Его это совершенно не волнует.

И тут обе женщины повернулись друг к другу и увидели в глазах друг друга тревогу и удивление. Они почти одновременно заметили, как прямо к ним на полном скаку приближается большая группа индейцев.

— Быстрее! — закричала Шерри кучеру. — Быстрее, иначе они догонят и схватят нас!

У них не осталось никаких сомнений, что эти краснокожие, так не похожие на тех, мимо которых сегодня довелось проезжать, преследуют их. Индейцы неслись на бешеной скорости, перья, украшавшие их головные уборы, развевались во все стороны, а сами они издавали такие ужасающие крики, что кровь застывала в жилах. Их лошади скакали все быстрее и быстрее. Джасинте с Шерри казалось, что вот-вот индейцы настигнут их, навалятся всем скопом и…

Обе женщины в страхе сидели на корточках на полу экипажа, то и дело оглядываясь. Обняв друг друга, они наблюдали за тем, как расстояние между ними и их преследователями с каждой секундой уменьшается. Зубы их стучали, тела дрожали мелкой дрожью, в горле пересохло. Им казалось, что обеих душит чья-то гигантская рука.

— Они снимут с нас скальп! — с ужасом кричала Джасинта, хватаясь зачем-то за свою шляпку.

— О, они знают пытки и похуже!

— Они изнасилуют нас?

— О, милая, это самое лучшее, на что мы можем надеяться! — Затем Шерри снова обратилась к вознице: — Быстрее, ты, идиот! Поезжай быстрее!

Сейчас экипаж и зловещих всадников разделяло не более пятидесяти ярдов. Копыта их лошадей гремели, словно непрекращающийся гром. Лица преследователей были искажены зловещими ухмылками, отчего индейцы имели ужасающий вид, ибо казалось, эти жуткие усмешки нарисованы белой, черной, красной и желтой красками. Они держали наготове луки и яростно размахивали томагавками. При этом дико завывали и улюлюкали, и жуткий потусторонний вой разносился по всей округе. Этот вой был самым кошмарным, самым диким и страшным из всех звуков, какие когда-либо доводилось слышать несчастным женщинам.

Шерри с Джасинтой были слишком испуганы, чтобы пошевельнуться или заговорить.

Внезапно от группы всадников отделился один индеец и поскакал к ним на такой огромной скорости, что им показалось, будто он буквально летит по воздуху.

Женщины тут же скорчились на полу экипажа, спрятав лица в коленях и натянув юбки на головы. Они в отчаянии вцепились друг в друга, чтобы хоть как-то успокоиться, но, когда экипаж внезапно остановился, остались сидеть неподвижно, с подолами на головах.

Он засмеялся.

Тут же они высунули головы из-под юбок и посмотрели на него. Он сидел верхом на своем черном жеребце, который беспокойно перебирал ногами и рыл копытом землю, то и дело поднимая переднюю ногу, словно намереваясь снова отправиться в путь. Он же был опять одет всего лишь до пояса; на ногах — вышитые бисером мокасины, а на голове — огромный головной убор из разноцветных перьев. Единственное, чего ему недоставало, чтобы окончательно выглядеть индейцем, это краски на туловище и лице. Заметив, что страх на лицах Шерри и Джасинты сменился изумлением, а следом — гневным негодованием, он откинул голову и громко рассмеялся.

— Ну и парочка! Испуганные букашки! Ну что еще с вами стряслось?

Женщины пристально смотрели на него, по-прежнему держа друг друга за руки. Потом вновь переглянулись, словно стараясь утихомирить кипящий в них гнев, и снова перевели взгляд на него, гордо выпрямились, подняли подбородки и брови, несмотря на то что их лица все еще были смертельно бледны, а сами они не переставали дрожать от потрясения и пережитого страха.

Пока Шерри с Джасинтой ожидали, что будет дальше, «черноногие» подскакали к ним и начали кружить вокруг экипажа. Они держались на лошадях поразительно легко и свободно, ежесекундно кто-нибудь из них демонстрировал сложнейший номер на своей лошади, при этом индейцы обменивались улыбками и что-то говорили друг другу. Кроме того, всадники отчаянно жестикулировали, смеялись и, казалось, пребывали в самом прекрасном расположении духа. Наверное, они наслаждались мыслью о том, что довели до потрясения двух совершенно беззащитных белых женщин, поскольку то и дело бросали на них взгляды, глуповато посмеиваясь.

Он сидел верхом напротив них, положив руки на луку своего красивого кожаного седла с вычурными серебряными украшениями, какие часто встречаются у испанцев в Калифорнии. Его гигантская грудь вздымалась, словно кузнечные мехи; коричневая кожа сверкала от пота. Он олицетворял собой непреодолимое искушение, был беспредельно, неукротимо чувственен. И когда смотрел на женщин, взгляд его был пронзительным и тяжелым, а улыбка — снисходительной и презрительной.

— Вижу, вы тоже упрямы, — проговорил он.

Шерри отпустила руку Джасинты и быстро поднялась на ноги. Сейчас, стоя на полу экипажа, она возвышалась над ним, сидящим на коне, и смерила его царственным взором.

— Да, мы упрямы, — сказала, вернее, объявила она, и Джасинта испытала чувство невольного восхищения. Это восхищение приятной волной пробежало по всему телу. — Мы упрямы, и мы преданы друг другу. Ты поймешь, что мы не похожи на остальных Мы поняли, что должны довериться друг другу, поскольку здесь нам больше не на кого положиться. И ты ничего не сможешь сделать, чтобы помешать нам! — Шерри проговорила последние слова тоном решительным и не терпящим никаких возражений. — Тебе не удастся изменить наше решение! — добавила она, и ее голос звучал певучим колокольчиком. Джасинте страстно захотелось зааплодировать матери, словно та только что выступила на сцене с великолепным монологом.

Тем не менее он продолжал с улыбкой рассматривать Шерри, и непонятно было, слушал ли ее или нет. Его взгляд медленно блуждал по ее телу с дерзостью и самоуверенностью, присущим всем завоевателям, разглядывающим своих пленников. Когда Шерри завершила свою речь, его губы презрительно искривились. На лице появилось угрюмое, мрачное выражение, словно в эти минуты он изобретал против них какой-то жестокий и изощренный план.

И тут Джасинта тоже вскочила на ноги и громко обратилась к нему:

— Почему вы не оставите нас? — Она сама удивилась своим словам и вначале почувствовала страх и нерешительность, но мало-помалу они сменились гордостью, что она не оставила Шерри одну бороться с ним. — Мы были бы счастливы, если бы вы оставили нас в покое!

На это он лишь презрительно усмехнулся, потом поднял своего жеребца на дыбы, сидя на нем совершенно прямо, поднял руку и, сделав ею округлый жест, что-то пронзительно прокричал на языке «черноногих». Те мгновенно умчались куда-то на огромной скорости. Он исчез вместе с ними.

Его исчезновение было настолько внезапным, что Шерри с Джасинтой некоторое время стояли как вкопанные, смотря ему вслед. Затем повернулись друг к другу в полном замешательстве, словно не до конца понимая, что же все-таки произошло на самом деле, и так простояли еще несколько минут до тех пор, пока на их лицах не появились улыбки. Бросившись наконец друг другу в объятия, они еще долго стояли так и смеялись.

— Мы победили! — воскликнула Шерри, словно восторженная маленькая девочка.

— Мы победили! Победили! — громко кричали они во весь голос.

Потом женщины опять уселись в экипаж.

— Вот видишь, как все оказалось просто? — сказала Шерри. — Нам нечего бояться его, логичнее бояться самих себя. Да, только себя. Он не станет ничего делать с нами, если мы сами не разрешим ему этого. Гм, странно… — добавила она задумчиво. — Я всегда смутно чувствовала и осознавала нечто подобное и все же окончательно пришла к такому выводу только сейчас.

— Как хорошо нам теперь, после всего этого! — громко заявила Джасинта, и лица обеих женщин просияли от беспредельной радости и ликования.

Шерри наклонилась немного вперед и заговорила с возницей, который все время сидел, ссутулившись, совершенно равнодушный ко всему: к тем, кто ехал в его экипаже, к появлению хозяина вместе с индейцами, к разговору, который вели женщины между собой… Казалось, он целиком погрузился в свой собственный мир и так и застыл в нем навеки.

— Куда они отправились? — спросила его Шерри.

— На встречу.

— На какую встречу?

— О которой они договорились много лет назад, — объяснил возница. — Это было еще до вашей смерти. Он разрешил эту встречу, чтобы, как говорится, тряхнуть стариной. Индейцы, конечно, еще не умерли, а только проходят через это место, чтобы сразу отправиться в ад, — произнеся последние слова, возница самодовольно усмехнулся, желая привлечь внимание женщин к своему, по его мысли, весьма остроумному замечанию.

Шерри с Джасинтой многозначительно переглянулись, и тогда Шерри изящно наморщила носик.

— А нас пригласили? — осведомилась она.

— Никого не пригласили, — отозвался возница. — Тут нет приглашенных. Туда может прийти любой, кто находится в этой местности.

— Тогда чего мы ждем? Поехали!

Снова кнут взметнулся ввысь и со свистом опустился на лошадиные спины, и экипаж, подскакивая на ухабах и раскачиваясь из стороны в сторону, помчался по дороге, оставляя за собой клубы пыли. И снова вокруг него заструились серные испарения и какие-то непонятные тени, напоминающие призраки, бесцельно ступающие в то же место, где только что побывали копыта лошадей, уносящих экипаж все дальше и дальше. Тут и там в полумраке маячили странные, сверхъестественные тени, а на дороге виднелись грязные лужи, оставшиеся после недавней бури.

— Я слышала об этой встрече, — заговорила Шерри. — Когда я только что прибыла сюда, то еще ничего не знала, однако все местные старожилы все еще судачат о последней такой встрече. — Она обмахнулась веером и, наклонившись к Джасинте, продолжила шепотом: — Говорят, на этих собраниях все невероятно порочно! — И она поджала чувственные губы, а потом кивнула и улыбнулась, ее темные глаза озорно засверкали.

— Порочно? — переспросила Джасинта. — Чем же они там занимаются?

Шерри изящно сложила веер.

— Всем, — коротко ответила она.

— Всем… — начала Джасинта и в задумчивости замолчала. Потом, после длительной паузы, она схватила Шерри за руку и заглянула ей прямо в глаза. Экипаж все время подскакивал, и их лица сейчас находились почти вплотную друг к другу, двигаясь вместе с экипажем то вверх, то вниз. — Мы не должны туда ехать! — крикнула Джасинта с таким пылом, что всполошила Шерри.

— Что ты говоришь, Джасинта?

— Мы не должны туда ехать! — повторила Джасинта, а ее голос и тело буквально содрогались от волнения, так сильно она была убеждена в справедливости своих слов. — Я знаю, я это чувствую! Нам нельзя туда ехать! Нельзя! Я чувствую это! — Она положила руку на взволнованно вздымающуюся грудь и продолжала: — Я чувствую это, Шерри, и знаю, что права! Разве ты не помнишь выражения его лица? Если мы поедем туда, мы все сломаем, разрушим… Ну вспомни же, как он смотрел на нас! Вспомни, ну пожалуйста! Это очередная его уловка, поверь! Это ловушка, и он хочет, чтобы мы угодили в нее. Ему снова взбрело в голову каким-то образом испытать нас! Он разозлился на нас за то, что мы победили его, и хочет разрушить нашу любовь друг к другу, хочет уничтожить ее раз и навсегда… навеки!

— По-моему, мы совсем недавно обе согласились, что не его нам надо бояться, а самих себя, — проговорила Шерри с холодным выражением лица.

— Но мы не самые сильные женщины в мире, — напомнила ей Джасинта.

— Нет, и слава Богу, — рассмеялась Шерри. — Джасинта, ради Бога, поверь, он не причинит нам никакого зла, если мы будем начеку и не поддадимся на его уловки. Правда, я действительно не верю, что ему хочется навредить нам. Не верю, понимаешь? И потом, у нас с тобой различное представление о зле, которое он может нам причинить.

— Я боюсь только одного, — с мрачным видом проговорила Джасинта. — Я боюсь, что он разлучит нас навсегда. А если это случится, я ни за что не вынесу одиночества в этом месте. Не забывай, ведь прежде, чем это кончится, может пройти довольно много времени.

Шерри мягко и успокаивающе рассмеялась.

— Возможно, — согласилась она и снова весело посмотрела на дочь. — Но время покажется совершенно бесконечным, если мы будем отказывать себе в возможности поразвлечься только потому, что предлагаемое нам развлечение может таить в себе какую-нибудь опасность.

Джасинта пристально посмотрела в глаза матери долгим печальным взором. Ее душа была переполнена дурным предчувствием. Ее глаза словно говорили, что если они отправятся в это место, полное порока и лишенное всех запретов, то именно там, сами того не ведая, нарушат свои клятвы. Ибо все там будет тайно направлено на это.

Да и как им может быть хорошо там, где каждый волен заниматься чем угодно, в том числе и самыми скверными делами?

И все же Шерри, похоже, очень недовольна возражениями и увещеваниями Джасинты. Да, она почти не чувствует ничего скверного, никакой опасности, с ее точки зрения, не существует. Джасинте неуютно от одной мысли, что она сможет поддаться влиянию зла и порока. Но если Шерри способна пойти на эту встречу, не теряя оптимизма и спокойствия, то и она может отправиться туда, или, по крайней мере, ей следовало бы туда пойти.

— Что ж, очень хорошо, — сказала Джасинта. — Мы отправимся туда и не дадим уничтожить нас.

— Да ты просто прелесть, — похвалила ее Шерри. — Какая ты милая девочка, — добавила она, словно Джасинта и в самом деле была маленьким ребенком, который клятвенно пообещал без всяких протестов и возражений отправиться к зубному врачу.

И они продолжили свою поездку через небольшие рощицы и широкие луга, мимо кипящих гейзеров, через теплые ручьи, которые весело струились тут и там; они то с жадностью вдыхали аромат хвои и луговых цветов, то с отвращением зажимали носы, проезжая сквозь серные ядовитые испарения. Некоторые гейзеры били почти на три сотни футов вверх. Иные вырывались из земли нерешительно, словно колеблясь, и напоминали собой фонтанчики для питья, которые то прыгали на несколько дюймов вверх, то опадали и на время вообще исчезали из виду. Джасинта с Шерри проезжали мимо теплых и мелководных озерец со ржавой водой, затянутой ряской, на которой виднелись ярко-желтые водяные лилии. Кое-где попадались какие-то странные обрывы, которые каскадами уходили вниз, обнажая пласты белоснежного минерала, сверкающего на солнце.

По дороге им встречались буйволы, олени с ветвистыми рогами, а стоило всмотреться повнимательнее, можно было увидеть, как в траве шныряют мыши-полевки и суслики. Эти мелкие зверьки наслаждались пышной сочной травой, произраставшей вокруг. Молодые женщины то и дело пронзительно вскрикивали от удовольствия, особенно им понравилось наблюдать за двумя косолапыми медведями. Один сидел, лениво прислонившись к бугорку, держа в могучих лапах огромную кипу маргариток, словно отдыхал по пути к своей возлюбленной. Второй вразвалку пробежал несколько футов вслед за экипажем, не сомневаясь, что ему кинут каких-нибудь орешков, а потом с разочарованным видом плюхнулся на тропинку, провожая экипаж угрюмым, обиженным взглядом.

Как только они свернули с дороги, их взору предстало место встречи, которая, судя по всему, была назначена на огромной лужайке, раскинувшейся перед Ревущей горой и вокруг нее.

Экипаж находился еще примерно в полумиле от конечной точки путешествия, но Шерри окликнула возницу и приказала ему остановиться, чтобы можно было осмотреться по сторонам. Их взору предстала небольшая пологая возвышенность и открылся вид, который очень напоминал огромное живописное полотно, изображающее расположившуюся лагерем армию. На правой стороне этого, так сказать, полотна возвышалась Ревущая гора — огромная вершина, агрессивно упирающаяся в небо. Склоны горы покрывали глубокие борозды, похожие на морщины, которые были плохо видны из-за обволакивающего их пара, исходящего из сотен тысяч отверстий в горных склонах. Издалека казалось, что гора бурлит и кипит, извергая из себя пепел, а потом снова затихает, выпуская только дым. Тут и там ветер разносил бесконечные облачка серных испарений; можно было вообразить, что в этом месте находится какой-то город, жители которого — призраки. Что-то в этой горе казалось необыкновенно отталкивающим; и сама по себе она имела злобно-порочный облик. Судя по всему, природа ни разу еще не сыграла более зловещей шутки, чем здесь.

Перед горой расстилалось Лимонадное озеро. Оно было бледного желто-серого цвета, и в нем валялись стволы погибших деревьев, корни которых торчали из ядовитой воды. Лимонадное озеро прекрасно сочеталось с Ревущей горой, может, оно когда-то даже боролось с ней за верховенство или хотя бы за то, чтобы быть равным с ней по мрачности и отталкивающему виду. Но сейчас Оно лежало у подножия горы побежденным — этот маленький ничтожный водоем с протухшей водой. Тем не менее эта сверкающая белая гора и болезненного вида тошнотворное озерцо вместе составляли достойную пару.

На левой стороне и в центре этого гигантского пейзажа расстилались бесконечные зеленые луга, повсюду усеянные красными, белыми, желтыми и розовыми полевыми цветами. Молодые женщины с восхищением разглядывали небольшие осиновые рощицы. Листья на деревьях слегка дрожали и переливались в солнечных лучах, словно дождь золотых цехинов, рассыпавшихся в воздухе. Кое-где возвышались стройные сосенки, между ними попадались голубые и серебряные ели. Джасинта и Шерри увидели вдали в голубоватой дымке еще одну гору, поросшую густым сосновым лесом. Издали эта гора напоминала огромный муравейник.

Все было совершенно таким же, как и тогда, когда Джасинта впервые очутилась здесь и впервые встретилась лицом к лицу с ним, когда он стоял напротив нее, обнаженный до пояса, а его голову венчал причудливый головной убор из белых и ярко-алых перьев. Она вспомнила, как ветер, дувший тогда со всех сторон, раскачивал эти перья, из-за чего казалось, что над его головой возникло какое-то странное бело-алое свечение. Да, похоже, все оставалось таким же, как и тогда, в первый раз…

И тем не менее что-то все же изменилось.

Да, изменилось.

Ибо все пространство от Лимонадного озера и до подножия покрытого соснами склона Ревущей горы было заполнено людьми. Их оказалось по меньшей мере тысячи две. Джасинта увидела индейцев и белых, воинов, торговцев, женщин и детей. Кроме того, заметила сотни лошадей и множество собак. И вся эта разношерстная живая масса пребывала в постоянном движении, все бегали, прыгали, ползали, прохаживались, скакали верхом, сидели, беседуя, гарцевали, ходили вразвалку… Все были чем-то заняты и словно куда-то спешили.

Повсюду стояли палатки и индейские вигвамы, которые неправильным кругом обрамляли передний план удивительного зрелища. У каждой палатки и каждого вигвама был вкопан высокий столб, на котором развевался флаг. За пределами этого круга группами стояли мулы и лошади, однако некоторые из них находились и рядом с жилищами людей. Несколько лошадей бродили в одиночестве без всадников, остальные же были оседланы, и на них, демонстрируя небывалое умение, весело гарцевали всадники.

Часть женщин была одета в красные миткалевые платья и белые чулки. Индейцы-мужчины были почти обнажены или щеголяли в черных штанах из оленьей кожи с бахромой, как у трапперов — охотников, ставящих капканы. Повсюду развевались разноцветные перья. Руки женщин украшали серебряные браслеты, а шеи — ожерелья из небольших зеркал, поэтому повсюду сверкали, переливаясь огоньками, солнечные зайчики. Все пребывало в движении, казалось, даже облака не стоят на месте, а тоже куда-то спешат. Джасинта увидела бесчисленное количество костров, от которых тонкими прямыми линиями исходил сероватый дым.

Шерри с Джасинтой сидели, изумленно разглядывая эту картину, словно находились в цирке, на каком-то невиданном доселе представлении. Обе женщины почувствовали себя детьми, даже открыли рты от удивления. Они одновременно повернули головы и пристально воззрились друг на друга.

— О! — воскликнула Джасинта, еле переводя дух. — Какая красота!

— О да, дорогая. Эй, кучер, давай-ка вперед… но не спеши!

Подъезжая все ближе и ближе к этому фантастическому «бивуаку», они услышали шум. По мере их приближения он становился все громче и громче. Индейцы воины издавали дикие воинственные кличи, лошади проносились мимо с громким цокотом копыт, иногда вставали на дыбы и пронзительно ржали. Встревоженные собаки непрерывно лаяли, бегая вокруг лошадей, то и дело сталкиваясь друг с другом. Некоторые трапперы громко распевали какие-то песни, которые давным-давно привезли с собой в эту новую дикую страну. Пронзительно кричали и плакали младенцы. Дети постарше с веселым улюлюканьем носились вокруг палаток и вигвамов, кувыркались, прыгали и возились друг с другом. Откуда-то раздавался громкий бой барабанов. Этот мощный гулкий звук напоминал звук пульсирующей крови в жилах гиганта. Повсюду раздавались смех, громкие разговоры, хриплые и грубые голоса мужчин и певуче-нежные тонкие голоса женщин, которые о чем-то без умолку болтали.

Экипаж медленно приближался к этой неугомонной живой массе.

Лошадей индейцы украсили разноцветными бусами и сверкающими металлическими побрякушками. Верхом на этих лошадях изящно гарцевали умопомрачительно красивые женщины, с виду не старше шестнадцати лет. Они проносились мимо Шерри с Джасинтой с громким смехом, который показался новоприбывшим несколько вульгарным. Людей становилось все больше и больше. Судя по огромному количеству мулов и бочонков с горячительными напитками, знатная намечалась попойка. А индейцы все прибывали и прибывали, кто верхом, кто на своих двоих. За ними бежали собаки, запряженные в повозки с имуществом. Примерно такие же повозки тащили и лошади. То и дело верхом приезжали трапперы, могучие рыжебородые мужчины в грубых штанах из оленьей кожи. По выражению их глаз было видно, что эти люди давным-давно покинули цивилизованный мир и обрели полную свободу.

Одетые по последней моде, изысканные леди и джентльмены прибывали сюда из отеля в каретах и экипажах. Они учтиво кивали друг другу, приветственно помахивая руками и заразительно смеясь, словно предстоял самый веселый пикник в их жизни. Экипаж наконец остановился.

— Давай выйдем и отправимся дальше пешком, — предложила Шерри, раскрывая зонтик и грациозно выходя из экипажа. Джасинта несколько секунд поколебалась, но все же последовала за ней.

— Вы нас подождете? — неуверенно осведомилась Джасинта у кучера, который, развалясь, сидел на облучке и тупо усмехался.

— Я буду здесь, пробормотал он в ответ тоном, который подразумевал, что они будут просто осчастливлены его присутствием.

— Кучер не осмелится уехать, — проговорила Шерри — не осмелится нарушить его приказ… Ну что ж, пошли, только давай постараемся не потерять друг друга в этой толчее.

— О Боже… только не это! — был ответ.

Подняв над головами зонтики, Джасинта с Шерри, взявшись за руки, довольно робко двинулись вперед и прошли сквозь туманную пелену воздушных вихрей, с ужасом почувствовав, что попали в какой-то враждебный водоворот.

— Боюсь, все это он предназначил для нас, — робко проговорила Джасинта, оглядываясь по сторонам.

— Чепуха! Уверяю тебя, это только сейчас так страшно. Но потом ни одной из нас даже в голову не придет повернуть назад.

— Не знаю, не знаю… — неуверенно сказала Джасинта. Ей казалось, что все это необузданное празднество являет собой зловещий заговор против них, чтобы испытать их преданность и любовь друг к другу, и если в них осталась хоть капля этой любви, то уничтожить ее на веки вечные.

Она отказывалась верить в слова кучера, что эти собрания, случающиеся время от времени, происходят только ради того, чтобы вспомнить былые времена и «тряхнуть стариной». Доказательство подозрений Джасинты было очень простым: зрелище, представшее перед ее взором, оказалось слишком огромным и ужасающим, чтобы не послужить чему-то очень скверному.

— Вспомни, что ты говорила совсем недавно… — тихо намекнула Шерри.

— Да помню я, помню! — чуть раздраженно откликнулась Джасинта.

Тут им стало понятно, что их пристально разглядывают. Когда они с опаской проходили мимо лающих собак и резвящихся детей, мимо шатающихся вокруг воинов и молоденьких озорных индейских девушек, мимо искореженных временем стариков, курящих трубки возле своих вигвамов, все головы поворачивались в сторону наших путешественниц. И возникающие рядом трапперы, заткнув большие пальцы за ремень, вызывающе-нагло разглядывали молодых женщин. Трапперы передвигались огромными шагами, как люди, привыкшие к большим пространствам. Когда Джасинта с Шерри проходили мимо всех этих людей, громкие голоса иногда внезапно стихали… секунды на две-три. Но едва женщины отдалялись, хохот и громкий разговор тут же становились прежними, а какой-то горец, сидящий у своей палатки, смачно выплюнул на землю коричневый ком табака, который до этого жевал, и Джасинте пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы мерзкий плевок не угодил прямо в нее. Горец же еще больше вытянул ноги, откинул голову и зашелся в диком хохоте.

Пришлось ускорить шаг, их руки все крепче сжимали друг друга. Сейчас Джасинта думала: «Даже если он не собирался испытать нас, все равно это произойдет рано или поздно, и финал будет абсолютно тем же».

Каждый попадающийся им на глаза мужчина был вооружен так, словно собирался тотчас же идти на войну. У трапперов выделялись засунутые за ремень пистолеты или ножи; у индейских воинов — луки, стрелы, а на бедрах — томагавки.

— О, посмотри! — воскликнула Джасинта, сжимая руку Шерри и показывая куда-то пальцем.

— Что такое? — спросила Шерри нервно.

— Да это же… Это… По-моему, это…

— Скальп! — одновременно выкрикнули обе женщины и, в ужасе приподняв широкие юбки, бросились бежать как можно дальше от палатки, рядом с которой висел совершенно свежий скальп с еще не успевшей высохнуть кровью. Вдогонку им раздался дикий хохот, от которого им стало еще страшнее, и они еще быстрее устремились прочь от проклятого места, не осмеливаясь оглянуться.

Пока женщины бежали, страх в их душах возрастал многократно, постепенно порождая настоящую истерику. Они мчались, не чуя под собой ног, высоко подняв широкие юбки. Только бы убежать от неведомого ужаса, от чего-то невероятно жуткого и странного! Им пришлось лавировать между вигвамами, шарахаясь от лошадей, неожиданно появлявшихся рядом, на них сидели разрисованные полуобнаженные воины с пестрыми головными уборами из перьев. Джасинта с Шерри миновали наскоро поставленные палатки, шатры и вигвамы, бродивших и сидевших трапперов, которые пили какое-то опьяняющее варево, состоящее из меда и спирта или из воды и спирта… Бежали мимо каких-то грязных людей, вливающих это огненное пойло себе в глотки с таким видом, словно жажда мучила их долгие-долгие годы. Опьяняющая жидкость текла по их бородам и груди; они тупо смеялись, покрякивали от удовольствия и похлопывали друг друга по плечам. Джасинта и Шерри все бежали и бежали, стараясь в этой суматохе случайно не наступить на индейских младенцев и ребятишек, бродивших повсюду. Вдогонку им остервенело лаяли собаки и, широко раскрыв пасти, пытались вцепиться в кружевные оборки их платьев.

И в тот момент, когда им казалось, что их вот-вот поймают, внезапно раздался громкий оклик:

— Эй!

И перед ними возник чей-то силуэт. Они увидели, что человек, загородивший им путь, стоит, широко распахнув руки, но, несмотря на это, устремились прямо на него и сразу же в ужасе отпрянули назад.

— Грант!

Они стояли и оторопело смотрели на него, почти задыхаясь от стремительной гонки; обе дрожали от беспредельного напряжения, овладевшего ими. Особенно их пугала мрачная и презрительная ухмылка на губах Гранта. Они медленно обернулись и посмотрели туда, откуда бежали. И не заметили ничего, что могло бы испугать их. Все оставалось как прежде. Несколько трапперов играли в кости с индейцами. К ним присоединились три или четыре женщины, которые в безмятежном спокойствии сидели полукругом, скрестив ноги, и о чем-то непринужденно болтали. Судя по их голосам, разговор был очень живой, дерзкий, даже развязный.

Джасинта с Шерри переглянулись и стали смеяться.

— Ох, ну какие же мы простофили! — вскричала Шерри.

— Испугались собственной тени!

Все это время, пока они убеждались, что никакая опасность им не угрожает, Грант стоял рядом и кисло смотрел на них. Но вот он опять привычно резко взмахнул рукой и грубо проговорил:

— Кончайте пялиться! А ну пошли со мной!

Он двинулся вперед, однако они остались стоять на месте, переглядываясь, словно мысленно советуясь друг с другом. Их руки так и не разъединились. Грант обернулся, увидел, что женщины не сделали ни шагу, и физиономия его исказилась от беспредельной ярости.

— А ну, пошли со мной! — взревел он диким голосом.

— Наверное, нам лучше подчиниться, — прошептала Шерри, и, снова придерживая юбки на весу, женщины двинулись за ним.

Он ловко лавировал между вигвамами и кострами, между торговыми палаточками, окруженными трапперами и индейцами, которые столпились здесь, чтобы купить себе мокасины, штаны из кожи оленя, кофе, спиртное и табак. Они проходили мимо огромных куч из бобровых шкурок, которые нестерпимо воняли, ибо были еще не выделаны, и Джасинте с Шерри приходилось то и дело затыкать носы. Их лица даже позеленели от такого зловония. Потом возникло множество рулонов яркого разноцветного миткаля, вокруг которых скучились индейские женщины, с восторгом примеряя их на себя, заворачиваясь в ткани, словно мумии; индианки кричали и толкались, громко ругались между собой, и так до тех пор, пока каждая не выбрала себе подходящий отрез на платье.

Из отеля продолжали прибывать дамы и джентльмены. Джентльмены смотрелись весьма элегантно в норфолкских сюртуках и бриджах из коричневой шотландки. На ногах у них красовались коричневые вязаные носки и белые льняные гетры. Кое на ком были фраки из синей саржи с отложными воротничками и галстуки-бабочки в горошек. Дамы — в веселых цветастых нарядах, синих, пурпурных, алых, цвета электрик, гранатовых и темно-фиолетовых. По платьям, казалось, с трудом вмещавшим их весьма пышные груди и крутые бедра, спускались каскады ленточек, кисточек, бахромы, воланчиков, бантиков и оборочек. Дамы с жеманным видом семенили по лужайке в туфельках на очень высоких каблуках, а их чуть приподнятые платья демонстрировали чулки всевозможных ярких расцветок. Изящные пальчики, затянутые в лайковые перчатки, сжимали зонтики. А солнце было таким палящим, что могло угрожать их нежной, чувствительной коже. Головы дам венчали красивые шляпки, посаженные на локоны и кудряшки, изящно ниспадавшие на лоб. Дамы с любопытством осматривались вокруг, расточая кокетливые улыбки, то и дело громко вскрикивая от волнения, довольно глупо хихикая и крепче прижимаясь к своим кавалерам, а те похотливо разглядывали их в предвкушении порочных удовольствий, которых, судя по рассказам очевидцев, им следовало ожидать. Этот своеобразный лагерь постоянно рос до тех пор, пока не стал напоминать переполненный людьми огромный город.

Над человеческими головами медленно летали неуклюжие черные вороны, издавая нестройные хриплые звуки. Они опускались на землю, делали несколько шагов и снова с преогромным трудом взмывали вверх, тяжеловесно кружась над толпой и угрюмо глядя на происходящее внизу.

Джасинта с Шерри увидели огромного гризли, привязанного цепью к столбу, на него злобно нападали две рычащие собаки, очень похожие на волков. Собакам уже удалось разорвать медведю нос, а с лап его стекала кровь. Один из псов неожиданно набросился на своего неуклюжего противника. Гризли отступил назад, поднял могучую лапу, с размаху шлепнул ею по собаке, и та с жалобным воем взлетела, кувыркаясь в воздухе. Оказавшись на земле, собака была уже мертва. Медведь снова попятился и грозно заревел. Его рев по своей силе не уступал взрыву; похоже, гризли вызывал на бой своих мучителей. Вокруг стояли горцы в костюмах из кожи оленя, украшенных бахромой. Они окружили поля боя, чтобы понаблюдать за сражением и сделать свои ставки.

Поодаль молодые женщины, стоя возле костров на коленях, готовили пищу. Как только Шерри с Джасинтой увидели отвратительное варево, кипящее в котлах, они тут же отвернулись, зажав носы. Им было тошно смотреть на эту так называемую еду.

Даже в столь ранний час лагерь распространял какой-то особый запах: пахло луговыми травами — их рвали и топтали; доносился какой-то металлический запах свежей грязи; пахло помятыми полевыми цветами, конским навозом, несло гнилью от содранных бобровых шкурок, немытых тел трапперов и индейцев; пахло салом, потом, дымом костров и жареным мясом; еще доносился тонкий аромат хвои сосен и пихт, кипящего кофе и виски. И все эти многочисленные запахи смешивались с теми, что шли от огромной массы людей и животных, которых было примерно раза в два меньше.

Солнце поднялось выше и теперь светило с каким-то необычным рвением. Небо было совершенно синее, лишь кое-где его разрывали белые, словно из ваты, облака. И теперь каждое движение, каждый цвет были настолько отчетливы и живы, что казались почти ирреальными. Свежий горный воздух вдохнул в обеих женщин небывалую силу и удивительную легкость, и Джасинта ощутила сильное, но приятное головокружение, как в первую ночь пребывания здесь.

Они шли за Грантом, глядя по сторонам, уже более смело и даже дерзко, но при этом не бросаясь больше обсуждать каждый звук, каждое зрелище или впечатление, поскольку каждая из них воспринимала окружающее на свой собственный лад.

Однако Джасинту по-прежнему не покидало скверное предчувствие. Несколько трапперов, необузданных и пренебрегающих всем и вся гигантов, брели по дороге, пошатываясь от выпитого, и во весь голос нестройно горланили какую-то песню. Они толкали друг друга, приставали к молоденьким индианкам, которые со смехом вырывались из их неуклюжих объятий, а сами тем временем поглядывали по сторонам в поисках более достойного объекта мужского пола, чтобы можно было получить соответствующее вознаграждение.

«Ох, прежде чем мы выберемся отсюда, нас ожидает масса неприятностей», — мысленно предостерегала себя Джасинта.

Вдруг Грант остановился и ткнул куда-то пальцем со словами:

— Вон он!

Джасинта и Шерри повели глазами и увидели, что Грант подвел их к подножию Ревущей горы, и, хотя сейчас палатки и вигвамы стояли почти вплотную друг к другу, а повсюду толпились люди, женщины с трудом осознавали их присутствие, и снова раздался мерзкий голос Гранта:

— Ну же, пошли!

Женщины посмотрели вверх, на курящуюся белую скалистую гору, и увидели его, стоящего на самом краю горного уступа. В этом месте гора, поросшая лишайником, образовывала нечто похожее на трибуну оратора. Хотя Джасинта с Шерри не могли на таком расстоянии отчетливо разглядеть его лицо, они все равно поняли, что это он, по росту и могучей фигуре. Да и то, как он стоял, не оставляло никаких сомнений, что это был именно он. Он стоял, как обычно, широко расставив ноги, прижав кулаки к бедрам. Его окружали индейцы воины. Судя по головным уборам, среди них были несколько вождей.

Вот и еще раз обе женщины вместе встречаются с ним.

Насколько все выглядело бы проще, если бы можно было встретиться с ним поодиночке.

«Если бы Шерри оказалась одна, я бы изнывала от мук, думая о том, что случилось, — размышляла Джасинта. — Я бы мучилась в догадках, что между ними произошло, что они говорили друг другу. Наверное, просто бы сошла с ума, если бы пришлось еще раз вынести то, что выпало на мою долю вчера, когда они вместе ускакали верхом».

Она все время украдкой поглядывала на Шерри, наталкиваясь на быстрые взгляды матери. На какой-то миг их глаза встретились, послав друг другу немой вопрос; потом обе снова посмотрели вверх, на склон горы, и начали медленно подниматься, лавируя между камнями и курящимися испарениями, которые поднимались над поверхностью горы. Шлейфы их превосходных платьев тянулись за ними. Гора казалась живой; до них доносились шипение, какое-то бормотание и бульканье; их обволакивали облака неприятного дыма, испарений — создавалось впечатление, что сейчас склон взорвется под их ногами. Всюду виднелись искривленные стволы сосен, какие-то одинокие предметы на бесплодной белой земле, такой угрюмой и негостеприимной. От всего вокруг исходила смутная враждебность.

Они шли неторопливо, постоянно поглядывая себе под ноги и стараясь не сводить с него настороженных взглядов. Он казался полностью погруженным в беседу с отчаянно жестикулирующими вождями, часть которых были одеты в алые военные мундиры, сшитые в Европе, с эполетами и золотыми галунами. На их головах возвышались кивера. Все пребывали в отличном расположении духа, то и дело раздавался громкий бодрый смех. Очевидно, вожди не видели необходимости представать перед ним, полностью соблюдая военный этикет, что всегда производило неизгладимое впечатление на белых людей.

Наконец, когда женщины оказались в каких-то десяти футах от него, Джасинта остановилась. Они тяжело дышали после этого невыносимого подъема, сильно вспотели и теперь вытащили платочки, чтобы промокнуть ими влажные лоб и щеки.

— Полагаю, нас ждут, верно?

— Наверное. Вне всяких сомнений, он заметил нас, хотя делает вид, что это не так.

Они посмотрели на себя в зеркальца, встряхнули головами, поправили выбившиеся из-под шляпок локоны, каждые несколько секунд поглядывая на него. Однако смех и разговоры не утихали. Шерри с Джасинтой не понимали ни слова из этой беседы, поскольку она шла на диком языке какого-то племени. Совсем рядом с ними находилась глубокая котловина, в которой угрожающе побулькивала кипящая жидкость. Казалось, гора то и дело тяжело вздыхает. Услышав эти жуткие звуки, женщины тревожно переглянулись, ибо понимали, что их спокойствию скоро может прийти конец: кипящий поток грозит в любую секунду поглотить их маленькие фигурки.

А вскоре, поскольку он по-прежнему не обращал на них никакого внимания, озабоченность на их лицах мало-помалу сошла на нет, ведь их теперь почти не волновало, как они выглядят и с каким трудом дышат. И, словно по молчаливому обоюдному согласию, они обратились к действу внизу. Каждый раз, при появлении какого-нибудь нового чуда, касались друг друга руками; смеялись, увидев что-нибудь забавное; изумлялись, когда видели нечто потрясающее, — с каждой секундой раскрывающаяся перед их взорами панорама становилась все более впечатляющей. Теперь, в некоторой безопасности, это зрелище доставляло им намного большее удовольствие, чем раньше.

Даже здесь, на высоте, им слышался страшный шум, исходящий от лагеря. Надрывно лаяли собаки, пронзительно ржали лошади, то и дело раздавались плач и крики детей, неприличный гогот трапперов, бой барабанов, заунывные индейские песни, повизгивание девушек, вой шакалов, которые плотоядно облизывались, бродя вокруг лагеря в поисках добычи. Неожиданно раздался выстрел из ружья, гулко разорвавший свежий горный воздух. Наверное, кто-то выпалил в собаку, а может, в ссоре пальнул по приятелю.

— О, посмотри! — воскликнула Джасинта. — Да там же началась драка! Вон там! О, кого-то собираются убить, я вижу! Да, да, вижу!

— Лучше посмотри, как все сбегаются, чтобы поглазеть! До чего же все-таки кровожадны и ужасны люди!

Они наклонились вперед, опершись руками на колени, и стали внимательно наблюдать за сражением, которое отсюда, с высоты, выглядело каким-то причудливым калейдоскопом, составленным из смешавшихся в кучу человеческих тел. Внезапно Джасинта почувствовала, как кто-то дружелюбно хлопнул ее по ягодицам, и издала удивленный возглас. В тот же самый момент точно таким же образом поприветствовали Шерри, и обе женщины, выпрямившись, повернулись и с возмущением посмотрели на… Да, на него, который, ухмыляясь, смотрел на них.

— Ну как, нравится? — осведомился он, кивая в сторону лагеря.

— О! — воскликнула Джасинта, сурово оглядывая его с ног до головы, словно собираясь произнести гневную тираду.

Но он улыбнулся Шерри, а она… улыбнулась ему в ответ.

Значит, ей, Джасинте, снова придется наблюдать за ними. Он, не сводя глаз, смотрел на Шерри, забавляясь и в то же время буквально пожирая глазами ее тело. Шерри вызывающе посмотрела на него, ее подбородок приподнялся, а глаза, в которых светилось обожание, наполнились страстным желанием; она сияла от радости, словно одно лишь его присутствие действовало на нее завораживающе. Казалось, он околдовал ее.

Наблюдать за ними, когда они, даже не приближаясь и не касаясь друг друга, буквально поглощали один другого, а взоры настолько переполнялись чувством и страстью, что, казалось, их покинул всякий стыд, было для Джасинты невыносимой мукой. Она стояла как вкопанная и, не переставая наблюдать, вязала крепкие узлы на своем платочке, при этом ей безумно хотелось наброситься на них и жестоко избить, так жестоко, чтобы они никогда больше не осмелились даже краем глаза взглянуть друг на друга. Да, чтобы они не смели смотреть вот так, с таким обожанием и безрассудной страстью!

«Он поступает так, чтобы причинить мне боль! — подумала она в полном отчаянии и тут же возразила себе: — Нет, дело отнюдь не в этом. Просто Шерри привлекает его, действует на него магнетически! А почему бы и нет? Она пользуется каждой частицей своего обаяния и своей порочности, чтобы выглядеть соблазнительной, и притом тогда, когда я стою здесь, словно какая-то старая дева!

Что со мной случилось?

Что заставляет меня чувствовать себя так, когда я наблюдаю за ними, когда вижу их вместе? Почему я так изменилась?

Это все ее вина! Почему-то Шерри заставляет меня думать или по крайней мере чувствовать, что он принадлежит ей по праву, причем с самого начала, и должен принадлежать по первому же требованию. Поскольку она попала сюда первой. Но ведь это всего-навсего неприятная случайность. С таким же успехом я могла быть ее матерью и тогда попала бы сюда раньше, встретилась с ним тоже раньше и тем самым имела бы на него право.

Но Шерри уверяла меня, будто она не надеется, что я откажусь от него, и знала, что я действительно не смогу от него отказаться.

Ну что ж, в таком случае…

Я не стану отказываться от него. Не буду отвергать его!»

После такого решения выражение лица Джасинты и ее манеры стали резко меняться. Рот расслабился, губы чуть приоткрылись, как раз настолько, чтобы были видны края белоснежных зубов. Взгляд стал более жестким и в то же время встревоженным, словно к ней пришло чувство какой-то неотвратимой близкой опасности. Щеки ее осунулись. Голова немного откинулась назад, так что открылось горло, нежное, хрупкое и удивительно соблазнительное, с голубой жилкой, которая билась чуть заметно. Казалось, вся ее жизнь, все ее существо сосредоточились в этой белоснежной изящной хрупкой колонне. Она не произносила ни слова, а только смотрела на него, думая сейчас не о том, насколько притягательна и соблазнительна для него Шерри, а насколько безумно и беспредельно любит его она сама.

Спустя несколько секунд он повернулся и взглянул на нее. По его лицу пробежало удивление, но тут же погасло, как одинокая молния во время летней грозы. Лишь мгновенная вспышка былого сладострастия… Джасинта наблюдала за происходящим с ощущением радости и триумфа. Медленно и изящно кончиком языка она облизнула розовые чувственные губы. Потом еще больше откинула голову, и неожиданно на ее лице появилась веселая, прелестная улыбка, распутная и манящая.

Сейчас, когда можно было праздновать полную победу, она не смотрела на Шерри, однако понимала, что та испытывает такой же сильный, непреодолимый гнев и настолько же озадачена и убита, как это случилось раньше с ней, Джасинтой. Кроме того, Шерри сейчас так взбешена и одновременно так беспомощна, что даже не знает, что предпринять.

Он же улыбнулся и покачал головой.

— Мне было бы очень жаль мужчину, которому пришлось бы выбирать между вами.

И с этими словами он одной рукой обнял за талию Шерри, а другой — Джасинту и направился вместе с ними вниз по склону.

— Давайте-ка лучше прогуляемся, — последовало предложение. — Уверяю вас, вы увидите такое, чего не видели ни разу в жизни!

— О, мы знаем, что это! — громко смеясь, проговорила Джасинта. — Правда, Шерри? — И, не переставая смеяться, слегка наклонилась вперед, чтобы уловить взгляд матери.

Шерри улыбнулась в ответ и тоже изобразила нечто вроде полупоклона.

— Ну разумеется, знаем! — прозвучала ее уверенная реплика.

И тут Джасинта увидела то, чего ей так хотелось: Шерри в ярости, Шерри отвергнута. Это означало, что ей, Джасинте, удалось взять верх. «Я победила! — мысленно говорила она себе. — Я знала, что одержу победу, и я ее одержала!»

И все же ощущение триумфа быстро шло на убыль, подобно надувной игрушке, из которой выпустили воздух. Триумф постепенно превратился в исковерканное ничто. Где-то совершена ошибка, за что ей придется расплатиться позднее.

«Я не права. Я ведь люблю Шерри, и мне хочется, чтобы она была счастлива. Мне нельзя быть счастливой за ее счет». Джасинта почувствовала себя не в своей тарелке, полностью сбитой с толку, сейчас ей безумно захотелось остаться одной, чтобы подумать о том, что она сделала правильно, а в чем ошиблась.

Но, разумеется, у нее не было на это времени.

Сейчас они спускались с горы медленно и осторожно. Он ухаживал за обеими женщинами, как самый галантный кавалер: по очереди предлагая каждой руку в особенно труднопроходимых местах, предупреждая их о ямах и опасностях, не забывая при этом очаровательно улыбаться и развлекать дам непринужденной веселой беседой. Он выглядел восхитительно в своей неприступной крепости из мужской самонадеянности и самоуверенности. По пути рассказывал им об этой массовой встрече: почему она имела место в незапамятные времена и почему он разрешил устраивать ее время от времени, — после того как выслушал ностальгические рассказы старых трапперов, попавших сюда за свои грехи… Естественно, он дал им такую возможность ради своего же развлечения, а не чьего-нибудь еще.

— У каждого свои забавы, — смеясь, проговорил он.

Но Джасинта никак не могла избавиться от взгляда Шерри, который та бросила на дочь. «Я никогда, никогда не прощу этого! Никогда!» — говорил этот зловещий взгляд.

Джасинте показалось, что солнце движется по небу намного быстрее обычного. Возможно, потому, что для нее все было новым, волнующим и опасным, она потеряла ощущение времени. И сейчас испытывала какую-то непреодолимую тягу вперед, вперед, к какой-то неведомой цели, которую уже определила, но никак не могла подчинить своему контролю. Ей казалось, что внутри ее существа появилась какая-то могучая сила, которая вот-вот взорвется и полностью уничтожит все ее чаяния, верования и надежды.

Но для того чтобы как следует обдумать это, у нее тоже не было времени. Ибо эта самая сила неумолимо подталкивала ее, словно чья-то могучая рука крепко взяла за локоть и теперь вела куда-то, а вот куда, Джасинта пока не знала… А ведь и в самом деле, чья-то невидимая длань уводит их с Шерри в неизвестном направлении. Она чувствовала себя так, словно очутилась в каком-то таинственном, полном чудес цирке.

Теперь до нее долетал ужасный шум. Да, несомненно, это были звуки огромного лагеря, раскинувшегося внизу. Правда, на этот раз они показались ей еще более сильными и стройными, чем тогда, когда только-только начался их с Шерри подъем на гору.

И еще ей казалось, что не только время побежало быстрее, но и движение всего вокруг заметно ускорилось. Лошади скакали резвее. Молодые индейские воины проносились так стремительно, словно к их ногам были приделаны колеса. Вся троица остановилась, чтобы понаблюдать за кругом танцующих индейцев, поймать ритм их обнаженных тел, разрисованных ярко-красной, синей и белой красками; изумляли их маски, изображавшие животных, — с рогами, перьями и хвостами. Индейцы то высоко поднимали ноги, то страшно шаркали ими по земле, то вдруг прыгали, издавая при этом жуткие вопли, то отскакивали назад с печальными причитаниями. Потом этот горестный вопль подхватывали остальные, изображая завывание койотов.

Он повел обеих женщин к палатке, где продавали спиртное, возле нее стояли мужчины, которые отчаянно спорили, ругались, смеялись и толкали друг друга, протискиваясь поближе к стойке, — грязные, непричесанные, бородатые, угрожающего вида горцы. Шерри с Джасинтой отпрянули было назад, испугавшись этого мало презентабельного сборища, ибо все представители сильного пола были в стельку пьяны и вызывали естественный женский страх своим диким видом, в котором почти не осталось ничего человеческого. Необузданные пьяницы, полностью утерявшие самоконтроль и представление о приличиях… Женщинами внезапно овладело какое-то робкое желание прижаться к нему, поскольку подсознательно они чувствовали, что он — их защита в этом безобразном месте. И он начал протискиваться через толпу.

Люди поворачивались, чувствуя могучую силу его тела, и расступались, давая им пройти. Сейчас и женщины, и пьяные индейцы вели себя так, словно находились в каком-то светском обществе и принадлежали к одному классу, а уважение с обеих сторон покоилось на одном: и те и другие чтили его мощь, огромный рост и опыт в обращении с оружием и лошадьми. Однако ничто в манерах горцев не свидетельствовало о том, что они испытывают какой-то благоговейный страх и поэтому расступаются, давая ему и его спутницам пройти. В глазах бражников читалось лишь одно — чувство товарищества и дружеского восхищения им. Однако при его появлении они запели как можно громче, начали сквернословить еще сильнее и никоим образом не попытались утихомирить свои мятежные натуры. Наверное, у них имелись основания полагать, что он полностью одобряет такое поведение.

Шерри с Джасинтой проследовали за ним к стойке, и толпа мужчин снова сомкнулась. Несчастные женщины, прятались за его спиной, боясь пошевельнуться, крепко держа друг друга за руки и то и дело бросая по сторонам встревоженные взгляды.

Мужчины стояли так близко к ним, что нельзя было даже переступить с ноги на ногу, чтобы не коснуться их. Женщины съежились от страха, им казалось, что не удастся избежать грубого надругательства над собой, что в эти минуты все мужчины мира окружили их и им никогда не вырваться отсюда. В этой пьяной толпе трудно найти хоть какой-то мирный путь отступления, достойный женщин; да, воистину здесь не избежать раздражающей мужской грубости. Они затаили дыхание, страх обуревал их все сильнее и сильнее, чудилось, что еще какие-то несколько секунд — и больше всего этого не вынести.

Они чувствовали, что какая-то огромная безжалостная ноша давит на них все сильнее и сильнее, медленно, неумолимо, безжалостно и очень скоро уничтожит их, превратив в прах. В ушах стоял жуткий рев, шум заставлял думать о разрывающихся на поле боя снарядах, и эти страшные звуки оглушали, приводили женщин в оцепенение. Они закрыли уши ладонями, потом зажмурили глаза, но по-прежнему им казалось, что сейчас их повалят наземь и изобьют. А хуже всего было проникающее повсюду жуткое зловоние, исходящее от немытых потных тел, равно как и омерзительные запахи из пропитых прогнивших глоток. Этот запах был настолько неистребим, что просачивался под кожу и одежду Джасинты и Шерри, просачивался по капельке, вязкий и всепроникающий.

— Давайте-ка выпьем! — услышали они его голос и одновременно подняли глаза, так и не отнимая ладоней от ушей. Женщины испуганно и оцепенело смотрели на него. А он по-прежнему широко улыбался, и им обеим стало совершенно очевидно, что он не только получает удовольствие от всего этого бедлама, но надеется сделать его еще более лихим.

До чего же порочно-радостно он взирал на все это! Как же ему удавалось такое: получать истинное наслаждение от участия в этой гнусной оргии и в то же самое время казаться совершенно отчужденным от происходящего вокруг?! До чего же могуществен он был!

И они смотрели на него в полнейшем изумлении беспомощно-зачарованным взглядом.

— Ну давайте же! — настойчиво проговорил он, резко поднеся каждой по жестяной кружке, наполовину наполненной какой-то жидкостью. — Выпейте! Вы обе выглядите так, словно перепугались до смерти! А тут, черт подери, никто никогда не боится смерти! Ну, быстрее! Как только выпьете, все покажется вам совершенно другим.

С сомнением в глазах, подобно двум маленьким девочкам, которые совершенно не уверены в благотворном влиянии прописанного им лекарства, женщины продолжали смотреть на него. Продолжали несколько секунд. Потом одновременно, словно по обоюдному молчаливому согласию, подняли кружки обеими руками и выпили содержимое тремя или четырьмя судорожными глотками. И сразу же у обеих начался сильнейший приступ кашля, как будто по горлу прокатилась серная кислота. Слезы выступили у них на глазах, дрожь охватила тело, и, увидев это, мужчины разразились диким хохотом. От напряжения пьяницы даже приподнимались на каблуках сапог. Наконец Джасинта с Шерри более-менее пришли в себя и с упреком воззрились на него.

— Что это такое?

— Я знаю… это был какой-то яд!

— Меня сейчас вырвет…

— Нет, не вырвет, — уверенно возразил он. — Напротив, сейчас вам станет намного лучше. Ладно, пойдемте-ка немного прогуляемся и посмотрим, что там еще напридумывал народ. Знаете, кое-кто из этих парней — настоящий гений.

— Могу себе вообразить! — с вызовом заметила Джасинта.

Виски все еще нестерпимо жгло ее горло, а в желудке творилось такое, словно она только что проглотила горящую головешку. Несколько мгновений ее так сильно тошнило, что было страшно не сдержаться и извергнуть все на землю, но очень скоро неприятные ощущения куда-то исчезли и по желудку разлилось тепло, постепенно овладевая всем телом, до кончиков пальцев.

«А мне ведь понравилось, — подумала она. — Он оказался прав. И мне больше не страшно. Я совсем ничего не боюсь. Совсем ничего!»

И они втроем снова протиснулись сквозь скопище мужчин, которые, казалось, навеки окружили их, причем прошли настолько легко, что даже не сообразили, как это случилось. Потом он взял их под руки, и троица двинулась вперед.

Они увидели индейцев и трапперов, усевшихся в кружок и занятых какой-то игрой, и остановились понаблюдать за ними.

Игроки сидели или полулежали вокруг груды различных предметов: бус, рубашек из кожи оленя, бриджей, замшевых рубашек, украшенных бахромой, блузок, кофточек, карманных зеркалец, колокольчиков, головных уборов из перьев, ножей для снятия скальпов, ленточек с бисером, томагавков и шелковых подвязок. Всеобщее внимание сосредоточилось на одном из трапперов, сидевшем, сжав кулаки, и что-то монотонно напевавшем себе под нос. Но вот он неожиданно вознес руки над головой, потом резко завел их за спину и опустил вдоль бедер, ни на секунду не прекращая своего заунывного пения, в то время как остальные, пожирая его жадными взорами, точь-в-точь повторяли каждое его движение, раскачиваясь из стороны в сторону. Так и пели вместе с ним, издавая непрерывный низкий стон, который своей монотонностью доводил всех до гипнотического состояния. Все они выглядели хмельными участниками какого-то непонятного и жуткого религиозного ритуала.

Этот стон был прерван неожиданным громким воплем, когда один из трапперов схватил за запястье молодую женщину и толкнул ее в груду одежды и побрякушек в качестве своей ставки. Она покачнулась и рухнула на колени, а затем стала с полным безразличием ждать, когда мужчина, доводящий весь кружок до экстаза, прекратит свою бесконечную песню.

— О! — закричала Джасинта. — Не позволяйте этого делать! — Она вцепилась ему в руку. — Остановите их!

Он не обратил на ее слова никакого внимания и посмотрел вниз с серьезным и задумчивым выражением лица. Потом слегка усмехнулся и смерил Джасинту презрительным взглядом, оценив ее отношение к происходящему. Он смотрел на нее столь уничижительно, что Джасинта зарделась и поникла головой. Тем временем индейская девушка села рядом с мужчиной, который ее выиграл. Спустя несколько секунд они куда-то удалились.

— Оглядись вокруг, — произнес он. — Все это только подогревает воображение и воодушевляет на необычайные поступки! А через час-другой уже нельзя будет сказать, кто здесь относится к дикарям, а кто — к цивилизованным людям.

— До чего все это отвратительно! — заметила Джасинта больше из чувства долга, нежели по убеждению. Похоже, он понял это и посмотрел на нее сверху вниз, одарив при этом ласковой улыбкой. Она же отвернулась и уставилась в одну точку. «Да я просто пьяна, — промелькнуло в ее голове. — Да, действительно пьяна! Вот-вот начну шататься…»

Куда бы она ни взглянула, все представало перед ней в виде неясных, полустертых контуров. С таким же успехом можно было находиться под водой. Столь же расплывчатыми виделись ей очертания людей, палаток и деревьев. Все вокруг тоже выглядели пьяными. Казалось, глаза у всех смотрят в разные стороны, а лица перекошены. В ушах Джасинты раздался звон, причем настолько сильный, что он заглушил происходящее вокруг. Это принесло странное облегчение. По ее венам поплыл какой-то гул, отдаваясь во всем теле. И она пошла, не чувствуя под собой ног, не обращая ни на что внимания, приятно удивляясь тому, что окружающее ее не интересует. Она словно парила в воздухе, полностью освободившись от костей и мышц.

Единственное, что ощущала Джасинта, это жару.

Ее платье было застегнуто на пуговицы до самого горла, под ним находилось множество нижних юбок и прочего. Непроизвольно вытащив из шляпки булавки, она отвязала вуаль и протянула шляпку проходящей мимо индианке, которая, пробормотав слова благодарности, с радостью приняла подарок и тут же нахлобучила его на свои сальные черные волосы. Джасинта откинула голову и как следует встряхнула ею, желая полностью освободиться от каких бы то ни было мыслей. Что вызвало подозрение — похоже, ей удалось это сделать.

Сейчас она чувствовала себя так, словно все части ее тела свободно парят в воздухе, независимо друг от друга, разлетаясь куда-то в стороны. Если это действительно случилось, ей никогда не найти их. И индейская девушка нацепит на себя то, что от нее останется, как детали ее туалета.

Джасинта облокотилась на его руку и закрыла глаза, ощущая на лице жаркие лучи солнца, настолько нестерпимые, что губы ее начали сохнуть. «О-о-ох! — тяжело вздохнула она. — Да мне какое до всего этого дело? Чего я, собственно, так разволновалась?»

Тут до нее донесся веселый смех Шерри, и Джасинта открыла глаза. Из-за его широченной груди было видно, как Шерри вытащила булавки не только из шляпки, но также из волос, которые роскошной волной раскинулись по ее плечам и спине. Джасинта подняла руки, тоже вынула булавки и тоже распустила волосы.

— Как я рада, что мы приехали сюда! — восклицала Шерри.

— И я тоже! — не сказала, а пропела Джасинта.

Они миновали группу трапперов, сидящих и стоящих на четвереньках, держа по куску сочащегося кровью мяса, которое они с жадностью пожирали. По их бородам и рубахам текли кровь и жир. Джасинта с ужасом увидела эту омерзительную трапезу и тут же отвернулась, чтобы ее не стошнило от отвращения. В этот момент один их едоков, поглощавший колыхающийся кусок сырой печени, отшвырнул его в сторону, с яростным воплем набросился на своего соседа, повалил его наземь, и оба, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, с нечленораздельными выкриками покатились по земле. Вокруг дерущихся начала собираться толпа. Все с остервенелым видом наблюдали за противниками, которые изо всех сил молотили кулаками, кряхтя, смачно ругаясь и брызжа слюной. Все случилось настолько неожиданно, что Джасинта не успела отбежать и оказалась в самом центре потасовки.

Дерущиеся катались по земле. Толпа визжала и улюлюкала от восторга, уподобившись дикому зверью. Внезапно совсем рядом с Джасинтой оказалась Шерри, и они ухватились друг за друга, как утопающие за бревно в океане во время шторма. Затем переглянулись и одновременно спросили:

— Где он?

Тут один из дерущихся издал жуткий крик от боли. Женщины обернулись и увидели, что соперник уселся на поверженного врага верхом и с силой воткнул пальцы ему в глаза. Затем резко повернул пальцы, и глаза несчастного вывалились из глазниц. Какой-то приблудный пес, все время находившийся рядом с драчунами, подкрался к ним совсем близко, но, получив удар сапогом, с жалобным воем отлетел прочь.

Джасинта, оказавшаяся ближе всех к участникам драки, развернулась и, не сдержавшись, изо всех сил ударила сумочкой победителя по голове. Она яростно оскалилась, глаза ее гневно сверкали, ей безумно хотелось убить мерзавца.

Но, похоже, прежде чем траппер осознал, чем его ударили — а ведь этим предметом оказалась маленькая дамская сумочка, совершенно не подходящая для убийства, — он схватил Джасинту за запястье и с силой вывернул его. Потом ее схватил огромный потный бородач, со всего маху прижал Джасинту к своей необъятной груди и впился в нежный рот мокрыми грязными губами. Джасинта почувствовала себя так, будто ее схватил гризли, и стала истерически вырываться из железных объятий, беспомощно размахивая руками. Хрупкой ладошкой она отталкивала огромный подбородок и в конце концов вонзила ногти в щеку обидчика. Он снова поймал тонкую руку, завернул ее за спину и громко расхохотался.

Джасинта ощущала зловонное дыхание, рожденное гнилой пищей и алкоголем. Зловоние, исходящее от бородача, напоминало запах сорной травы, разложившейся в воде. Он начал жадно облизывать лицо и губы Джасинты, словно собирался сожрать ее. Она чуть-чуть раздвинула зубы, его язык угодил ей в рот, и Джасинта стала неистово кусаться, пока не почувствовала соленый вкус крови. Мужчина взревел от боли и отпустил ее, а она, недолго думая, высоко поднятым коленом изо всех сил ударила его в пах. Он заорал и оттолкнул ее с такой силой, что она отлетела на несколько футов и растянулась на животе, едва не перестав дышать от жуткого удара оземь.

Она молча лежала на земле, чувствуя, как по телу пробегают какие-то волны, которые то появляются, то исчезают, то вновь возвращаются. Ей, совершенно беспомощной, оставалось только отдаться на волю этих волн, надеясь на спасение, как на чудо. Спустя несколько секунд пришлось окончательно сдаться, провалившись в какую-то бездонную пропасть.

Ей казалось, что прошло много часов, хотя в действительности пролетело всего полминуты. Джасинта снова как бы всплыла на поверхность и, по-прежнему не открывая глаз, почувствовала под ладонями влажную траву. Она начала ощупывать все вокруг, делая неуверенные, мягкие движения, как сонный котенок. Потом расслабилась и ощутила прилив какого-то умиротворения, как бывает с человеком, проснувшимся слишком рано и с удовольствием предвкушающим еще несколько часов крепкого, целительного сна. И чудилось, что ей довелось лежать вовсе не в траве, а посреди прохладных белоснежных простыней в своей собственной постели. И тут ее сон материализовался, ибо она увидела склонившуюся над ней Шерри. Джасинта неуверенно улыбнулась и, продолжая лежать на прохладной влажной траве, посмотрела на мать сквозь полуприкрытые веки.

Однако лицо Шерри было смертельно бледным и напряженным от волнения и тревоги, и следующее, что почувствовала Джасинта, как Шерри трясла ее за плечо, не переставая при этом приговаривать:

— Ну вставай же, Джасинта! Вставай! Очнись! Ты должна очнуться! Он убьет тебя! Вставай! — Из ее глаз потоком полились горячие слезы. Она попыталась приподнять Джасинту с земли.

В ответ на эти отчаянные попытки Джасинта встала на ноги. Шерри чуть не упала от неожиданного напора дочери, которую по инерции повело вперед, на нее.

— Знаешь, минуту назад мне казалось, что все происходившее со мной было сном, — прошептала Джасинта. — Будто Мартин никогда не стрелял в меня, а я никогда сюда не попадала.

— Джасинта! Перестань грезить наяву! Нас обеих разорвут на кусочки!

Сейчас Джасинта стояла, пошатываясь, а Шерри крепко держала ее за руку.

— Ну пошли же скорее отсюда! Ради Бога! Поторопись! Пока он не заметил нас!

— Где он? — спросила Джасинта, оглядываясь вокруг.

— Он там! Не смотри туда, он может заметить тебя! — Шерри почти билась в истерике и, отбежав на несколько шагов от дочери, снова вернулась к ней и потянула за руку.

Однако Джасинте пришлось посмотреть туда. Она должна увидеть своего противника. Она должна увидеть, как выглядит этот человек и что она сотворила с ним. Спустя несколько секунд удалось отыскать его. Он стоял примерно в пятнадцати футах от них. Мимо постоянно проходили какие-то люди, заслоняя его, но все же Джасинта сумела засечь бородача быстрым мимолетным взглядом. Он был огромен и безобразен, а вся борода пропиталась темной кровью. С искаженным от боли лицом, опираясь гигантскими кулачищами о колени, бородач то складывался вдвое, то вновь выпрямлялся, временами ощупывая живот. Он что-то выкрикивал, причем так громко, что его ругательства перекрывали стоявший повсюду неимоверный шум.

Джасинта некоторое время разглядывала его, ощущая какое-то дикое, первобытное удовлетворение. Ей даже показалось, что некогда пришлось быть свидетельницей точно такого же зрелища, но, прежде чем ею овладели эти глубокие размышления, Шерри удалось вывести ее из транса, и обе женщины стремглав помчались прочь.

Они бежали что есть сил и насколько им позволяли обтягивающие длинные платья. Их нижние юбки пропитались потом и прилипали к ногам; ноги, обутые в узконосые туфельки на высоких каблуках, выворачивались из них. Сумочки яростно били по запястьям. Вот кто-то из индейцев ловко сорвал сумочку с руки Шерри и теперь стоял, высоко подняв ее, глупо ухмыляясь своему новообретенному сокровищу. Волосы женщин развевались за спиной, спутавшиеся локоны прилипали к их вспотевшим и раскрасневшимся от быстрого бега лицам. Казалось, в груди беглянок поселился какой-то зверек и разрывает ее острыми коготками. Но они продолжали мчаться, делая один поворот за другим, то и дело сбиваясь с пути и вновь попадая на главную дорогу, ведущую к опушке леса.

Солнце достигло зенита и теперь, стоя прямо над головой, низвергало на землю свои лучи с неимоверной силой. Наступили самые жаркие утренние часы.

Кое-кто из трапперов, индейцев и их жен с детьми улегся спать в тени вигвамов. Остальные же шумели и продолжали пить еще усерднее. Когда Шерри с Джасинтой бежали, подвыпившие трапперы с животным смехом пытались схватить их за юбки и волосы. Женщины с трудом уворачивались от жилистых рук, напоминающих щупальца, платья рвались. Трапперы выкрикивали вслед непристойности. Вот прямо навстречу им вышел какой-то горец. Он, покачиваясь от выпитого виски, встал на дороге, широко растопырив руки, и с глупой ухмылкой попытался схватить беглянок, но Шерри с Джасинтой резко нагнулись и проскочили прямо под его руками. Так они бежали до тех пор, пока им не стало совсем невмоготу и пришлось сбавить скорость. Наконец беглянки остановились в полном изнеможении. Так и стояли, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Их груди высоко вздымались, стараясь поймать воздух, сердца неистово колотились. Наконец-то им удалось достичь края этого гигантского лагеря.

Шерри села, потом улеглась на живот, Джасинта тоже распласталась рядом на спине, закрыв ладонями глаза. Несколько минут они пролежали, тяжело дыша и не произнося ни слова.

Наконец обе пришли в себя настолько, что смогли сесть. Тряхнув волосами, огляделись вокруг. Оказывается, они очутились рядом с вигвамом, и теперь за ними с неподдельным интересом наблюдали старуха индианка с трубкой в полусгнивших зубах и совершенно голенький малыш, который ползал рядом с женщинами, разглядывая их своими выпученными от изумления глазками. Шерри с Джасинтой попытались улыбнуться, сначала старой женщине, потом ребенку, а Джасинта ласково погладила малыша по головке. Шерри потянулась за сумочкой, но обнаружила лишь две оборванные ручки. Потом они причесали друг другу волосы гребешками и вытерли грязные вспотевшие лица.

— Ну что ж! — наконец проговорила Джасинта. — У меня уже нет никаких сомнений, где мы окажемся завтра! — Она резко поднялась и попыталась привести в порядок платье. — С меня достаточно! Давай попробуем найти экипаж и добраться до дома.

Она протянула Шерри руку. Пропасть между ними исчезла, судя по поступку Шерри, спасавшей ей жизнь и заставившей забыть о своем поведении там, у кипящего кратера. Однако им обеим нечего было сказать по этому поводу.

Они находились в безопасном убежище, рядом со старухой и младенцем, в то время как вокруг не смолкал страшный шум. Создавалось такое впечатление, что обнаружилось спокойное, тихое место посреди поля боя, где в любой миг их могут смести с лица земли. А совсем неподалеку стояли дикий гвалт и суматоха.

Джасинта приподняла свои пышные волосы и подставила шею приятному прохладному ветерку. Шерри как-то по-детски пыталась отряхнуть платье. Внезапно она схватила Джасинту за руку и указала на истерически орущую толпу.

— Да ты только взгляни на это!

В нескольких футах от них какой-то траппер грубо обнял за талию молоденькую индианку, другой рукой забрался под платье и неистово водил ею между ног девушки. Его алчная ручища поднималась все выше и выше. Спустя несколько секунд он издал яростный вопль и отпустил девушку. Потом поднял ее обеими руками над головой, в то время как она что-то протестующе кричала и отбивалась. Однако озверевший разбойник изо всех сил отшвырнул ее от себя, и девушка, пролетев несколько футов, рухнула на землю. Раздался жуткий треск ломающихся костей. Шерри с Джасинтой бросились ей на помощь. И… единодушно вскрикнули от изумления, увидев то, что предстало их взорам под высоко задравшимся платьем девушки:

— Это же мужчина!

— А одет как женщина!

Он лежал на земле без сознания. Проходящий мимо траппер пнул беспомощное тело ногой. Вокруг раздавался веселый хохот, и Шерри с Джасинтой снова поспешно бросились бежать подальше от этого проклятого места.

— Нам нельзя даже и думать о том, чтобы помогать кому-нибудь, — решительно произнесла Шерри. — Во всяком случае, никто здесь не нуждается в помощи.

— Мы будем помогать только друг другу, — согласилась Джасинта. — Но где же экипаж?

— Боже! А ты не знаешь?

Они стояли посреди взвинченной толпы и с ужасом смотрели друг на друга. Затем истово огляделись по сторонам. Не найдя того, что искали, начали проталкиваться сквозь скопище людей, но спустя несколько секунд беспомощно переглянулись.

— Понятия не имею, где экипаж, — проговорила Джасинта. — А ведь я была совершенно уверена, что смогу отыскать его. Но, с тех пор как мы попали сюда, все так изменилось. За это время собралось столько людей… О, что же нам делать? — Она в отчаянии положила руки на голову, словно пригибая себя к земле.

— Найдем кого-нибудь из отеля и спросим…

И они снова двинулись вперед. Теперь им казалось, что людей из отеля намного меньше, чем раньше. К тому же стоило им поймать взгляд кого-нибудь из отдельных постояльцев, как толпа тут же смыкалась за этим человеком и он пропадал из виду. В конце концов им удалось заметить двух хотя и абсолютно пьяных, но очень хорошо одетых джентльменов. Шерри приблизилась к ним с чрезвычайно серьезным выражением лица и спросила, так, словно речь шла о жизни и смерти, где находятся экипажи.

Оба джентльмена, еле держась на ногах, тупо оглянулись по сторонам, а потом высказали предложение, что всем им надо выпить.

— О, до чего же все это омерзительно! — воскликнула Джасинта в полнейшем отчаянии, ибо была совершенно уверена, что, несмотря на нетрезвое состояние, джентльмен всегда останется джентльменом. — Ну ответьте же на наш вопрос!

Мужчины переглянулись, одновременно вскинув брови и ухмыляясь, а потом, элегантно, но пьяно поклонившись дамам, указали туда, где, по их мнению, ожидали кареты и экипажи. Судя по указанному ими направлению, путь лежал обратно через лагерь.

Жара немного спала. Солнце, уже проделав половину своего дневного пути, по-прежнему катилось с той же противоестественной скоростью, которую заметила Джасинта еще рано утром. И чем быстрее двигалось солнце, тем, казалось, быстрее двигалось все вокруг: индейцы, трапперы, собаки и лошади. Все в лагере бежало, спешило, скакало галопом и прыгало, все пришло в какое-то безумное коловращение. А шум превратился в непрекращающийся монотонный рев, от которого закладывало уши.

Барабаны били все громче. Собаки не просто лаяли, а надрывались от лая. Койоты неистово выводили свою траурную скорбную песнь. Их вой был совершенно невыносимым. Повсюду танцевали индейцы и белые, они приплясывали и топтались вокруг костров, а в глазах у них застыло какое-то экстатическое безумие. Кругом орали, спорили, сквернословили, пили, дрались, блевали и слезливо признавались друг другу в неизменной дружбе. Повсюду прохаживались молоденькие девушки и предлагали себя за колокольчик, побрякушку или отрез на платье. А поверх всего раскачивались и пестрели разноцветные перья вождей. Каждые несколько минут где-нибудь раздавался выстрел.

Тем временем Шерри с Джасинтой искали его.

Они не говорили о нем с минуты его исчезновения, но обе думали только о нем.

И сейчас, несмотря на их уговор искать экипаж, ни одна из них не хотела уехать, не повидавшись с ним. Или, возможно, поиски экипажа давали им повод поговорить о нем.

И Шерри и Джасинта подозревали, что он опять разыгрывает их, хотя и не признавались в своих догадках друг другу. Обе женщины не сомневались, что он прекрасно знает, где они и что делают, а кроме того, знает, что они ищут его. Ибо чувствовали его незримое присутствие, очень явственно ощущали где-то рядом только ему принадлежащую беспредельную власть над всем происходящим. Он был и не был, мучительно возбуждая и волнуя их, заставляя испытывать танталовы муки. Он являл собой некий воплощенный соблазн, из-за которого они до изнеможения бродили по этой сумасшедшей долине, беспомощно оглядываясь по сторонам и при этом догадываясь, что эти поиски тщетны. Словно он управлял ими, дергая за веревочки, привязанные к их запястьям.

Издалека каждый вождь высокого роста казался им. Он мог находиться в центре любой толпы.

Мог быть здесь… равно как и находиться там.

«Наверное, мы просто разминулись с ним, — думала Джасинта. — Возможно, именно тогда, когда он проходил совсем рядом, мы смотрели в другую сторону».

— Ты внимательно смотри направо, — сказала она, — а я буду смотреть налево. Если мы обе будем смотреть в одну и ту же сторону, то обязательно упустим его.

Внезапно раздались пронзительные крики, загрохотали копыта, и он приблизился к ним стремительным галопом. Все с удивительной быстротой расступались, давая ему дорогу, отчего людская масса напоминала волнующееся море, а между волнами проезжал он. Резко ударив жеребца по бокам, он остановился рядом с Шерри и Джасинтой, которые от неожиданности отпрянули назад. Жеребец встал на дыбы прямо над их головами, и женщины испуганно пригнулись к земле, не выпуская друг друга из объятий. Он ловко спешился и остановился возле них.

— Ну как вы находите развлечение? — зазвучал его громкий смех.

— О! — прошептала Джасинта. — Вы не должны были оставлять нас одних! — Она медленно отделилась от Шерри и подошла к нему, пристально глядя в лицо. — Нам угрожала страшная опасность. Куда вы запропастились?

Он повернулся, медленно поднял руку и небрежно указал на склон горы, поросший сосновым лесом. Там индейцы и трапперы бегали, прыгали, скакали верхом, боролись друг с другом и стреляли из ружей и луков.

— Я отправился подышать свежим воздухом, — произнес он и, улыбаясь, снова повернулся к женщинам. Они заметили, сколь тяжело его дыхание, а все тело взмокло от пота.

Обе смотрели на него с покорным восхищением, выражения их лиц были полны ожидания и тоски. Каждая думала: «Если бы только он выбрал меня! Если бы только взял всю инициативу на себя, чтобы мне не пришлось чувствовать вину, причиняя боль своей подруге!»

На них с завистью смотрели молодые индианки. Смотрели робко и в то же время зло. Их взгляды жадно ощупывали его могучую фигуру с ног до головы. Какая-то совсем молоденькая девушка подошла к нему и дерзко положила руку на грудь. На ее кисти не доставало трех пальцев, и от этого зрелища Шерри с Джасинтой вздрогнули.

— Ну а вы как развлекались? — осведомился он дружелюбно, но с привычным уже сарказмом.

Когда он смотрел на них, гордый, могущественный и независимый, обеим женщинам было совершенно ясно, что на их счет них не принято никакого решения, с ними просто забавляются, ожидая, что придумает в ответ каждая.

— Мы вовсе не развлекались! — громко проговорила Джасинта. — Мы подвергались страшной опасности…

— На нее напал какой-то ужасный человек, он силком поцеловал ее и…

— Он поцеловал ее?

— Я укусила его! Укусила, а потом ударила…

— Вы рассказываете все это так, словно получили огромное удовольствие. А говорите, не развлекались…

— Ну правда же! — вмешалась Шерри, глядя на него с деланным раздражением. — Все это было ужасно, омерзительно! Этот человек… этот человек вел себя как животное!

— Это мерзко и отвратительно! — вскричала и Джасинта. — Здесь повсюду происходят до жути непристойные вещи!

Он скептически ухмыльнулся, сделав вид, что изумлен до предела.

— Да неужели? — Потом покачал головой. — Разве таким цивилизованным людям, как вы, неприятно время от времени возвращаться к первобытному состоянию?

Они с достоинством посмотрели на него и дружно закачали головами.

— О нет, — прошептала Джасинта.

— Вы очень сильно ошибаетесь, — заметила Шерри.

— Вам, разумеется, по душе сама идея уничтожить цивилизацию, — заявила Джасинта. — Ибо вы такой, как есть, и презираете все, чего мы достигли, поскольку это угрожает вашему господству.

Он откинул голову и разразился громким смехом.

— Напротив, мне ненавистно наблюдать, как рушится ваша цивилизация. Но могу сказать, причем с большей ответственностью, нежели кто-либо из вас, что, в принципе, это довольно приятное зрелище.

— Ну и ну… — проговорили Шерри с Джасинтой.

Он улыбнулся.

— Будьте честными настолько же, насколько притворяетесь… Разве вам не нравится то, чем вы тут занимаетесь?

Они удивленно посмотрели на него и переглянулись, словно молча советовались между собой.

— Ну так как? — И в следующий миг он неожиданно отделился от них и легкой походкой двинулся по направлению к толпе. Так не ходят — летают. А толпа становилась все больше и больше. Люди стекались отовсюду, собираясь вокруг общего центра, как металлические стружки, притягиваемые мощным магнитом.

Шерри с Джасинтой постояли в нерешительности всего несколько секунд и последовали за ним. Приподняв длинные юбки, они пробирались по грязи, стараясь идти как можно быстрее, словно намеревались догнать его, пока он еще не достиг толпы. Они шли следом за ним, стараясь держаться как можно ближе к нему. Толпа расступалась под напором его могучего туловища и плеч. Все с готовностью отскакивали в сторону, давая им пройти. Так они втроем без помех достигли оконечности внутреннего круга.

Здесь прямо на земле лежали мужчина и женщина, причем женщина была снизу. Эта пара напоминала один огромный работающий пресс.

От такого зрелища у Джасинты отвисла челюсть и глаза вылезли на лоб. Она буквально остолбенела, будто кто-то со всего маху ударил ее по голове, сделав совершенно нечувствительной, а потом внес в темную комнату и сразу же зажег нестерпимо яркий свет, чтобы все увиденное стало особенно рельефным. После пережитого потрясения Джасинта как-то перестала осознавать, что вокруг нее собралось множество людей. Голоса, шум, грохот, треск, которые окружали ее до этого, куда-то исчезали, превращаясь в тихий монотонный гул. Словно где-то очень далеко слышались раскаты грома. Она была совершенно убита происходящим, хотя старалась найти ему какое-нибудь объяснение, и медленно двигалась, глядя себе под ноги. Кто-то сильно толкнул ее в спину. Но она почти ничего не почувствовала. Стояла и широко открытыми глазами наблюдала за сценой, открывающейся ее взору; чувствовала жар на лице и в горле, а сердце билось, как копыта у коня, пущенного в галоп. Дыхание ее участилось. Вдруг она застонала и закрыла лицо ладонями, а когда открыла его вновь, то увидела, как мужчина, тупо глядя на толпу, стоя, застегивал ремень, а женщина сидела на земле, поникнув головой, словно ожидала, что сейчас ее начнут бить.

Джасинта сильно тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и посмотрела по сторонам, отыскивая своих спутников. Но никого рядом с ней не было.

— Шерри! — позвала она.

Стоя на цыпочках и напряженно глядя во все стороны, Джасинта вытягивала шею и непрерывно звала мать. С каждым разом ее голос становился все более жалобным и одиноким.

— Шерри! Шерри!

Толпа раздвинулась, и Джасинта остро осознала, что происходит вокруг; почувствовала зловоние, исходящее от пропотевших мужских рубашек, кислый запах перегара, доносящийся из их ртов; было видно, как их жадные, похотливые взоры буквально пронзают ее насквозь… Еще сильнее напуганная веселыми смешками разряженных женщин, она поднырнула под чью-то руку и побежала. Солнце уже заходило за горизонт, скрываясь за перистыми розовыми облаками. Заметно похолодало, и Джасинта застегнула платье на все пуговицы. Ведь скоро совсем стемнеет.

Толпа распалась на отдельные небольшие группки, которые бесцельно, как и прежде, блуждали в разных направлениях. Со всех сторон Джасинту окружали мужчины и женщины, участники странной встречи. Никому не было до нее никакого дела. Она замедлила бег, перейдя на быстрый шаг и не забывая искать взглядом его и Шерри. Но их нигде не было видно. Они исчезли, оставили ее, словно бесплотные призраки, растворившиеся прямо в воздухе.

— Шерри! — жалобно прокричала она еще раз, потом внезапно остановилась, сложила руки рупором, и крикнула что есть мочи: — Шерри!

Да, именно теперь, когда она осталась в полном одиночестве, совершенно беспомощная и ошарашенная омерзительной сценой, происходившей прямо у нее под носом, они вероломно бросили ее, предоставив самой себе… Да, они насмеялись над ней и, взявшись за руки, стремительно умчались в какое-то тихое уютное уединенное местечко, где смогут наслаждаться друг другом, поскольку бесстыдная сцена, представшая всеобщему обозрению, побудила их совершить нечто подобное.

«Это мне в наказание. Иного я и не заслужила. Мне не следовало бы вообще смотреть на такое безобразие! Как я могла?..»

— Нет! — жалобно вскрикнула Джасинта, почувствовав на щеке каплю дождя. Она развела пошире руки и ощутила дождевые капли на ладонях. — Нет! Не надо!

Небо потемнело в одну секунду. Раздался гром, глухой и зловещий. И тут же лагерь пропал из поля зрения, застилаемый сплошной пеленой проливного дождя.

Совершенно пьяные индейцы и трапперы, смеясь и громко крича, подняли лица кверху и раскрыли рты, а когда промокли до нитки, начали соскребать грязь со своих всклокоченных бород, растирать руки и плечи, стоя по щиколотку в тут же образовавшейся жиже. Джасинта забежала в вигвам, за ней последовали несколько мужчин и женщин из отеля. Внутри уже находились несколько индейцев, а светские леди и джентльмены нервозно столпились у входа в дурно пахнущее жилище.

Тут до Джасинты донеслись чьи-то слова:

— Как вы полагаете, с кем он сейчас?

Все заговорили разом:

— Я видел его всего несколько минут назад, когда мы все наблюдали за этой парочкой.

— Куда же он девался? Куда мог пойти?

— О, у него здесь много потайных местечек…

— У него-то гордости побольше, чем у кобеля, поскольку он не будет «общаться» с женщиной на виду у всех.

— Ух, ну и воняет же здесь! Я бы с большим удовольствием промокла до нитки.

— А что случилось с вами?.. Вы такая мрачная!

Последние слова явно адресовались Джасинте. Краем глаза она зло глянула на обратившегося к ней мужчину. Ее лицо и волосы были мокрыми, платье во многих местах разорвано. Действительно, она больше не выглядела светской дамой викторианской эпохи, напоминая нимфу, переодевшуюся для маскарада и по дороге упавшую в пруд… А может, нимфа решила добраться до празднества вплавь и только что возникла из воды.

Она еще раз пристально посмотрела на случайного соседа, презрительно передернула плечом и резко отвернулась.

Буря резвилась вовсю, и все безумнее становились ужимки пьяных трапперов и индейцев, резвящихся снаружи под проливным дождем. Несмотря на то что многие попрятались в вигвамах и палатках, шум над лагерем стоял сильнее прежнего. Похоже, стихия еще больше возбудила этих разошедшихся людей, наделив всех откровенной похотью.

Мужчина, стоявший рядом с Джасинтой, намеренно прижимался к ней своим телом. Она едва не задыхалась от презрения и гнева, ее пальцы невольно сомкнулись на рукоятке огромного ножа, торчавшего из ствола дерева, растущего совсем рядом с вигвамом. Видно, кто-то спьяну вонзил туда нож да позабыл вытащить обратно. Джасинта даже не повернулась к нахалу, но почувствовала, как он тут же отстранился от нее.

Буря продолжалась. Дождь неистовствовал повсеместно, сопровождаемый оглушительными ударами грома и завыванием ветра. Но, несмотря на то что гром был оглушительнее, чем в прошлый раз, что-то насмешливое и дразнящее слышалось в этих разрядах. Словно гром потешался над Джасинтой.

За ее спиной стало несравненно тише, и Джасинта с ужасом подумала, что все присутствующие занимаются тем же, что та парочка на лужайке. Она медленно выбралась наружу и двинулась вперед, с трудом пробираясь через лужи и грязь, доходившую ей до щиколоток. Подол платья почернел от жидкого отвратительного месива, а волосы насквозь промокли. Она понимала, что выглядит сейчас безобразно, но внезапно ей страстно захотелось выглядеть еще безобразнее… Безобразнее и развратнее всех остальных. Чтобы все, кто увидит ее, приходили в ужас от ее дикого вида. Собаки с надрывным лаем набрасывались на подол платья, вцепляясь в него зубами и пытаясь ухватить ее за ноги. Ей показалось, что во всех вигвамах началось какое-то бешеное движение.

«Я совершенно одна, — грустно подумала она. — Не только теперь, потому что останусь в одиночестве навечно. Мне не найти покоя, впереди меня не ждет ничего, кроме несчастья. И я покорно приму его и буду близка с ним, как с любовником, буду поглощать его и упиваться им, как те дикие люди поглощали куски сырого мяса». Все, что окружало ее, теперь не казалось ей страшным и пугающим, напротив, оно явилось своеобразным отражением ее чувств. Теперь, увидев свои чувства как бы со стороны и признав и осознав их господство над собой, она проходила мимо бурлящего человеческого скопища совершенно равнодушно, воспринимая происходящее как само собой разумеющееся.

Буря постепенно шла на убыль. Снова появились участники встречи; они выбирались из палаток и вигвамов, в который раз направляясь к палатке со спиртным. Она миновала кучку мужчин, с жадностью пожирающих тухлое мясо, усеянное личинками червей. Они обжирались мерзкой едой, их тошнило прямо под ноги, но дикая трапеза не прекращалась. Неподалеку маленькая толпа наблюдала за поединком собак, которые с остервенением вцепились друг в друга. Возле костров вновь появились индейские женщины, которые сидели на расстеленных одеялах. Над лагерем курился густой едкий дым, от него нестерпимо щипало глаза. Издали деревья казались какими-то странными букетами, зажатыми в кулаках гиганта. Снова выглянуло солнце и озарило землю. Опять стало жарко, но так продолжалось всего несколько минут, пока светило не скрылось за горами.

Джасинта подошла к краю Лимонадного озера и стала в задумчивости смотреть на водную гладь, посасывая указательный палец и прислушиваясь к громким звукам, доносившимся из лагеря. Эти жуткие звуки странно контрастировали с унылой песенкой какой-то небольшой птички, сидевшей на ветке прямо над головой Джасинты. Птица пела так, словно у нее было обожжено горло. Джасинта нежно посмотрела на птичку. И тут же услышала женский смех.

Она подняла голову, посмотрела вокруг, затем инстинктивно отпрянула назад, чтобы спрятаться за толстым стволом дерева. Там присела на корточки и стала ждать. Это был голос Шерри! Снова слышался веселый, звонкий, переливчатый смех, который Джасинта так любила.

Так вот где они оказались — в одной из скрытых пещер на Ревущей горе. Там укрывались от нее и всех остальных. А она тем временем блуждала по этому жуткому месту в полнейшем одиночестве. «Она мне больше не мать! С этой секунды я отказываюсь от нее. И вообще не исключено, Шерри никогда и не была мне матерью. Откуда мне знать, кто она такая! Ведь о том, что она моя мать, я знаю только с ее… и его слов. По-моему, это очередной его трюк, чтобы как можно изощреннее помучить меня. А Шерри — самозванка! Я знаю, кто она! И ненавижу ее!»

Джасинта продолжала искать их глазами, чувствуя, что ее взгляд подталкивает какая-то неведомая сила. Она медленно осмотрела берег Лимонадного озера, потом стала изучать горный склон. Было не очень удобно сидеть на корточках, вцепившись скрюченными пальцами в помятую траву.

Наверное, они все еще в пещере.

И все же смех доносился откуда-то с очень близкого расстояния.

Вслед за его журчанием раздался голос Шерри, веселый и игривый: «Никогда в жизни не говорила этого!» Тут на склоне горы появилась и сама обладательница голоса. Она медленно поднималась во весь рост, словно из какого-то подземного убежища. Шерри раскинула руки в стороны и сделала глубокий вдох. Потом заложила ладони за голову и улыбнулась безоблачному, чистому небу. Потом сделала какое-то волнующее первозданное, но все же поистине женственное движение, словно пыталась объять беспредельность своего счастья. Вокруг нее струились белые и серые дымки, время от времени скрывая ее от посторонних глаз.

Джасинта, припав к земле, продолжала наблюдать за Шерри.

Мать была не старше тебя, когда умерла. Но она намного лучше тебя разбирается в мужчинах.

Неожиданно дымка рассеялась, и теперь стало видно, что он стоит за спиной у Шерри и, обнимая за талию, нежно ласкает ее живот. Наклонив голову, он поцеловал Шерри в губы. Они постояли несколько секунд, молча глядя друг на друга, и одновременно разразились веселым, радостным смехом.

Даже не успев осознать своих действий, Джасинта вскочила на ноги. Теперь она стояла во весь рост и смотрела на них пристальным укоряющим взглядом. Взгляд ее застыл, в глазах стояли невыносимая мука и ярость… Ее буквально разрывала переполнявшая душу ненависть.

А они начали медленно спускаться по склону. Его рука по-прежнему покоилась на талии Шерри. Они о чем-то тихо переговаривались и постоянно смеялись. Джасинта прекрасно понимала, что смеются над ней. Эти двое были настолько поглощены друг другом, что, наверное, могли бы пройти совсем рядом и не заметить ее. Но когда воркующая пара подошла ближе, Джасинта шагнула прямо на тропинку, загородила ей путь и взглянула в глаза с такой явной враждебностью, словно была каким-то лесным существом, которое бросало вызов незваным гостям.

Шерри тихо вскрикнула от удивления, и улыбка мгновенно исчезла с ее лица. Он поднял глаза, немного помрачнел, но тут же приветливо улыбнулся.

— О Джасинта! Как же ты сильно промокла! — И прищурился, насмешливо оглядывая ее.

Шерри немного пришла в себя и теперь тоже улыбалась, стоя возле него с таким видом, будто нисколько не сомневалась в том, что обладает им. Она сияла после недавних любовных утех, которые произвели на нее необычайное воздействие и заставили ее несравненную красоту проявиться еще сильнее. Ее лицо выглядело расслабленным и нежным, сияющим и беспредельно живым, и это зрелище доставляло Джасинте нестерпимую муку, как сильнейшее и незаслуженное оскорбление. А тело Шерри, мягкое, податливое, сладострастное и незримо пульсирующее от тепла, которое он оставил в ней, это тело, которое Джасинта так раньше любила, теперь вызывало у нее самую жгучую и непреодолимую ненависть.

И тут Джасинта заметила, что держит в правой руке тот самый нож…

Да, конечно, уходя из вигвама, она захватила его с собой, не осознавая, что делает. Несколько секунд все трое стояли неподвижно в полном молчании. Джасинта почувствовала, как в ее венах взыграла какая-то неведомая ей доселе первобытная энергия. Стало заметно, с какой силой бьется сердце. Его удары сотрясали все тело. Она дрожала от потрясения, внезапно ощутив непреодолимый, уже не поддающийся разуму порыв к действию. И, полная ярости и гнева, двинулась на них, намереваясь уничтожить обоих. В эти секунды не было сомнений, что силы ее ненависти вполне достаточно для совершения жестокого возмездия.

Как только она двинулась с места, он тут же шагнул в ее сторону. Шерри шла рядом.

Медленно сокращалось разделяющее их расстояние. Шаг за шагом, шаг за шагом они двигались навстречу друг другу. Выражение лица Шерри изменилось. Сияющая беспечность и беспредельное счастье сначала сменились любопытством и удивлением, затем — печалью и сожалением. Когда расстояние между ними предельно сократилось, Шерри машинально протянула руки вперед и открыла рот, чтобы что-то сказать.

Именно сочувственное выражение на лице Шерри заставило Джасинту издать тихий стон, исходящий из самых глубин ее естества, и побежать… Она бежала навстречу Шерри легко, будто летела, бежала, чуть пригнувшись; ее глаза сверкали от ярости. Рука с ножом скрывалась за спиной. Буквально на мгновение Джасинта выбросила руку, сжимающую оружие, и снова завела ее за спину. Шерри дико закричала, а Джасинта снова выставила нож, начав размахивать им из стороны в сторону, мысленно представляя, как кромсаются под металлом лицо и горло Шерри…

Это зрелище преследовало ее какие-то доли секунды. Ей страстно не хотелось расставаться с ним… Она закрыла глаза и тут же почувствовала сильнейший удар в щеку. Нож вылетел у нее из пальцев, словно птичка колибри.

А Шерри повернулась к нему и замолотила кулачками по его могучей груди. Ее глаза наполнились слезами ярости.

— О, как же я ненавижу и презираю тебя! Ты ведь знал, как она переживает! И снова причинил ей боль!

Он лишь с отвращением посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

Встав на колени, Шерри начала гладить Джасинту по голове, спине и груди, ласково приговаривая:

— О, дорогая… Дорогая моя Джасинта, ну поговори же со мной! Скажи хоть словечко… Ну хоть одно слово! Да, это не он причинил тебе боль, не он. Это я во всем виновата, это моя вина, прости меня. О, прости меня! Джасинта, прости меня, пожалуйста!

Джасинта лежала на земле с закрытыми глазами. Ненависть куда-то испарилась. Сильно болела челюсть, ныли плечи, кости, шея. По лицу потоком струились слезы. Она подумала только: с какой это стати Шерри так убивается?

Уже наступили сумерки, а он стоял, возвышаясь над ними, и смотрел вниз, крепко сжав кулаки и уперев их в бедра. Он, как всегда, широко расставил ноги и в полумраке казался колоссом, который своей необузданной силой наполняет саму ночь, заставляя даже ее подчиняться ему. А женщины выглядели совсем крохотными и беззащитными и, лежа у его ног, были полностью подчинены этой адской воле и могли бы бросить ему вызов не громче того, что бросает Лимонадное озеро Ревущей горе. Весь лагерь освещался отблесками огня от костров; множество дымов устремлялось в небо вместе со вспышками выстрелов, которые, казалось, смешивались там, в вышине, со звездами, а их было видимо-невидимо.

Джасинта лежала без движения, и ей было на удивление уютно на руках у Шерри, несмотря на мысль, что у матери искалечено лицо. Она спокойно возлежала на материнских руках и с некоторым удивлением размышляла о том, как это он довел ее до такого состояния, когда утратилась не только гордость (о ней сейчас и думать совершенно неуместно), но и элементарное достоинство, присущее человеческому существу. Он победил ее своей жестокостью и всевозможными уловками, и теперь ее самоуважение стало самым обыкновенным мифом.

«До чего же я презираю и ненавижу себя! Ведь я рада, что он ударил меня. И мне хочется, чтобы возникла такая ситуация, когда он смог бы убить меня. Я сама убила бы себя, если бы могла. Во мне не осталось абсолютно ничего, что помогало так долго притворяться. Теперь я увидела себя такой, какая есть, и даже он презирает меня».

Она размышляла над всем этим с какой-то философской отстраненностью, почти не волнуясь. Было понятно, что совершилось какое-то очень важное открытие, которое, видимо, изменит все ее будущее.

В конце концов Джасинта медленно открыла глаза и посмотрела на Шерри, продолжавшую стенать и что-то ласково шептать ей. Шерри, не переставая, плакала, а потом принялась неистово целовать Джасинте лицо.

— О, моя дорогая, дорогая, дорогая малышка Джасинта! Прости меня! О, прости меня…

Джасинта смотрела на нее, удивляясь тому, что Шерри просит у нее прощения, и уже собралась было спросить, в чем дело, как вдруг раздался резкий, повелительный окрик:

— Прекрати! Отпусти ее… и встань!

Шерри быстро огляделась вокруг и подняла глаза. Он возвышался над ними неподвижной, внушающей ужас тенью на фоне курящейся белой горы, которая шипела и что-то бормотала за его спиной, светясь во тьме, как серебро. Шерри с вызовом посмотрела на него.

— Встань! — повторил он, резко мотнув головой.

— Но ты причинил ей такую боль! — вскричала Шерри. — Она даже лишилась дара речи! Вот если бы ты ушел…

Он нагнулся, схватил ее за плечи и рывком поднял на ноги. Шерри, пронзительно закричав от злости, что есть мочи пыталась вырваться из его железной хватки, чтобы вернуться к дочери, которая сидела теперь на земле совершенно прямо. Джасинта осторожно коснулась ладонью лица: странно, оно только слегка онемело и совсем не болело. Она видела, как Шерри стремилась вырваться и снова присоединиться к ней, но он удержал ее на месте, а спустя секунду оглушительно засвистел, и этот звук своей мощью перекрыл все шумы, доносившиеся со стороны лагеря.

Прошло всего несколько секунд, прежде чем Джасинта услышала оглушительный цокот копыт и скрип колес экипажа, приближавшегося к ним. Когда экипаж остановился, он чуть ли не силой стал заталкивать в него Шерри, которая яростно протестовала:

— Я не брошу ее! Я не оставлю ее с тобой наедине! Я не…

— Заткнись! — грубо оборвал он женщину, однако в его голосе не чувствовалось злости. И вообще он напоминал сейчас строгого отца, разговаривающего с непослушным ребенком. — Значит, так. Ты отъедешь отсюда ярдов сто по тропинке и будешь ждать. — Как только прозвучал этот приказ, кучер стеганул лошадь, и экипаж исчез в темноте, увозя с собой Шерри, которая все еще кричала, что не хочет оставлять Джасинту одну.

— Ты не посмеешь причинить ей боль! — донеслось до Джасинты откуда-то издалека. А Шерри откинулась на сиденье и закрыла лицо руками. Она ничего больше не видела, потом — и не слышала, поскольку все звуки перекрывал неистовый шум, царивший в лагере.

Джасинта по-прежнему сидела без движения, глядя в землю. Она даже не подняла глаз, когда Шерри силой заталкивали в экипаж, отсылая прочь. Теперь Джасинта ждала, понимая, что с радостью примет все, что бы с ней ни сделали. Некоторое время оба молчали.

Судорожно вздрогнув, она закрыла лицо ладонями и прошептала:

— Мне все равно… Мне все равно, что ты сделаешь со мной, ведь я ничем не смогу помочь себе…

Она почувствовала мощную руку на своем плече и в ужасе подняла глаза. Все слова застряли у нее в горле. Джасинта чуть привстала, словно собираясь бежать.

— Не бойся. Я не причиню зла, — нежно проговорил он. — Мне очень жаль, что я приносил тебе боль прежде… Но ведь это было так редко. — Она слушала, стараясь рассмотреть его лицо, которое теряло свои очертания из-за сгустившихся сумерек. Он нагнулся, легко подхватил ее под мышки и осторожно поднял на ноги. Затем крепко прижал к себе. Беспомощная и ошеломленная, она чувствовала, как все сильнее и сильнее бьется ее сердце… и по-прежнему ждала. Не осталось сомнений, что он совершит с ней нечто ужасное, и сейчас Джасинта радостно предвкушала эти неведомые муки.

«Мне все равно, — успокаивала она себя. — Что бы ни случилось, мне все равно».

Он продолжал прижимать ее к себе, а потом очень осторожно, медленно и нежно пальцы его начали гладить ее волосы, спину, руки, лицо. Эти прикосновения были бесконечно ласковыми, мягкими, почти неощутимыми, но доставляли Джасинте ни с чем не сравнимое наслаждение. И она, полностью доверившись ему, расслабилась, закрыла глаза и прижалась к его широкой груди, тут же почувствовав, как к ней вновь возвращаются силы, энергия, самоуверенность. Наслаждение было огромным, хотя вовсе не сладострастным и чувственным, и ей захотелось задержать этот миг навеки, остановить это мгновение… На веки вечные закрыться в этом темном мире, остаться здесь, не ощущая ничего, кроме непрерывных нежных касаний его рук. Она вздохнула.

Потом с той же предельной осторожностью он отпустил ее, и, к своему превеликому удивлению, Джасинта обнаружила, что стоит совершенно одна. И хотя находилась в каких-то нескольких дюймах от него, это расстояние показалось ей огромным. В глазах ее вспыхнула тревога.

— Возвращайся вместе с ней, — произнес он.

— Возвращаться? — переспросила она в страшном недоумении. — Возвращаться куда?

— К себе… в ваши покои.

— Я хочу остаться с тобой!

Она пристально посмотрела на него, пытаясь разглядеть его лицо, но было уже слишком темно. Можно лишь различить неясную огромную фигуру и ощутить его властное присутствие. Ей безумно хотелось, чтобы он видел ее в эти мгновения. Ибо если не слова, то, может, красота Джасинты убедит не отправлять ее к Шерри, хотя, по всей вероятности, и красоте не всегда удается быть убедительной…

— Пожалуйста, позволь мне остаться с тобой! Я не стану ничего просить… или ожидать…

Если уж он покорил ее, то теперь по крайней мере обязан быть ответственным за нее!

Тут она услышала тяжелый грохот и невольно вздрогнула.

— Что это?

— Всего-навсего мой конь. Ну… возвращайся к ней. Ступай. — Сейчас голос его звучал сердито.

— Но я должна…

— До свидания.

Он резко повернулся, и, прежде чем Джасинта успела понять, что произошло, его расплывчатый силуэт возник на гигантском жеребце. Он вскинул руку в прощальном салюте и бешеным галопом поскакал по лесной тропинке прочь, в противоположном направлении от того места, где дожидалась Шерри. И ничего не осталось, даже цокота копыт.

Все кончилось. Она протянула руки вперед, словно надеясь коснуться его… Пустота.

Донесся оглушительный шум из лагеря, и Джасинта закрыла уши руками. Потом, подобрав юбки, как можно быстрее направилась к экипажу. Внезапно темнота наполнилась множеством всяческих опасностей… К ней подкрадывались индейцы, где-то совсем рядом завывали волки, бродили пьяные в стельку трапперы, из кустов ее сверлили глазами огромные медведи, и даже удалось заметить затаившегося на горе льва. И она побежала что есть мочи, окликая Шерри, окликая все громче и громче. Но ответа не было.

И когда ее отчаяние уже достигло предела, сквозь невообразимый шум донесся зовущий ее слабый голос. Видно, Шерри все-таки услышала, как она бежит.

— Джасинта! Джасинта! Сюда! Я здесь!

Наконец Джасинта добежала до экипажа и остановилась рядом с ним, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Шерри подошла к ней.

— А где же он?

— Ушел. Ускакал верхом.

— Что он сделал с тобой?

— Ничего, — ответила Джасинта тихо. — Он был очень добр ко мне, по-моему, пожалел. — Сейчас она чувствовала себя совершенно потерянной. Все ощущения и мысли покинули ее, кроме желания находиться рядом с ним.

Она сильно дрожала, но только спустя некоторое время поняла, что очень похолодало.

— Садись в экипаж, — проговорила Шерри. — В это время года по ночам становится очень холодно. Давай-ка я помогу тебе… — Она усадила Джасинту в экипаж и завернула в плащ с ярко-алыми шерстяными полосками. Потом приказала кучеру везти их обратно.

Женщины сидели рядом, держа друг друга за руки. Они очень долго молчали, во всяком случае, пока экипаж пробирался в темноте по лесной дороге. Экипаж несся с огромной скоростью и было бесполезно просить кучера ехать тише, ведь то неведомое, что подстерегало их на дороге, страшило гораздо больше этой головокружительной скорости.

Первой заговорила Шерри:

— Ты можешь простить меня, Джасинта?

Джасинта пристально смотрела вперед, в одну точку.

— Я бы сделала то же, что и ты, — проговорила она тихо.

Шерри нежно похлопала ее по руке.

— Какая ты честная! Я горжусь тобой! И стыжусь себя. Знаешь, как мне стыдно? Мне бы следовало быть менее эгоистичной.

— Не знаю… Если учесть, кто он, то как бы тебе это удалось?

— Посмотри! Что это?

Они посмотрели вверх, а Шерри вытянула руку, и на ее ладонь упала снежинка. И тут же растаяла, соприкоснувшись с теплой рукой. Вскоре снег стал огромными хлопьями покрывать землю; снежинки кружились у них над головой и медленно опускались на деревья.

— Не означает ли это то же самое, что и буря? — с сомнением в голосе проговорила Джасинта.

Они посмотрели друг на друга, и Шерри рассмеялась.

— Нет. Это означает совсем другое. Это означает, что он ушел.

Джасинта выпрямилась на сиденье и почувствовала, как горячий комок медленно опускается в ее желудке.

— Ушел!

— Не навсегда, — успокаивающе произнесла Шерри. — Он всегда покидает это место в такое время года. И знаешь, снег будет валить долгие-долгие месяцы…

— Его не будет долгие-долгие месяцы? О нет! Он не может так…

— Весной он вернется. А если не этой весной, то, значит, следующей. Когда-нибудь обязательно вернется. — Голос Шерри был ласковым и дружелюбным, она говорила очень медленно, словно давая Джасинте возможность постепенно привыкнуть к этому потрясению. — А пока его не будет, — добавила она мягко, — мы станем утешать друг друга.

Но Джасинта сидела в немом оцепенении. Вот уж чего никак нельзя было ожидать! Сейчас ее мало что удивляло в этом мрачном месте, но кто бы мог подумать, что он станет отсутствовать столь долго. В конце концов, ведь это же его владения, не так ли?

— Почему он уходит? — наконец спросила она.

— Никому не ведомо, почему он вообще что-либо делает. — Воцарилась тишина, и спустя несколько минут Шерри продолжила: — Ты будешь очень сильно удивлена тем, насколько прочными окажутся воспоминания обо всем, что с тобой произошло.

Джасинта зарделась и спросила:

— Правда?

— Действительно, это очень мудро с его стороны — уезжать отсюда на время.

— Мудро?

— Конечно. Только представь себе, как ты обрадуешься, когда снова встретишься с ним!

Голос Шерри вновь звучал весело и бодро, и Джасинте показалось, что она полностью пришла в себя после былого смущения и волнующих впечатлений этого дня. И почти забыла об ужасной сцене, свидетельницей которой стала совсем недавно. И еще ей показалось, что уже удалось оправиться от известия о его отъезде.

Как бы там ни было, похоже, к Шерри вернулись бодрость и душевное спокойствие. Она снова стала радостной, смеющейся Шерри, какой была почти всегда.

Увы, о Джасинте сказать этого было нельзя. Ей представлялась картина их совместного времяпрепровождения, растянутого на долгие месяцы, Рядом с Шерри, веселой, радостной, легкомысленной, добросердечной, Джасинта видела себя — угрюмую, замкнутую, погруженную в невеселые мысли и воспоминания. Ведь ей останется только ждать, ждать, в то время как у Шерри эти месяцы пролетят совсем незаметно, ибо будут отданы обычным житейским удовольствиям.

— Джасинта, дорогая, — продолжала Шерри. — Не надо грустить. Нам предстоит сделать столько всего разного! Ну полно тебе! Мы займемся вышиванием, сделаем симпатичные абажурчики на лампы, изготовим очень миленькие шкатулочки из веточек и листьев, станем собирать гербарий. И, наконец, мы же будем вместе! И сумеем развлечь друг друга! Правда?

Снег падал, не переставая, и земля покрывалась белым одеялом, которое с каждой минутой становилось все толще. Деревья и земля стали совершенно белыми. А воздух был одновременно и теплым и холодным. «Как смерть, — подумала Джасинта. — Я прекрасно помню это».

— Да, — согласилась она безрадостно. — Думаю, именно этим мы и займемся… — Спустя несколько секунд Джасинта вновь повернулась к Шерри. — Куда же он ушел?

— Боже, дорогая! Я и представления не имею, куда он исчезает. Об этом не знает никто. Да выбрось из головы все мысли о нем. Нельзя же постоянно думать об одном и том же. Какая тебе от этого польза?

— Никакой. Просто я люблю его.

Тут выражение лица Шерри стало задумчивым и серьезным. Она мягко обняла дочь за талию и крепко прижала к себе.

— Я знаю, что ты любишь его. И что он любит тебя.

Джасинта повернула голову и пристально посмотрела на Шерри. Их лица оказались совсем близко, и были они почти такие же белые, как снежинки, непрестанно падающие на землю. Их темные волосы развевались на холодном ветру. А черные глаза смотрели друг в друга.

Джасинта покачала головой.

— Но он же избрал тебя, а не меня.

— По-моему, он сделал это, чтобы помучить тебя. Он ведь жестокий, ты же знаешь. А жестокость — часть того, что доставляет ему огромное наслаждение. И не только ему…

— Жестокость? — спросила удивленно Джасинта и слегка нахмурилась.

— Конечно! И особенно когда речь идет о женщинах… Полно, дорогая, хватит об этом. — Шерри снова крепко прижала Джасинту к себе. — Мы должны делать то, что можем, а именно утешать друг друга. Прежде я дожидалась его в одиночестве. А ты будешь ждать его, может, намного дольше, но уже не одна.

Джасинта отвернулась, стыдясь того, что думала только о себе. Как же она эгоистична! На ее лице возникла импульсивная улыбка.

— Мы будем очень счастливы вместе, — громко проговорила Джасинта, поцеловав мать в щеку. — И вообще не стоит волноваться, вернется он или нет. Вот так!

— Конечно же, не станем! — радостно подхватила Шерри и еще крепче прижалась к дочери.

Потом Шерри подняла руку, и у нее на ладони оказалась целая горсть снежинок.

— Смотри! — воскликнула она. — Смотри, сколько я их поймала! Вот… — И Шерри попыталась очень осторожно передать снежинки Джасинте, которая следила за движениями матери с превеликим вниманием. Но белые звездочки таяли… Они таяли, а молодые женщины собирали их снова. И даже привстали на полу экипажа, который, подскакивая на рытвинах и ухабах, стремительно несся вперед. Так стояли и ловили снежные хлопья, а их веселый переливчатый смех разносился в темной морозной ночи.

Царство покоя

Зеркальце в белой алебастровой рамке с сидящим наверху белым голубком отражало женское лицо. Такое обрамление делало облик Аморет особенно красивым, хотя стояло раннее утро и она была еще без макияжа, который обычно подчеркивал ее прелести. Ее глаза, огромные, светло-синие, с густыми длинными ресницами, смотрели серьезно и сосредоточенно. Пухлые розовые губы были полуоткрыты, как если бы Аморет дышала слишком часто, что она, впрочем, и делала, изумляясь красоте своего отражения. В маленьком изящном зеркальце не хватило места, чтобы отразить водопад роскошных золотисто-рыжих волос, разделенных прямым пробором, ниспадающих на плечи и почти достигающих пояса.

«Этот ребенок — само очарование, миссис Эймз!»

«Какая красивая девушка!»

«Прелестнейшая женщина!» Аморет Эймз… Она глубоко вздохнула и улыбнулась. Как хорошо, как приятно быть такой красавицей! Никто и никогда не говорил ей, как она красива, ибо внешность Аморет была столь совершенной, что, по-видимому, окружающие считали ее естественной частью мировой гармонии.

Аморет была одета в черное шифоновое платье, поверх которого покоилась черная кружевная накидка. Сейчас, сидя у туалетного столика, она медленно, с нескрываемым удовольствием расчесывала волосы, наслаждаясь легким шорохом, издаваемым гребешком, когда им проводили по голове.

Туалет совершался в спальне с огромной двухспальной кроватью, еще не убранной. В комнате было свежо и светло от золотых лучей солнца, проникавших в распахнутое окно. Казалось, вся спальня искрится. Этот эффект не в последнюю очередь создавался благодаря тщательно продуманному интерьеру и способности Аморет создавать вокруг себя особую обстановку. Хотя ей не часто приходилось оказываться в неподходящем, с ее точки зрения, месте; если это все же случайно происходило, она старалась как можно скорее удалиться туда, где окружение более гармонично соответствовало бы ее внутренней природе и необыкновенной внешности. Всю сознательную жизнь Аморет люди рядом с ней словно сговаривались за ее спиной следить за тем, чтобы в любом месте она не испытывала дискомфорта. Вот и эта спальня, так любимая матерью, была обставлена для дочери с помощью самого известного художника-дизайнера.

Стены были обклеены черными обоями в розовую и кремовую клеточку с цветочками. На окнах висели светлые занавески в горошек, которые игриво развевались под легким ветерком. Стулья обиты ярко-розовым стеганым ситцем, в углу красовался шезлонг из блестящего черного атласа. Комната сверкала серебром и хрусталем, а на небольшом изящном столике стояло несколько ваз с красными розами и белой бувардией[2]. Хозяйка спальни считала ее самой красивой на свете.

Вот она отложила гребень и грациозной, воздушной походкой направилась к окну. Ее апартаменты находились так высоко, что Нью-Йорк, нежившийся в туманной дымке утра, казался заколдованным. Родители Аморет предлагали приобрести в подарок отдельный домик, но ей не хотелось жить слишком близко к улице с ее движением и шумом.

Позади раздался какой-то шум. Она повернулась и, слегка удивившись, увидела мужа, выходящего из туалетной комнаты, тщательно выбритого, одетого в строгий темно-синий костюм. Ну конечно! Странно, Аморет совершенно забыла, что муж все еще дома, однако, не переставая удивляться этому, радостно устремилась к нему. Он заключил ее в объятия и, ласково поглаживая по волосам, поцеловал в щеку. Так они стояли некоторое время, пока наконец Аморет не высвободилась мягко из его рук, чуть отступив назад и посмотрев на мужа с улыбкой.

— Мне так не хочется уходить, — проговорил он. — Я обязательно позвоню тебе, как только буду у себя в офисе.

— Не забудь, — попросила она. — Позвони мне сразу. А я останусь здесь и буду думать о тебе. О Дональд… ну почему медовый месяц всегда кончается? Мы были так счастливы и так беззаботны…

Аморет и Дональд Пейдж Дженнинз поженились совсем недавно. Все без исключения считали, что их свадьба была на диво роскошной и красивой. Потом молодожены отправились в Европу, чтобы там провести медовый месяц. Прошлой ночью они вернулись домой, и вот наступило время самой обыденной, реальной жизни.

Дональд, красивый брюнет, был намного выше Аморет. Происходил он из очень богатой семьи, а было ему двадцать шесть лет — на шесть лет больше, чем жене, и его ожидала превосходная карьера в юридической фирме отца. А в недалеком будущем Дональд мог стать сенатором, судьей, не исключено, известным политическим деятелем. Они стояли на пороге восхитительной жизни, эти двое молодых людей, самых счастливых на белом свете. Их друзья и знакомые, а также многие другие, даже не будучи знакомы с ними, а лишь видя их фотографии или читая о них в газетах, желали им одного — осуществления всех желаний. Люди не завидовали Аморет. Прежде всего, у нее было все, о чем можно только мечтать, и она воспринимала это как само собой разумеющееся, причем настолько естественно, что и остальные считали так же. Аморет ни на секунду не сомневалась в своем законном праве на то, чем обладала, и тем самым не позволяла сомневаться в этом другим. Словно все было даровано ей правом свыше.

К тому же не стоило забывать о ее обаянии. Выражение подвижного лица, звуки голоса, походка, постоянная аура радости, присущая только ребенку, — все это еще сильнее подчеркивало ее красоту и давало преимущества, которые не только не раздражали окружающих, но и приветствовались ими.

…Дональд снова прижал ее к себе и начал лихорадочно целовать, но уже без прежней страсти, ибо его не покидало ощущение, что неконтролируемая страсть может превратиться в ураган, который унесет их далеко отсюда. Почему-то он считал, что Аморет еще слишком хрупка для такого чувства, по крайней мере сейчас. Во всяком случае, то чувство, которое она вызывала у него, скорее можно было бы назвать любовью в смеси со стремлением защитить, нежели сладострастием или похотью. Ведь обычная похоть была приложима к Аморет не больше, чем дешевые наряды, тяжелая работа или ветхая мебель.

— Мне пора, — наконец весьма неохотно проговорил Дональд. — О Аморет, если бы ты только знала, до чего мне не хочется уходить! Даже на час…

— Возьми меня с собой, — предложила она.

— Не могу… О! — воскликнул он и рассмеялся. — Все ясно… А могу я захватить с собой хотя бы частицу тебя?

С нежной улыбкой она приложила руку к левой груди, а затем протянула к нему, как будто преподносила свое сердце. Он извлек из кармана белоснежный платок, бережно завернул в него воображаемый дар, положил платок обратно в карман и молча вышел. Она проследовала за ним до двери и послала воздушный поцелуй в вестибюль. Потом закрыла за мужем дверь.

Аморет медленно возвратилась к прозрачному столику, на который служанка поставила завтрак. Налила немного кофе в тоненькую чашечку китайского фарфора и стала пить его маленькими глоточками. Это занятие не мешало ей осматривать комнату из-под пушистых ресниц.

«Нужно обязательно позвонить маме, — размеренно текли ее мысли. — И обязательно прямо сейчас. Она ведь очень ждет моего звонка. Но если я позвоню сию минуту, она тотчас же придет. (Миссис и мистер Эймз жили всего в пяти кварталах от дочери.) А мне хотелось бы сначала повидаться с ним».

Аморет допила кофе и подошла к стенному шкафу. Открыв его, увидела длинный ряд платьев, рубашек, костюмов и курток, аккуратно упакованных в специальные целлофановые мешки. У нее было множество платьев, перчаток, шляпок и костюмчиков; на специальных полочках стояло бесчисленное количество изящных туфелек. Иногда ей казалось, что ни у кого в мире нет такого разнообразия всевозможных нарядов. Она знала, что, достаточно ей на что-нибудь глянуть, (а у нее было безошибочное чутье на все красивое), как каждая представшая ее взору вещь начинала открывать невиданные тонкие грани своей красоты. Стоило ей дотронуться до чего-либо — и тут же этот предмет словно приобретал какое-нибудь из незаурядных качеств самой Аморет. Она постоянно дарила что-нибудь из своих вещей, однако, казалось, их становилось все больше и больше, и не важно, где Аморет жила, — в стенных шкафах постоянно возникали проблемы со свободным пространством. Мама вообразила, что все проблемы разрешатся, как только дочка переедет в эти апартаменты, и с грустью смотрела на огромное множество так и не распакованных вещей, привезенных Аморет из Европы.

Несколько минут ушло на размышление о том, какой из нарядов надеть на первое свидание с ним после стольких месяцев разлуки.

Разумеется, это будет зависеть от того, где состоится их встреча. Наверное, лучше всего встретиться в парке. Она с наслаждением представила, как он идет к ней на свидание… Вот с восторгом замечает ее… Может, ей удастся прийти первой… с пакетиком воздушной кукурузы в одной руке и с Мио на поводке — в другой. Почему бы не понаблюдать за резвящимися тюленями?.. Чем больше Аморет думала о свидании, тем сильнее ей хотелось, чтобы все прошло именно так, открыто, без всякой таинственности, как принято у большинства людей, не связанных условностями.

Это случилось очень давно.

Она влюбилась в него три или четыре года назад, хотя точно не помнила когда. Для обоих это была любовь с первого взгляда, и, что само по себе удивительно, это чувство не ослабевало. Они будут любить друг друга вечно, и так же сильно, как в самом начале. Это было так, словно ты тайно обладаешь каким-то маленьким внутренним огоньком, который в любой момент можешь зажечь, особенно когда мир погружается во тьму или у тебя есть некий волшебный и никому не ведомый цветок, запах которого никогда не исчезает, и ты можешь любоваться его красотой и вдыхать его неповторимый аромат всякий раз, когда тебе становится одиноко или грустно, — и в твоей жизни вновь воцаряется покой. Никому даже в голову не пришло бы, что Аморет может нуждаться в таком утешении, однако именно так оно и было.

Неужели ей следовало отказаться от такой прекрасной и драгоценной части своей жизни только потому, что она замужем?

Встреча произошла именно так, как была задумана. Аморет, в темно-зеленом твидовом костюме и желтом свитере, стояла с непокрытой головой в Центральном парке, наблюдая за игрой тюленей. На руках у нее сидел стриженый карликовый пудель на зеленом поводке. То и дело он опускал мордочку ей в ладонь, где находился хрустящий попкорн. Небо было синее и облачное. Стояло холодное ноябрьское утро. К неудовольствию Аморет, за время ее отсутствия листья уже опали, а ведь она так надеялась по возвращении из Европы застать то время, когда листья меняют свою окраску, становятся сухими и ломкими и медленно слетают с деревьев. Рядом с ней возились маленькие ребятишки, которых вывели на прогулку в парк няни. Аморет заговорила с ними. Ее всегда изумляло, как просто завести разговор с пятилетним человечком. Не то что со взрослыми. Дети казались ей намного понятливее взрослых. Что же случается с ними потом?

Он появился так, как и представлялось ей его появление. Она услышала, как тихо прозвучало ее имя, и, радостно повернувшись, пристально посмотрела на него, словно проверяя, изменился ли он за время их разлуки и любит ли ее так же сильно, как всегда.

— Майлз… — прошептала она.

Да, это был он, Майлз Морган.

Он совершенно не изменился. Наверное, никто в мире не мог бы походить на него. Вряд ли он выглядел красивее Дональда — возможно, мужчине и вообще не обязательно быть красавцем, — но обладал при этом качествами, совершенно не присущими ее мужу. За что бы он ни брался, чем бы ни занимался, делал это радостно, темпераментно и с налетом некоего изящества. Майлз был идеальным любовником и вообще не знал однообразия, ибо всякий раз, когда они встречались, Аморет видела перед собой нового человека. Она смотрела ему в глаза, чтобы увидеть, какого они цвета на сей раз. Ведь никогда нельзя было сказать заранее, какими будут его глаза, постоянно менявшие цвет подобно хамелеону. Точно так же менялась и его личность. Сегодня его глаза оказались зелеными с каким-то бронзовым отливом; и Аморет подумала, что такое сочетание, пожалуй, самое лучшее.

Они долго стояли молча, разглядывая друг друга, вспоминая многочисленные былые свидания, и оба бесконечно радовались, как всегда бывало при их встречах.

— Ты скучал по мне? — тихо спросила она.

— Конечно. Знаешь, с каждым разом ты становишься все красивее.

— И даже сейчас, когда я замужем?

— А какая разница, замужем ты или нет? Разве может это повлиять на твою красоту?

— По-моему, другие женщины, выходя замуж, меняются. Мне кажется, они становятся симпатичнее.

— Возможно. Не обращал внимания. К тому же то, что применимо к другим женщинам, никоим образом нельзя отнести к тебе. И ты прекрасно знаешь об этом.

Она весело рассмеялась, взяла его за руку, и они неторопливо пошли мимо стариков, отдыхающих на скамейках и впитывающих последние лучи осеннего солнца; мимо играющих детей; мимо деловитых воробьев; мимо деревьев, с которых уже опала листва, о чем так сильно сожалела Аморет… Сейчас она чувствовала себя совершенно счастливой. Ведь они ни разу еще не поссорились, ни разу не усомнились в настроении или поведении друг друга; ни разу не отнеслись друг к другу даже с намеком на жестокость или непонимание. Встречаясь, оба жили в некоем мире, где были полностью отрезаны от всего, кроме их отношений.

— Ну, как тебе твой супруг? — осведомился Майлз.

Аморет чуть приподняла брови и лукаво посмотрела на него.

— Очень милый человек. Но совершенно не похож на тебя. Видишь ли, он какой-то приземленный… практичный, что ли… Ну, как все юристы. Но все же… прекрасный муж.

— А ты добра к нему? — с улыбкой спросил Майлз.

— Я добра ко всем, Майлз, ты прекрасно это знаешь. И я люблю его так же, как люблю всех людей, кроме тебя, конечно.

Они заметили скамеечку, стоявшую в довольно уединенной аллее, и уселись рядом. Аморет крошила воробьям попкорн и вместе с Майлзом смеялась, наблюдая, как шустрые птички с писком набрасываются на крошки.

— Майлз… а где ты был?

— В Африке, — ответил он. — На сафари.

— На сафари! — Она даже захлопала в ладоши от удовольствия. — О Майлз! Наверное, это восхитительно, правда? Расскажи мне обо всем!

Майлз уже объездил весь свет, но постоянно возвращался туда, где бывал раньше, или открывал новые места. Он занимался очень многим. Менял занятия, как меняли цвет его глаза; и Аморет, встречаясь с ним, никогда не знала, о каких новых захватывающих приключениях он поведает на этот раз. А его рассказы были намного интереснее сказок, которые рассказывал отец, когда Аморет была маленькой.

Майлз Морган был богат (Аморет даже представить себе не могла, чтобы ее заинтересовал бедный человек) и делал все, что ему заблагорассудится. Хотя временами любил поработать, если находил что-нибудь интересное или многообещающее. Безусловно, Морган не был ленив, поскольку обладал огромной, хотя и спокойной энергией.

Он начал рассказывать ей о сафари и обо всем, что с ним произошло во время путешествия… Сообщил, что ему удалось сфотографировать несколько диких племен, которых еще не видел ни один белый человек; удалось даже записать их музыку и песни.

— Ты обязательно должна их послушать, Аморет, — произнес Майлз. — Я знаю, ты поймешь их, хотя не уверен, что это под силу кому-нибудь другому.

— О, мне так хочется послушать их! Мне не терпится их послушать! А лихорадка… — Она взволнованно повернулась к нему и сжала его руку. — Ведь ты серьезно болел, правда? О, если бы я только могла быть с тобой, я бы за тобой ухаживала! Ведь я такая хорошая сиделка! А когда ты вернулся?

— Вчера.

Они переглянулись, улыбнувшись, и покачали головами.

— Это надо же! Ну не удивительно ли? — прошептала Аморет.

— Не более удивительно, чем что-нибудь еще. Все, что происходит между нами, происходит по какому-то невероятному совпадению. Даже наше знакомство… помнишь?

— Наше знакомство… Как мы познакомились? Ах да, ну конечно!

Аморет вместе с родителями путешествовала по Италии. В ту ночь в Венеции она тайком выбралась из отеля одна и села в гондолу. Медленно плыла через лагуну, вне себя от счастья, поскольку ей удалось хоть на несколько часов вырваться из-под неусыпного родительского ока. Полулежа в гондоле, Аморет разглядывала причудливые дома, казалось, стоявшие прямо на воде, из их окон, прикрытых ставнями, просачивался мягкий свет; а над лагуной плыли звуки музыки раздавались чьи-то певучие голоса. На каждом повороте гондольер затягивал песню, тем самым предупреждая остальных гондольеров о своем появлении.

Вторая гондола появилась совершенно внезапно. Прежде чем Аморет успела сообразить, что произошло, и понять, можно ли хоть как-то избежать столкновения, острый нос лодки-пришелицы оказался на их палубе, едва не задев девушку. Пока гондольеры, пронзительно крича и ругаясь друг с другом, разводили столкнувшиеся суденышки с помощью своих длинных шестов, пассажир второй гондолы спрыгнул к Аморет и резко оттолкнул нос своей гондолы, оберегая перепуганную пассажирку от неизбежных серьезных ушибов. Аморет лежала на дне лодки, трепеща от потрясения и страха. Вокруг начали распахиваться ставни, шумные итальянцы энергично вмешивались в перебранку гондольеров, выясняя, кто прав, а кто виноват.

В тот самый момент, когда какое-то окно распахнулось прямо над ними, как следует осветив место происшествия, Аморет увидела своего спасителя: самого красивого и сильного мужчину из всех, кого ей когда-либо доводилось видеть. У нее даже перехватило дыхание от неожиданности и вместе с тем радости.

Расплатившись со своим гондольером, он что-то приказал гондольеру Аморет, а потом уселся рядом с ней в темноте.

— С вами все в порядке? Вы не пострадали? — участливо осведомился незнакомец.

— Нет, — прошептала Аморет.

У него были четкие черты лица, мужественные и энергичные. Кожа — бронзовая от загара, а зубы — белые и ровные. Его черные жесткие волосы слегка вились, глаза светились небесной голубизной. Таких глаз Аморет не видела ни у кого… кроме себя. Ночь стояла душная, и на нем были только широкие брюки и белая рубашка. Рубашка небрежно расстегнута, и Аморет увидела, до чего гармонично развиты мускулы его плеч, груди и рук. Она с совершенно беспомощным видом уставилась на него, открыв рот и чувствуя себя так, будто ей неожиданно явился сам Господь Бог.

— Вам не следует в такой поздний час прогуливаться одной. Скажите, где вы живете, и я отвезу вас домой… — И тут он посмотрел на нее точно с таким же беспомощным выражением лица.

Вот так все и началось. Ни родители Аморет, ни ее знакомые никогда не видели Майлза Моргана и даже не слышали его имени. Он стал ее тайной, которую пришлось хранить ото всех на свете; ей не хотелось, чтобы кто-нибудь расспрашивал о нем или обсуждал его. Майлз был ее личной сокровенной собственностью. Их встречи стали более-менее регулярными, и оба поняли, что станут встречаться, пока смерть не разлучит их.

Майлз принадлежал ей, а она — ему; их обоюдное чувство оказалось настолько искренним и глубоким, что не было необходимости в каких-либо обычных в таких случаях средствах, чтобы сохранить друг друга. Просто они принадлежали друг другу, верили в свою взаимную любовь и в то, что в известном смысле каждый из них стал частичкой другого. Им не надо было ничего больше. Ведь что ни говори, а еще чуть-чуть, и все приняло бы роковой оборот. К превеликому счастью, оба понимали это. Да, они хорошо понимали, что с самым прекрасным явлением на свете нельзя обходиться беспечно или грубо. Их любовь была деликатной, хрупкой, неземной, хотя и очень страстной и совершенно телесной.

Закончив разговор о сафари, они не стали обсуждать ее медовый месяц.

— Может, я скоро женюсь, — вдруг проговорил Майлз.

Аморет задумчиво посмотрела на него и сказала:

— А знаешь, по-моему, женитьба сделает тебя еще более привлекательным.

— На ком же мне жениться? — рассмеявшись, спросил он.

— Это должно быть что-то экзотическое, — отозвалась она и заерзала на скамейке, словно ребенок, наблюдающий, как его отец разворачивает долгожданный подарок. — А теперь давай-ка обдумаем все как следует…

Они занялись обсуждением вероятных претенденток. Черноволосая русская княгиня, влюбленная в Майлза очень давно? Знаменитая кинозвезда, чьи фотографии не сходят со страниц газет и модных журналов? Английская балерина? Индийская прелестница с бриллиантом в носу? Безжалостная и невероятно красивая испанская цыганка, которая своим танцем могла буквально наэлектризовать самую изощренную и взыскательную публику? Обо всех этих женщинах Майлз рассказывал Аморет, а она умела мысленно становиться ими в каком-нибудь прежнем или, наоборот, будущем воплощении.

Посмеявшись всласть, они так и не пришли к какому-либо решению.

— Знаю! — наконец победоносно проговорил Майлз. — Я преподнесу тебе сюрприз!

— Да! — пылко согласилась Аморет. — Именно это ты и должен сделать! Преподнеси мне сюрприз. Больше всего на свете я люблю сюрпризы. — И она с грустью осмотрелась вокруг. — Мне пора, Майлз. Я еще не виделась с мамой. Если я в ближайшее время не повидаюсь с ней, страданий не избежать.

— Ну тогда беги.

Они встали и некоторое время молча смотрели друг другу в глаза.

— Аморет… любимая…

— Только не прощайся, — прошептала она.

— Мы никогда не будем прощаться. Никогда.

— Никогда! — лихорадочно повторила Аморет. И пошла прочь. Никто из них не обернулся, чтобы посмотреть друг другу вслед. Они встречались и расставались так же легко, как рассеивается туман, без слез и страданий. Просто встречались и на какое-то время покидали друг друга.

Эта тихая, умиротворенная любовь, спокойно стоявшая на якоре в самой глубокой бухте их существа, была свободна от обычной в подобных случаях эмоциональной взвинченности. Аморет всегда будет благодарна за эту единственную в ее жизни связь, которая позволяла ей быть самой собой и не требовала каких бы то ни было планов на будущее.

Она отправилась прямо к дому матери, устремившись туда почти бегом, как часто делала в детстве, когда возвращалась из школы, радостно приветствуя всех, кто попадался ей по пути. Отпустила поводок, весело засмеявшись, увидев, как пудель ринулся вперед. Аморет бегом поднялась по лестнице и на полпути перегнулась через перила, чтобы помахать рукой двум служанкам матери.

— Я вернулась, Маргарет! Я вернулась, Мэри!

Служанки улыбались и приветственно махали руками в ответ, раскрасневшись от радости. Аморет одолела лестницу, миновав просторный вестибюль, постучала в дверь и тут же вбежала в комнату матери, не дожидаясь ответа.

— Аморет!

— Мамочка, дорогая!

Они заключили друг друга в объятия, а потом мать немного отступила назад, чтобы получше разглядеть дочь. Миссис Эймз было почти сорок три года, и она все еще отличалась редкой красотой, хотя все утверждали, что дочь в этом отношении превзошла даже ее.

— О, моя дорогая! Я так рада, что ты вернулась! Скажи… ты счастлива? Ты действительно очень счастлива?

Аморет быстро сняла жакет, отбросила в сторону перчатки и сумочку, скинула туфельки и, уютно свернувшись в кресле, завела разговор с матерью. Знакомые всегда говорили, что они больше похожи на сестер, нежели на мать с дочерью, а незнакомые очень часто путали их. Аморет поведала миссис Эймз обо всем, что с ней случилось… за исключением свидания с Майлзом Морганом.

— Я очень, очень счастлива, мамочка! — пылко и совершенно серьезно проговорила она. — Дональд так добр ко мне! Ты просто вообразить себе не можешь, как он добр ко мне!

— Ну, почему бы ему не быть добрым к тебе, дорогая? — мягко сказала миссис Эймз.

— Он такой нежный, ласковый! Знаешь, иногда мне кажется, что он просто обожает меня! И я его, конечно, тоже обожаю! И, мамочка, у нас было такое восхитительное путешествие! Когда мы приехали в Париж…

Последующие три часа они обсуждали поездку Аморет, купленные ею вещи; места, которые посещали молодожены, и новообретенных знакомых.

— Это было удивительно! — заключила Аморет.

— Я так рада, — вздохнула мать. — Судя по твоим письмам, я догадывалась, что ты очень счастлива, но услышать тебя и увидеть воочию, как ты сияешь от радости… Знаешь, Аморет, ведь ты — все для меня в этом мире! Мне ничего больше не надо, кроме тебя. Кроме тебя и твоего отца. А иногда мне кажется, что ты, моя девочка, даже важнее для моего счастья и спокойствия, чем мой муж.

Аморет встала и подошла сзади к креслу матери. Миссис Эймз подняла голову, а дочь, нагнувшись, нежно поцеловала ее в щеку.

— Какие мы с тобой счастливые! — прошептала Аморет. — И как приятно иметь все. — С этими словами она приблизилась к окну, но спустя несколько секунд возвратилась к матери. — Есть только один недостаток.

— Какой же?

— Мне не нравится мать Дональда.

— Ну, вполне естественно, — рассмеялась миссис Эймз. — Но что это меняет?

— Очень даже меняет, — упрямо произнесла Аморет, и ее лицо немного помрачнело. — Знаешь, мамочка, она мне не только не нравится. Я ее ненавижу!

— Ненавидишь? — переспросила миссис Эймз взволнованно. Она тут же встала с кресла, подошла к дочери и пристально посмотрела ей в лицо, наблюдая, как та капризно выпятила нижнюю губку, словно маленький ребенок. — Ты не должна ненавидеть ее, Аморет. Ну почему? Ведь ты никогда в жизни не испытывала ни к кому ненависти.

— Тем не менее это так.

Женщины переглянулись, почувствовав, что столкнулись с чем-то очень неприятным и трудно преодолимым. Ведь жизнь Аморет протекала так мирно и спокойно; все, кто знал ее, старались привносить в ее жизнь только радость и умиротворение. И поэтому новое, тревожное чувство казалось почти трагедией.

— Наверное, мне придется побеседовать с ней, — заявила миссис Эймз.

— Ну и какая от этого польза? Она ведь не догадывается о моем отношении к ней. Она любит меня… по-своему. Ну, насколько ей это удается. Но ведь я чувствую, чувствую, как сильно она ревнует, поскольку теперь Дональд всецело принадлежит мне.

— Аморет… — с нежным упреком в голосе проговорила миссис Эймз. — Дорогая… — Она взяла дочь за руку. — Нечто похожее почти всегда испытывает женщина, выходя замуж. Но подобные проблемы разрешаются сами собой, причем очень скоро. Все это несерьезно.

— Разрешаются сами собой… — задумчиво повторила Аморет, кивая. — Что ж, посмотрим…

Мать снова внимательно посмотрела на нее. Неужели ей послышалось нечто угрожающее в голосе дочери? Нет, не может быть! Это невинное дитя неспособно даже осознать такое сильное чувство, как ненависть. Она просто не ведает, что говорит.

— Я должна идти на примерку, — сказала миссис Эймз, решив, что лучший способ справиться со всеми неурядицами — просто не придавать им большого значения, а еще лучше — вообще не обращать на них внимания, веря, что все образуется само собой. Безусловно и обязательно. — Может, позавтракаем вдвоем в «Плазе», а потом ты сходишь со мной на примерку?

— Да, конечно! — с радостью согласилась Аморет. — Давай так и сделаем!

Миссис Эймз оделась, и они вышли из дому. И провели весь день вместе. Тема миссис Дженнинз больше не затрагивалась. А вечером, расставаясь с дочерью, миссис Эймз была абсолютно убеждена, что все сказанное Аморет было произнесено сгоряча, виной всему задетое самолюбие, и что за ее словами в адрес свекрови ничего не стоит. Дочь жила своей жизнью, и не было причин считать, что с этой точки зрения что-то изменилось. Миссис Эймз перестала касаться того, что могло бы испортить настроение дочери, а если звучали в устах матери какие-нибудь случайные слова, касающиеся семейных неурядиц, Аморет смотрела на нее с явным недоумением, так что не оставалось сомнений — болезненная тема совершенно забыта. Иногда миссис Эймз даже казалось, что слова, произнесенные дочерью, прозвучали только в ее воображении. От этой мысли становилось жутковато, но миссис Эймз не хотелось чаще, чем это необходимо, обращаться с вопросами к своей памяти или здравому смыслу.

Да, Аморет не намеревалась портить свою жизнь из-за этой женщины… и вообще из-за чего бы то ни было на свете. «Миссис Дженнинз, — говорила Аморет, облокачиваясь на туалетный столик и пристально глядя в свое отражение в зеркальце, увенчанном голубком. — Дебора Дженнинз, ты не будешь вмешиваться в мою жизнь». Она произносила это отчетливо и решительно, тоном, не допускающим никаких возражений, что весьма удивило бы ее мать, Дональда или любого человека, знакомого с ней, кроме, разумеется, Майлза, который всегда все понимал и никогда ничего не осуждал.

В общем-то, все было не настолько сложно, как могло показаться окружающим. Ибо мир совершенно не таков, каким кажется.

К примеру, он гораздо менее основателен и прочен по своей сути, чем это представляется с первого взгляда. И люди, живущие в этом мире, гораздо менее постоянны и неизменны, чем кажется. И если вы поняли, как жить в этом мире; если вы точно знаете, что собираетесь делать, у вас никогда не возникнет проблем с окружающей вас действительностью. Конечно, некоторым приходится преодолевать невидимые барьеры между ними и осуществлением их желаний. Для Аморет же возникновение подобного барьера было просто невозможно.

Она поближе придвинулась к зеркалу, пристально посмотрела в свои глаза и отчетливо увидела в них то, что помогало ей осуществлять свои желания. Безусловно, только Майлз понимал, что речь ни в коей мере не шла о чем-то сверхъестественном, роковом или аморальном. Все было абсолютно логично и просто.

Они с Майлзом были единственными — во всяком случае, в их окружении, — кто не шел на компромиссы и ничего не требовал от жизни. И еще — ни в коем случае не позволял жизни лепить их по своему образу и подобию. Им удавалось быть выше обычных законов и установок. И как приятно и радостно осознавать, что в тебе существует такая сила!

И поэтому, когда Аморет сказала Майлзу, что ей не нравится свекровь, тот не удивился, равно как и не сказал, что эта ситуация в скором времени разрешится сама собой. Он лишь кивнул, улыбнулся и произнес:

— Ну и что ты намереваешься с этим делать?

— Еще не знаю, — отвечала Аморет. — А у тебя есть какие-нибудь предложения?

— Тебе надо избавиться от нее.

— О да, разумеется. Но каким образом?

— Тебе надо лишить ее возможности глубокого контакта с тобой, — спокойно ответил он. — Сделай так, чтобы она вообще не замечала твоего присутствия, не слышала твоего голоса и даже забыла о твоем существовании. Обозначь между ней и тобой ничейную землю и сама лично патрулируй ее. Как только тебе это удастся, она сама станет обходить нейтральную зону стороной и в любом случае перестанет беспокоить тебя.

— Майлз! Да ты просто великолепен! Умница! Я знала, что могу положиться на тебя! Но… — Она задумчиво коснулась щеки. — Ты полагаешь, это сработает? Ты считаешь, что я каким-то образом сумею… как бы просачиваться сквозь нее?

— Ну конечно же, это сработает! Но… — произнес он и уверенно улыбнулся своей бросающей всему миру вызов улыбкой, точно такой же, какой Аморет улыбалась своему отражению в зеркале. — Если ты позволишь себе в чем-то сомневаться… Знай, для того, чтобы создать свой собственный мир, тебе потребуются кое-какие усилия.

— Конечно! Что это со мной? Наверное, это все потому, что я так долго не виделась с тобой!

Аморет ушла и только потом вспомнила, что совершенно забыла спросить у Майлза, женился ли он, и если да, то на ком.

Теперь, когда все определилось, Аморет стала предвкушать свои ощущения первого вечера, когда она впервые со дня приезда из Европы встретится с матерью Дональда. То есть последнего вечера, на котором свекровь увидит ее. Молодожены давали званый ужин в своих новых апартаментах — для членов обеих семей и некоторых старинных друзей. Ведь молодые выросли в одном кругу, который, тем не менее, был настолько велик, что с некоторыми своими знакомыми и друзьями им не доводилось встречаться уже года полтора.

Когда они одевались к ужину, настроение у обоих было превосходным. Пока Дональд брился, Аморет лежала в ванне, играя разноцветными пузырьками от пены. Каждый пузырек, взлетая, образовывал миниатюрную радугу. Юная жена рассказывала Дональду, чем она занималась днем: вместе с матерью ходила по магазинам, потом перекусила со своей лучшей подругой Шарон, которая вечером обязательно будет на ужине, потом делала маникюр, педикюр и прическу, а затем — массаж лица и тела. Муж, конечно, был занят какими-то юридическими проблемами.

Еще во время их помолвки Аморет, словно маленькая девочка, часто расспрашивала Дональда о его работе. Мать внушила ей всю важность участия жены в деловой жизни мужа. Миссис Эймз сама оказывала мистеру Эймзу неоценимую помощь во всех его делах и считала, что одна из самых важных функций супруги — быть нежной путеводной звездой преуспевающего мужчины.

Но, возможно, интонация, с которой Аморет расспрашивала мужа, больше напоминала интонацию ребенка, задающего вопросы отцу, а может, Дональд искренне считал, что женщинам не следует забивать себе голову подобными вещами; как бы то ни было, они очень редко говорили о его работе и в основном обращали эти разговоры в шутку. Аморет с глубоким уважением относилась к способностям Дональда запоминать все эти длинные слова и запутанные фразы и составлять их воедино таким образом, что все сразу обретало глубокий смысл; но в то же время не могла побороть ощущения, что юристы со своими клиентами все время играют в какую-то очень сложную и фантастическую игру. Вообще-то любое занятие казалось ей игрой. Разве можно воспринимать все всерьез? Иногда, когда приходилось задумываться над этим, ей становилось очень жаль людей, погруженных в свои дела настолько, что приходилось тратить на них значительную часть жизни.

И еще эта пара никогда не выглядела серьезной. По крайней мере — Аморет. Дональд, правда, порой напускал на себя несколько таинственный, торжественный, не лишенный некоей солидности вид, если речь шла, к примеру, о мировых делах или политике страны, однако молодой жене всегда удавалось лаской вывести его из этого состояния, приведя в бодрое и веселое расположение духа.

— На свете и без того предостаточно бед и треволнений, — говорила она, усаживаясь ему на колени и целуя в щеку. — Там и без нас хватит забот. Давай-ка лучше веселиться!

Если ты хочешь, чтобы жизнь доставляла удовольствие, сделай ее максимально веселой. Аморет терпеть не могла серьезных, надутых лиц или жалобных голосов. Она презирала несчастных и неудачников, всегда стараясь держаться от них подальше.

Не было ничего на свете, что ей не удавалось бы превратить в шутку. К ней давно пришло убеждение, что, если бы все последовали ее примеру, мир сразу же стал бы многообразнее и намного лучше, чем прежде.

Она считала, что для Дональда это настоящая отдушина — после бесконечного выслушивания жалоб на налоги или стенаний по поводу неудачных браков вернуться домой, зная, что его всегда встретят с радостной улыбкой на устах. Однажды Дональд сказал ей, что она совершенно права.

Аморет вылезла из ванны, завернулась в огромный махровый халат, поцеловала мужа в щеку и отправилась в спальню, думая при этом: «Как же я буду выглядеть сегодня вечером?» Несколько минут пошарив в гигантском стенном шкафу, наконец извлекла оттуда вечернее платье с укороченной юбкой, отделанное множеством кружев.

Дональд уже оделся к ужину и теперь, красивый, как никогда, в своем безупречном фраке, стоял посреди комнаты, попыхивал сигаретой и смотрел на жену, прищурив один глаз, чтобы в него не попал дым.

— О, как ты красив! — воскликнула Аморет и, бросив платье на кресло, устремилась в его объятия. Ведь поиски подходящего платья несколько отвлекли ее от Дональда, и это было по-своему приятно, ибо всякий раз, увидев мужа вновь, она получала огромное удовольствие от столь «неожиданной встречи». — Я никак не могу привыкнуть к тебе! — заявила она, откинув голову и одаривая Дональда улыбкой. Босая Аморет стояла на одной ноге, держа другую ногу за лодыжку, и раскачивалась из стороны в сторону, делая вид, что вот-вот упадет. Раздался пронзительный крик, и тут он подхватил ее.

Несколько минут они резвились, бегая и прыгая по комнате, со смехом догоняя друг друга. Вдруг Дональд остановился.

— Мы же опаздываем! — воскликнул он.

— Опаздываем? Но ведь мы уже здесь! — И Аморет звонко и мелодично рассмеялась. Ее смех напоминал колокольчик.

— Знаю. Но, наверное, кто-нибудь уже пришел. Сейчас я схожу проверю, все ли в порядке с напитками, а ты поторопись. Ведь ты будешь хорошей девочкой и не станешь долго задерживаться, правда?

Она помахала ему изящной ручкой.

— Ступай. Я скоро буду.

Спустя несколько минут хозяйка дома вошла в гостиную, раскрывая объятия всем гостям по очереди, целуя их и приговаривая, как ей радостно снова видеть их у себя. Осведомившись у каждого, все ли у него есть, подошла к Дональду и взяла его под руку, счастливая и довольная.

Гостиная была очень красивой. Бледно-розовые обои дополнялись лиловато-розовым ковром. Вдоль стены стояла огромная софа, обшитая лиловато-розовым шелком. Стулья были покрыты камчатым полотном в горошек или шелком в лиловую и бежевую полоску. В гостиной стояло еще две софы, поменьше, обитые бледно-розовой кожей. Повсюду виднелись вазы с розами; горело множество хрустальных люстр. Сверкали зеркала и столовое серебро. Аморет нравилось, если все окружающие ее предметы сверкали, отбрасывая свет через призмы, а в случае прикосновения издавали звук, напоминающий звон колокольчика.

Для начала выпили розового шампанского. Произнесли тост за молодоженов. Во время тоста Дональд обнимал красавицу жену за осиную талию. Они нежно смотрели друг на друга. Затем Аморет стала обходить гостиную, беседуя с гостями, и отец уговорил ее выпить глоток шампанского. Аморет никогда не пила спиртного и не курила, поскольку не считала, что это будет ей к лицу; ведь, что бы она ни надевала, говорила или делала, все было призвано усиливать ее привлекательность.

Ей нравилось наблюдать, как безукоризненно выглядят ее гости, до чего красивы и как хорошо одеты. Ведь едва они переступали порог ее дома, как сразу же начинали принадлежать ей и призваны были вызывать ее гордость, выглядя безупречно, равно как могли огорчить, если бы выглядели иначе. Сегодня вечером все гости соответствовали моменту. И разумеется, и должны были выглядеть именно так, ведь недаром Аморет отбирала их самым тщательным образом. Для молодой хозяйки очень важно не разочароваться в гостях, тем более сейчас, когда она стала замужней женщиной, устроила прием в своем собственном доме и уже не могла все, что ей не понравилось, списать на мать. Да, быть хозяйкой — великая миссия, и, если бы в гостях что-то было не так, именно Аморет проиграла бы в первую очередь. Посему ей приходилось проявлять предельную осторожность.

Теперь понятно, почему мать Дональда ставила Аморет в несколько затруднительное положение.

Миссис Дженнинз была красивой женщиной, на несколько лет старше матери Аморет. Она казалась преисполненной достоинства и величия и отличалась изысканной манерой говорить. Этакий воплощенный образец благовоспитанности. Все это было прекрасно. Всем своим видом и при каждом удобном случае миссис Дженнинз давала понять, что очень довольна выбором сына, что ей очень нравится Аморет, что она весьма гордится ею и бесконечно рада счастью Дональда.

Если бы на этом все и кончалось, то, безусловно, никаких бы проблем не возникло. Но Аморет знала, что существует еще кое-что, и весьма важное, хотя и скрыто оно от посторонних глаз.

Ибо обладала она неким даром, о котором никто не знал и который ей самой, наверное, трудно было бы признать, если бы кто-нибудь о нем догадался. Ей удавалось при желании проникать в заветные тайны других. Так и приоткрылась ей тайна сердца свекрови.

Разумеется, миссис Дженнинз не знала об этом и, вне всякого сомнения, сделала бы все, что в ее силах, чтобы пресечь это необычное проникновение. Однако этот невидимый контакт продолжался по усмотрению Аморет, причем в присутствии миссис Дженнинз и уж наверняка против ее воли. Необыкновенная способность молодой женщины стала для нее источником множества удивительных сведений, иногда довольно неприятных (как в случае с миссис Дженнинз), но тем не менее ей постоянно поставлялась информация, которую ни один человек на свете не стал бы сообщать по собственной воле.

К примеру, когда Аморет с Дональдом объявили о своей помолвке, миссис Дженнинз поцеловала будущую невестку и сказала, что никогда не надеялась на такое счастье для своего сына и для себя самой. Аморет же, подозревая, что подобная демонстрация чувств неискренняя, использовала свой способ познания вещей.

«Вы сказали много приятных и лестных слов, — мысленно проговорила она. — Но имели в виду совсем другое. Вам никогда не хотелось, чтобы Дональд женился, тем более на мне».

«Разумеется, не хотелось, чтобы он на ком-нибудь женился. Ведь он принадлежит мне. Но вы получите от него гораздо меньше, чем думаете. Вы станете всего лишь его женой — просто человеком, с которым он познакомился после того, как прожил почти четверть своей жизни. Вы никогда не сможете значить для него столько, сколько значу я».

Даже теперь, когда они были женаты уже несколько месяцев и все видели, что Дональд безумно любит Аморет, почти не замечая ничего вокруг, миссис Дженнинз упорно стояла на своем: «С его стороны это всего лишь увлечение, не больше. Это совсем не то, что он испытывает по отношению ко мне. Он ведь даже не ревнует вас, бедное, глупенькое создание!»

И все это мысленно говорилось тогда, когда Дональд крепко обнимал Аморет за талию и весь светился от беспредельного счастья.

Они со смехом, в прекрасном расположении духа вошли в столовую залу. Все гости тоже пребывали в превосходном настроении, как всегда в присутствии Аморет. Она надеялась, что все пройдет на высоте, гости отвечали ей тем же. И вот хозяйка уселась, оглядела огромный стол — все ей понравилось… за исключением матери Дональда. Однако ей больше не удастся расстроить невестку.

Столовая зала, освещенная мягким интимным светом и выполненная в лиловато-розовых тонах, очаровала всех присутствующих. Скатерть была из ламе — парчовой серебряной ткани — с двумя лебедями посредине, вышитыми золотом. На ней стоял золотой сервиз. На пристенных столиках, расположенных по обоим концам залы, стояли пирамидальной формы деревца камелии, сгибающиеся под тяжестью розовых цветов. Каждое деревце было свыше трех футов высотой. В течение всего ужина вышколенные слуги не переставали подливать гостям розовое шампанское.

Аморет, веселая и изящная, разговаривала со своим отцом, сидящим с одной стороны, и с отцом Дональда — с другой. Она никогда не говорила много, особенно с мужчинами, вдохновляя на беседу их самих. Тем самым всегда создавалось впечатление, что они поглощены разговором и изо всех сил стараются превзойти самих себя.

— Вы только подумайте, — произнес мистер Дженнинз, — ведь вы теперь и моя дочь тоже. — И он нежно коснулся ее руки. — Я чувствую себя так, словно в моей семье появилась сказочная принцесса.

Аморет ласково улыбнулась ему, ибо знала, что он говорит совершенно искренне. И еще она знала, что порой ему хотелось встретиться с ней где-нибудь в другом месте и чтобы это была не Аморет Эймз, а какая-нибудь бедная девушка, которая вместо Дональда влюбилась бы в него из благодарности за красивую норковую пелерину. Однако молодая женщина ничего не имела против мистера Дженнинза, поскольку он был симпатичным и добрым человеком.

Она понимала, что из светского разговора никогда не узнаешь ничего важного, поскольку в таких беседах люди стараются умолчать о себе. И, только установив непосредственный контакт с их тайной сущностью, можно узнать, что они думают на самом деле. А люди не могли быть настороже, поскольку не ведали о способностях Аморет и — что было совсем забавно — напрочь отказались бы поверить в этот дар, если бы кто-нибудь сообщил о нем. Многие, наверное, думали: в чем же секрет такого жизненного успеха Аморет? И не подозревали, что ее дар и был этим секретом.

Даже мать не знала о чудесном даре дочери. О нем было известно только Майлзу Моргану. Он и сам обладал такой же сверхчувствительностью. Вот и объяснена причина, почему они никогда не пытались обманывать друг друга: это оказалось просто невозможно.

Как раз в этот момент миссис Дженнинз что-то сказала Дональду, и тот сразу же посмотрел на жену, а когда их глаза встретились, улыбнулся ей. Мать Дональда повернула голову и, быстро взглянув на невестку, тоже улыбнулась.

«Если бы я могла поменяться с тобой местами! Мне бы твою красоту, твои роскошные золотисто-рыжие волосы и молодость… И такого мужчину, как мой сын, которому следовало бы быть моим любовником…»

«Ах вот чего она хочет, — подумала Аморет. — Я так и знала. Только что сама призналась в этом. До чего омерзительно! Если бы это было в ее силах, несомненно, убила бы меня!

Но у нее не будет такой возможности. Если же попытается это сделать, то не сможет отыскать меня».

Выходит, Майлз оказался прав. Все так просто! Аморет не стала ничего предпринимать, чтобы не привлекать внимания гостей, которые наверняка захотели бы узнать, что происходит. Сейчас Аморет стала едва различимой, трудноуловимой для восприятия. Она незаметно выходила из миссис Дженнинз. Извлекла из нее звук своего голоса, потом — внешний облик… Это удалось ей так же легко и просто, как удалось бы отойти от зеркала. К концу ужина ее уже не существовало в памяти свекрови. Когда с этим было покончено, Аморет глубоко и удовлетворенно вздохнула.

Насколько стало легче! Насколько чище и светлее! Миссис Дженнинз больше не сможет давить на нее и портить ей настроение своей гнусной завистью и ревностью!

Когда свекор со свекровью уходили, Дональд на прощание поцеловал мать, а мистер Дженнинз — Аморет. Наконец они удалились, и Аморет обратила внимание на то, что муж смотрит на нее удивленно и как-то настороженно. Видимо, он размышлял о том, заметила ли жена, что его мать даже не попрощалась с ней и не поблагодарила за прекрасный вечер. Наверное, Дональд ожидал, что Аморет забеспокоится, а может, надуется, сочтет его виноватым и станет упрекать. Однако ничего подобного не произошло. Она улыбнулась, взяла его под руку, и они вернулись к остальным гостям.

Ранним утром Аморет отправилась на квартиру к Майлзу. До ее возвращения из Европы они несколько раз встречались там. Он сам открыл ей дверь. На ней был огненно-красный твидовый жакет, почти такого же цвета, как и ее волосы, и бирюзовый джемпер, на плечи накинуто норковое пальто. Отправляясь к нему, она так спешила, что даже забыла взять с собой Мио.

Когда дверь закрылась, они некоторое время стояли неподвижно, и, когда бросились целовать друг друга, Аморет вдруг почувствовала, что именно таких поцелуев ей не хватало всю жизнь. Их вкус и аромат опьяняли. И еще несли тепло, которое, казалось, останется с ней навечно, даже тогда, когда придется обходиться без него… В этих поцелуях ощущались и нежность, и безумная страсть в одно и то же время. Майлз не был с ней таким деликатным, как Дональд. Он сразу же залез под джемпер и ущипнул ее за правый сосок. Она вздрогнула от неожиданности и тихо вскрикнула, но потом оба рассмеялись.

— Наверное, твой супруг слишком преклоняется перед тобой, чтобы поступать вот так.

— Ага! Он считает меня чрезмерно скромной… Бедняжка! Он совершенно не разбирается в женщинах. — Она осмотрела гостиную. Естественно, Майлз жил в очень красивых просторных апартаментах, буквально набитых всевозможными предметами, которые он коллекционировал, разъезжая по всему свету. — Чем ты занимался?

— Готовился к отъезду. Помнишь, я говорил тебе, что правительство хочет поручить мне кое-какую работу?

— Ах да! А ты можешь рассказать мне о ней?

— Пока нет, — с улыбкой ответил он. — Мне вообще не следовало бы упоминать об этом.

— Это опасно, Майлз? — с тревогой спросила она, чувствуя, как по всему телу пробежали мурашки от одной только мысли об этом.

— Наверное, — ответил Майлз, пожимая плечами.

— Ты боишься?

— Нет. Когда боишься, становишься неосторожным и небрежным. Ну, это когда боишься… Садись-ка вот сюда.

С этими словами Майлз сел на диван, а Аморет примостилась на другом его конце. Она откинулась поудобнее, подложив руки под голову и скрестив ноги. При этом чувствовала, какие линии ее тела видны особенно отчетливо. И следила за тем, как меняется выражение его лица. Потом внимательно посмотрела ему в глаза. Сегодня они были голубыми, как во время их первой встречи.

— Ну, а у тебя как идут дела? — осведомился он. — Ты, верно, знаешь, что я имею в виду.

— О Майлз!.. Ты просто не поверишь! Да-да… Я взяла да и исчезла из нее, вот и все. Мне даже не пришлось столкнуться с какими-либо сложностями. О, это восхитительно… — Аморет широко развела руки. — Теперь я совершенно свободна!

— Но ведь это не войдет у тебя в привычку, верно?

— Нет. — Она пожала плечами. — Я не могу представить себе еще кого-нибудь, кто не нравился бы мне и кому не нравилась бы я…

— Но теперь, когда воздух очищен от нее, ты, возможно, наметишь еще кого-нибудь. Будь поосторожнее с этим, Аморет. Многое может произойти и против твоей воли. Подумай, ты можешь воспользоваться своим даром по ошибке, обнаружив, что потеряла человека, с которым не хотела бы разлучаться. Такой дар, как у тебя, таит в себе много опасного и для тебя, и для других.

Аморет покачала головой.

— Не волнуйся, Майлз. Я буду предельно осторожна. И ничего не случится против моей воли. Майлз… Майлз, как ты думаешь, отличаемся ли мы с тобой из-за этого дара от остальных людей?

— Главным образом мы отличаемся от остальных людей тем, что считаем, будто отличаемся от них.

Аморет соскочила с дивана и остановилась прямо перед ним.

— Нет, Майлз! Мы не считаем, мы знаем, что это так!

Он крепко обнял ее за талию, и она опустилась на диван рядом с ним. Затем Майлз медленно повернулся и увлек ее за собой, пока полностью не закрыл ее своим телом. Они упали на диван.

— О Майлз! — нежно прошептала она. — Я люблю тебя, я люблю тебя! — Она гладила его волосы и лицо; и вот медленно и властно тепло начало овладевать всем ее телом. — Ну почему, почему Дональд не способен сделать так, чтобы я ощутила такое?! Почему, когда Дональд занимается со мной любовью, мне кажется, что все это ненастоящее?

— Может, ты побаиваешься Дональда… — предположил он, целуя ее губы, лицо и шею. Там, где его руки касались ее тела, пробегали сладостные мурашки.

— Но тебя-то я не боялась. Ведь так? — сказала она и спустя несколько секунд глубоко вздохнула. — О Майлз, мне бы так хотелось… мне бы хотелось познакомиться с кем-нибудь, хоть капельку похожим на тебя…

Вне всякого сомнения, это было бы весьма недурно — на тот случай, когда Майлз уедет надолго.

Она стала все больше и больше зависеть от него и теперь почти каждый день тайком выбиралась к нему; во всяком случае, намного чаще, чем до ее брака. Ей все труднее было обойтись без их дружбы, абсолютного взаимопонимания, его веселого и поэтического склада характера, способного настроить ее на удивительный лад, что было совершенно недоступно Дональду. А еще Майлз внушал ей чувство абсолютной безопасности от любых невзгод.

Мало-помалу Аморет начала понимать (правда, поначалу довольно смутно), что некая преграда мешает сделать ее жизнь с Дональдом полноценной во всех смыслах слова. И дело было не только в его матери. Было что-то еще, что-то такое, чего Аморет пока еще не могла открыть, хотя осознавала, что именно из-за этого «чего-то» Майлз становится все больше и больше необходим ей.

И вот она сидела, обнаженная, на постели, скрестив ноги, посасывая указательный палец и опершись локтем о колено, и размышляла, что же это могло быть. Аморет уже приняла ванну и собиралась одеться к приходу Шарон, как вдруг неожиданные мысли настигли ее. Настигли, заставив застыть в задумчивости и потерять счет времени.

«Несомненно, Дональд чего-то ожидает от меня, — решила она. — Он чего-то хочет от меня, но не говорит, чего именно. Да, конечно, именно это и не дает покоя. Ну что ж, если это так, то я довольно легко смогу узнать то, что нужно. Я просто спрошу его. Конечно же, без помощи слов. А если, допустим, то, что я узнаю, совершенно не понравится? Допустим, речь идет о том, чего я не могу ему дать?

Допустим, ему захочется такой любви, которую я даю только Майлзу… Допустим… Да что там, это может быть все, что угодно!»

Она спрыгнула с постели и подошла к огромному зеркалу, чтобы рассмотреть себя в полный рост. «Какая же я красавица!» — привычно подумалось ей при взгляде на свое отражение. Ее груди были крепкими, со вздернутыми дерзкими розовыми сосками; талия — чрезвычайно тонкая, бедра и ягодицы — округлые, манящие, а кожа — совершенно белая, и ничто не нарушало этой белизны, если не считать маленького нежного темного треугольничка.

«Чего же еще он хочет?»

Разглядывая себя в зеркале, она злилась на Дональда. Что с ним происходит? Неужели он не осознает, насколько счастлив, обладая ею? Неужели не понимает, сколько мужчин отдали бы все на свете, чтобы обладать тем, чем обладает он? Наверное, Дональд сошел с ума. И если не ценит своего счастья, так дальше продолжаться не может.

Тут раздался стук в дверь, и Аморет вздрогнула.

Она поспешно накинула пеньюар, открыла дверь и увидела на пороге бледную и взволнованную Шарон в норковом манто и с сигаретой в зубах.

— Боже! — воскликнула Шарон.

— Заходи, — пригласила подругу Аморет, отступая назад. — Что случилось?

— Я жду уже полчаса! — ответила Шарон, сбрасывая манто. — Когда я пришла, служанка сказала, что стучалась к тебе, но дверь была заперта, и она подумала, что ты в ванной. С тобой все в порядке? Я уж испугалась, что тебе стало нехорошо или что-нибудь в этом роде…

Аморет с изумлением слушала подругу. Затем посмотрела на часы. Она опаздывала. Но ведь не было никакого стука в дверь! Ей оставалось только рассмеяться.

— Извини, Шарон! В ванной лилась вода, и я ничего не слышала. Только не сердись, пожалуйста. Лучше присядь. Я буду готова через минуту.

Шарон пожала плечами.

— Я уже привыкла к твоим опозданиям. Но в последнее время ты опаздываешь как никогда. Аморет, давай поговорим серьезно…

Аморет сидела за туалетным столиком, накладывая на лицо косметику.

— О чем? — спросила она.

— О тебе. Ты… ты счастлива?

— Счастлива ли я, Шарон? Разумеется, счастлива! Да как ты только можешь задавать мне подобный вопрос? Разве и так не видно?

— Извини, конечно. Забудь о том, что я сказала. Однако ты…

— Что я? — повернулась Аморет.

— Наверное, не следовало бы говорить об этом, — вздохнула Шарон. — Мне бы очень не хотелось… Но поскольку я… Ну, знаешь, Аморет, порой мне кажется, что я теряю тебя. О, я не это имею в виду! Я знаю, что могу рассчитывать на твою дружбу. Но хочу сказать, что иногда мне кажется, будто ты куда-то исчезаешь: вот только что была здесь, а потом тебя вдруг нет. Наверное, я говорю, как ненормальная.

— Нет, Шарон. Я и вправду исчезаю. Однако меня очень удивило, что ты это заметила, поскольку я не исчезаю от кого попало, во всяком случае, не от тебя. Я исчезаю только от тех, кто доставляет мне беспокойство. И, после того как исчезну, они совершенно забывают обо мне.

Шарон смотрела на Аморет широко раскрытыми глазами, словно подруга только что сообщила ей нечто фантастическое.

— Что?! — изумленно выпалила она.

Аморет отвернулась к зеркалу и начала красить губы. Ей следовало бы как следует подумать, прежде чем сообщать Шарон такое. Не важно, что они дружат всю жизнь. Что из того? Многолетняя дружба не означает, что Шарон обладает способностью понимать такие тонкие и сложные вещи. Ни одна живая душа в мире, кроме Майлза Моргана, не способна на такое понимание.

— Давай лучше не будем говорить об этом. И прошу тебя, никому не пересказывай то, о чем я только что тебе сказала. Но если хочешь, я как-нибудь покажу тебе, как это происходит. Разумеется, на ком-нибудь не из близких, потому что есть состояния, которых уже не отменить. А теперь давай больше не будем говорить о серьезном, Шарон. Лучше позавтракаем, а потом сходим на выставку. В общем, повеселимся от души.

Но Шарон все еще в полном замешательстве смотрела на подругу с тревогой. Однако через мгновение пришла в себя и нерешительно сказала:

— Ладно. Хорошо…

Этим же днем, прогуливаясь по Пятой авеню, они случайно встретили одного старого поклонника Аморет. Пришлось остановиться и завести беседу, а он все время поглядывал на Аморет, да так, словно до сих пор не мог забыть, что когда-то ухаживал за ней. Это наконец стало ее раздражать, и она решила, что самое лучшее — исчезнуть из него. Что и было сделано.

И вот среди разговора Аморет воспользовалась своим даром. Она по-прежнему оставалась с Шарон, но не с ним.

— Черт возьми, что случилось с Аморет? — спросил он у Шарон. — Разве я сказал что-то, рассердившее ее?

— Рассердившее? — переспросила Шарон, глядя на подругу. — По-моему, ничего подобного. Во всяком случае, мне так не кажется.

Аморет вытравляла себя из его сознания все сильнее и сильнее, и наконец он спросил:

— Эй, а о ком мы только что говорили?

— Об Аморет, — совершенно серьезно ответила Шарон.

Он поморщился:

— О ком?

— Роберт Мейтленд! Вы что, с ума сошли?

— Послушайте, — вдруг вкрадчиво заговорил он, поглаживая Шарон по руке. — Сейчас я должен кое с кем встретиться. Я уже опаздываю. Но нельзя ли мне позвонить вам как-нибудь на днях? Очень рад был с вами встретиться… — И с этими словами Мейтленд поспешно удалился.

Аморет заливисто рассмеялась, взяла Шарон под руку, и они медленно двинулись дальше в потоке других бесцельно прогуливающихся женщин в норковых манто.

— Вот видишь? — спросила Аморет. — Правда, забавно? — Как предупреждал ее Майлз, это легко может войти в привычку.

Но ведь существует множество людей, от которых можно отделаться таким способом. В конце концов, ведь это не причинит им никакой боли, так что и Аморет не ощутит никакой вины. К тому же освободится от многих совершенно ненужных треволнений и конфликтов. И ее окружение станет только приятнее.

Когда после Рождества вернулся Майлз, Аморет рассказала ему о памятном происшествии.

— Получен результат в контакте с совершенно разными людьми! — радостно проговорила она.

Майлз снисходительно улыбнулся и погладил ее по щеке.

— С кем, например?

— Ну, после матери Дональда был Боб Мейтленд. Ты, наверное, помнишь его. Это один мой старый поклонник. Как-то я встретила его на улице. Он стоял и думал о том, что всегда хотел переспать со мной, но так ни разу и не переспал. Он представлял себя на месте Дональда, и это разозлило меня до такой степени, что я исчезла, понятно как. И он никогда больше не будет думать обо мне!

— Ну, а кто еще?

— Полицейский. Я проехала на красный свет, и он подошел, чтобы оштрафовать меня. Я знала, что Дональд очень рассердится на меня, и исчезла у полицейского прямо из-под носа. Ему пришлось порвать этот дурацкий штрафной талон, а я просто уехала.

Оба весело расхохотались. Потом она проговорила:

— Знать о том, что все эти годы я позволяла людям смотреть на меня, слышать меня, докучать мне, когда я могла бы просто-напросто исчезнуть из их сознания!

— Но ведь любой человек может каким-то образом взволновать или расстроить тебя, дорогая. Я уже говорил тебе: будь поосторожнее. Это довольно необычное лекарство: чем чаще ты используешь его, тем сильнее становится действие. Однажды ты можешь, говоря твоими словами, исчезнуть из кого-то, о ком ты будешь очень сильно сожалеть впоследствии.

Аморет же была совершенно уверена в себе и буквально опьянена своим усиливающимся даром.

— Этого не произойдет. А если даже и случится, то ведь ты всегда будешь со мной. Кстати, ты женился?

— Слава Богу, да, — ответил Майлз, щелкнув пальцами.

— На ком же, если не секрет?

— Как мы и договаривались с тобой, это сюрприз. Я женился на международной шпионке, с которой познакомился во время последней поездки.

— А где же она? — Аморет осмотрелась вокруг.

— Работает, я думаю. О! Тебе же не хочется знакомиться с ней, правда?

— Мне бы следовало ответить «нет»! И вообще теперь, когда я знаю, что ты тоже состоишь в законном браке, у меня на душе стало легче.

Он криво усмехнулся и произнес:

— Наверное, никто, кроме нас, не смог бы сделать такой вывод.

— Что ж, надеюсь, тебе больше понравится состоять в браке, нежели мне, — сказала Аморет, натягивая перчатки. — Мне пора идти, Майлз. Видишь ли, весьма вероятно, что Дональд начал догадываться кое о чем насчет нас с тобой.

— Откуда у тебя подобные мысли?

Аморет со вздохом подняла норковый воротничок и задумчиво остановила свой взор на букетике фиалок, который держала в руках.

— Он спросил меня, любила ли я кого-нибудь еще, кроме него. Разумеется, я ответила отрицательно. Но, по-моему, теперь он может сказать, что я не люблю его всем сердцем и душой, как гласит поговорка. Почему мужчинам всегда всего мало? Ну почему им всегда недостаточно той любви, которую им даешь?

— Думаю, потому, что не существует такого понятия, как достаточная любовь. Ну и что еще он говорит?

— Говорит, что я поступила с его матерью скверно и теперь он опасается, что я поступлю с ним так же. Мне кажется, он полагает, что мой дар может воздействовать только на его семью! — С этими словами она откинула голову и звонко рассмеялась. Майлз последовал ее примеру.

— А ты — прирожденная колдунья. И тебе действительно безумно нравится быть ею?

— Конечно! Ведь обладать таким даром хотелось бы каждому человеку, правда?

— Однако не так-то просто пользоваться им в наше время. Будучи антропологом, я провел достаточно времени среди дикарей, и мне известно, что они относятся к подобным вещам с благоговейным ужасом. Для колдовства у них есть определенные места, считающиеся святыми. Мы же — люди более цивилизованные, и подобные штучки могут довести нас до психушки.

Аморет громко рассмеялась. Он произнес эти слова так небрежно, так весело-отстраненно, что его замечание показалось ей просто очень остроумным.

— Ну, в психушке можно оказаться не раньше, чем тебя поймают и препроводят туда. По-моему, любая ведьма, которая позволила схватить себя и отправить на костер, прежде всего не умна.

Майлз нагнулся и нежно поцеловал ее.

— Будь осторожнее, дорогая. Ты так импульсивна… Временами я очень беспокоюсь за тебя.

— Не волнуйся, Майлз. Можешь спокойно отправляться куда тебе надо и заниматься своими делами. — Она послала ему воздушный поцелуй и удалилась.

Аморет всегда была очень аккуратна и чистоплотна. Она терпеть не могла, если вещи находились в беспорядке. И теперь, обладая необыкновенным даром, ей, похоже, придется содержать себя в еще большем порядке, чем когда-либо.

Поэтому столько усилий прилагалось ею, чтобы постепенно усовершенствовать окружающий ее мир. Ей не приходило в голову делать это для кого-то, кроме самой себя, поскольку, в конце концов, каждый человек обладает собственным и совершенно личным представлением о том, какой бы он желал видеть действительность вокруг себя. И если бы она даже попыталась улучшить грешный мир для кого-то еще, ей все равно не удалось бы этого сделать.

Однажды она услышала стук в дверь своей спальни и рассеянно проговорила: «Войдите», совершенно забыв, что не одета. На пороге появился дворецкий. Разумеется, после этого ей оставалось только извлечь себя из его памяти, а вскоре дворецкого пришлось вообще уволить, поскольку он начал отдавать распоряжения с огромным трудом. Однако подобного рода происшествия, судя по всему, несли в себе ничтожное неудобство по сравнению с огромной выгодой, какую извлекала для себя Аморет.

Удалось избавиться от парочки подруг, уже много лет раздражавших ее, поскольку они постоянно пытались во всем подражать ей — в манерах и даже в одежде. Она напрочь исчезла из памяти наглого подростка-лифтера, вечно пялившегося на нее. С некоторых пор он начал поднимать и опускать в лифте некую личность, которой просто не видел. Когда дантист причинил ей боль, вводя новокаин, последовало ее исчезновение прямо из стоматологического кресла. А временами Аморет исчезала из сознания людей, вовсе не беспокоивших ее, просто из озорства. Ей хотелось увидеть изумление на их лицах, вот и все.

Майлз несколько раз вновь предупреждал ее, что редкий дар может выйти из-под контроля, но его слова всерьез приняты не были.

— Не разговаривай со мной, как скучный моралист! — надувая губки, капризно восклицала она. — Я развлекаюсь!

А спустя несколько недель ей пришлось познакомиться с его женой.

Аморет с Дональдом явились на грандиозную вечеринку с коктейлями, которую устраивали их старые друзья у себя дома. Хозяин был известным публицистом, его жена — художницей, и оба унаследовали порядочное состояние. На вечеринку были приглашены разные люди. Дональд с женой разошлись по разным комнатам, и Аморет прохаживалась одна, беседуя с друзьями и знакомыми, когда ей представили супругу Майлза. Эта женщина не взяла его фамилии и представилась как Марианна Найт, даже не под своей девичьей фамилией. Аморет ни разу не видела ни ее, ни ее фотографии, но тем не менее сразу же узнала эту женщину.

Со своей стороны миссис Найт сделала вид, что понятия не имеет, кто такая Аморет. Естественно, она притворялась очень искусно, поскольку имела огромный опыт, связанный с ее работой в качестве международной шпионки.

— Почему не видно вашего мужа? — поинтересовалась Аморет.

Как всегда, выглядела она потрясающе. Вокруг говорили, что ей удалось стать еще неотразимее, и, очевидно, этому способствовало удачное замужество. Одета была Аморет в короткое серебристое платье, обтягивающее ее безупречную фигуру, подобно фольге. Ее золотисто-рыжие волосы, разделенные прямым пробором, были зачесаны за уши и с одной стороны схвачены двумя белоснежными водяными лилиями.

Миссис Найт сама оказалась довольно красивой женщиной, наверное, самой красивой из всех присутствовавших на вечеринке, естественно, после Аморет. Видимо, поэтому она разглядывала соперницу с вежливой враждебностью. Разумеется, не считая того обстоятельства, что и раньше миссис Найт сильно недолюбливала Аморет из-за Майлза.

— Мы часто не выезжаем вместе, — холодно ответила она, — особенно теперь, когда разводимся.

Аморет улыбнулась.

— Вы спросите почему? — продолжала миссис Найт, которой явно не понравилась улыбка собеседницы. Миссис Найт давала понять, что видит ее насквозь и не даст себя одурачить. — Вы знакомы с ним?

— Естественно, и очень хорошо, — ответила Аморет. — И не имеет смысла делать вид, что вы в разводе. В конце концов, мы с Майлзом беседовали о женитьбе…

— Майлз? — резко переспросила миссис Найт. — Какой еще Майлз? Моего мужа зовут Билл. Билл Рандалл.

Аморет отрицательно покачала головой.

— Нет. Его зовут Майлз. Он мог назваться вам другим именем, но это просто шутка. Майлз обожает розыгрыши.

Глаза миссис Найт засверкали, и она часто задышала от гнева.

— Послушайте, миссис Как вас там бишь…

— Миссис Дональд Дженнинз. А до замужества меня звали Аморет Эймз. А вот и мой муж.

Миссис Найт осмотрелась вокруг.

— Он постоянно наблюдает за вами, — проговорила она. — И я вполне его понимаю.

— Потому что он безумно влюблен в меня. Он любит меня больше всех на свете, и я люблю его больше всех, кроме Майлза. И моей мамы.

Миссис Найт чуть не задохнулась от ярости.

— Простите, но я… мне срочно надо позвонить, — наконец произнесла она, взяв себя в руки.

Аморет изящно помахала ей рукой и отвернулась. Но спустя секунду вновь повернулась к собеседнице.

— Одну минуточку, миссис Найт. Надеюсь, вы не станете шпионить за мной?

— Шпионить за вами? Да с какой стати я должна шпионить за вами?

— Ну, во-первых, по привычке. А во-вторых, из-за ревности. Мне бы хотелось предупредить вас, что это совершенно бесполезно. Если вы попытаетесь шпионить за мной, то просто не сможете найти меня.

— Уверяю вас, миссис Дженнинз! Я не стану даже пытаться разыскивать вас! — И с этими словами миссис Найт гордо удалилась.

Аморет с улыбкой посмотрела на какого-то мужчину, который только что появился на коктейле и подошел к ней засвидетельствовать свое почтение.

— Какая эксцентричная дама, не правда ли? — сказала Аморет, указывая на миссис Найт. — Кто же она такая все-таки?

— По-моему, она читает коммерческие сводки по телевидению, — ответствовал мужчина. — Аморет, если бы вы знали, каждый раз, когда я встречаю вас, вы кажетесь мне все красивее и красивее! Я…

Аморет с улыбкой принимала поток комплиментов, но вдруг краем глаза увидела миссис Найт, о чем-то беседующую с Дональдом. Извинившись перед своим собеседником, Аморет быстро направилась к мужу. Миссис Найт заметила ее, и, когда она подошла к Дональду, миссис Найт уже и след простыл.

Аморет взяла Дональда под руку и одарила ослепительной улыбкой. Дональд улыбнулся ей в ответ, но выражение его лица было весьма беспокойным. В последнее время он частенько выглядел встревоженным. Молодая жена искренне надеялась, что не из-за служебных неурядиц.

— О чем ты разговаривал с этой женщиной? — спросила она.

— Да так, ничего особенного. А что? — пожал плечами Дональд.

— Она говорила обо мне?

— Почему ты так думаешь? Вообще-то она сказала, что ты потрясающе красива.

— Она говорила с тобой о чем угодно, но только не об этом, — поддразнивала мужа Аморет. — Ну же, Дональд, расскажи мне, о чем еще вы говорили?

— Она завидует тебе. Пойдем-ка лучше перекусим, дорогая. У меня немного болит голова.

— У тебя всю последнюю неделю болит голова, — капризно проговорила Аморет, надувая губки. Ей не нравилось, когда у людей что-нибудь болело, равно как и невинное выражение на их лицах. — Ты что, болен? У тебя лихорадка, простуда? Хорошо, давай пойдем домой. И я сделаю так, что ты очень быстро поправишься, — заверила она.

Они поужинали в гостиной перед камином. Однако, несмотря на то что Аморет надела совершенно новый сапфирового цвета пеньюар, заколола волосы бриллиантовыми заколками и все время развлекала Дональда разными забавными историями, рассказывая их на только им понятном языке, Дональд продолжал сидеть с рассеянным выражением лица. Наконец, когда слуги ушли, унеся тарелки, а Аморет с мужем остались совершенно одни, она свернулась клубочком у него на коленях и нежно поцеловала его.

— Что с тобой, милый? У тебя какой-то секрет от меня? А может, что-то не так в офисе? Ответь же…

— Да нет, все прекрасно. — Он прижался губами к ее щеке и крепко обнял. Потом глубоко вздохнул.

— Дональд! Скажи, что с тобой происходит! — Аморет резко потянула его за отворот пиджака. — Ты должен сказать мне, что случилось!

— Пустяки, дорогая. Все эта проклятая женщина…

— Что она наговорила тебе? Расскажи, ну расскажи! — чуть ли не истерически потребовала Аморет.

— Ну, она сказала… Ну… Ладно. Она сказала, что вела с тобой весьма интересный разговор по поводу ее бывшего мужа. Еще сообщила, что раньше ты очень хорошо знала этого человека. И мне не понравилось, каким тоном было сказано об этом. Вот и все. Прости меня, Аморет. Я понимаю, что ревную тебя, и мне очень жаль, но я ничего не могу с собой поделать. Извини!

Аморет задумчиво посмотрела на него и какое-то время не спускала с мужа пристального взгляда. Затем звонко рассмеялась и крепко прижалась к нему:

— О Дональд! Как приятно, что ты ревнуешь! Но при этом знаешь, что никакого повода для ревности у тебя нет, так ведь?

Дональд, в свою очередь, пристально и изучающе посмотрел на жену, но, когда увидел, что она не сводит с него своих огромных синих глаз, его лицо преобразилось, он снова заключил ее в объятия и начал жадно целовать.

— Знаю! Знаю! — шептал он. — Конечно же, знаю! Но если ты полюбишь другого… о, если ты оставишь меня… Боже, мне кажется, я умру!

Его поцелуи становились все более неистовыми, все более требовательными, и на какое-то мгновение ее охватила паника, ибо ей показалось, что на нее надвигается какая-то страшная, неотвратимая беда; она стала вырываться из его объятий. Дональд выпустил ее, Аморет вскочила на ноги и стала поправлять сбившиеся волосы. Сейчас она чувствовала себя так, словно только что чудом избежала железнодорожной катастрофы и теперь стоит в полном оцепенении, постепенно приходя в себя и с облегчением осознавая, что совсем не пострадала.

— Прости меня, — произнес он. — Неужели я причинил тебе боль? — Сейчас Дональд был похож на пьяного, хотя Аморет знала, что за весь вечер он не выпил ни капли.

Так они стояли несколько минут, молча глядя друг на друга. Аморет напоминала дикого зверька, внезапно ослепленного автомобильными фарами. Теперь она начала осознавать, что именно вносило сумятицу в их отношения. Но еще не понимала, как сильно желала бы избежать этого открытия. Дональд хотел, чтобы она всецело принадлежала ему! Ему хотелось обладать ею абсолютно, овладеть ею полностью, отнять у нее свободу выбора и действий, вобрать ее личность в себя и довести до такого состояния, когда она окажется абсолютно беспомощной.

И если бы она позволила, он отнял бы у нее даже Майлза и сам занял то место в ее душе, которое занимал Морган, а потом постепенно вообще вытеснил бы его оттуда. Причем Дональд совершил бы это, даже не зная о существовании Майлза; он совершил бы это благодаря своим настойчивым притязаниям в любви, которая сейчас напоминала Аморет какую-то неведомую гигантскую мантию, беспрерывно увеличивающуюся в размерах, обволакивающую ее целиком, отделяющую ее от остального мира, не оставляя ей ничего, кроме темного удушливого пространства, которое ей пришлось бы делить с ним, и только с ним.

Он хотел убить ее!

Он называл это любовью, но на самом деле искал ее смерти!

И вот, наконец осознав весь ужас создавшегося положения, Аморет смотрела на него со страхом и ненавистью, словно это был не Дональд, а какой-то неведомый жестокий зверь, страшное прожорливое чудовище. Муж по-прежнему смотрел на нее; выражение его лица было тяжелым и в то же время жаждущим, словно он видел ее впервые в жизни.

— О, я безумно люблю тебя, — наконец хрипло пробормотал он, словно в этот миг испытывал страшный приступ боли. — Аморет… Аморет… когда у нас будет ребенок?

Вот.

Вот оно, доказательство ее правоты.

— А что мы будем делать с ребенком? — невинно спросила она, стараясь скрыть охвативший ее страх.

— Заботиться о нем, разумеется, — рассмеявшись, ответил Дональд. — Любить и растить. А что еще делать с ребенком?

У Аморет перехватило дыхание. Ею овладело ужасное чувство, что ее стремительно уносит назад, в ее детство, младенчество; она беспомощно барахталась в какой-то теплой жидкости, изо всех сил пытаясь вырваться наружу, на свежий воздух. Она ни за что не вернется туда, назад! Он может убить ее, но ему никогда не удастся заставить ее вернуться!

Ей следует быть очень осторожной. Придется пойти на хитрость. Скорее всего, он собирается внезапно овладеть ею, затем сжать до размеров ребенка и силой вернуть ее туда, в безвоздушное, ужасное, темное ничто, откуда она однажды уже выбралась. Если она допустит его к своим мыслям, он придет в такую ярость, что, видимо, непременно совершит это.

«Ступай осторожно и легко, — сказала она себе. — Мягко и легко.

Ибо это — единственный выход.

Заставь его думать, что это — игра и что мы оба развлекаемся. Тогда… он станет смотреть на все иначе».

— Но, Дональд… — шутливым тоном запротестовала она. — Мне ведь еще так мало лет!..

— Мало лет? — не веря своим ушам, переспросил он.

— Я хочу сказать — нашему браку. Давай немножко подождем. О, я знаю! — Она внезапно подпрыгнула и захлопала в ладоши. Потом склонилась над ним, словно только что произошло нечто очень приятное. — Я буду твоим ребенком!

Дональд покачал головой, не возражая ей, а чтобы отогнать какую-то свою мысль; потом улыбнулся и произнес:

— Хорошо, дорогая. Больше не будем об этом. Ты — мое дитя, не так ли? — Он встал и поднял ее на руки. — Мне кажется, я все еще боюсь потерять тебя.

— О нет, Дональд!

Дональд нежно гладил ее по волосам и спине, понимая, что Аморет сказала истинную правду: она и была его ребенком. И в самом деле, ведь она еще совсем дитя. А дитя не может родить ребенка. И вообще в одной только мысли о беременности Аморет было что-то неприличное, подумал он. И придется терпеливо ждать, когда к ней придет взросление. А ведь действительно, создавалось такое впечатление, что она совсем не разбирается в серьезных чувствах взрослых людей и, похоже, не хочет разбираться в них. И он надеялся, что не совершил ошибки, стремясь сразу же воспринимать ее как взрослую женщину.

Майлз отправился еще в одну поездку. На этот раз он находился в Мексике, проводя для Национального музея истории археологические раскопки на месте развалин ацтекского поселения. Аморет послала ему телеграмму, буквально умоляя немедленно приехать.

Когда она поведала Майлзу о словах Дональда, тот заметно помрачнел.

Он прилетел на своем личном самолете, причем управлял им сам. Его кожа была коричневой от загара, на подбородке виднелась черная и жесткая недельная бородка, как у ее отца, когда он отправлялся летом отдохнуть в палатке, решив при этом не бриться. Майлз показался Аморет еще красивее, когда стоял перед ней, засунув руки в карманы. Она с восхищением смотрела на его широкую волосатую грудь и мощные обнаженные плечи. Аморет приехала к нему очень рано, Майлз еще не успел одеться.

— Вот так ты и должен выглядеть всегда! Я еще ни разу не видела тебя таким красивым. Сейчас ты очень похож на пирата!

Но лицо Майлза оставалось хмурым.

— Ну, что там еще за дела с детьми? — осведомился он довольно резко.

— Да это Дональд вдруг ни с того ни с сего заговорил о ребенке, — вздохнула она. Сейчас, рядом с Майлзом, Аморет чувствовала себя в полной безопасности, и ее страх мгновенно улетучился. В эту минуту ей почему-то было на самом деле жаль Дональда. Какую же огромную ошибку он совершил! Но, в конце концов, он не мог знать о Майлзе. И это был естественный промах человека, который жил повседневной, будничной жизнью и оставался совершенно слеп к другому, загадочному, заколдованному и чарующему миру, окружающему его.

— Мне все это не нравится, — промолвил Майлз. — У него, видно, чертовски взвинчены нервы.

— Я тоже так решила, — рассмеялась Аморет.

— В конце концов, он всего лишь обладает тобой или какой-то твоей частью… с моего молчаливого согласия. Наверное, ему пора узнать о моем существовании.

— О нет, Майлз! — хмуро сказала Аморет. — Ты не знаешь, как он любит меня!

— Во всяком случае, он любит тебя меньше, чем я, а ты его — меньше, чем меня.

— Да, причем намного, — согласилась Аморет и посмотрела куда-то в сторону. — И половина нашей проблемы состоит в том, что он слишком сильно меня любит. Знаешь, Майлз, своей любовью ты не делаешь меня несчастной, как это делает Дональд своим обожанием. О, как это приятно — быть любимой тобой. Это так же, как быть любимой самой собой.

— Ну, если разобраться… — начал Майлз и замолчал. Аморет заметила, что сегодня глаза у него черные.

Майлз уселся, широко расставив ноги и упершись руками в колени. Аморет наблюдала, как он сидит, задумчиво глядя в пол. Его могучая грудь вздымалась от учащенного дыхания. Он выглядел очень сильным, полным жизненной энергии, готовым броситься куда угодно, совершенно пренебрегая опасностью. Его тело было натянуто, как струна. А ведь Майлз сделает все, что придет ему на ум. Он не похож на медлительного и рассудительного Дональда, не способного на быстрые действия. Да, Майлз обладает абсолютно противоположным складом характера.

— Возможно, я увезу тебя от Дональда, — произнес Майлз, по-прежнему глядя не на Аморет, а в пол.

— Но ведь мы уже давно решили, что все останется так, как оно есть, и ничего не надо менять.

Майлз раздраженно стукнул кулаком по ладони и резко поднялся.

— В таком случае, что с ним происходит? Ты же не думаешь, что мужчина, знающий, что его жена полностью принадлежит ему, попытается заставить ее отдавать еще больше?

— Все может быть, Майлз. Наверное, потому он и хочет…

— Я думаю, тебе надо поехать со мной в Мексику. Неужели ты не понимаешь, что если он начал злоупотреблять своими правами по отношению к тебе, то его уже не остановишь?

— Гм, а мне понравится в Мексике? — с сомнением спросила она. — Я слышала, что там очень грязно.

— Но не там, куда я собираюсь тебя отвезти. Там у тебя будет все, что пожелаешь. А когда тебе или мне там наскучит, мы сразу же уедем.

Глаза Аморет заискрились радостным волнением.

— О Майлз, мы прекрасно проведем время, правда? Но что делать с Дональдом? Ведь он будет скучать по мне.

— Не будет, — медленно проговорил Майлз, — если забудет о твоем существовании.

— Ты хочешь сказать, что мне надо… — Голос Аморет превратился в шепот, испуганный, нерешительный. Она еще ни разу не извлекала себя из памяти человека, который искренне любил ее. — О Майлз… — выдохнула она. — Мне страшно! Именно об этом ты меня предупреждал. Он ведь никогда не вернет меня. — Она покачала головой. — Бедный Дональд!

Майлз, не вынимая рук из карманов, подошел к высокому, до потолка, окну и стал пристально разглядывать городские кварталы домов, окутанные смогом и туманом. Аморет остановилась рядом с ним. Было видно, как на скулах его ходят желваки. Еще ни разу она не видела Майлза таким разгневанным и готовым на все. Сейчас в нем ощущалась какая-то всесокрушающая сила. Вся легкость и мягкость манер куда-то испарились. Теперь открылась другая сторона его души, мрачная и полная дикой самовлюбленности; в поведении Майлза появилось что-то зловещее. И все же она предпочла бы броситься в эту черную страшную пропасть его души, нежели подчиняться любовному деспотизму законного мужа.

— Я поеду с тобой! А Дональд навсегда забудет о моем существовании!

Вот.

Теперь решено.

Она замолчала, приложив руку к сердцу, словно почувствовала, что оно на мгновение перестало биться. В следующий миг Майлз заключил ее в объятия, потом высоко поднял на руки и закружил в воздухе. Она, словно птица, парила над ним, звонко смеясь и лаская его обветренное бородатое лицо. В их глазах стояло истинное торжество, ведь они покончили со всеми (и не только с Дональдом), кто хоть как-то пытался разлучить их или воздвигнуть между ними какую-то преграду.

— Я люблю тебя, Аморет. — Голос Майлза звенел от страсти и радости.

— Я люблю тебя, Майлз! Для него я потеряна навсегда!

Все произошло так, как и предсказывал Майлз. Мексика, куда он привез ее, не оказалась ни грязной, ни кричаще безвкусной. Они жили в лагере, который люди Майлза разбили, следуя его указаниям. Это были спокойные, молчаливые и послушные работники, которые незамедлительно исполняли все его приказы. Они двигались мягко и бесшумно, как кошки или неясные силуэты из какого-то сна, к тому же постоянно напевая странные и довольно мрачные мелодии. Их голоса были мелодичными, чистыми и сильными. Аморет возлежала в шелковой палатке, которая теперь стала ее домом, слушая их песни помногу часов подряд и не осознавая течения времени.

Местность, окружавшая их, была фантастической. Все выглядело для Аморет совершенно незнакомым. Прежде она даже вообразить себе не могла, что на свете существуют подобные места.

С одной стороны лагеря, состоящего из огромного скопища палаток из полосатой материи всех воображаемых расцветок, сверкающих и переливающихся на солнце, простиралась бескрайняя пустыня. Аморет вглядывалась в нее, насколько позволяло зрение, но не видела ни гор, ни холмов, только плоскую монотонную светло-желтую полоску песка. Рядом с лагерем произрастали огромные кактусы желтовато-зеленого цвета, выше человеческого роста, толстые и мясистые, с угрожающими колючками, в которых, как утверждали некоторые, таится смертоносный яд. Никто не осмеливался дотронуться до них из-за рассказов о том, что случилось с теми смельчаками, которые все-таки попытались удовлетворить свое любопытство. По пустыне были разбросаны какие-то странные, светящиеся в темноте кости, но никто не знал, кому они принадлежали, как попали туда и сколько лет прошло с тех пор, как умерли их обладатели.

Другая сторона выглядела совершенно иначе. Там все было зеленым и плодородным; бескрайние луга веселили взор разнотравьем и множеством полевых цветов, зеленых, ярко-оранжевых, темно-синих. По лугам стремительно бежали ручьи, веселые, звонкие, причудливые. Тишину нарушало неумолкающее пение экзотических птиц, которые резвились в рощицах, сверкающих от множества водопадов, падающих, казалось, ниоткуда, но явно с огромной высоты.

Между такими разными мирами и жили Аморет с Майлзом.

Каждый день ранним утром Майлз уходил на свои раскопки и возвращался при заходе солнца, а иногда не появлялся до восхода луны. Аморет никогда не беспокоилась и не сердилась по поводу его долгих отлучек. Ей постоянно было чем развлечься, к тому же она все время пребывала в комфорте и роскоши.

Часто Майлз приносил ей в подарок найденные им в руинах ацтекского поселения предметы: гротескные статуэтки, при виде которых Аморет начинала смеяться; бирюзовые или серебряные бусы, всевозможные кольца; полуразбитые вазы, где она держала собираемые ею цветы. Почти всегда Майлз возвращался с чем-нибудь удивительным и способным вызвать ее любопытство.

А Дональд находился так далеко, не хотелось даже думать о нем.

— Я понятия не имела, насколько скучно и обыденно жила прежде, — говорила она Майлзу. — Сейчас мне кажется, что моя прежняя жизнь была глупой и совершенно бессмысленной. О Майлз, до чего же я благодарна тебе за то, что ты привез меня сюда!

Они жили в гигантской шелковой палатке в желтую, красную, фиолетовую, зеленую и синюю полоску. Мебели в ней не было почти никакой, если не считать огромного матраса, мягкого и глубокого, обшитого бархатом и блестящим шелком. Когда наступала темнота, они зажигали хрустальные лампы, размещенные на специальных тумбах. Еще у них стояло несколько сундуков с шелками, плюмажами и драгоценностями. А в центре находился низкий и широкий эбонитовый столик, на котором помещались чаши с сочными фруктами и едой, приправленной неведомыми Аморет пряностями, которую им подавали на старинных серебряных блюдах. Аморет никогда не задумывалась, как Майлзу удалось достать все эти чудеса; она воспринимала их как нечто само собой разумеющееся, считая, что он добивался всего не в результате преодоления каких-то трудностей, а вследствие своего неутомимого желания и силы воли. И вообще Аморет считала, что все эти чудеса должны существовать на свете только ради ее удовольствия.

Кроме нее, в лагере не было ни одной женщины. Вероятно, именно поэтому здесь царило такое спокойствие. Она ни разу не слышала громких звуков, не замечала каких-либо поспешных или необдуманных движений.

Майлз, развалившись на одном из алых матрасов, с улыбкой наблюдал за ней. Им не надо было много говорить, они хотели быть вдвоем, все остальное их совершенно не волновало. Да, им хотелось быть вдвоем и ощущать обоюдную радость, счастье, наслаждение. И хотя целый день Майлз проводил на раскопках, ночью он всегда был полон энергии и жизненных сил. Казалось, усталость ему неведома. Его энергия выглядела неукротимой, а сил оказалось даже больше, чем можно было вообразить. А может, запас энергии у Майлза увеличился с момента их прибытия сюда?

— Не удивительно, что ты никогда не оставался в Нью-Йорке надолго, — сказала как-то Аморет, отрывая от огромной грозди виноградины и кладя их в рот сначала себе, а потом ему. Она сидела рядом с ним на корточках. На ней были изумрудно-зеленые шаровары, специально обрезанные под коленями, и золотого цвета топик, почти не закрывающий ее груди. На запястьях позванивали маленькие колокольчики; веки выкрашены золотой краской, а к кончикам мельчайших косичек прикреплены маленькие золотые колечки. Каждый день она изобретала какой-нибудь новый наряд, прическу, чтобы удивить Майлза. Это стало одной из их излюбленных игр: вместе рассматривать то, во что одета Аморет по его возвращении домой.

— Я не могу долго оставаться в одном и том же месте, — сказал Майлз. — Похоже, и здесь мы уже засиделись.

Если уж Майлзу не сидится здесь, значит, им пора переезжать.

— Может, я съезжу домой повидаться с мамой? — сказала Аморет.

— Ей наверняка захочется узнать, что ты сделала с Дональдом и почему ты это сделала.

— Я просто скажу ей, что мне пришлось это сделать. Она поймет меня.

— Не уверен. Неужели ты не заметила, как редко люди покидают друг друга ради жизни, которая больше им подходит?

— Конечно, заметила, Майлз! За это я и люблю тебя!

И она бросилась в его объятия. Она ласкала его обнаженные грудь и спину, вдыхая крепкий, мужественный аромат его тела. Он, прижимая ее к себе, тоже начал целовать и ласкать ее, при этом слегка покусывая ее губы, но не причиняя боли, а только ради того, чтобы эти поцелуи превратились в своеобразную борьбу. Когда Майлз занимался с ней любовью, то делал это страстно и неистово; во всем чувствовались скрытая жестокость и напоминание о том, что именно он ее господин. Майлз был даже груб с ней, оставляя у нее на руках и бедрах синяки; в минуты любви буквально «пропахивал» ее, вкладывая в это всю свою мощь и неистовство, пока она не начинала всхлипывать и стонать от мучительного экстаза и колотить его кулачками по плечам, умоляя при этом убить ее.

— Иногда мне кажется, что мы умрем вместе, — как-то заметил он.

— Да, Майлз… умрем! — воскликнула Аморет с покорной благодарностью.

Часто глубокой ночью они поднимались с матраса и гуляли по пустыне, очарованные лунным светом, который в этих чудодейственных местах мерцал как-то странно, не по-земному. Или босиком бродили по сочным лугам и купались в прохладных ручьях.

— Я мечтала о чем-то таком всю жизнь, — говорила Аморет. — Теперь понимаю, что никогда не была счастлива прежде. Я обожаю тебя!

Когда звучали такие слова, он улыбался, и вся его нежность тут же возвращалась. Наверное, это происходило потому, что она безмерно его любила, и, чувствуя эту искреннюю любовь, он превращал свою жестокую неистовую страсть в нежную ласку. А у Аморет создавалось впечатление, что Майлз с помощью своей воли умеет сосредоточиваться во времени и пространстве между двумя этими крайностями со всеми их особенностями.

— Ты — единственный, в ком я всегда нуждаюсь. Ведь религия никогда не предназначалась для женщин, не так ли?

— Возможно, религия предназначена лишь для женщин, не способных любить мужчину, — улыбнулся он.

— Но ответь, разве мы не поступаем дурно? Разве мы не ведем себя безнравственно? — спросила Аморет. — Ведь все, что мы говорим, совершаем и думаем, считается неправильным и скверным, не так ли? Но как это приятно! До чего сладостно! Мне так хочется стать совсем порочной!

— Я отвезу тебя в самолете в Нью-Йорк, — произнес Майлз. — Ты повидаешься с мамой, а я — с женой.

— С женой! Ах да, я же совсем забыла о ней! О Майлз, разве все это не забавно? — И они смеялись до коликов в животе, вспоминая о жене Майлза.

Когда Аморет вновь вошла в свои апартаменты, то обнаружила, что за время ее отсутствия произошли кое-какие изменения. Она увидела в гостиной множество хрустальных люстр и ламп, которых никогда не заказывала. Внимательно осмотрев их и восхищаясь безупречной красотой их форм, Аморет подумала: кто же это распорядился доставить светильники к ней домой?

То же самое, правда, в чуть меньшем масштабе, произошло в спальне и в столовой. В апартаментах царила мертвая тишина, если не считать тихого и приятного позвякивания хрустальных подвесок, которые ударялись друг о друга от дуновения легкого ветерка, проникавшего в открытые окна.

— Мама, — слегка нахмурилась Аморет, — зачем здесь все эти люстры?

— Какие люстры? — озадаченно спросила миссис Эймз. — Я не вижу никаких новых люстр.

— Но вот же они! — возразила Аморет. — Но… если тебе не хочется говорить об этом… — Она пожала плечами. — Мне все равно. Хотя, по-моему, было бы неплохо посоветоваться и со мной. Как-никак это мой дом. И когда в моем доме происходят изменения…

— В последнее время с тобой трудно было советоваться о чем бы то ни было, — грустно заметила мать.

Аморет увидела, что она выглядит усталой и изможденной, стало мучительно жаль ее, и так захотелось поцеловать ее — ласково, как прежде.

— Что случилось, мамочка? Что-то не так?

— Не знаю, что и сказать, — вздохнула миссис Эймз. — Боюсь, любые мои слова могут тебя расстроить.

— Но почему? Ведь ты не сердишься на меня за то, что я ненадолго уезжала отсюда?

Миссис Эймз закрыла глаза. Сейчас она выглядела очень печальной. «Ее гложет тоска, — подумала Аморет. — Надо обратить все в шутку». Но тут же почувствовала, что ее тоже охватила грусть. И задумалась почему.

— Это из-за Дональда? — как можно ласковее спросила она и, опустившись перед матерью на колени, пристально посмотрела ей в глаза. — Ты беспокоишься из-за Дональда, да? Ответь же мне, мамочка! Ответь!

— Зачем ты это сделала, Аморет? Зачем?

— Мне пришлось так поступить, — ответила Аморет. — Но ведь я не причиняла ему боли…

— Дорогая, ты причинила ему страшную боль! Ведь он так сильно любит тебя! Так сильно! Он думал, что ты совершенно счастлива с ним. Зачем ты это сделала?

Аморет начала догадываться, что остальные люди не только не обладают даром читать тайные мысли других, но не в состоянии понять, что происходит, когда она извлекает себя из их памяти. Они совершенно не обладают ее инстинктивным знанием мирового устройства. Их восприятие искажено, слух ошибочен, а воспоминания не соответствуют действительности. Поэтому они воспринимают и осознают реальность лишь настолько, насколько им позволяется, а позволяется им очень немногое. И Аморет жалела их, жалела за то, что судьбой им было отмерено столь мало и почти не дано воспринимать пространство, время, жизненный опыт.

Но она ни за что не станет распространяться об этом. Ни за что! Нужно быть очень осторожной и деликатной с подобными вещами. Предельно осторожной!

— Дональд не удовлетворен тем, что я могу дать ему. Ему хочется много больше… Сейчас я уже забыла чего. Но это было как раз то, чего он никогда не мог бы получить от меня. И я поняла, что он постоянно будет желать недостижимого, а время от времени попытается заставить меня все-таки исполнить его желания. Поэтому я и уехала от него. Мне пришлось уехать из-за… — Внезапно Аморет запнулась, ибо с ужасом осознала, что почти проговорилась о Майлзе Моргане. Сейчас у нее было такое ощущение, словно она стремительно подбежала к самому краю бездонной пропасти, едва успев остановиться. И теперь стояла перед бездной, дрожа от страха и в то же время от порыва к саморазрушению, который она впервые так отчетливо ощутила. Охваченная ужасом, почувствовала, что у нее подкосились ноги, и Аморет осела на пол, как тряпичная кукла, понурив голову. Ей казалось, что сил подняться просто не будет. Миссис Эймз дотронулась до ее плеча.

— Из-за кого, Аморет? — спросила она.

Аморет вздрогнула.

— Не из-за кого… Из-за меня самой, мамочка. Вот и все!

— Аморет… если бы ты рассказала мне…

Внезапно Аморет вскинула голову и посмотрела на мать глазами, полными страха.

— Я еще ни разу не солгала тебе, мама! — закричала она. — Чего вы все хотите от меня? Чего вы пытаетесь от меня добиться? Прекратите это немедленно! Вы должны прекратить это! Я не потерплю, чтобы надо мной издевались, всячески третировали и травили меня! Вам придется оставить меня в покое, иначе… иначе я умру!

Она навзничь рухнула на пол, закрыла лицо руками и громко зарыдала. «Буду плакать, пока от меня ничего не останется, — мысленно поклялась Аморет. — Буду рыдать до тех пор, пока никто из них не сможет отыскать меня! И тогда они оставят меня в покое». Аморет боялась не только матери, но и Дональда, отца, друзей.

Миссис Эймз опустилась на колени рядом с дочерью и начала ласково гладить ее, как делала это, когда дочь была совсем маленькой. И Аморет стала успокаиваться; ее страхи постепенно таяли, и она рухнула в объятия матери.

— Ну полно, полно тебе, дорогая, — утешала ее миссис Эймз. — Прости. Прости меня за то, что я расстроила мою малышку. Но пойми, все мы так волновались.

Аморет подняла на миссис Эймз мокрые от слез глаза, в которых стояла страстная мольба.

— Вы не должны обо мне беспокоиться. Я очень счастлива, поверь. И пожалуйста, не волнуйся. Не надо, чтобы кто-нибудь из вас тревожился обо мне. Я просто не вынесу, если все вокруг будут из-за меня волноваться.

Когда она рассказала об этой сцене Майлзу, тот вовсе не удивился.

— Я этого ожидал, Аморет, — промолвил он. — Люди не могут оставить друг друга в покое. Они вцепляются в тебя, пытаясь при этом выжать из тебя все. Они всегда чем-то напуганы. А все потому, что никогда не были и не будут счастливы так, как мы с тобой.

— Да, это так, — задумчиво согласилась Аморет. — У нас с тобой есть все. И мы делаем все, что хотим. — Она серьезно посмотрела на него и продолжила: — Они с превеликим удовольствием отняли бы у нас наше счастье, если бы, конечно, могли. Правда?

— Думаю, да. И при этом считали бы, что делают это для нашего же блага. — Майлз сардонически усмехнулся.

В эти минуты Аморет восхищалась выражением его лица, ее переполняло искреннее благоговение.

— Знаешь, я чувствую, что все вокруг становится все спокойнее и спокойнее, — произнесла она спустя несколько минут. — Где я ни появлюсь, там становится тише и спокойнее. И это слегка пугает меня, Майлз. Как ты думаешь, почему это происходит? С чего это весь мир становится спокойным? Это как-то неестественно. Ведь шум и суета — часть жизни, не так ли? Если мир станет совершенно тихим… не будет ли это означать, что я просто умерла? — Она спрашивала это спокойным и ровным голосом, стараясь скрыть свой страх.

— Не знаю, — совершенно серьезно ответил Майлз.

— Я всегда была так счастлива, — вздохнув, проговорила Аморет. — Как говорила мама, я была очень радостным ребенком. А сейчас я счастлива только потому, что я с тобой. — Она пристально посмотрела ему в глаза. — Наверное, я останусь с тобой навсегда и никогда не вернусь к ним.

— Нельзя, Аморет. Иногда тебе придется возвращаться.

— Да, — кивнула она и собралась уходить. — Знаю. — Аморет остановилась на пороге и вновь посмотрела на него. — Но почему?

— Тебе известно почему. Потому что это твоя реальная жизнь и тебе нельзя покидать ее совсем.

— Нельзя, нельзя, — прошептала Аморет. — Вот и ты говоришь мне «нельзя». Даже ты, Майлз.

Однако не прошло и несколько минут, как они снова смеялись и Майлз целовал ее. Вскоре она ушла. Это был тот день, когда ее потеряла Шарон. И в этом, безусловно, сама Шарон и была виновата.

Стояла ранняя весна, и Аморет с приятельницей решили вместе отправиться на ленч, чтобы потом побродить по магазинам. Аморет порхала, словно бабочка в саду, перелетала от одного прилавка к другому, указывая на вещи, которые следовало отправить ей на дом. При этом весело шутила с продавщицами. И они отвечали ей тем же. Люди наблюдали за ней, восхищаясь ее необыкновенной красотой и грацией, изумляясь беспечности и легкости, с которой она тратила деньги. Раньше ей никогда не приходилось называть свое имя, поскольку все прекрасно знали ее. Но сегодня она покупала туфли у нового продавца, и, когда он спросил ее имя, чтобы записать адрес, она ответила:

— Аморет Эймз.

Шарон незаметно толкнула ее локтем, и Аморет удивленно посмотрела на подругу.

— Ты назвала ему свою девичью фамилию, — прошептала Шарон.

— Ну и что? — спросила Аморет.

Продавец тем временем ожидал с карандашом в руке, и Аморет продиктовала свой адрес. Когда подруги вышли из магазина, Аморет спросила у Шарон, в чем проблемы.

— Ты назвала ему свою девичью фамилию, — повторила Шарон.

— А почему бы и нет?

— Разве ты теперь не носишь фамилию Дональда? Прежде ты всегда называлась ею.

— Это было до того, как Дональд потерял меня, — ответила Аморет.

Они вышли из магазина Бергдорфа Гудмана и дошли до конца площади. Там остановились и взглянули друг на друга.

— Аморет, пожалуйста, скажи, что происходит. Все так загадочно. Дональд ведет себя так, будто настал конец света, твоя семья в полном расстройстве и недоумении, а мать Дональда сообщила мне, что ей не хотелось ехать в Европу, но на этом настоял Дональд. Что все это значит?

Аморет снова двинулась вперед. Вокруг женщин бродили и летали голуби; они садились в нескольких футах от них, ворковали, клевали какие-то крошки, забавно играя ими. Аморет, наблюдая за птицами, ласково улыбалась.

— Шарон, знаешь, по-моему, ты не отличаешься от любого человека, который воспринимает мир таким, каким он кажется.

— А каким же ему еще быть? Я была бы рада узнать! У меня такое ощущение, словно мир вокруг нас рушится… Да, да, именно тот мир, который мы знаем, с нашей дружбой, нашими семьями, друзьями, всем тем, чем мы живем. И вот этот мир исчезает, Аморет. И ты — тот человек, который способствует этому!

Они вновь остановились, на этот раз напротив отеля «Пласа», не обращая внимания на спускающихся, поднимающихся, прощающихся и громко разговаривающих людей. Подруги впервые в жизни смотрели друг на друга, не скрывая враждебности.

— Значит, ты тоже не хочешь оставить меня в покое, так? — спросила Аморет.

— Аморет, ну пожалуйста… — простонала Шарон, и ее глаза наполнились слезами. — С тобой становится все труднее и труднее говорить. Я чувствую себя так, словно ты исчезаешь прямо на моих глазах.

— Я это и сделаю, если ты не перестанешь докучать мне. Я никогда никому не причинила боли, Шарон. И тебе не собираюсь причинять ее. Но ты слишком многого хочешь от меня.

— Я только хочу твоего доверия и дружбы… — умоляюще проговорила Шарон. — Ведь прежде ты всегда относилась ко мне хорошо. Зачем же теперь хочешь отнять у меня это доверие, теперь, когда, возможно, я могу помочь тебе?

— Почему ты считаешь, что я нуждаюсь в помощи?

— Ну конечно же, нуждаешься! О Аморет, если бы ты знала, что пришлось пережить твоей маме! А отцу! А что ты сделала с Дональдом!

Аморет смотрела по сторонам, обдумывая слова Шарон и машинально наблюдая за тремя совсем молоденькими девушками, которые стояли неподалеку и о чем-то очень весело болтали, то и дело разражаясь переливчатым звонким смехом. Она подумала о том, как, наверное, мелки проблемы этих девочек, в то время как ее напасти, похоже, увеличиваются с каждой минутой. Сейчас к ней пришло ощущение какой-то страшной тяжести, словно Бог облокотился на нее с небес. Ей показалась, что на грудь что-то давит изнутри, и было страшно глубоко вздохнуть, чтобы не задохнуться.

— Я ничего не делала с Дональдом, — наконец решительно сказала Аморет. — И ничего не делала ни с кем из вас. Это вы пытаетесь что-то сделать со мной. Но я не позволю! Я отказываюсь идти у вас на поводу! Вот! — Она пристально посмотрела Шарон в глаза. — И предупреждаю: прекратите всякие попытки давить на меня! — Это прозвучало и вовсе зловеще. — Что бы там ни было, я имею право на какое-то время съездить в Мексику.

Глаза Шарон широко раскрылись от удивления. Потом у нее отвисла челюсть.

— В Мексику! Но ведь ты не бывала там с тех пор, как родители возили тебя туда в восьмилетнем возрасте!

«Мне вообще не следовало упоминать о Мексике, — подумала Аморет. — Понять не могу, зачем я это сказала! И за что я извиняюсь! Это она вынуждает меня вставать в оборонительную позицию. Гм, совершенно ясно одно: мне придется объяснять ей, что я была вынуждена заставить Дональда забыть меня из-за Майлза. А если я это сделаю — должна буду покинуть их всех».

Она продолжала спокойно и строго смотреть на подругу; похоже, Шарон сказала только часть того, что у нее действительно было на уме. Интересно, стоит ли разузнать об остальном?

«Нет», — решила Аморет. Ведь в эти дни она заметила, что все неохотнее вступает в связь с сердечными тайнами своих домашних и друзей. Лучше ничего не знать, поскольку это поможет избежать огорчений. Здесь таится что-то очень и очень неприятное, о чем можно судить даже по словам Шарон.

— Ладно, — наконец сказала Аморет. — Допустим, я не ездила в Мексику. Так что? — Этот вопрос был всего-навсего проверкой.

Внезапно Шарон схватила подругу за руки и начала трясти.

— Аморет! — восклицала она при этом.

Аморет смерила ее суровым взглядом.

— Значит, ты не оставишь меня в покое, так? Я понимаю, что все это только начало. Ты будешь донимать меня все сильнее и сильнее. Все, нашей дружбе конец! Я больше не хочу, чтобы ты была моей подругой! Тебе хочется давить на меня и мучить всякими идиотскими вопросами! Что ж, а я не могу и, главное, не хочу на них отвечать! Не могу, не хочу и не буду! Всего хорошего, Шарон! Прощай!

— Аморет! — вскричала Шарон, и ее голос прозвучал как ужасный, пронзительный крик.

Люди, оборачиваясь, видели двух молодых красивых женщин, стоящих друг против друга. А спустя несколько секунд одна из них с золотисто-рыжими волосами, одетая в гладкий обтягивающий костюм и с норковым манто, перекинутым через руку, резко повернулась и пошла прочь.

— Аморет! — снова закричала вторая, но тут же приложила руку в перчатке ко рту и, зарыдав, устремилась по ступенькам в отель.

Когда поздно вечером Аморет вернулась домой, то увидела в своих апартаментах еще больше позвякивающих хрустальных люстр и ламп. Огромная квартира начинала напоминать какой-то сказочный хрустальный лес, а слабая музыка, издаваемая хрустальными подвесками при легком прикосновении ветерка, оставалась единственным звуком, который она слышала. Тишина была очень мягкой, ласковой, и все же Аморет еще сильнее ощутила неведомый страх. Ей страстно захотелось отыскать Майлза и поговорить с ним. Он, безусловно, успокоил бы ее, однако Майлз совсем недавно уехал в Европу, чтобы написать для какого-то крупного правительственного учреждения несколько статей о военном положении.

— Как тихо, — сказала Аморет матери, когда они с миссис Эймз, отцом и Дональдом сели ужинать.

Ей казалось, что Дональд остался совершенно таким же, как раньше, хотя больше не мог ни видеть, ни слышать, ни помнить ее. Аморет же, как и раньше, слышала его и видела, что он делал. Наверное, он останется здесь до тех пор, пока не подыщет себе новую квартиру.

Миссис Эймз поспешно согласилась с ее едва слышным замечанием.

— Да, очень тихо, — проговорила она с улыбкой. — Может, включим магнитофон?

Дональд быстро встал из-за стола и включил музыку. Затем вернулся на свое место, чтобы спросить миссис Эймз, нравится ли ей выбранная им мелодия, а миссис Эймз спросила об этом у Аморет.

— Да, очень приятная, — ответила та и откинулась на стуле, ожидая, когда служанка принесет следующее блюдо. — Мне очень нравится, как готовят в Мексике, — добавила она, вспоминая, как они с Майлзом часто занимались любовью, лежа на бархатном матрасе прямо среди тарелок.

— А когда-то тебе совсем не нравилась мексиканская кухня, — весело заметил отец. — Помнишь, как тебе вдруг показалось, что черепахи сделаны из картона? — Он рассмеялся, а Аморет пристально разглядывала его, думая, зачем он упомянул об этом ни с того ни с сего. Миссис Эймз взглянула на мужа и нахмурилась. Аморет заметила это.

— Знаете, мне не хочется быть резкой или грубой, но, по-моему, все вы в эти дни ведете себя довольно странно, — проговорила Аморет. — Даже Шарон. Случилось нечто такое, о чем вы не хотите мне рассказать? Кто-нибудь серьезно болен или убит?

Миссис Эймз вскрикнула, а Дональд неожиданно встал из-за стола и, извинившись, вышел из комнаты.

— Аморет… — обратился к ней отец. Она подняла на него глаза. Лицо мистера Эймза было хмурым, на нем застыло натянутое выражение. — Если ты затеяла какую-нибудь очередную игру, то не кажется ли тебе, что зашла с этим слишком далеко?

Так. Вот и он начинает.

— Я понимаю, тебе всегда нравилось откалывать всякие штучки с людьми, дорогая, — продолжал мистер Эймз. — Но им становится слишком не по себе… Дональд пребывает в полнейшем отчаянии.

— О, милая, — добавила миссис Эймз. — Сегодня после обеда ко мне заходила Шарон. Она на грани истерики. На ней просто лица не было! Ты же знаешь, как она любит тебя.

— Зачем же использовать любовь в качестве оружия? — громко и требовательно спросила Аморет.

Родители одновременно вздохнули.

— Наверное, мы слишком во многом потакали ей, — прошептал мистер Эймз жене.

— Помолчи! Не говори таких вещей! — отрезала миссис Эймз.

— А мне совершенно все равно, — проговорила Аморет.

— А теперь, Аморет, будь любезна выслушать меня, — произнес мистер Эймз очень странным тоном, не обращая никакого внимания на недовольство жены. — Всем нам порой приходится делать что-то, что, возможно, нам не по душе. Это один из законов жизни. Мы с твоей матерью, как только могли, защищали и оберегали тебя от всяческих невзгод и неприятностей. Даже будучи еще совсем малышкой, ты весьма нетерпимо относилась ко всему, что не казалось тебе красивым или веселым, и мы, естественно, находили это очаровательным и изо всех сил старались оградить твою жизнь от всего дурного. Но теперь ты взрослая замужняя женщина, у тебя есть собственный дом и обязанности. А часть обязанностей взрослого человека — хоть немного беспокоиться о других людях. Ты можешь мне объяснить, почему ты находишь это столь трудным для себя делом?

— Ну, папа… Ты говоришь со мной так, словно мне пять лет.

— Дорогой, — повернулась к мужу миссис Эймз. — Почему бы тебе не оставить Аморет в покое? Разве ты не видишь, как она расстроилась?

— Нет, мамочка, я не расстроилась. Расстроены вы, ты, папа и все остальные. Мне очень всех вас жаль, но я не вижу здесь своей вины. Мне не в чем себя упрекнуть. Я живу совершенно счастливо.

На этот раз мистер Эймз извинился и покинул столовую. Когда он уходил, Аморет смотрела ему вслед. «А ведь он не успокоится до тех пор, пока не поставит меня в угол», — сокрушенно подумала она.

— Пойми, — обратилась Аморет к матери, — дело дошло до того, что у меня остался один-единственный человек, который не пытается разорвать меня на части, чтобы отыскать внутри меня нечто, что надеются отыскать все остальные!

— Кто этот человек? — ласково спросила миссис Эймз.

— Я никогда не назову тебе его имени. Это моя тайна, и вообще нехорошо вторгаться в чужие секреты, мамочка. Ты не имеешь права делать это только потому, что я — твоя дочь.

Миссис Эймз тяжело вздохнула и закрыла глаза. Аморет наблюдала за матерью, неожиданно ощутив к ней жалость. Но ведь так очевидно, что все эти люди сами делают себя несчастными да еще пытаются и ее втянуть в свои невзгоды. А отец зашел слишком уж далеко. Поэтому ей придется оставить его. Ей вовсе не улыбалась перспектива при каждой встрече с отцом выслушивать его нотации, а потом оправдываться. И самый простой способ — сделать так, чтобы он вовсе не видел ее. Тогда и у отца не останется никаких проблем.

Мать не отставала. Ей хотелось узнать тайну Аморет, и она предпринимала все новые попытки раскрыть ее. Аморет подозревала, что мать следит за ней, когда она уходит, подсматривает, куда направляется и когда возвращается домой ее дочь. Миссис Эймз задавала много вкрадчивых вопросов, порой просто умоляя Аморет поделится самым сокровенным.

— Зачем ты так хочешь это знать? — наконец раздраженно спросила Аморет.

— Я хочу помочь тебе, дорогая.

— Я не нуждаюсь в помощи. А когда она мне понадобится, ты не сможешь мне ее предоставить.

— О Аморет… Ну что ты такое говоришь? Что-то случилось? Ответь же, детка!

— Жизнь становится слишком серьезной. Люди почти не веселятся. Мне не нравится подобная жизнь. Когда вернется Майлз…

— Майлз, — осторожно повторила миссис Эймз, и даже голос ее стал каким-то замедленным, словно она выследила добычу до самого ее убежища и теперь лаской и уговорами старается выманить оттуда, чтобы потом неожиданно наброситься и схватить. Но Аморет видела мать насквозь и прекрасно понимала, чего та хочет. — Кто такой Майлз, дорогая?

Аморет встала и начала прохаживаться по комнате.

— Я не говорила ни о каком Майлзе. Тебе, видно, послышалось. — С этими словами она повернулась и в упор посмотрела на миссис Эймз своими синими, абсолютно честными глазами.

К счастью, Майлз вернулся довольно скоро. У него была просто потрясающая поездка; ему удалось на несколько дней съездить за «железный занавес». После множества опасных приключений он выбрался оттуда и написал свои статьи, которые впоследствии стали рассматриваться как важнейший вклад в укрепление дела мира на всей планете. Майлз рассказал ей о своей поездке, а Аморет — о хрустальном лесе, который вырос в ее апартаментах, о глубочайшей тишине и о людях, от которых ей волей-неволей пришлось избавиться во время его отсутствия.

— Теперь у меня осталась только мама, — проговорила Аморет. — Но на днях я чуть не вышла и из нее. Если она в скором времени не отвяжется от меня, я это обязательно сделаю. Это становится несносным, Майлз. Я все время чувствую сильное напряжение… Еще чуть-чуть — и я просто не вынесу его.

Майлз был нежен и очень участлив.

— Дорогая моя малышка, — прошептал он, прижимая ее к себе и лаская. — Если бы только я мог защитить тебя от них!

Она посмотрела ему в глаза.

— Разве ты не можешь этого сделать, Майлз? Разве не можешь?

— Ты ведь знаешь, что не могу. Хотел бы, да не могу.

— В последнее время все стало таким странным. Все кажется нереальным, люди прежде всего… Сейчас только ты реален для меня. Прежде мы считали, что они являются моей подлинной жизнью, помнишь? Но, видимо, ошибались. Потому что сейчас моя истинная жизнь — только ты.

— Да, для тебя я реален, Аморет, но я никогда не буду реальным для них.

— Даже если я расскажу им о тебе? Возможно, мне надо рассказать о тебе маме. Ей так сильно хочется знать об этом!

Майлз покачал головой.

— Ты не должна ей ничего рассказывать, Аморет. Что, если ей захочется познакомиться со мной? А я уверен, захочется.

— Скажу, что ты в отъезде.

— Но рано или поздно я вернусь, и она непременно будет ждать моего возвращения. Не думай, что она поверит, будто я уехал навеки. Она будет настаивать на встрече со мной. Нет, Аморет, это не выход. Нам надо найти другой. Или, возможно, — добавил он задумчиво, — у нас нет другого выхода.

— Но что, в таком случае, будет со мной?

— Не знаю.

— Раньше ты знал все, Майлз. Или мне просто так казалось?

— Это ты думала, что я знаю все. Просто когда ты узнавала все больше, тебе казалось, что и мои знания беспредельны.

— О Майлз, я боюсь!

Она заплакала. И пока Майлз обнимал и ласково утешал ее, рыдала так горько, как не плакала с самого детства, когда все вещи казались ей большими и страшными; когда боль казалась сильнее, чем на самом деле; когда мир был полон ужасов и тайн. Как же так случилось, что теперь она, взрослая замужняя женщина, похоже, снова вернулась в те забытые времена детства, куда ей так не хотелось возвращаться?

— Мне всегда хотелось быть счастливой, — сказала она. — И моя мама, папа, друзья и знакомые — все желают мне счастья. Но никто не должен вторгаться ко мне в душу, пытаться заставить меня изменить образ мыслей. А ведь они пытаются сделать это! Как ты думаешь, почему? Что происходит, Майлз?

— Не знаю, — повторил он. — Не знаю.

— Но если даже ты не знаешь, Майлз… тогда никто не знает!

Она не переставала плакать и вечером, когда пришла мать. Миссис Эймз очень тихо постучала в дверь спальни дочери и, когда Аморет с мокрым и опухшим от слез лицом впустила ее, вскрикнула от ужаса и заключила дочь в объятия.

— Дорогая! Что это? Что случилось? Почему ты плачешь?

— Не знаю, — отвечала Аморет. — Хотела бы знать, да не могу.

Спустя несколько минут обе женщины наконец уселись, и Аморет перестала рыдать. Она сидела, понурив голову, и смотрела в одну точку в полу, казалось, размышляя о чем-то очень-очень далеком и чужом для обеих. Мать наблюдала за ней с тревогой и жалостью, однако ничем не могла помочь.

— Как странно, — наконец промолвила миссис Эймз. — Как странно. Сейчас все стало совершенно не так, как прежде. Как было всегда.

Аморет подняла голову и посмотрела на мать апатичным невидящим взором.

— Не так? — переспросила она равнодушно. Однако ей не хотелось спрашивать миссис Эймз, что та имела в виду, поскольку Аморет все было безразлично.

Через несколько минут миссис Эймз встала и быстро зашагала по комнате, распространяя аромат духов. Потом подошла к окну, раздвинула занавески, открыла пудреницу и чуть попудрила лицо.

— Дорогая… — повернулась она к дочери. — Чем ты занималась сегодня?

— Уходила, — ответила Аморет.

— По магазинам?

— Нет.

— Ты с кем-нибудь завтракала?

— Нет.

— Ты не хочешь рассказать мне, где ты была и с кем?

— Да. — Миссис Эймз приблизилась к дочери, и та увидела ее лицо совсем рядом. Аморет долго смотрела в это ласковое и вздрагивающее от волнения лицо.

— Дорогая… — нерешительно проговорила миссис Эймз. — Раньше ты никогда ничего не выдумывала. Ведь сегодня ты даже не выходила из спальни. Верно?

Аморет резко вскинула голову и бросила на мать сверкающий взгляд. Она вскочила на ноги и заметалась по комнате, потом повернулась и остановилась прямо напротив миссис Эймз. Выражение лица Аморет было ужасным; сейчас она походила на человека, загнанного в угол каким-то свирепым и беспощадным животным. Мать следила за ней, и теперь ей известно ее убежище! Значит, она все-таки вырвет у Аморет ее тайну!

— Я не лгу! — закричала она. — Я уходила!

Мать двинулась навстречу ей, но, охваченная безумным страхом, Аморет попятилась назад.

— Дорогая… я ведь не говорила, что ты лгала. Я ни в чем тебя не обвиняю. Я хочу помочь тебе! О дитя мое, пожалуйста, позволь мне помочь тебе! — И миссис Эймз с умоляющим видом протянула к дочери руки.

— Ты шпионила за мной! Я знаю, знаю, ты шпионила! Откуда тогда ты знаешь… — В это мгновение Аморет показалось, что ее тело разрывается на мелкие кусочки и ей никогда не удастся собрать его воедино. Она была бы даже рада, если бы это случилось на самом деле. Ей надо найти какой-нибудь выход, надо куда-то бежать, бежать туда, где ее не сможет найти ни одна живая душа. Но, возможно, единственное прибежище для нее… это — объятия смерти.

— Я не следила за тобой, дорогая, — донесся до нее ласковый голос миссис Эймз. — Когда пришла к тебе, встретила Эдну. Та сказала, что ты весь день провела у себя. Вот и все.

— Нет, не все! Ты приказала ей шпионить за мной! Я знаю, знаю, она следила за мной! Знаю, вы все следите за мной! Я скажу ей, чтобы… — Но, когда Аморет устремилась к двери, миссис Эймз преградила дочери дорогу, и та остановилась.

— Аморет… Дай мне поговорить с тобой. Я просто спросила Эдну. Но не шпионила за тобой, милая, поверь. Хотя я должна знать, что происходит. Должна знать.

— Ничего ты не должна! Ты не имеешь на это никакого права! И ты не сможешь ничего узнать!

— О Аморет… Я надеюсь, это не очень страшно. Что бы ни случилось, я пойму тебя. Дорогая, доверься мне, ведь я так люблю тебя. Так доверься же мне!

— Нет! — в отчаянии закричала Аморет. — Вы хотите отнять его у меня! — Она закрыла голову руками, словно защищаясь от удара. Ей казалось, что какие-то темные неведомые силы сейчас схватят ее и больше никогда ей не выбраться на свет Божий. — Майлз! — Ее жалобный крик постепенно превратился в горестный скорбный вопль. — Майлз! Помоги мне!

— Майлз, — тихо повторила миссис Эймз. — Ты уже упоминала о нем и прежде. Расскажи мне, кто это. Могу я позвонить ему и пригласить к нам?

— Нет! Не звони! Он придет только тогда, когда я позову его! Он не придет ни к кому, кроме меня! Это я пойду к нему, а не он ко мне!

— Это тот человек, которого ты любишь?

Женщины пристально посмотрели друг другу в глаза, и тут Аморет поняла, что наконец это случилось. Мать узнала ее тайну. Теперь единственный человек в мире, которого она любила, не считая Майлза, должен будет потерять ее. «Она никогда больше не увидит меня», — подумала Аморет и испытала страшную боль, словно чья-то могучая рука протянулась к ее груди и вырвала сердце.

— Прощай, мамочка, — прошептала Аморет. — Прощай. Мне очень жаль. Извини меня. Прощай.

— Аморет!

Миссис Эймз устремилась к дочери, но было уже слишком поздно. Аморет исчезла. Она видела рыдающую мать, которая протягивала руки перед собой, словно пытаясь удержать ее, но все произошло окончательно и бесповоротно…

— Теперь у меня нет никого, кроме тебя, — сказала она Майлзу.

Он тяжело вздохнул, словно его ответственность за происходящее оказалась намного больше, чем ожидалось.

— Мы никогда не думали, что так случится, верно? — спросила Аморет.

— Да… никогда.

Она поднялась на цыпочки, и ее лицо оказалось совсем рядом с его щекой.

— Ты упрекаешь меня? Тебе жаль, что это случилось?

— Да нет, конечно же, я не упрекаю тебя. Но боюсь, что теперь тебе будет очень одиноко. Боюсь, ты можешь пожалеть об этом.

— Мне не будет одиноко, Майлз. Если ты уедешь, я буду ждать тебя, зная, что ты обязательно вернешься. А иногда… Можно мне иногда путешествовать вместе с тобой?

— Всегда, когда захочешь.

— О Майлз! — Она засмеялась и захлопала в ладоши. — Ну вот, мне никогда не будет одиноко, и никогда я не стану ни о чем сожалеть! Нам будет так весело и хорошо! Мы будем веселиться и шутить, наслаждаться жизнью, играть, заниматься любовью, в общем, прекрасно проводить время вдвоем! Знаешь, Майлз, я еще не до конца все осознала, но, по-моему, именно об этом я и мечтала всю жизнь!

Майлз ласково улыбнулся, как улыбается суровый отец своей маленькой капризной дочурке.

— Полагаю, так оно и есть, Аморет, — произнес он спокойно.

— А что с твоей женой? — внезапно спросила она.

— Я больше не женат, — ответил он.

— Не женат? О, как здорово! А что случилось?

— Она подхватила лихорадку на Сицилии и умерла.

— О, как печально! Но, по-моему, это даже к лучшему.

— Это теперь так кажется, верно?

Сейчас, когда Аморет с Майлзом наконец оказались совершенно одни, они наслаждались жизнью гораздо сильнее, чем прежде. Аморет обнаружила, что совсем не скучает ни по близким, ни по друзьям, ни даже по матери. Майлз Морган полностью завладел всеми ее чувствами и желаниями. И мир теперь казался ей настолько восхитительным и прекрасным, что это невозможно даже было вообразить.

Когда им хотелось куда-нибудь поехать, они отправлялись туда на собственном самолете Майлза. Им не приходилось терпеть утомительные ожидания в аэропортах — Майлз всегда проходил таможню без задержки. Ему даже не требовалось открывать сумки и чемоданы, что было очень кстати, ибо из своих путешествий они привозили множество различных сувениров: колокольчики из Индии, издававшие такой нежный звук, что он проникал до глубины души и трогал сердце; шелковые, серебристые и золотые наряды для Аморет; статуэтки, найденные в развалинах Помпеи, Сиама и джунглях Юкатана; птичек с пестрым оперением — некоторые из них умели очень забавно разговаривать; серьги из Персии, настолько огромные, что они свисали до плеч; золотую змею, которая теперь обвивала руку Аморет от запястья до локтя; хрустальные ожерелья почти до земли. Они привозили разные удивительные цветы и высаживали их на террасе Майлза; маски, при виде которых любого человека обуял бы первобытный ужас, а у Аморет с Майлзом они вызывали лишь веселый смех; амулеты, благовония, флакончики с любовным напитком, которые стояли у Майлза в горке и которые никогда им не понадобятся, как считали оба.

Иногда за завтраком (Майлз садился за стол в одних лишь широких брюках, верхняя часть его загорелого тела оставалась обнаженной; Аморет — в коротенькой юбке с серебристой бахромой, с обнаженной грудью, с сосками, прикрытыми крошечными сверкающими бляшками) Морган спрашивал, куда бы ей хотелось отправиться в следующий раз. Аморет очень нравилось, что Майлз никогда не одевается в скучные однотонные костюмы, как это делают большинство мужчин в своей обыденной жизни. Она же одевалась так, как приходило в голову, по случайной прихоти или просто в зависимости от настроения, и это очень развлекало Майлза. Никогда ни один наряд не надевался дважды.

— Куда бы нам отправиться? — повторяла Аморет, сидя, скрестив ноги, перед черным эмалированным подносом, на котором стоял их завтрак. Затем нагнулась и сделала глоток шоколада.

И вдруг она рассмеялась.

— А знаешь, по-моему, мы живем жизнью богов по сравнению с остальными людьми, которые сделали свой мир таким скучным и обыденным, что сами устают от него и вынуждены отправляться на небеса.

Майлз тоже рассмеялся. И они с восхищением глянули друг на друга. Аморет всегда смотрела на Майлза с восторгом и благоговением. Он был настолько красив, правильно сложен, настолько переполнен жизненной энергией и силой, к тому же умел буквально все, а когда что-нибудь делал, то играючи, шутя… Похоже, он все сущее воспринимал с удовольствием и радостью. Никогда не сидел на месте, не мог позволить, чтобы им стало хоть на секунду скучно, и всегда имел в запасе нечто, чтобы убить скуку. Аморет радостно и благодарно следовала за ним повсюду, не желая ничего иного.

— Давай слетаем на Гаити, — предложила она. — Так, совершим коротенькое путешествие. Там мы могли бы узнать что-нибудь о вуду.

Майлз тут же вскочил.

— Давай!

И оба, наспех набросив более или менее подходящую одежду, вышли на улицу.

Аморет представления не имела, сколько времени они отдали этим удовольствиям. Лишь однажды задумалась о том, как ее близкие устроили свою жизнь без нее, но это интересовало ее совсем недолго, не настолько, чтобы узнать что-то конкретное. Ведь, раз они не способны помнить ее, значит, ее отсутствие не причиняет им никакой боли. И она не несет никакой ответственности за них и не должна тревожиться по их поводу. Ведь жили же они как-то до ее появления в жизни, следовательно, и теперь с таким же успехом смогут прожить без нее.

Но однажды Майлз задал вопрос, который несколько встревожил ее:

— Предположим, что кто-то из них серьезно заболеет. Что ты тогда будешь делать?

— О Майлз! Ну почему ты спрашиваешь меня о таких вещах? Никто ведь не болен! — Тут она испытующе посмотрела ему в глаза. — Или кто-то все же заболел? Тебе что-то известно? Отвечай же!

— Насколько мне известно, все пребывают в добром здравии. Но мне бы не хотелось, чтобы ты полностью забыла о том, что эти люди значат для тебя. Позже ты можешь очень сильно пожалеть об этом.

— Но ведь я избавилась от них, Майлз. Я больше для них не существую, как и они для меня. — Она нахмурилась и задумчиво приложила к губам кулачки. — Я не желаю больше говорить об этом! Когда-нибудь, возможно, и сочту нужным узнать о них, но только не сейчас.

— Ну до тех пор, пока тебе самой не захочется, ты ничего и не узнаешь… Послушай, ты полетишь со мной на Тибет?

Наиболее подготовленным для поисков пропавшего далай-ламы человеком оказался именно Майлз Морган, и поэтому ему нельзя было задерживаться ни в коем случае.

— Конечно, я полечу с тобой! Я так соскучилась по всему экзотическому! — радостно воскликнула Аморет.

Но даже в самолете Аморет, рассеянно поглядывая в иллюминатор, думала о словах Майлза. «Я вообще не задумывалась бы ни о чем, если бы не мама», — сказала она себе.

А вскоре совсем перестала думать об этом.

Это путешествие оказалось самым насыщенным и волнующим из всех. Они пролетали над темными влажными джунглями и огромными горами с вершинами, покрытыми сверкающим на солнце льдом. Заснеженные пики казались бело-голубыми. Время от времени они садились на секретных, скрытых от посторонних глаз аэродромах, где их с печальным видом встречали какие-то таинственные люди в форме. Тут же они усаживались вместе с Майлзом разрабатывать дальнейший план полета. Во время каждой такой посадки Аморет ужинала за столом, где находились одни мужчины. Она внимательно слушала, как обсуждаются отчаянные планы поисков пропавшего далай-ламы, и с восхищением взирала на Майлза, который с присущими ему скромностью и ледяным спокойствием почти всегда полностью овладевал ситуацией, предлагая наилучшее решение. А потом они снова отправлялись в путь, и, когда их небольшой самолет отрывался от взлетной полосы, Аморет видела, как люди, принимавшие их, махали им на прощание руками и фуражками.

— Ты просто великолепен! — восклицала Аморет, сидя рядом с Майлзом, когда он уверенно вел самолет сквозь сказочные горы. Он лишь едва улыбался ей в ответ, переключая какие-то таинственные кнопки на пульте управления. — Рисковать жизнью ради других и даже не просить за это никакой награды!

— А какие награды и почести мне нужны? — мягко отзывался он, улыбаясь.

— Никаких! Никаких! Ведь у тебя есть все! О Майлз… — И она дотрагивалась до его крепкого запястья, украшенного тяжелой серебряной цепочкой. — Майлз… Если бы я была не я, то мне хотелось бы быть тобой!

И вновь они громко смеялись. Самым важным им казалось то, что их взаимопонимание было абсолютным. Это касалось и чувства юмора. В то время как Дональд, к своему несчастью, чаще всего не понимал, что она лишь делала вид, будто сказанное им смешит ее.

Когда самолет наконец добрался до Тибета, Майлз направил его в такое место, о котором не знал ни один белый человек. Он открыл его три или четыре года назад во время одного из своих очередных путешествий и поклялся держать в секрете. Тогда и познакомился с далай-ламой, с которым у него постепенно сложились дружеские отношения.

Майлз присутствовал на посвящении далай-ламы, и ему пришлось переодеться монахом с длинной седой бородой, в которой был спрятан миниатюрный фотоаппарат. Так ему удалось сделать уникальные снимки этой священной церемонии, которые предназначались только для журнала «Лайф». Потом он контрабандой отправил эти снимки с Тибета и расстался со своей маскировкой, впоследствии изображая пилота, сбившегося с курса и сделавшего вынужденную посадку в горах. Его очень быстро доставили к далай-ламе. Язык не явился для Майлза преградой, ибо он умел преодолевать языковые барьеры при помощи улыбки и простого, хотя и властного обаяния.

И вот теперь Майлз тайно возвращался в Тибет.

Они летели на высоте как минимум двадцать тысяч футов, было очень холодно, поэтому пришлось надеть меховые парки и перчатки на меху. Приземлившись, Майлз распахнул дверцу самолета и спрыгнул на землю.

Несколько тибетцев с бронзовыми лицами и глазами с тяжелыми веками стояли в своих подбитых мехом куртках, молча наблюдая за тем, кто нарушил их священный покой. Многие были вооружены.

— С кем из вас я могу переговорить? — решительно спросил Майлз.

Тибетцы переглянулись; некоторые пожали плечами. Никто из них не понимал Майлза. Тогда Майлз сунул руку в карман, извлек оттуда какой-то небольшой предмет и показал собравшимся. Аморет не видела, что это за вещица, однако эффект она произвела буквально магический. Тибетцы тут же низко поклонились и упали на колени. Майлз, оставив их в таком положении, вернулся к самолету и протянул руку Аморет, чтобы помочь ей выбраться наружу.

— Что ты им показал?

— Амулет, подаренный мне далай-ламой. Теперь они отведут нас к нему.

И Майлз с Аморет, со всех сторон окруженные тибетцами, двинулись вперед.

Они находились на очень высоком и широком плато, покрытом льдом. Вдали виднелись заснеженные горные пики, уходящие в небо. Нигде не было видно даже признаков человеческого жилья, казалось непонятным, откуда вообще появились эти люди, когда приземлился самолет. От них исходил странный и довольно неприятный запах, но Аморет очень нравились блестящие костюмы тибетцев, и ей казалось весьма забавным находиться среди этих людей на самой вершине мира и так далеко от родного дома.

Ночь опустилась очень быстро; сначала все окрасилось в пурпурные тона, потом наступила кромешная тьма. Видно было лишь небо, усеянное яркими звездами.

Спустя некоторое время к ним подошел один из тибетцев и протянул по лоскуту материи, чтобы Аморет и Майлз завязали себе глаза.

— Не хочу! — запротестовала Аморет. — И без того плохо видно дорогу!

— Тебе придется это сделать, дорогая, — ласково проговорил Майлз. — Полагаю, мы почти пришли.

Ей пришлось подчиниться и идти дальше с завязанными глазами. Майлз и раньше предупреждал ее, что это путешествие окажется не из приятных; собственно, поэтому никто, кроме него, и не соглашался в него пускаться.

И вот, когда Аморет уже решила, что ей суждено судьбой вечно идти с завязанными глазами по этой безмолвной ледяной равнине, чья-то рука резко остановила ее, и она почувствовала, как они стали подниматься по каким-то ступеням. Ей казалось, что они поднимались несколько часов… все вверх и вверх, вверх и вверх… пока наконец не очутились на совершенно ровной поверхности. Здесь в воздухе стоял влажный заплесневелый запах, зловонный и отвратительный, напоминающий смрад разлагающихся тел.

«Потом я о многом спрошу Майлза!» — негодующе подумала Аморет.

Наконец они остановились. Внезапно человек, шедший рядом с Аморет, что-то выкрикнул на своем непонятном, гортанном и пронзительном языке, и тут же раздался скрип огромных дверных петель. С Аморет и Майлза сняли повязки, и они очутились в огромной, ярко освещенной зале.

— Я бывал здесь прежде, — шепнул ей Майлз, и Аморет вздохнула с облегчением.

Зала была такой огромной, что явно не могла оказаться частью какого-нибудь здания; стало совершенно очевидно, что она являлась гигантской деталью самого ландшафта. Аморет заметила, что стены закрывали занавеси самых кричащих расцветок: ярко-зеленых, алых, ярко-красных, лазурных… Потолок же был выкрашен в золотой цвет. Глянув наверх, Аморет увидела такое множество позвякивающих хрустальных светильников и люстр, какого никогда не смогла бы представить себе даже во сне.

«Он избавился от огромного числа людей, — мелькнуло у нее в голове. — Интересно, будем ли мы с Майлзом следующими?»

Вся зала, несмотря на ее умопомрачительные размеры, была заполнена людьми.

Кроме Аморет, здесь не было ни одной женщины. Сотни, а может, и тысячи мужчин разместились вдоль стен. Большинство из них носили длинные узкие, подбитые ватой халаты, украшенные разноцветной вышивкой и драгоценностями. На некоторых были широкие черные одеяния, пугающе контрастирующие с этими живыми красками. Повсюду стояли воины в полном вооружении, держа в руках огромные топоры, с заточенными до толщины волоска лезвиями. Все эти люди переговаривались, отчего в зале стоял мерный рокот, напоминающий гул океана в штормовую ночь.

В центре залы виднелось открытое пространство величиной примерно с акр, где были беспорядочно разбросаны сверкающие драгоценные камни и самоцветы.

А вдали возвышался золотой трон, настолько огромный, что на нем могли бы уместиться десять человек или, в крайнем случае, какой-нибудь гигант. Однако в глубине трона виднелась фигурка не больше сказочного эльфа.

Они медленно продвигались вперед, им приходилось наступать на драгоценные камни, несколько раз Аморет случайно цепляла за них ногой, и камни отлетали в стороны, едва касаясь земли.

Далай-лама, в золотом халате, с бусами из бриллиантов и рубинов, сидел, скрестив ноги. Его голову венчала необычно высокая корона. Он оказался совсем еще мальчиком, лет пятнадцати, не больше. В одной руке его был очень длинный скипетр, тоже выложенный драгоценными камнями. «Наверное, эти тибетцы — самые богатые и самые вонючие люди в мире», — подумала Аморет.

— Приветствую тебя, — произнес Майлз. — Надеюсь, ты знаешь, зачем я здесь?

Мальчик угрюмо кивнул, еле заметно опустив голову, ибо, опусти он ее чуть ниже, корона свалилась бы с нее.

— Ты вернешься с нами? — спросил Майлз.

Далай-лама выглядел печально.

— Не могу, — ответствовал он.

— Тебе ведь известно, каково положение вещей, — многозначительным тоном проговорил Майлз.

— Разумеется. Но что я могу поделать? Ведь я себе не хозяин… Я всего лишь владыка над всеми этими людьми — и он обвел рукой залу, — и еще несколькими миллионами.

— Я обещал доставить тебя обратно, и я это сделаю, — произнес Майлз и огляделся вокруг. — Кто-нибудь из присутствующих понимает, о чем мы говорим?

— Только один. Вот он. — И далай-лама указал на огромного роста мужчину, стоявшего позади трона со скрещенными на груди руками.

Майлз выхватил револьвер, и мужчина рухнул замертво. Аморет пронзительно закричала, вся зала пришла в неистовство. Люди с дикими воплями и завываниями устремились вперед. Далай-лама съежился в дальнем углу трона, вцепившись в корону. Майлз произвел еще несколько выстрелов наугад в толпу, и каждый раз кто-то со стоном падал на землю. Искаженные в безумной ярости лица нависали прямо над ними, и тут один из тибетцев схватил Аморет за парку и изо всех сил потянул к себе.

— Они схватят меня! Майлз! Майлз! О, не дай им схватить и замучить меня, Майлз! — в ужасе закричала Аморет.

Майлз обхватил ее за талию, сильнейшим ударом сбил с ног удерживающего ее тибетца и вместе с ней вскочил на трон. Внезапно воцарилась гробовая тишина.

— Они посмеют коснуться нас, пока мы на этом троне? — спросил Майлз далай-ламу.

— Нет. Но как только вы спуститесь вниз, вас разорвут на мелкие кусочки, а то, что от вас останется, втопчут в каменный пол.

— Прикажи самым сильным из них поднять трон и отнести нас к самолету, — сказал Майлз.

Спустя некоторое время Майлз приказал тибетцам поставить трон возле дверцы самолета. Аморет взобралась в самолет первой, а Майлз крепко держал далай-ламу, пока прогревался двигатель и самолет готовился к взлету. В самый последний момент они с Аморет втащили далай-ламу внутрь и захлопнули дверцу. И прежде чем ревущая толпа успела повредить самолет, Майлз направил его вперед и оторвался от земли. От удара винтом несколько нападавших превратились в кровавое месиво.

К счастью, Аморет не видела этого отталкивающего зрелища. Потом, уже в небе, глядя в иллюминатор, громко смеялась.

— Это величайшая спасательная операция за все существующие времена! — восклицала она.

Майлз лишь улыбался. Он никогда не хвастался выполненным заданием, поскольку считал это само собой разумеющимся и всегда был убежден, что предложенная ему задача будет успешно решена.

Они передали далай-ламу в нужные руки и отправились домой.

Но, словно в каком-то скверном сне, Аморет с трудом избавлялась от гнетущих воспоминаний об их последнем путешествии. Они, подобно сильному запаху, постоянно возвращались к ней, причем именно тогда, когда их можно было ждать меньше всего.

И она грустно говорила Майлзу:

— Они хотели убить меня! Они сначала мучили бы меня, а потом убили бы. О Майлз, они обязательно попытаются найти меня. Каждый раз, когда ты уезжаешь и оставляешь меня в одиночестве, я прихожу в ужас!

— Эти люди никогда не найдут тебя здесь, дорогая. Их местопребывание — Тибет.

Аморет качала головой.

— Не надо меня успокаивать, Майлз. Ведь они не только на Тибете. Их следы есть и здесь. Они повсюду. И однажды им удастся найти меня и схватить… Верно?

— Пока я здесь, никто не причинит тебе никакого зла.

— А ты сможешь всегда оберегать меня, Майлз?

— Не знаю. Но постараюсь это сделать.

Никто из них обоих не был теперь так жизнерадостен и счастлив, как прежде. Конечно, Майлз никогда не признался бы в этом, но что-то в его слишком спокойном и рассудительном поведении подсказывало Аморет, что он боится за нее. Над их жизнями словно нависла какая-то тень, опускаясь все ниже и ниже. Иногда эта тень казалась даже не воображаемой, а почти реальной, но Аморет не могла точно сказать, что она из себя представляет и кому принадлежит. Порой у нее появлялось какое-то смутное предчувствие, что однажды этот фантом выступит из тьмы на свет и она узнает его. Это предчувствие страшило Аморет намного сильнее, нежели искаженные от злобы, свирепые лица тибетцев, которые по крайней мере были реальны и осязаемы.

Майлз сказал, что на некоторое время собирается остаться в Нью-Йорке, чтобы проделать кое-какую работу.

Аморет решила съездить домой, посмотреть, как идут дела, но не к себе, а в дом к матери, ибо не могла свыкнуться с мыслью, что те апартаменты хоть в какой-то степени принадлежат ей. Не давала покоя мысль о хрустальных лампах, так бесцеремонно вторгшихся в ее жилище и, по-видимому, не собирающихся покидать его. Наверное, они сейчас уже заполонили весь дом. А вообще-то в действительности Аморет даже радовала мысль о том, что монополию на место, где когда-то они жили с Дональдом, завоевали эти хрустальные чудеса. Безусловно, светильники, люстры и лампы были чистыми и спокойными соседями, о каких можно только мечтать; Аморет постоянно в мыслях воспроизводила их искрящимися, танцующими, позвякивающими и сверкающими. И когда она словно воочию видела их, на душе у нее становилось гораздо покойнее.

Несмотря на то что этот полдень раннего лета выдался превосходным, мать оказалась в постели. Она недвижимо лежала на спине с закрытыми глазами. Аморет стояла рядом с постелью матери и смотрела на нее с ужасом, жалостью, отчаянием и внезапными угрызениями совести.

«Ведь это произошло из-за меня! — думала она. — Из-за меня она болеет!»

Аморет повернулась и собралась быстро выйти в коридор, но наткнулась на одну из служанок.

— Маргарет, что случилось с мамой? Она больна?

Маргарет мрачно взглянула на Аморет.

— В последнее время она не очень хорошо себя чувствует, миссис Аморет. И вам известно об этом.

— Я ничего не знала! Да как ты смеешь говорить со мной таким тоном! Что это за намеки? Меня здесь не было и…

— Нет, миссис Аморет. Не далее как в прошлый вечер…

— Маргарет, что случилось? У меня такое впечатление, что никто из вас больше не понимает самых простых вещей. С тобой все в порядке, Маргарет?

— Со мной-то все в порядке, миссис Аморет.

— Но ты такая печальная. А раньше, увидев меня, всегда выглядела такой счастливой и радостной. Ведь у мамы снова начались мигрени, верно? У нее так давно их не было, с тех пор как я была совсем маленькой. И вот теперь они начались снова!

Маргарет невольно коснулась руки Аморет.

— Миссис Аморет, послушайте меня. Вы говорите, что вас долго здесь не было, что вас не было здесь прошлым вечером… И все-таки, хотя вам никто и не сказал об этом, вы знаете, почему ваша мама больна.

Аморет задумчиво посмотрела на служанку.

— Да, — спустя некоторое время призналась она. — Я знала об этом, верно… Как странно… Она спит?

Они вернулись в спальню и, остановившись у постели миссис Эймз, долго на нее смотрели. Наблюдая за матерью, Аморет почувствовала, как у нее защипало в горле. «Майлз говорил мне, — подумала она, — что надо интересоваться, как идут дела дома, а я этого не делала; и вот теперь мама больна и нуждается во мне. Я могла бы веселиться и шутить, и она тут же пришла бы в хорошее настроение и поправилась. Ведь никто, кроме меня, не может утешить и успокоить ее…»

— Миссис Эймз, — шепотом позвала Маргарет. — Миссис Эймз…

Миссис Эймз медленно открыла глаза. На ее лбу образовались небольшие симпатичные морщинки.

— Миссис Эймз, ваша девочка здесь…

— Маргарет! — крикнула Аморет.

Она в ужасе уставилась на служанку, не понимая, как можно быть такой глупой и предельно жестокой. Сказать миссис Эймз, что ее дочь находится здесь, заставить смотреть на нее, заставить вспоминать, когда ей это было не под силу… Эта женщина, наверное, сошла с ума, если способна на такие поступки. Ибо ей, безусловно, известно, что миссис Эймз больше не помнит о том, что у нее когда-то была дочь. А понимает ли это Маргарет? Аморет никогда не была уверена в этих людях. Иногда у нее создавалось впечатление, что они совершенно не осознают происходящего вокруг.

Аморет отвернулась от служанки и вновь посмотрела на мать. Та смотрела ей прямо в лицо, смотрела с беспредельной нежностью, лаской… и печалью. Это выражение материнского лица казалось воплощением мировой скоби. Никогда и ничего подобного Аморет не видела. И хотя спустя несколько секунд миссис Эймз улыбнулась, дочь поняла, что за время ее отсутствия случилось нечто ужасное. Аморет пронзило мучительное чувство вины, ведь она уехала путешествовать, оставив мать в одиночестве, лишив ее даже возможности утешаться памятью о дочери.

Да, совершенно очевидно, что ее система начала давать сбой.

Аморет чувствовала и понимала, что сейчас происходит: мать смотрела на нее и видела кого-то, стоящего возле ее кровати. Возможно, она узнала Аморет, но в этом нельзя быть вполне уверенной. Но вот медленно, словно плывя под водой, Аморет вынырнула на поверхность и резко возникла в сознании матери. Дочери так страстно хотелось этого, что она решила прорвать плотную завесу забвения, ибо не могла больше выносить материнских страданий. Она должна помочь матери, если сможет. Обязательно должна…

— Аморет, дорогая, — прошептала миссис Эймз. — Ты узнаешь меня?

Аморет проглотила комок в горле, взяла мать за руку и с рыданиями упала на колени подле постели больной.

— О мамочка, ты заболела, а меня не было рядом с тобой!

Миссис Эймз ласково погладила Аморет по голове.

— Но ты теперь здесь, дорогая. Спасибо тебе, что пришла.

— Нет! Не благодари меня! Мне давно следовало быть здесь! Если бы я знала, что ты больна, я бы тут же приехала… Не важно, какие развлечения пришлось бы оставить ради этого! И ты знаешь это, мамочка! Ведь ты знаешь это, правда?!

— Конечно, знаю, — ответила миссис Эймз и посмотрела на Маргарет; та, тоже плача, выбежала из спальни.

Как только служанка ушла, Аморет приступила к веселому бодрому рассказу, и вскоре головная боль у миссис Эймз прекратилась, она переоделась в нарядное платье, накрасилась, и они обе пришли в превосходное настроение, как когда-то прежде. Аморет возблагодарила Господа, что миссис Эймз не хмурится, не допытывается, где она была, и ничего не расспрашивает о Майлзе.

Однако по прошествии нескольких часов Аморет стала беспокоить мысль, смогут ли ее услышать и увидеть отец, Дональд, Шарон и все остальные. Она почувствовала колики в животе; сердцебиение участилось, перехватило дыхание. И чем хуже она себя чувствовала, тем более веселой и бодрой притворялась, ибо опасалась, что, если мать догадается о ее страхах, у нее вновь начнется нестерпимая мигрень. Аморет считала, что именно ей должно уберечь мать от болезни, и, несмотря на то что всегда ненавидела любую ответственность, теперь считала своим долгом отвечать за благополучие матери.

Отец обычно возвращался со службы между шестью и половиной седьмого, и Аморет то и дело встревоженно поглядывала на часы.

«Что делать? Что мне делать, если он увидит меня? Только не надо бояться. Даже если отец увидит меня, даже если к ним ко всем вернется эта способность, все равно никто не заставит меня остаться здесь. И я смогу возвратиться к Майлзу в любое время, когда захочу».

Тут открылась дверь, и на пороге появился отец. Он направился прямо к матери, поцеловал ее и осведомился насчет самочувствия. Проходя мимо Аморет, любовно щелкнул ее по макушке. Та же, сидя на полу, скрестив ноги, как далай-лама, посмотрела на отца в полном недоумении.

«Он даже не удивился, вновь увидев меня! А может, вовсе не заметил, что я уезжала?! Да, по правде говоря, иногда меня весьма удивляют эти люди…

Или, возможно, когда я исчезала, то делала это настолько полно, что они даже потеряли счет времени. А когда вернулась, то они оказались со мной как раз в момент моего исчезновения. Все это весьма сложно и способно озадачить. Надо обязательно спросить у Майлза, что происходит. Он-то сумеет точнее объяснить случившееся со мной!»

— Пойду-ка умоюсь, — проговорил отец. Уже на пороге обернулся и спросил у Аморет с улыбкой: — Ну как, ты что-нибудь купила сегодня?

Аморет бессильно опустила голову.

— Не сегодня, папа…

— А-а-а! Полно тебе! Не стесняйся. И не падай духом! Купишь то, что тебе нравится, завтра! — И он с громким смехом удалился.

Аморет посмотрела на мать.

— Он что, считает это шуткой?

— Ему всегда нравилось поддразнивать тебя, Аморет, ты же знаешь.

— О, — проговорила Аморет, словно только что узнала что-то новое. — Полагаю, Дональд придет?

— Конечно, дорогая. А что?

Что ж, ясно, вся система развалилась на части. В ней обнаружился изъян, которого не смогли предугадать ни она, ни Майлз. А о его существовании стало известно с болезнью матери.

— Знаешь что?! — весело воскликнула Аморет. — Давай устроим вечеринку. Не большой званый ужин, а просто вечеринку. Только для нас и Шарон. Ну как?

Миссис Эймз выглядела настолько радостной и счастливой, что Аморет от души порадовалась своей доброте и великодушию.

Дональд, войдя, поцеловал Аморет и, хотя она заметила, что порой он бросает на нее странные взволнованные взгляды, не сказал ни слова. Ничего не сказала и Шарон, когда пришла к ним в дом. Вечеринка удалась на славу, все были довольны и счастливы, как прежде. Единственное, что смущало Аморет, это то, что все постоянно между собой переглядывались. Она поняла, что это каким-то образом связано с ней. Ей очень не нравились эти косые взгляды, однако было опасно сказать что-либо по этому поводу, ведь мог возникнуть разговор о ее недавнем отсутствии. Люди настолько бестактны, и это их качество способно принести ей несчастье. Если бы они обладали хоть малой толикой здравого смысла Майлза…

Аморет, Дональд и Шарон вышли вместе и отправились пешком по направлению к дому Шарон. Аморет шла посредине, Дональд с подругой вели ее под руки. «Словно преступника!» — мелькнуло в голове у Аморет.

— Ну как, может, позавтракаем завтра вместе? — осведомилась Шарон, и голос ее прозвучал намного напряженнее, чем требовалось для такого простого вопроса.

— Думаю, да, — любезно отозвалась Аморет. — Давай, я позвоню тебе утром.

Когда Дональд поворачивал ключ в двери их апартаментов, Аморет спросила:

— Ну как поживают хрустальные люстры?

— Что?!

— Не важно… Это я так. Сама увижу.

Все люстры и светильники оказались на месте. Гостиная, как и ожидала Аморет, была буквально переполнена ими; они тихо позвякивали от дуновения легкого летнего ветерка. Аморет со вздохом отвернулась и прошла через вестибюль к их спальне. Дональд последовал за ней и, как только дверь за ними закрылась, заключил ее в объятия.

— Аморет… дорогая! Ты простила меня?

— Простить тебя, Дональд? За что?

— Не знаю… Ничего не знаю. И не знал никогда.

Он целовал ее лицо, и она позволяла ему это, только кончиками пальцев касаясь его плеч. Казалось, она терпеливо ждала, когда он перестанет ее целовать.

— Ты дашь мне одно обещание? — вдруг спросил он.

Вот.

Он не смог подождать и двух минут, как ему понадобилось выуживать у нее обещания. Дональду всегда хотелось получить от нее больше, чем всем, кого она знала: сначала обещание выйти за него замуж, потом обещание любить его больше всех на свете… Просто невозможно было запомнить все, что приходилось обещать Дональду, чтобы тот успокоился.

— Какое обещание? — спросила она.

— Дай слово никогда больше не убирать меня из своей жизни. Ну что, обещаешь?

Он выглядел обеспокоенным и нервным; именно это так трудно было вынести. Она коснулась его губ пальцами.

— Тсс, Дональд. Нельзя давать так много обещаний. Не будем этого делать. Ну ладно… А теперь, может, поиграем во что-нибудь и повеселимся? — И она взяла его под руку, словно они отправлялись на пикник или прогуливались по лесу и ловили бабочек. Дональда всегда было очень трудно расшевелить, если заходила речь о развлечениях или веселье. Он выглядит так, словно все время размышляет о каких-то неприятностях, которые могут произойти с ним в будущем.

Но сейчас тем не менее он рассмеялся, и Аморет поняла, что ему хочется выглядеть как можно более легкомысленным.

Как было не почувствовать нежность к нему, ведь он так старался! Сейчас на его лице читалось непривычное воодушевление. Но вот Дональд опять рассмеялся, и Аморет с горечью подумала об огромной разнице между ним и Майлзом, равно как между всей этой жизнью и той, что она делила со своим необыкновенным возлюбленным.

Она подошла к постели, на ходу расстегивая платье. Потом повернулась к Дональду и посмотрела прямо ему в глаза. Вторично за этот день к ней пришло какое-то непонятное и неприятное чувство. Впервые оно дало знать о себе в связи с болезнью матери, ведь результат — ее возвращение в их жизнь… А теперь, сама того не желая и не ожидая этого, она внезапно проникла с сердечную тайну Дональда. Она осторожничала весь вечер, видя, какие странные взгляды бросают на нее; осторожничала, стараясь не проникать в их души и мысли. И вот сейчас это произошло совершенно внезапно, как если бы она шла по ровному просторному плато, но вдруг споткнулась, потеряла равновесие и упала в глубокую яму.

Он испытующе смотрел на нее и думал:

«Она, похоже, снова в полном порядке. Может, они ошибались? Но эти люстры… Что она имела в виду, заговорив о хрустальных светильниках? По крайней мере ей стоит побеседовать с опытным врачом. Во всяком случае, никакого вреда от этого не будет. Но у кого из нас хватит смелости попросить ее об этом? Наверное, это следует сделать мне… Как-никак я ее муж…»

Аморет почувствовала, как ее грудь сжимается все больше и больше, и вот уже у нее перехватило дыхание.

«Какой ужас!

И это моя семья! Мой муж?! Они сговорились, да, несомненно, сговорились направить меня к врачу». Глядя на Дональда, Аморет, не спрашивая его ни о чем, догадывалась, какого рода будет этот доктор. И отчетливо увидела все эти лица — злобные, жадные, требующие ее мучений и смерти.

Когда она опять встретилась с Майлзом, было очень стыдно рассказывать о том, что удалось узнать. Пришлось притвориться веселой и озорной, как всегда.

Аморет бросила на стул широкополую соломенную шляпу и с улыбкой смотрела на него, вдыхая чудесный аромат алых роз, которые принесла с собой.

— Ну, чем ты занимался?

— Помогал работникам музея собрать воедино кое-какие мексиканские обломки, найденные при раскопках, — улыбаясь в ответ, проговорил он. — Они все были почти безнадежно перемешаны.

— Ну и как, это занятно?

— Гм… на некоторое время. Вообще-то это очень кропотливая и нудная работа. Я только прошлой ночью ее завершил. — Он стоял перед Аморет, сунув руки в карманы широких брюк и чуть наклонив голову. — Я очень боялся, что тебя могут схватить, — добавил он с глубоким вздохом.

Аморет уселась на стул, вытянув ноги и изящно скрестив лодыжки. Она задумчиво рассматривала носки своих блестящих туфель-лодочек.

— А знаешь, им почти удалось это. По-моему, они считают, что могут это сделать. — Она игриво рассмеялась. — Они решили повернуть меня лицом к моим обязанностям. — Пожала плечами и продолжила: — Ты можешь вообразить что-нибудь более утомительное и нелепое? — Ее взгляд метался по комнате. — Как мне нравится у тебя! Как я люблю здесь бывать! О! Что это? — Аморет резво вскочила и подбежала к мольберту, стоящему возле огромного окна. — Да на нем же ничего нет! — воскликнула она так, словно Майлз об этом не знал.

Майлз медленно подошел к Аморет и, улыбнувшись, сказал:

— Знаю. Я решил написать твой портрет.

— Мой портрет! — Она радостно захлопала в ладоши. — Какая превосходная мысль! А я ведь не знала, что ты, ко всему прочему, еще и художник, Майлз!

— Некоторое время я учился живописи в Париже.

Около часа они возились, одевая Аморет и устанавливая холст. Майлз смешивал краски, готовил кисти. Так они и проводили время, смеясь, играя и при этом выглядя деловито, как ребятишки в песочнице.

На фоне темно-синей занавеси Майлз поставил низкую длинную, инкрустированную золотом скамью, исполненную в виде какого-то фантастического зверя. Ближе к окну находились его передние лапы и голова; потом шло тело, которое и было сиденьем, и завершалось все это великолепие задними лапами и изогнутым хвостом. На всем сиденье лежали темно-синие подушки с золотыми кистями по углам. Аморет изящно уселась на скамейке-звере; казалось, она едва касается ее поверхности. На ней было прозрачное платье из золотой паутинки, закрывающее только правое плечо и левую грудь. Лоб украшал головной убор из тончайшей финифти, расходившийся вверху в разные стороны. Обнаженная нога Аморет едва касалась старинной этрусской чаши, которую в незапамятные времена использовали для стока жертвенной крови.

Из чаши росло уродливое искривленное деревцо, а по полу были разбросаны плоды граната. Рядом на корточках сидел слепой и глухой музыкант, играющий на каком-то странном инструменте, напоминающем флейту. Инструмент издавал мягкие, вкрадчивые, осторожные звуки, которых Аморет никогда не слышала прежде. Они застывали в воздухе и задерживались там так долго, что создавали впечатление чего-то материального.

Майлз задумчиво посмотрел на нее и произнес:

— Итак, я назову эту картину «Ощущение собственной неповторимости».

Аморет откинула голову и звонко рассмеялась.

— О Майлз, ты даже вообразить себе не можешь, как здесь все иначе. Как мне хорошо с тобой! Я никогда не вернусь к ним!

Майлз, приподняв бровь, изучающе посмотрел на Аморет.

— Вот! — воскликнул он. — Именно этого-то я и хотел! Не двигайся! — И он приступил к работе, рисуя уверенно и энергично, прекрасно зная, что ему нужно и как достичь должного результата. Он сказал, что картина будет воплощать неуловимую вечную тайну женственности, поэтому важно подметить все самые важные ее элементы и обязательно передать их на холсте.

В правой руке Аморет держала зеркальце. Розы обвивали его рамочку и рукоятку. Посмотревшись в него, она увидела не свое лицо, а лицо Майлза… Рамочка оказалась пустой.

— Майлз! — вскричала она, поворачивая зеркальце и так и этак, пытаясь увидеть в нем свое отражение. — Зеркальце разбито! Я вижу в нем тебя, а не себя!

Майлз смешивал краски. Он не двинулся с места, чтобы взять зеркальце; даже не взглянул на нее… лишь улыбнулся.

— Ну и что? Какая разница? — весело спросил он.

Аморет нахмурилась, в этот момент что-то внутри у нее екнуло, породив чувство страха. Как это — какая разница? Очень даже большая!

— Я буду писать твое лицо, глядя через рамку зеркальца, — проговорил Майлз, и Аморет облегченно вздохнула.

— Ох! Ты ведь с самого начала намеревался так поступить, верно?

— Конечно. У меня не бывает ничего случайного, и тебе это прекрасно известно.

По-прежнему он был тем единственным, что осталось у нее в жизни. И ей придется стать его узницей.

А возможно ли, чтобы Майлз, при встрече с которым она безумно радовалась и из-за которого рассталась буквально со всем, чем обладала в жизни, стал ее тюремщиком? Ведь, похоже, он не хотел этого и никогда не просил ее об этом. Она сама пришла к нему, убежав от всех остальных. И теперь не могла возвратиться, ибо больше не в состоянии покинуть его. И вдруг Аморет неожиданно для себя осознала, что теперь стала гораздо беспомощнее и находилась в более цепкой ловушке, чем когда-либо прежде.

Итак… кто же виноват в этом?

Она входила в какую-то неведомую спираль, у которой не было ни начала ни конца.

Аморет продолжала пристально смотреть сквозь пустую рамочку зеркальца, не видя перед собой ничего, кроме его лица; так и всматривалась в него до тех пор, пока не смогла больше вынести этого и швырнула зеркальце через комнату. К ее ужасу и изумлению, оно разбилось вдребезги. Выходит, зеркальце все-таки существовало, какое-то зеркало-фокус, при помощи которого Майлз обманул ее.

Она резко вскочила на ноги.

— Майлз! Что ты делаешь со мной?!

Слепой музыкант продолжал играть, а Майлз — рисовать. Медленно текло время; казалось, ему нет конца. Аморет, чувствуя, что ее бросили и предали, схватилась за голову и застонала. Майлз с тревогой на лице отшвырнул кисть и бросился к ней. Он осторожно снял с ее головы украшение, отложил его в сторону и поднял Аморет на руки. Она в отчаянии прижалась к нему.

— Зачем ты это сделал, Майлз? Зачем?

— Зачем я сделал что?

— Зеркальце… Ты сказал, что я вижу тебя потому, что в нем нет стекла. Но в нем было стекло! Было! Выходит, и ты меня обманул! И ты меня бросил! Оставил меня совсем одну! Ты знал, как я испугалась, но тем не менее продолжал рисовать. О Майлз… Ты тоже не любишь меня!

— Что ты, Аморет! Ну конечно же, я люблю тебя! Просто ты чего-то испугалась. Так чего же? Ведь не меня! Ты не могла меня испугаться!

Аморет мягко высвободилась из его объятий и медленно отвернулась. Лицо ее выражало глубокую печаль.

— Может быть, и тебя, Майлз. Может, я все время боялась тебя. Просто никто из нас не задумывался над этим, верно? — Она быстро взглянула на него, приподняв брови, и на какой-то миг на ее лицо вновь вернулось выражение веселого кокетства. Но только на миг. Аморет опять вздохнула и покачала головой. — Каждый день становится для меня все непонятнее и загадочнее. — Тут ее обуял внезапный гнев, и она пнула ногой музыканта, сидящего на корточках. — Ты не можешь сделать так, чтобы он перестал шуметь?!

Майлз похлопал музыканта по плечу. Тот послушно встал и побрел прочь из комнаты.

Аморет несколько мгновений, не отрываясь, смотрела в окно, а потом обернулась и с упреком обратилась к Майлзу:

— Почему ты вдруг решил написать мой портрет?

Он медленно убрал кисти и с удивлением взглянул на нее.

— Зачем… не знаю. Ты очень красива. Я подумал о том, как хорошо было бы запечатлеть такую неповторимую красоту.

— Запечатлеть, чтобы она осталась, когда я уйду?

— Куда уйдешь? — тихо спросил он, продолжая убирать кисти, но больше не глядя на нее.

Она подбежала к нему и, тяжело дыша, остановилась напротив.

— Когда я умру!

— Не говори так, Аморет. Не надо, — произнес он, качая головой.

— Ведь ты ожидаешь моей смерти, не так ли? Майлз, только, пожалуйста, не лги мне! Ведь именно поэтому ты захотел написать мой портрет?!

Майлз вновь покачал головой и очень серьезно посмотрел на Аморет, но не промолвил ни слова. Она вышла из комнаты и отправилась бесцельно блуждать по огромным апартаментам, натыкаясь на комнаты, в которых еще ни разу не была.

«Он ожидает моей смерти. У него есть какое-то предчувствие. У меня — тоже.

Выходит, все предопределено заранее, где-то и кем-то. И ни я, ни Майлз ничего не можем с этим поделать. По крайней мере они не смогут задавать мне вопросы или раскрыть мой секрет. Куда бы я ни попала в будущем, я долго пробуду там. Я не стану спешить. И я готова ко всему. Я буду готова, когда они призовут меня».

Она бесшумно и легко прогуливалась по коридору. Вдруг к ней пришло ощущение какого-то умиротворения и покоя. Перед ней открылся вестибюль. Он был очень просторный; в потолок упирались высокие колонны, увенчанные нагрудной частью доспехов, покрытых белой эмалью. Казалось, потолок подпирают какие-то люди, лишенные голов. С их плеч свисали гирлянды роз, а шеи украшали прикрепленные к ним блестящие бабочки, трепещущие от сквозняка. Стены были выкрашены в белое. Между безголовыми фигурами на других высоких колоннах находилось бесчисленное множество хрустальных светильников.

«Так вот они откуда! — подумала Аморет, не очень удивляясь увиденному. — Майлз приносил их отсюда и устанавливал в моих апартаментах. По-моему, я даже чувствовала, что это его рук дело».

Она открыла первую попавшуюся дверь и заглянула внутрь еще одной комнаты, очень просторной и совершенно пустой. Здесь пол, стены и потолок были выкрашены в золотой цвет. Аморет закрыла дверь. Следующая комната, в которую ей захотелось заглянуть, тоже оказалась пустой, только там все было выкрашено серебром. Аморет пожала плечами.

А когда пришлось переступить порог последней комнаты, к ней пришло чувство смертельного ужаса. Он подкрадывался и подкрадывался все ближе и ближе, хотя трудно было сказать почему.

Эта комната, судя по всему, была бесконечной. У нее не оказалось стен, или по крайней мере не удавалось разглядеть их из-за небывалой величины помещения. Впрочем, где-то вдали маячило что-то неопределенное. Аморет подняла голову и увидела вверху нечто голубое, каким бывает небо ранним вечером. Чтобы изобразить такой цвет на холсте, надо быть очень искушенным художником. Пол напоминал огромную шахматную доску, ибо был в черную и белую клетку. Поначалу Аморет разглядывала все это с нескрываемым восхищением, потом восхищение сменилось глубоким отчаянием. Где-то в туманной дымке маячили три незнакомые фигуры; они то выплывали из тумана, то очень медленно исчезали за воображаемым горизонтом. Ей захотелось окликнуть их, попросить немного подождать ее, не оставлять одну, но что-то мешало ей это сделать.

А потом раздался какой-то звук, заставивший ее обернуться.

Она не увидела больше двери, в которую входила.

По шахматному полу медленно, распространяя гулкое эхо, приближался огромный белый жеребец. Его гигантские копыта стучали по полу так сильно, что все вокруг вибрировало и трепетало.

Зачарованная Аморет смотрела, как он последовал за тремя исчезающими в тумане фигурами. Наверное, конь мог догнать их, несмотря на огромное расстояние, которое ему пришлось бы преодолеть. Создавалось такое впечатление, что у них у всех был единый конечный пункт назначения.

— Какой ужас! — выдохнула Аморет, невольно вздрогнув.

Было трудно понять, откуда этот непостижимый, смертельный страх. Однако, наблюдая за жеребцом, она пугалась все сильнее и сильнее; ее сердце билось все чаще и чаще, пока его удары не начали сотрясать все тело. По нему прокатилась дрожь. Руки потянулись к горлу; ей казалось, что вот-вот нечем будет дышать.

А жеребец продолжал скакать, удаляясь от нее; удары его копыт громким эхом отдавались вокруг, медленно… тяжело… неотвратимо…

— Нет! — услышала Аморет собственный крик.

«Я не могу больше слышать это! Ах, этот грохот копыт! О, ужасный, ужасный грохот!..»

И она, обнаженная, бросилась к жеребцу.

Настичь его удалось довольно быстро, Аморет вцепилась обеими руками в развевающуюся белую гриву и, несмотря на огромный рост, вспрыгнула на него.

— Ну же! — победоносно закричала она. — Скачи!

Жеребец тут же отпрянул, встал на дыбы, тряся головой и пытаясь сбросить ее; его ноздри раздувались, изо рта исходила пена; налитые кровью глаза неистово вращались. И снова Аморет увидела три фигуры… Они маячили в тумане, то появляясь, то исчезая. Она отчаянно вцепилась в гриву, охваченная ужасом и, как ни странно, в то же время переполняемая неистовым возбуждением, которое стремительно разливалось по всему ее телу, принося неведомые доселе ощущения. А еще ей было известно, что жеребец убьет ее!

Конь внезапно пустился в головокружительный галоп; он несся все быстрее и быстрее, а Аморет колотила ногами в его бока, издавая при этом победоносный крик.

Копыта ударяли по полу, словно гром. Теперь Аморет была совершенно беспомощна; она отдалась воле случая и не могла уже контролировать свои поступки и влиять на дальнейшую свою судьбу. Теперь он решит все! Она чувствовала это, но пока довольно слабо, ибо намного сильнее были ее ярость и отвращение к жеребцу, которые наполняли все ее существо ощущением какой-то дикой, необузданной победы. Аморет жаждала убить его, ей страстно хотелось, чтобы в руке у нее неожиданно оказался острый нож, чтобы вонзить его в это великолепное трепещущее лоснящееся тело, омыв его теплой кровью. Она слышала собственный вопль, но совершенно не осознавала, что творит.

Вдруг жеребец неуклюже заскользил на полированном полу и резко остановился. Аморет не удержалась на нем и отлетела куда-то в сторону.

Жеребец встал на дыбы, затем резко упал вниз. Она увидела его пламенеющие ноздри и налитые бешенством глаза, а потом, когда его гигантские копыта изо всех сил опустились на нее, все вокруг озарилось ярким пламенем, и огонь жадно поглотил жеребца…

Неизвестно откуда появился Майлз и осторожно поднял ее на руки. А Майлз ли это был? Он ли появился сразу после исчезновения жеребца? Может быть…

Но потом у нее закружилась голова, и все исчезло. Она не могла больше ничего вспомнить.

Аморет возлежала в шезлонге у себя в спальне. Ее глаза скрылись за веками; лицо чуть тронуто косметикой, тщательно причесанные роскошные золотисто-рыжие волосы раскинулись по подушкам. На ней была белая шелковая сорочка и изящный кружевной пеньюар из белого плиссированного шифона, завязанный на шее и запястьях черными бархатными ленточками. Она скрестила лодыжки — с одной ноги упала атласная туфелька без задника. Правая рука прижата к телу, а левая свисала из шезлонга, едва касаясь пальцами пола.

С одной стороны на коленях стояла мать, с другой — Дональд. Отец, как статуя, неподвижно стоял рядом с врачом. Из комнаты Эдна выводила Шарон, бьющуюся в истерике.

Миссис Эймз безутешно рыдала, качая головой из стороны в сторону, словно не веря в случившееся. Мистер Эймз тупо уставился невидящим взором в одну точку. Дональд молча кивнул, когда доктор объявил о том, что Аморет мертва. Несколько минут в спальне царила гробовая тишина.

Потом внезапно, словно окончательно осознав, что Аморет больше никогда не откроет глаз, не заговорит, не рассмеется, не пошутит, миссис Эймз с глухими стенаниями устремилась к покойной. Мистер Эймз бросился было к жене, но доктор удержал его, схватив за локоть.

Миссис Эймз смотрела поверх тела дочери на мужа, молча вопрошая его влажными и красными от слез глазами: «Почему она сделала это? Почему? Мы ведь были так добры к ней! Она всегда казалась такой счастливой… бегала, резвилась, смеялась и шутила, наша девочка!» Мать протянула вперед руки в безмолвной мольбе. «Ведь она была счастлива, правда?..»

Мистер Эймз неотрывно смотрел в одну точку.

— Никогда не поверю, что она покончила с собой, — наконец проговорил он. — Это несчастный случай. Да, да, это несчастный случай!

— Может быть, — мягко произнес доктор.

— Конечно же, это несчастный случай! — гневно и упрямо повторил мистер Эймз. Потом повернулся к Дональду и произнес более мягко: — Помнишь, как хорошо прошел последний вечер? Аморет была намного веселее обычного. Такой я не видел ее уже несколько месяцев.

Дональд посмотрел на тестя, пытаясь ответить, но смог только кивнуть.

— Это моя вина, — спустя несколько секунд проговорил он. — Мне следовало бы знать, что…

— Дональд! — вскричала миссис Эймз. — Не говори так! Не надо… Я запрещаю тебе утверждать, будто ты убил ее! Ты любил ее не меньше нас! Тут что-то другое… — Ее голос стал громче и неистовее, а потом сорвался на крик: — Я заходила к Аморет сегодня, но она сказала служанке, чтобы ей дали поспать! Мне следовало войти, я должна была понять… Мы все должны… — Тут миссис Эймз стала переводить взгляд с одного на другого. — Мы знали! Это наша общая вина! Мы все виноваты! Мы трусы! Мы знали, что Аморет больна, и боялись сказать ей об этом! И ни у кого из нас не хватило мужества спасти ее…

Несмотря на то что Майлз давно уже появился в комнате и сейчас стоял прямо напротив мистера Эймза, никто, кроме Аморет, не видел его и не говорил с ним.

— Да, — сказала она, а Майлз сосредоточенно смотрел на нее. — Да, Майлз, я умерла. Я умерла, Майлз. Я все это время умирала и вот наконец умерла. Но прежде чем мне пришлось покинуть тебя, у меня было несколько мгновений, когда…

— Я приду к тебе…

— Я знала, что ты это скажешь, Майлз. Я знала, что ты не оставишь меня. — Она говорила нежно, ласково, тихо. — Да, знала, хотя теперь мне известно, что это ты убил меня. По-моему, я все время знала, что ты это сделаешь, что ты должен это сделать. Я хочу сказать…

Майлз продолжал молча смотреть на нее.

— Майлз, а ведь это тебя я все время боялась.

Миссис Эймз подняла маленькое ручное зеркальце, лежавшее рядом с Аморет. Стекло его оказалось разбитым вдребезги, словно зеркало в ярости ударили об стену. Рамочка и рукоятка были обвиты розами.

— Помнишь… — удивленно проговорила миссис Эймз мужу, осторожно касаясь зеркальца. — Мы подарили ей это зеркальце очень давно, и она всегда любила и бережно хранила его. Почему же она разбила его?..

— Майлз, а известно ли тебе, что тот миг, когда ты освобождаешься от жизни, — единственный и неповторимый, самый красивый и волнующий? Я знала, что так оно и будет. — Сейчас в голосе Аморет слышалась легкая печаль. — Это мое последнее открытие, и вот я сообщаю тебе о нем. Ведь мы столько познали вместе, и это — последнее, что мне довелось познать. — Она вздохнула. — Все, у меня нет больше времени, Майлз. Не надо… — проговорила Аморет, когда он сделал какое-то движение. — Не приходи ко мне. Меня только обрадует мысль о том, что, хотя мне и пришлось покинуть тебя навеки, ты останешься жить, чтобы дарить еще кому-нибудь то счастье, которое дарил мне. Я завещаю этот мир тебе. — Она слегка улыбнулась, словно успокаивая его, а потом закрыла глаза, чтобы он больше не мог видеть ее. — Позволь мне быть великодушной и щедрой. Прощай…

— Прощай, Аморет, — прошептал он в ответ.

И в комнате остались лишь мать, отец, Дональд и врач.

В другой стране

Эрик стоял, опершись на стойку бара, спиной к посетителям. Только что он покончил с первой порцией бурбона и небрежно кивнул бармену, который сразу же налил ему вторую. Когда был поднят стакан, бармен провел по стойке грязной тряпочкой. Эрик взглянул на бармена с еле заметной улыбкой, и тот улыбнулся ему в ответ, словно оба нашли в грязной тряпочке что-то ужасно забавное. Эрик сделал еще один добрый глоток и вновь оперся на еще не высохшую стойку.

Бар казался полупустым. В одном углу размещался небольшой желтый камин, покрытый штукатуркой, в другом — старинное расстроенное пианино. Часть бетонного пола была покрыта индийским ковром, а остальная обстановка состояла из двух потрепанных кресел и дивана, обитого потрескавшейся коричневой кожей. У стены стоял ящик для льда, на нем — маленькое искусственное рождественское дерево, все еще с украшениями, хотя уже минула середина февраля. На пороге сидела довольно крупная дворняга, зализывая огромную рану на ноге. Время от времени она почесывала за ухом.

— Приятное тут у вас местечко, — иронически заметил Эрик, который впервые попал в это заведение. Возможно, поэтому он и задержался здесь так надолго. Тут была такая грязища, которая, на его взгляд, вполне соответствовала его нынешнему настроению.

На диване сидели мужчина и женщина, выпивая и о чем-то разговаривая. Женщина, высокая, толстая, с выпученными глазами, с повязанным на голове платком, поверх которого возвышалось сомбреро, была одета в плотный белый хлопчатобумажный жакет. Ее собеседник — малюсенького роста, с навеки испуганным выражением лица. Почти все время говорила женщина, он же внимательно ее слушал. Эрик догадался, что они — брат и сестра.

В баре находился еще один субъект, в замызганном матросском костюме и в синем берете. Из-за черной, аккуратно подстриженной бородки, скрывающей нижнюю часть его лица и придающей ему зловеще-таинственный вид, Эрик мысленно прозвал субъекта Мефистофелем.

Когда Эрик почти месяц назад прибыл в эту гостиницу, все трое уже жили там, однако он упорно не вступал с ними ни в какие разговоры и совершенно не интересовался, кто они и чем занимаются здесь. Во время его пребывания в гостиницу постоянно приезжали и уезжали какие-то люди, в основном североамериканцы, постоянно возившиеся со своими фотоаппаратами и с индейскими корзинками. И похоже, никого совершенно не волновало его полнейшее безразличие к происходящему вокруг, равно как и явное старание держаться все время особняком. Так и проплывали дни, сменяя друг друга в монотонной, медлительной и отчаянной скукотище. Эрик ощущал себя так, будто что-то околдовало его, и он очень надеялся, что, возможно, как раз это его и исцелит. Во всяком случае, он уже довольно долго пребывал как бы в подвешенном состоянии.

Заведение было очень тихим и дешевым и в Штатах, безусловно, посчиталось бы пятиразрядным, однако местность вокруг выглядела красивой. Именно поэтому Эрик и остановился здесь.

В бар, крадучись, вошел совершенно белый кот; он выгнул спину, с наслаждением почесался о стену и бесшумно прыгнул на стойку прямо около Эрика. Эрик мельком взглянул на кота, потом отвернулся, оглядел бар и снова оперся о стойку. Однако кот, подняв хвост трубой, громко замурлыкал и начал тереться о руку Эрика. Тот резко отдернул руку, а бармен с улыбкой взял кота за шиворот и поставил на пол.

Тут в ярко освещенном дверном проеме появились женщина средних лет и девушка. Преодолев небольшую лесенку, они вошли внутрь. Входя, девушка громко смеялась, но, увидев словно застывших в торжественном молчании обитателей бара, сразу же замолчала, и лицо ее приобрело серьезное выражение.

Прежде Эрик ни разу не встречал этих женщин и теперь, сам того не осознавая, поднялся с табурета и с бесстыдным изумлением буквально уставился на девушку. Остальные последовали его примеру, ибо, вне всякого сомнения, впервые в жизни Эрик видел такое восхитительное создание. Красота девушки была настолько очаровывающей, что повергла в шок всех окружающих.

Ее светлые волосы ниспадали на плечи. Кожа была невероятно нежной и красивой, чуть золотистой от загара, так что казалось, будто она поблескивает. Тело, обтянутое желтым льняным платьем, было изящным и миниатюрным, на загорелых ногах без чулок — плоские черные сандалии. Но особенное очарование ее красоте, ее привлекательности придавала какая-то волшебная смесь юности с невероятной живостью, абсолютно естественной нежностью и простотой. Именно эти качества вкупе со сказочной красотой больше всего и поразили Эрика.

— Привет! — проговорила девушка таким голосом, словно ее захватили врасплох. Она обращалась не к кому-то в частности, а ко всем. Все обитатели бара кивнули. — Мы можем здесь что-нибудь выпить? — осведомилась она и посмотрела на женщину постарше, будто ожидая, что та как-то отнесется к ее предложению.

— Что вам угодно, сеньорита? — с улыбкой спросил бармен, подаваясь вперед. Субъект в грязном матросском костюме вдруг быстро встал со своего места и вышел, словно счел атмосферу в баре совершенно неподходящей для него. Однако он остановился снаружи, у входа, с видом разбойника, спрятавшегося в укромном уголке и подкарауливающего свою ночную жертву.

— Две кока-колы, — сказала женщина постарше. — У вас есть лед?

— Нет, сеньора, мне очень жаль, но льда нет.

— Так, чудесно… Значит, льда у вас нет. Куда же это мы попали? Как называется это заведение?

Она с кислой миной осмотрелась вокруг, затем перевела взгляд на девушку. Та под неусыпным взглядом Эрика, который словно остолбенел, не в силах отвести от нее глаз, нагнулась, собираясь погладить кота. Но женщина постарше воскликнула:

— Дульчи! Что ты делаешь? У кошки может оказаться какая-нибудь зараза!

— Прости, мамочка. Мне только хотелось приласкать ее. — И она посмотрела на Эрика с веселой и милой улыбкой, лишенной всякого кокетства. Казалось, девушка вовсе не замечала его зачарованного взгляда, что еще больше поразило и восхитило его. Ибо это был один из тех редких случаев, когда молодая женщина не раздувала гневно ноздри и не хмыкала презрительно, словно собираясь накинуться на него с кулаками, дескать, что это он так уставился на нее.

— Это гостиница «Тцанаим», — произнес Эрик, скорее обращаясь к матери девушки.

Бармен поставил на стойку кока-колу, и женщина постарше взяла стакан, протянув второй дочери. Девушка отпила малюсенький глоток, состроила симпатичную гримаску, тихо проговорила: «Тепловатая», поставила стакан на стойку и вышла на улицу. Эрику захотелось пойти за ней, но все же он решил остаться вместе с «драконом», безусловно, очень ревностно оберегающим свое неповторимое сокровище.

— Вы остановились в этой гостинице? — спустя несколько секунд осведомился он у матери девушки.

Это была женщина лет сорока пяти. Очень опрятная, в светло-синем спортивном костюме. Через руку у нее был переброшен джемпер, словно она случайно захватила его в самый последний момент перед уходом. Такая же миниатюрная, как и дочь, хотя и не такая красавица, женщина обладала удивительно утонченной внешностью.

Она ответила не сразу, поскольку хотя и мельком, но внимательно изучала помещение. И только по прошествии нескольких секунд посмотрела на Эрика и сказала:

— Нет, разумеется. Мы вышли прогуляться, но на улице оказалось так жарко, что нам захотелось выпить чего-нибудь прохладительного. — И она с отвращением посмотрела на стакан с теплой кока-колой, из которого сделала не больше двух глотков, поставив его обратно на стойку. Затем открыла сумочку, расплатилась с барменом и, кивнув на прощание Эрику, удалилась.

Эрик постоял несколько секунд в нерешительности, а потом последовал за ней.

Дульчи стояла у входа в гостиницу, беседуя с сеньоритой Монтеро, которая вместе с братом была владелицей «Тцанаима». Сеньорита Монтеро — молодая энергичная женщина с коричневым, побитым оспою лицом и длинными, прямыми, черными и маслянистыми волосами — целыми днями ездила верхом, плавала в озере и распоряжалась индейцами, которые кормили птиц.

Вдали возвышались могучие горы, окружающие озеро. Возле гостиницы совсем не было травы, и двое индейских мальчиков по нескольку раз на дню поливали землю, однако пыль постоянно оседала на ней, как и на ветвях деревьев, растущих вокруг. Откуда-то поблизости доносились звуки американского джаза, передаваемого по радио. Легкий ветерок колебал все вокруг: женские платья, кустики перца, растения, посаженные в керамические вазы и консервные банки, шток-розы, пальмы и гибискусы[3]. С гордым видом прохаживался индюк, стараясь игнорировать все на свете, в том числе щенка черно-белого окраса, который то и дело наскакивал на него, приглашая к игре. От дуновений ветерка озеро было покрыто еле видной рябью. Вокруг царили тишина и спокойствие.

— Уже довольно поздно, — сказал Эрик, снова обращаясь к матери девушки. — Если вам далеко, я буду рад проводить вас.

Он заметил, что девушка разглядывает его, и только сейчас осознал, что, видимо, она по-настоящему видит его впервые. Она внимательно смотрела на него широко раскрытыми сине-зелеными глазами, полными совершенно невинного восхищения, будто разглядывала некую картину, глубоко тронувшую ее, или какое-нибудь прекрасное здание.

Эрик очень сильно загорел, а его волосы, выгоревшие на солнце, казались еще светлее, чем обычно. Он относился к тому типу мужчин, чья мужественная красота заставляла женщин воспринимать его скорее как объект обладания. Однако его внешность никоим образом не намекала на мягкость или уступчивость. Выше шести футов роста, с широкой мускулистой грудью и плечами, мощными бедрами и сильными ногами, он, казалось, воспринимал свою внешность спокойно и относился к ней, как к части своей одежды — без всякого тщеславия или гордости.

Несколько секунд они молча рассматривали друг друга, и тут девушка-испанка с побитым оспой лицом, посмотрев сначала на Эрика, а потом на Дульчи, восхищенно и одновременно печально проговорила:

— Какие же вы оба красивые! Вы, случайно, не родственники?

— Да нет же, — мягко ответила Дульчи. — Мы даже незнакомы.

— Меня зовут миссис Паркмен, — представилась мать девушки. — А это моя дочь — Дульчи.

— Моя фамилия Торстен. Эрик Торстен.

Некоторое время все стояли в нерешительности, словно размышляя, стоит ли им обменяться рукопожатиями, но в конце концов решили этого не делать.

— Благодарю вас, мистер Торстен, но мы успеем добраться домой до наступления темноты, — сказала миссис Паркмен. — Нам совсем недалеко.

Она собралась уходить, но Дульчи задержалась на миг, по-прежнему с улыбкой глядя на Эрика. Потом, словно по молчаливому призыву матери, резко повернулась и тремя быстрыми шагами догнала ее. Они медленно удалялись, а Эрик с сеньоритой Монтеро смотрели им вслед. Дульчи обернулась и помахала рукой. Эрик взглянул на сеньориту Монтеро и заметил на ее лице улыбку.

— Послушайте, — сказал он, — не могли бы вы одолжить мне на время кого-нибудь из ваших индейцев? Мне хочется узнать, где живет эта девушка.

— Я знаю, где она живет, — рассмеялась сеньорита Монтеро. — Она сама сказала мне об этом. Они с матерью остановились примерно в миле отсюда, и я сама могу показать вам, где это.

Эрик удивился и на какое-то время погрузился в раздумья, словно ему сообщили сведения, которые хотели поначалу утаить, но быстро сообразил, что подобная мысль совершенно нелепа и могла коснуться любой другой знакомой ему женщины, но только не сеньориты Монтеро, ибо она была очень искренней, дружелюбной и абсолютно естественной в общении.

— Какая красавица, — повторила сеньорита Монтеро. — Самая красивая девушка из всех, кого я когда-либо встречала.

— Как вы думаете, что привело их сюда?

— Они путешествуют. Ее отец скончался полгода тому назад. И вот они вдвоем отправились попутешествовать, чтобы хоть как-то сгладить чувство утраты. — Тут она извинилась и отправилась помочь одной индианке найти попугая, который вечно улетал куда не следовало.

Тем временем Дульчи с матерью исчезли за поворотом, а Эрик, возвратившись в бар, стал размышлять о девушке. «Она оказалась здесь совершенно случайно, так же как и я, — подумал он. — А я ведь так никогда и не пойму, почему сегодня пришел в этот бар в такую рань, обычно ведь никогда не пью так рано. Мы могли никогда не встретиться». И все же теперь, когда состоялось знакомство с Дульчи, Эрику казалось, что он ожидал ее появления. Ничего не могло быть нелепее…

Эрик никогда не думал и никогда бы не подумал, что нечто важное может произойти случайно. Ибо если случилось что-то значительное, значит, ты сам стремился к этому, планировал это и в конце концов осуществил эти свои намерения.

Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, как к нему подошла женщина в плотном белом жакете и сказала:

— Эта девушка так похожа на вас, что вполне могла быть вашей сестрой-близнецом. Вместе вы смотритесь просто ошеломляюще, — с улыбкой добавила она, и Эрик улыбнулся ей в ответ, впервые ощутив некоторую жалость и даже симпатию к этой женщине. Он взглянул на ее брата и заметил, что тот тоже с улыбкой смотрит на него. Мефистофель вернулся в бар и теперь стоял, прислонившись к двери, по-прежнему выглядя зловеще из-за своей бороды, но вроде бы со смягчившимся взглядом.

И Эрик осознал, что всех, кто видел его вместе с Дульчи, обрадовало это зрелище. Ведь и он, и девушка — оба были красивы, молоды, полны жизненной энергии; в них чувствовалось нечто победоносное, жизнеутверждающее. Безусловно, вдвоем они внушали мысль, что прошлое и будущее в тот миг неизбежно соединились вместе. Поэтому все остальные выглядели сейчас чуть ли не радостно-возбужденными.

Однако спустя некоторое время счастливый миг остался позади, и все, почувствовав некоторую неловкость, прекратили о нем говорить и разошлись.

Примерно в десять часов следующего утра Эрик узнал у сеньориты Монтеро, как отыскать дом, где остановились миссис Паркмен с дочерью. Правда, у него не было ни планов, ни намерений, вернее, он вообще ничего не собирался делать. Ему хотелось всего лишь прогуляться пешком и взглянуть на этот дом. Эрик был уверен, что, если он сразу же нанесет визит, вряд ли это понравится миссис Паркмен.

Путь проходил по узкой и пыльной, но очень живописной тропинке, заросшей цветущими цезальпиниями. Повсюду в сухой пыли виднелось бесчисленное множество следов. Их оставили шагавшие босиком индейцы. Это были отпечатки, вытканные веками на этой первозданной земле. За стенами, выкрашенными белым, прятались дома, перед которыми пышно цвели бугенвиллеи. Повсюду Эрик видел кофейные деревья, гнущиеся под тяжестью зеленых и алых ягод. Порой он встречал индейцев, одетых в пыльные белые штаны с серыми клетчатыми завязками вокруг пояса и в рубахи с открытым воротом. Индейцы молча проходили мимо, даже не поднимая на Эрика глаз, сгибаясь под тяжестью бревен или корзин с углем, взятых на спину. Вот прогромыхала телега, запряженная двумя нахальными, упрямо упирающимися осликами. Возница, кивнув с улыбкой, поприветствовал Эрика. Воздух Гватемалы был нежным и мягким, но Эрик ощущал его обманчивость.

Когда он наконец дошел до места, указанного сеньоритой Монтеро, то с удивлением почувствовал, что сердце билось все сильнее по мере приближения к заветному дому. Эта усадьба совершенно не отличалась от остальных: такая же белая стена, увитая виноградными лозами, вьющимися по ней; над многочисленными деревьями возвышалась крыша аккуратного розового домика.

Витиеватые металлические ворота тоже заросли бугенвиллеей, цветы которой, хрустящие и прозрачные, словно бабочки, наверное, не увядали круглый год. Эрик пристальнее вгляделся в эти экзотические заросли, и чем дольше смотрел, тем больше видел всевозможных ярких цветов: красных, желтых, пурпурных. То и дело раздавался пронзительный вопль попугаев. Эрик ускорил шаг, двинулся дальше и спустя некоторое время еще раз свернул направо.

Через час он снова прошел мимо того же дома, возвращаясь назад. Но на этот раз чувствовал себя посмелее, двигался намного медленнее и вот, дойдя до ворот, остановился и внимательно огляделся, нет ли кого-нибудь на дороге, и, подойдя к воротам вплотную, прильнул к ним.

Неожиданно раздался веселый звонкий смех, и Эрик вздрогнул, словно кто-то исподтишка ударил его. При этом он попытался определить, где и кто смеялся, и, посмотрев вверх, увидел ее, сидящую на стене всего в нескольких футах от него. Она не переставала хохотать.

— Вы кого-то разыскиваете, доктор?

Он невольно отпрянул и тут же почувствовал, как лицо его залилось краской. Она сидела прямо напротив него, сцепив изящные руки на коленях и чуть наклонив голову в сторону. Эрик снова до глубины души поразился ее чистой, ясной и хрупкой красоте. На ней было белое хлопчатобумажное платье с кружевными оборками на юбке, поверх волос наброшен длинный мексиканский шарф. Она была босиком.

— Я тут… — начал он, но не смог ничего придумать и замолчал, испытывая чрезвычайное смущение.

— Далеко же вы забрели, — заметила она, одарив Эрика ласковой улыбкой, словно сожалея, что смутила его. — Вы здесь проходили больше часа назад.

Он так и стоял под ней.

— Да, я искал вас, — проговорил он с еще большим смущением и одновременно с озадаченностью. — А откуда вам известно, что я врач?

— Об этом вчера мне сказала хозяйка гостиницы. Она мне все о вас рассказала. — Девушка по-прежнему улыбалась. — Не угодно ли вам зайти?

— А можно? — нерешительно спросил он. — Не сочтете ли вы это за дерзость?

Она вновь звонко рассмеялась, быстро повернулась и исчезла со стены. Спустя секунду отперла ворота, и он вошел в сад.

— Вот… — произнес Эрик, глядя на нее.

Потом, чтобы не смотреть все время на девушку, он начал осматривать усадьбу. Дом располагался на некотором расстоянии от ворот и был почти закрыт огромной джакарандой — палисандровым деревом — в пышном пурпурном цветении. В центре находился патио, вымощенный булыжником, а вокруг — желтофиоли. Вероятно, когда-то они росли в некоем порядке, но сейчас превратились в беспорядочное буйное переплетение, в пышное изобилие дикой зелени, полыхающее ярким разноцветьем. На одной из веток сидел крупный попугай, чей пронзительный крик Эрик слышал раньше, и что-то скрипуче ворчал, словно простуженный пьяница. На ветке пониже вертелась маленькая обезьянка, разглядывавшая Эрика любопытными черными блестящими глазами. На шее обезьянки был ошейник, к нему привязана двадцатифутовая веревка, и когда она перепрыгивала с ветки на ветку, то утаскивала веревку с собой, управляясь с ней не менее искусно, чем женщина с вечерним платьем. В патио стояли три плетеных стула и столик со стеклянной столешницей, на котором рядом со стопкой книг возвышалась корзиночка с каким-то рукоделием. Чуть поодаль стояли два просторных удобных шезлонга.

— Да тут у вас маленький рай, — произнес Эрик, словно только что попал в какой-то фантастический мир тепла, комфорта и беспрерывного ожидания чего-то приятного. — Все это принадлежит вашей матери?

— Нет. Просто у папы есть друзья в Гватемале, и мы останавливаемся у них, когда они уезжают. Мой папа, знаете ли, умер… — Она проговорила это так, словно Эрик и в самом деле должен был знать о таком печальном событии, приняв как должное то, о чем сообщила ему сеньорита Монтеро еще вчера.

Он посмотрел вниз и увидел крохотную ящерку, которая молнией пробежала между ними и мгновенно исчезла в кустах.

— Да, я знаю. Мне очень жаль, — произнес Эрик.

— Да… — глубоко вздохнула она и тактично отвернулась, позволяя завершиться этой сложной части беседы. Потом осведомилась, не угодно ли ему чего-нибудь съесть или выпить. — Могу предложить стакан ананасового сока. Или, может, хотите что-нибудь покрепче?

— Нет, благодарю, не надо ничего покрепче, — улыбнулся он. — А вот от стаканчика сока я бы не отказался.

Она повернулась и хлопнула в ладоши с видом ребенка, играющего в повелителя. Потом прошептала:

— Правда, здесь все какое-то невероятное? Посмотрите… — Девушка показала на молодую женщину-индианку, которая мгновенно вышла из дома, услышав хлопок. — Все, как в волшебной сказке.

Женщине были отданы соответствующие распоряжения, после чего Эрику предложили сесть. Сама же девушка грациозно опустилась в одно из кресел, скрестила лодыжки и сложила руки за головой.

— Это настоящее индейское платье! — с восторгом проговорила она. — Красивое, правда?

— Очень, — отозвался он, закуривая сигарету, после того как предложил закурить ей, от чего она отказалась. Он чувствовал себя потрясенным, словно только что пробудился от глубокого сна и обнаружил, что сон этот оказался действительностью. Все в ней очаровывало его и приводило в беспредельный восторг — она казалась каким-то невероятным сочетанием ребенка, женщины и чего-то еще, способного вызвать непонятное волнение.

— А где ваша матушка? — поинтересовался Эрик.

— В доме. Пишет письма. А что?

— Просто полюбопытствовал. А она… не удивится, обнаружив меня здесь? Ну, я имею в виду, спустя столь короткое время после нашего знакомства? Может, мне не следовало заходить?

— Ну что вы говорите! Вы правильно сделали, что зашли. Кроме того, это я пригласила вас. Мама прекрасно понимает, что я уже не ребенок.

— Ну вообще-то, конечно, нет. А сколько вам лет?

— Семнадцать. Почти восемнадцать, — поспешно добавила она. — А сколько лет вам?

— Ну, я уже старый… мне двадцать девять, — улыбнулся он.

— О! — нарочито удивленно воскликнула она и успокаивающе добавила: — Но вы, безусловно, не выглядите на столько.

Он искренне рассмеялся ее словам и почувствовал себя намного свободнее. Смущение постепенно сменялось радостью и покоем. Пришла индианка и принесла им по стакану ананасового сока. Некоторое время они в полном молчании медленно утоляли жажду. Потом Эрик вздохнул и неожиданно понял, что уже очень давно не ощущал такого умиротворения, а возможно, и прежде ни разу не чувствовал его так остро. Он не мог объяснить почему, но, безусловно, не только из-за ее красоты.

— Откуда вы приехали? Где вы живете? — спросил он.

— В Канзас-Сити. Вы когда-нибудь бывали в Канзас-Сити?

— Нет.

— И очень хорошо, — кивнула девушка с очень серьезным видом. — Очень хорошо, — повторила она. — Вам понравится там. Как-нибудь вы обязательно должны приехать к нам в гости.

— Благодарю вас. С преогромным удовольствием.

Он пришел в несколько легкомысленное настроение и не мог объяснить себе, по какой причине. Солнце светило очень жарко, но не жарче обычного, а избыток тепла и раньше не доставлял ему никакого беспокойства. Что же все-таки происходит с ним? «Может, она — ведьма? — мелькнула у него неожиданная мысль. — И напустила на меня какие-то чары?» Но тут Эрик вновь посмотрел на девушку, увидел ее глаза и отбросил эти мысли прочь. Безусловно, никакая она не ведьма. И все же этот удивительный покой и умиротворение почему-то казались обманчивыми.

— А вы из Сан-Франциско, не так ли? — спросила она, продолжая во время их разговора смотреть куда-то вперед, в одну точку, и Эрику казалось, что его словно засасывает какое-то странное болото. Ее поведение не было поведением безукоризненно воспитанной девушки, все выглядело так, будто ей дано глубокое понимание чувств, возникающих между людьми, и поскольку сейчас он явно нуждался в помощи, эту помощь и предоставили ему — совершенно бессознательно.

— Да. Как вам уже сообщила сеньорита Монтеро, я — врач. По крайней мере был таковым. А вот теперь не уверен…

— Что вы хотите этим сказать? Что-то случилось?

— Да нет. Во всяком случае, ничего плохого. Просто сейчас я не уверен, что оставшуюся жизнь посвящу кромсанию людей. Видите ли, я — хирург. — Последние слова он произнес извиняющимся тоном.

— Ну что вы, у вас все получится!

— Не уверен. Может, я никогда уже не стану больше хирургом. Знаете, три или четыре месяца назад как-то ночью я напился, убедился в том, что в таком состоянии могу во всем разобраться лучше, нежели в трезвом, и понял, что мне совершенно не нравится заниматься тем, чем я занимался прежде. Не нравится и никогда не нравилось. Поэтому я сел на самолет и высадился в Мехико-Сити. Потом приехал сюда. Но полагаю, в очень скором времени уеду обратно.

— О… — с искренним разочарованием проговорила она. — Не уезжайте так сразу. Вы ведь только что приехали сюда.

— Хорошо, — рассмеялся он. — Я не уеду… сразу.

Он встал и, засунув руки в карманы, начал прохаживаться по патио. Минуты три находился у девушки за спиной, делая вид, что внимательно изучает цветы, и вот она оказалась рядом с ним. Эрик повернулся и заглянул в ее глаза, которые пристально смотрели ему в лицо с тем же самым вчерашним невинным удивлением, в котором сквозило едва ли не обожание. Однако в этом взгляде не было ни флирта, ни кокетства, ни приглашения. Так могла бы смотреть женщина, привыкшая жить со своей красотой, но теперь неожиданно осознавшая существование мужской красоты.

— Надо же, — наконец проговорила она. — Канзас-Сити и Сан-Франциско. Мы бы никогда в жизни не встретились.

Тут подошла женщина-индианка, чтобы унести пустые стаканы; они наблюдали за ее уходом.

— Сегодня утром, очень рано, — сказала Дульчи, — я послала ее, чтобы она нашла вас и узнала, когда вы придете сюда.

— Правда?! — потрясенный, воскликнул он, а внутренний голос предостерег: «Пора тебе поскорее убираться отсюда. Происходит нечто, чего бы тебе весьма не хотелось». Эрик подумал: почему он пришел сюда? Ведь вокруг столько симпатичных девушек. Почему вдруг захотелось еще раз увидеться именно с этой?

— Поэтому, как видите, я знала, что вы придете, — улыбнулась она. — И мне не хотелось пропустить вас. Велико было искушение встретиться с вами еще раз. Вы напоминаете мне кафедральный собор: все линии четкие, твердые, безукоризненные… — Изящными движениями Дульчи очертила в воздухе некий образец абсолютной гармонии. — Когда я вижу вас, мой взгляд радуется. — Тут она нахмурилась. — Что-то не так? Может, мне не следовало говорить это? — Отвернувшись, она подошла к попугаю, который начал нервно перепрыгивать с ветки на ветку, отчаянно вереща.

Эрик подошел к ней.

— Простите, Дульчи. Я не хотел причинить вам боль. Просто я…

— Знаю. Вы осторожны. Вам приходится быть таким. Ведь каждый комплимент вам кажется ловушкой. Вы боитесь женщин…

— Уверяю вас, никогда не боялся, — рассмеялся он. — И полагаю, никто не боится их. — Ее замечание показалось ему весьма забавным, как и другие подобные высказывания. Какое же она еще дитя!

Она склонила голову набок, изучая его; ее глаза были чисты, как морская вода, и Эрик снова почувствовал смущение; эти зрачки казались бездонными.

— Вы никогда не любили, — сказала Дульчи.

— Вы правы. И похоже, никогда не полюблю. А как вы это узнали?

Дульчи чуть повернула к нему лицо, сорвала с ближайшей веточки розовый цветок гибискуса и, высоко подняв руки, стала вплетать его в волосы. Все ее движения были легкими, грациозными, воздушными, почти кошачьими, хотя ему не хотелось так думать, ибо он весьма недолюбливал это животное.

— Наверное, вы считаете, что я ничего не понимаю, поскольку очень молода. Женщины почти ни в чем не разбираются, пока не становятся старше… У них мало жизненного опыта. — Она улыбнулась. И тут же легко коснулась руки Эрика, будто успокаивая его. — Не смущайтесь вы так. Ну конечно, вы боитесь женщин, убегаете от них всю свою жизнь. И то, что вы занимались любовью с очень многими, вовсе не означает, что вы не чураетесь их и не стремитесь от них сбежать. Вы всегда пытались господствовать над ними и доказать себе, что вам нечего бояться их. Ведь так?

— Ну… я… — Он беспомощно пожал плечами. — Что вам еще известно обо мне? — Эрик попытался смотреть на нее так, словно все это было просто шуткой, но ему сразу стало крайне неуютно. Его взгляд беспомощно метался по сторонам, выражая страстное желание, чтобы из дома вышла ее мать и положила конец этому разговору.

— Больше ничего, — ответила Дульчи. — Но ведь и этого вполне достаточно, не правда ли?

— Знаете, я, пожалуй, пойду.

— Почему?

Эрик стоял, пристально глядя на нее, загипнотизированный ее излучающей радость, покоряющей красотой. Ему безумно хотелось заключить ее в объятия, крепко прижать к себе, долго держать так, заставляя ощутить его физическую силу… и тем самым высвободиться самому. Если бы он мог овладеть ею, то больше никогда не испытывал бы страха перед ней. Он протянул руку, чтобы дотронуться до ее изящной ладони, и, как только коснулся ее, из дома стремительно выбежала огромная кошка и начала бесшумно приближаться к нему, улыбаясь. Эрик уставился на нее.

— Боже! — Его взгляд не отрывался от кошки. — Что это за дьявольское создание?

По мере своего приближения кошка все больше увеличивалась в размерах, с каждым шагом становясь крупнее и крупнее, пока не остановилась рядом с девушкой. Это было существо размером с небольшого леопарда, которое, улыбаясь, смотрело прямо на Эрика. Затем облизнулось, словно смакуя что-то съеденное совсем недавно или в предвкушении вкусной еды.

А Эрик стоял как вкопанный, переполненный ужасом и отвращением.

— Что это она так ухмыляется? — сдавленно спросил он, сам удивляясь своему голосу.

Дульчи нагнулась, взяла на руки зверька, который тут же приобрел вполне обычные размеры. Он вовсе не был против мягких поглаживаний, этот симпатичный белый котенок с такими же, как у нее, глазами цвета моря.

— Разве вы не любите кошек? — спросила Дульчи.

Эрик весь покрылся потом и в беспомощном отчаянии вытер ладонью лоб.

— В общем-то, не очень.

— Хотите, я отнесу ее в дом?

— Нет, нет, что вы, конечно, не надо! Извините, что я так себя повел. Не знаю, что это на меня нашло. Я подумал… Нет, не важно.

По-прежнему поглаживая котенка, не выпуская его из рук, Дульчи снова уселась в шезлонг. Эрику очень захотелось побыстрее уйти, проскочить через ворота и бежать по дороге что есть мочи, но он безумно устыдился своей трусости. И это человек, заслуживший во время войны[4] не одну медаль «за выдающуюся храбрость, проявленную в боях». Испугался котенка и девушки! Просто невероятно!

Эрик сел и попытался не смотреть на котенка, который крепче прижался к Дульчи, свернулся калачиком у нее на руках и довольно замурлыкал.

— Как ее зовут? — вежливо осведомился Эрик, заговорив о кошке, чтобы хоть как-то доказать, что она его интересует. Понятно! Он мог говорить о ней, интересоваться ее именем и привычками, словно это была собака или… кто угодно, только не кошка.

— Порфирия.

— Порфирия? — Удивление Эрика было совершенно искренним. — Почему вы ее так назвали?

— Сейчас не помню. Наверное, в какой-то книге встретила это имя, и оно случайно запомнилось мне. — Она посмотрела на котенка, снова погладила его, а Эрик наблюдал за движениями ее рук, пытаясь представить их прикосновение, стараясь вообразить, что эта ласка достается не котенку, а его телу. В патио стало намного жарче, чем во время его прихода, и он ощутил страшную слабость. Почти такую же слабость пришлось испытать, когда его ранили на войне, сразу же перед тем, как наступила потеря сознания.

Он мысленно приказывал себе встать и уйти, прежде чем случится нечто действительно ужасное. Потом поднял глаза и увидел ее, припавшую к земле и пристально смотрящую на него, изготовившись к прыжку… Дульчи исчезла, в шезлонге оставался только котенок, но такой же большой, как девушка… Выгнув спину, он с вызовом смотрел на Эрика. Тот вскочил и устремился к воротам, вцепился в ручку и изо всех сил повернул ее, чувствуя за спиной приближение кошки и понимая, что та собирается вспрыгнуть на него, сбить с ног и вонзить свои острые клыки ему в горло. Не хватало духу даже оглянуться, он продолжал бороться с замком, тяжело дыша и обливаясь потом, вне себя от ярости и беспредельного ужаса.

Вдруг ручка подалась, и ворота распахнулись, словно от сильного дуновения ветра; Эрик помчался по дороге, не чуя под собой ног. Он бежал и бежал… обратно в «Тцанаим». И хотя понимал, что бежит так быстро, как никогда в жизни, все равно старался бежать еще быстрее, и мчался до тех пор, пока все члены его не заныли от боли, дав понять, что вот-вот — и они разлетятся на части. Кровь неистово пульсировала в его ногах и руках, в ушах стояла какая-то безумная громогласная песня. Скорость этого странного бега не сбавлялась ни разу, пока наконец не показалась площадь напротив гостиницы. Только тогда Эрик перешел на шаг.

Тут он оглянулся, ожидая увидеть сзади животное и готовясь к схватке. Так и стоял посередине дороги, полусогнувшись и широко расставив ноги, крепко сжимая пальцы и при этом дико озираясь по сторонам.

Но вокруг не было ни души… Ни кошки, ни человека.

Он снова тщательно осмотрелся — на тот случай, если где-то кто-то скрывается, наблюдая за ним и выжидая подходящий момент, чтобы исподтишка наброситься на него. Однако никого поблизости не оказалось. Тогда Эрик направился по тропинке к гостинице, вошел в нее с заднего входа, поднялся к себе, уселся в плетеное кресло и уставился в пол.

«Завтра утром я уеду отсюда.

За ночь соберу вещи, а утром уберусь, ко всем чертям. Вернусь домой. Если произошло это, черт побери, самое умное с моей стороны — уехать, да поскорее. Если же этого не было, значит, я совсем рехнулся, но тогда все равно лучше отправиться домой, где я всегда смогу получить помощь, если в таковой нуждаюсь».

Остаток дня Эрик провел, прозваниваясь в Гватемалу-Сити; латиноамериканское равнодушие, апатия и леность приводили его в такую ярость, что он даже забыл о том, почему так спешно собрался уезжать. В шесть часов вечера, когда все формальности были улажены, спустился в бар промочить горло.

В баре сидел один лишь Мефистофель в неизменном грязном матросском костюме, мрачно уставившись поверх стакана в одну точку. Подняв голову, увенчанную синим беретом, он посмотрел на Эрика.

— Мне сказали, что вы уезжаете, сеньор.

Они стояли у стойки совсем близко друг к другу. Впервые Эрик услышал голос этого человека и очень этому удивился.

— Да, завтра утром, — подтвердил Торстен. — Ранним утром, — добавил он и сам удивился тому, что его голос прозвучал так многозначительно, словно все обязательно должны ясно понять, почему ему приходится уезжать как можно раньше.

Тут Эрик понял, что и его поведение в настоящий момент, и его настроение весьма и весьма смешны и что к этому надо относиться с такой же бесстрастностью, с какой он вскрывал скальпелем живот кому-нибудь из своих пациентов, — то есть, приступая к операции, считал этот живот как бы не принадлежащим никому.

— Неужели так скоро? — спросил Мефистофель.

— Скоро? Что вы хотите этим сказать? — И вновь Эрик был крайне удивлен, ибо отнесся к подобному вопросу как к некоему вызову, и голос его прозвучал довольно сердито.

Собеседник лишь взглянул на него, потом пожал плечами, допил содержимое своего стакана и вышел из бара. Несколько секунд Эрик хмуро смотрел ему вслед, потом внезапно с грохотом поставил стакан на стойку и стремительно выбежал наружу. Мефистофель медленно брел по дорожке, преследуемый индюком. Торстен догнал его.

— Что вы хотели этим сказать? — решительно повторил он. — Что значит это скоро?

Мужчина остановился и посмотрел на него с веселой озадаченностью.

— Да так, ничего особенного, сеньор. Просто я подумал, что вы останетесь подольше. Я решил, что… — Он опять пожал плечами.

— Что вы решили? — настаивал Эрик, воинственно глядя на собеседника и чувствуя, как у него сжимаются кулаки. Снова он мысленно посмотрел на себя со стороны и понял, что по-прежнему ведет себя крайне нелепо.

— Сеньор, я понимаю, что обидел вас. Прошу прощения. Просто сеньорита Монтеро как-то в разговоре со мной обмолвилась, что вы, видимо, задержитесь здесь надолго. Безусловно, вы вольны уезжать тогда, когда вам это угодно.

— И вы чертовски правы, говоря, что я волен уезжать, когда мне вздумается, смею вас заверить! И, черт возьми, не понимаю, с чего это она решила, что я собираюсь торчать здесь очень долго! Я уезжаю завтра!

— Вот и прекрасно, сеньор, — произнес Мефистофель спокойно, и Эрик, который пристально смотрел ему в лицо, из-за этой черной бороды с трудом мог разглядеть, улыбнулся его собеседник или нет. — Желаю вам приятного пути.

— Благодарю! — рявкнул Эрик и, повернувшись крутом, вошел в бар. Там сидела крупная женщина со своим братом, и Торстен, войдя, пристально посмотрел на них, чтобы по внешнему виду определить, последуют ли еще какие-либо комментарии по поводу его отъезда. И в самом деле, у обоих были такие лица, словно они только что говорили о нем. «Ну, скажите хоть словечко! — подумал он. — Всего одно словечко…»

Эрик заказал еще стакан и встал спиной к залу. Вот так он стоял в тот вечер перед тем, как увидел ее. Медленно всплыло в памяти: он стоял, ее думая ни о чем особенном, пребывая почти в полной гармонии с самим собой и, подобно растению, ощущая жаркое солнце, изо всех сил светившее ему в спину; слышал жужжание больших жирных мух, летающих по комнате, чувствовал, как бурбон жжет ему горло… И ничего не ждал. И тут неожиданно входит она, и весь бар наполняется ее веселым, звонким смехом.

Он вновь увидел ее, словно наяву, и так же отчетливо, как вчера, почувствовал мучительную сладостную боль, которая застала его совершенно врасплох.

После того что было испытано сегодня днем, он не мог себе даже представить, что сможет ощутить такую сильную ностальгию и одновременно благодарность. Ибо как это возможно — испытывать благодарность после того, что она сделала с ним? Потом он подумал, что, вполне вероятно, ее трудно в чем-то обвинить, ведь всему виной его собственное воображение. В конце концов, даже если бы ей и хотелось, женщина не может превратиться в кошку, хотя Эрик часто подумывал о том, что теоретически такое вполне возможно.

Что ж, предположим, это была галлюцинация. И Дульчи привела его в такое состояние, когда возможен подобный обман чувств. Кстати, вполне достаточная причина, чтобы не доверять ей. Какой же она должна быть, если способна такое сотворить с мужчиной? За последние пятнадцать лет женщины испробовали на нем, наверное, все свои уловки и фокусы, но, по сути дела, все эти хитрости сводились к одному и тому же и были очень похожи между собой. Тут же не оставалось никаких сомнений: на ней одной — вина за все случившееся с ним.

Было неинтересно, хватит ли у него присутствия духа придумать какой-нибудь предлог для столь внезапного отъезда. Да, собственно, какая разница? Когда случается нечто из ряда вон выходящее, наверное, глупо ожидать от человека, что он станет вести себя с обычной спокойной вежливостью. К тому же Эрик больше никогда ее не увидит, так что не стоит волноваться, сочтет ли она его недостаточно воспитанным.

Теперь пришли нервозность и возбуждение, словно его как следует отстегали по мышцам резиновыми ремнями. Дыхание заметно участилось. Он вышел на улицу и пошел в противоположную от гостиницы сторону, а когда вернулся, уже настало время ужина.

Уверенный в том, что не удастся быстро заснуть, Эрик принял таблетку и провалился в глубокий сон. Но спустя несколько часов проснулся и сразу сел на кровати, пристально разглядывая залитую лунным светом комнату. Его переполняли страх и смятение. Пришло предчувствие: что-то должно случиться, назревает что-то ужасное, его спасет только одно — то, что он проснулся. Но теперь, даже не помня, что ему угрожало, Эрик ощутил новый прилив страха.

Он понятия не имел, где находится.

Эрик соскочил с кровати и стал ходить по комнате, пытаясь определить, где же он: в своей квартире или в доме, где проживала его семья. Торстен лихорадочно искал знакомые стулья и другие предметы, но ничего не смог обнаружить. И когда его ужас, казалось, достиг своего пика и это ощущение стало просто невыносимым, к нему вернулась память.

Ну конечно. «Тцанаим». Гватемала. Через несколько часов он уезжает отсюда. А может, просто проспал целый день, и сейчас опять ночь… Интересно, из-за чего пришлось задержаться еще на один день? И Эрик включил свет.

На часах было три; еще масса времени. Темнота казалась враждебной, недружелюбной, будто в ней, крадучись, проплывали какие-то люди, полные неясной угрозы, которых он никогда не видел и совершенно не знал, кто они. Эрик схватил первую попавшуюся книжку и начал читать. Невозможно дальше быть не в себе и совершать всяческие нелепости. А страх, несмотря на то что его источник был неведом, становился еще огромнее, опаснее, сильнее. Он, казалось, обволакивал все существо Эрика. Никак не удавалось освободиться от него настолько, чтобы выяснить, каково его происхождение.

Около пяти часов Торстен оделся. «Пойду немного прогуляюсь, — подумалось ему, — нагуляю аппетит для завтрака». Машина, которая довезет его до Гватемала-Сити, должна прибыть в девять.

Он медленно шел по дороге.

Утро наступало стремительно, и вскоре воздух стал настолько свежим и ароматным, что Эрик ускорил шаг и спустя некоторое время вновь в полную меру ощутил свое тело. Он шел, засунув руки в карманы, вдыхая бесчисленные ароматы, доносящиеся со всех сторон, снова бессознательно радуясь тому, что живет на этом свете.

Само собой возникло решение пройти мимо дома Дульчи. Просто пройти мимо, остановиться на мгновение и попрощаться, разумеется, не видя ее и не заговаривая с ней. «Как плохо, — печально подумал он, — что мы с ней никогда больше не встретимся. Ведь она так привлекательна. Вот повидаться бы еще раз, но не здесь, не в этом странном месте, и так, чтобы отсутствовала ее мать. Наверное, все оказалось бы намного проще, не будь рядом ее матери».

Солнце все жарче и жарче нагревало землю, небо было сверкающе голубым; над вершинами гор медленно катились пушистые, как вата, облака. Эрик прошел мимо старого индейца с огромным букетом крохотных диких орхидей. Потом рядом проскользнули две женщины, опустив глаза; у обеих на головах стояли корзины с винными бутылками. Он вновь отметил про себя, какая особенная походка у индейцев: кажется, они стремительно скользят по воздуху, едва касаясь ногами земли. Эрик посмотрел на женщин и удивился их глубокому, загадочному молчанию. Повсюду парили канюки[5]. Они делали медленные огромные круги по небу, то снижаясь, то поднимаясь ввысь, садились на ветви деревьев или на крыши домов, а потом снова приближались к падали, издающей зловоние, как на заброшенном поле битвы.

Приближаясь к дому Дульчи, он замедлил шаг, решив, что только один раз остановится, молча попрощается с ней, а потом вернется в гостиницу, позавтракает и уедет навсегда. Бесцельная ленивая прогулка доставляла истинное наслаждение, лишь немного, словно яд, Эрика отравляла печаль при мысли о том, что нечто красивое и значительное, могущее случиться в его жизни, вскоре подойдет к концу, не успев начаться. Должно быть, боги воспротивились этому. И Торстен слегка улыбнулся своим сентиментальным мыслям.

Наверное, впоследствии он с удовольствием вспомнит странный маленький эпизод из его жизни, происшедший в этой ленивой, дремотной стране, где все казалось ему каким-то нереальным, где почти не приходилось отдавать отчет своим поступкам, тому, что делает, тому, что говорит, или тому, что могло случиться с ним. И это чувство принесло явное облегчение после тех долгих лет, когда обязанность отвечать за все сделанное была нормой. Теперь с этим покончено.

Он остановился возле ворот и стоял, вспоминая, как она ожидала его здесь вчера, сидя на стене, в белом платье, с босыми ногами. Как смотрела на него сверху вниз и звонко, переливчато смеялась. Машинально Эрик поднял глаза и посмотрел вверх. На этот раз ее там не было. Ведь всего шесть часов утра, и все, в том числе она, ее мать и служанка-индианка, должно быть, еще спят. Да он вообще не пришел бы, если бы не был уверен в этом. Но тогда почему пришло легкое чувство разочарования?

Эрик мысленно вообразил ее спящей; представлял себе безукоризненные черты ее лица, пребывавшего в полном покое. Безусловно, ей не снились скверные сны, и она не просыпалась в ужасе, не зная, где находится. Он представил, как лежит рядом с ней, как просыпается, чтобы взглянуть на нее, и спустя секунду дотрагивается до ее плеча, чтобы разбудить ее тоже. «Что ж, раз мысли приняли такой оборот, безусловно, пора уходить», — подумал он решительно.

Торстен рассеянно дотронулся до кустарника с длинными, свисающими вниз темно-красными цветами, очень напоминающими хвост какого-то животного. И, как только коснулся его, к нему опять возвратился прежний страх, ибо куст оказался теплым и влажным, слишком напоминающим чью-то живую плоть. Взглянув с отвращением на цветы, Эрик выпустил веточку из пальцев.

В нем поднялось какое-то болезненно-тошнотворное чувство, и он повернулся, чтобы уйти, так и позабыв попрощаться с ней. Его снова охватило неудержимое желание как можно быстрее исчезнуть отсюда и никогда больше не возвращаться. Одно только не давало покоя — мысль, что нельзя вести себя глупо и трусливо.

Он сделал шаг вперед и, как только шагнул, ощутил, что земля еле заметно вздрогнула. Сначала все говорило о том, что ему это просто показалось. Но вот дал знать о себе еще один легкий толчок, заставив Эрика остановиться, теперь ему пришлось двигаться, сначала осторожно пробуя ногой землю, а уж потом опуская на нее ступню. Он знал, что в Гватемале часто бывают землетрясения, и это никогда не тревожило и не пугало его. Сейчас же не было сомнений, что это вовсе не явление природы, и безотчетный страх становился все сильнее и сильнее.

Что же это такое? Откуда? Почему? Ведь он всю жизнь наблюдал за стихийными бедствиями и умел справляться с ними.

Земля опять затряслась, но на этот раз толчок был намного сильнее и резче, словно почва под его ногами поехала куда-то в сторону, как бывает, когда собака стягивает со стола скатерть. Эрика вновь охватил страх, его посетило предчувствие, что очень скоро случится нечто совершенно не подвластное ему, с чем он никак не сумеет справиться. Тут же земля вздыбилась под ним, Эрик закачался, пытаясь сохранить равновесие, и, внимательно глядя себе под ноги, устремился к стене. Тут до него донесся неистовый странный смех — то ли женщины, то ли какого-то животного, неизвестно… Смех свирепый, зловещий, пронзительный и вызывающий. Земля вновь приподнялась, и Эрик высоко подпрыгнул, чтобы избежать столкновения с ней, подпрыгнул, нелепо расставив руки и ноги, цепляясь за виноградную лозу, за воздух… и снова услышал раскаты дерзкого, язвительного смеха. Вдали раздался глухой рокот, становясь все громче и громче; в сопровождении таких звуков рушатся скалы; казалось, весь мир разламывается на части. В ушах Эрика зазвенело, перед глазами поплыли какие-то неясные разноцветные силуэты, которые становились все более размытыми; потом они стали наталкиваться друг на друга, смешиваясь и мелькая, будто в каком-то сумасшедшем калейдоскопе. Эрик, шатаясь, пытался удержаться на ногах, беспомощно борясь с наплывающими на него силуэтами, как вдруг земля под ним пошла волнами, огромными вздымающимися волнами. Ему показалось, что голова отделилась от туловища и вертится в воздухе прямо над ним. Волны становились все мощнее и мощнее, и Эрик в отчаянии отпрянул назад, подняв обе руки, чтобы оградить себя от чудовищного удара, в то время как этот безумный прибой обрушился на него изо всех сил. И вновь он услышал этот смех, проникающий сквозь грохот, словно звуки испорченной свирели, этот пронзительный женский крик или, может быть, завывание какого-то дикого животного.

«Такова судьба труса, — подумал Эрик, осознав, что находится в какой-то мрачной, темной, бескрайней пещере. — Если бы я так сильно не испугался ее и не решил убраться отсюда подобру-поздорову, а перед этим в последний раз пройти мимо ее дома, то землетрясение не настигло бы меня, потому что земля никогда не раскалывается во многих местах, а всего лишь в нескольких, и всегда есть шанс, что ты не окажешься в месте катастрофы. Вот и я не оказался бы здесь, случись все иначе».

Потом он понял, что если земля разверзлась и накрыла его с головой, то вряд ли ему удастся выбраться наружу, ему, скорее всего, придется остаться навеки в этой темной смрадной яме и умереть от удушья, вызванного недостатком воздуха, а может, рано или поздно сама земная толща просто-напросто поглотит его.

Да, наверное, настал его последний час, а вскоре случится вот что: его раздавит огромная масса земли; потом пройдет несколько минут, и ему придется испытать нехватку воздуха. Вероятно, под воздействием страха и шока им будет предпринята попытка восстановить дыхание, но вскоре воздух кончится совсем. Земля постепенно набьется ему в рот и ноздри, срывая последнюю попытку схватить хотя бы глоток воздуха. Все тщетно… Так наступит последняя минута его жизни.

Ему доводилось наблюдать за смертью очень многих людей; некоторые тихо умирали во сне; другие отчаянно кричали, борясь за жизнь; третьи умирали от старости и болезни, когда их силы совсем истощались; он видел детей, умерших, так и не познав жизни; видел, как умирали еще совсем молодые мужчины и женщины, которые больше всего на свете хотели жить. Он считал, что привык к смерти. Теперь же понял, что, наверное, стал хирургом, чтобы отгонять свой собственный бесконечный страх перед смертью, чтобы подняться над страхами, помогая выжить другим. Чтобы сохранять лицо перед лицом жизни и перед лицом смерти.

Выходит, все было напрасно. Ему не удалось это. Он оказался презренным, слабовольным, малодушным трусом. Во время войны проявлял чудеса отваги, но тогда, по молодости, просто не верил в собственную гибель. Что ж… Вот и ему довелось встретиться с костлявой лицом к лицу. Он подумал, что, должно быть, это самое отвратительное зрелище на свете — когда со смертью встречаешься ты сам, твое собственное «я».

Там, где он находился сейчас, было темно и совершенно пусто. При этом не хватало воздуха. Наверное, именно из-за отсутствия воздуха Эрик чувствовал себя так, словно на него навалился какой-то гигантский груз или его сбросили в неподвижную воду, которая имела ту же температуру, что и его тело. И все же если бы это было так, если бы он провалился в какое-то подземное озеро, то не смог бы дышать и, по-видимому, уже утонул бы.

«Однако я только лежу и жду неизвестно чего».

Он изумился собственной пассивности, хотя, вероятно, прошло всего каких-то несколько секунд. «Наверное я погребен не очень глубоко, и, может быть, мне удастся выбраться наружу». Эрик внутренне приготовился собраться с силами, намереваясь окончательно и бесповоротно поставить на карту все, но сделать попытку выбраться на свободу и бежать из этого проклятого места… Если это окажется невозможным, то все пойдет прахом. Во всяком случае, решил Эрик, что бы ни случилось, надо попытаться осуществить свое намерение немедленно, не теряя ни секунды.

Постепенно Эрик собрал все свои силы в плотный комок, сжался наподобие стальной пружины, сложив руки и ноги у живота, и приготовился к прыжку. Что бы ни преграждало ему путь, что бы ни обволакивало его тело, преграда должна сломаться или лопнуть под воздействием невероятной энергии, которую он ощущал в себе в эту минуту. Вырваться любой ценой! Сейчас Эрик был настолько же уверен в близком освобождении, насколько несколькими мгновениями раньше раздавлен мыслью о своей неизбежной гибели. А может, его вело одно и то же убеждение, ибо гигантское усилие над собой, которое он сделал, казалось таким предельным, что чуть ли не обещало высвободить его из самой жизни.

«А тем временем я буду громко кричать», — подумал он, словно эта мысль могла придать ему еще больше сил. И в следующую секунду услышал пронзительный вопль; его руки и ноги разлетелись в стороны… Эрик выпрыгнул из кровати и встал возле нее, оглядываясь вокруг.

В комнате царил полумрак, хотя сквозь закрытые ставни пробивались тоненькие лучи света. Пол был покрыт кафельной плиткой в виде мозаики — Эрик отметил это, когда посмотрел вниз, на свои босые ноги. Помимо совершенно разгромленной постели он увидел громоздкий сундук, два стула и маленький письменный стол — все было выкрашено в черный цвет на испанский манер. И еще машинально зафиксировал оловянные канделябры и рамы со вставленными в них старинными зеркалами, амальгама которых была вся в трещинах и точках, и религиозные картинки. Все это висело на белой оштукатуренной стене. А рядом с ним стояла Дульчи.

Увидев ее, Эрик не испытал сильного удивления. У него появилась уверенность, что никогда не было той глубокой пещеры, что он всегда находился в этой комнате; и, главное, не умирал и не собирался умирать, а знал, что все случится именно так, как происходило в настоящий момент.

— Полагаю, вам опять надо вернуться в постель, Эрик, — произнесла она голосом легчайшим, как пушинки одуванчика — их так сладостно было сдувать в далеком детстве.

Дульчи была одета в белую блузку с оборочками и длинную черную юбку. Волосы украшал цветок красного гибискуса, на руках позвякивали серебряные браслеты, ноги были босы. Когда она дотронулась до него, он не почувствовал в ее руке ни тепла, ни холода, а только мягкость и нежность; от нее исходил какой-то тончайший аромат, который завладел частью его разума, однако так и осталось неясным, что это за запах. Он мучительно пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах вдыхал нечто подобное. Она посмотрела ему в лицо с легкой улыбкой, но с глубоким участием.

Ему не хотелось снова ложиться в постель, он просто боялся так поступить, поскольку, по-видимому, это была та самая постель, в которой он находился, когда считал, что погребен под землей и плавает в каком-то бездонном подземном озере. Будет слишком трудно предотвратить следующее падение туда… если оно вообще когда-либо совершалось. Куда благоразумнее просто стоять на ногах, не теряя связи с реальностью.

— Как же мог устоять дом? Судя по всему, он должен быть полностью разрушен. Или это все, что от него осталось?

— Все, что осталось? Да нет, все осталось таким, как прежде. Почему вы говорите о каких-то разрушениях?

Эрик улыбнулся, считая, что Дульчи разыгрывает его.

— Мне приходилось видеть землетрясения, — сказал он. — Однако такое — ни разу, — заканчивая фразу, Эрик покачал головой и был неприятно удивлен, обнаружив, что в его голове вообще нет ничего, если не считать длинной металлической балки, медленно перекатывающейся из стороны в сторону всей своей массой, бьющей то в один его висок, то в другой. — Какого черта… — пробормотал он и снова потряс головой. Балка опять задвигалась.

Дульчи подошла поближе. Она, верно, считает, что он может упасть, и решила вовремя подхватить его. Тогда Эрик пошире расставил ноги, посмотрел на них, чтобы убедиться, что сделал все правильно, и переставил сначала правую ногу, потом — левую. Глядя вниз, заметил, что все еще одет в серые широкие брюки. Потом увидел, что на нем нет рубашки, и с удивлением отметил волосатость груди и рук. Он медленно поднял голову еще раз, опасаясь, что, если сделает это быстро, балка в голове скатится вниз и сломает ему шею.

— Итак, было землетрясение, верно?

— Нет, Эрик. Не было никакого землетрясения. Не знаю, что случилось, но, полагаю, вы просто упали в обморок.

Он вздрогнул от ужаса.

— Упал в обморок?! Я?! Боже, со мной никогда в жизни не случалось обмороков!

— Но вы лежали вон там, на дороге. Один индеец проходил милю, увидел вас и позвал Марсию. Он и помог нам занести вас в дом.

— Кто нес меня в дом? — громко спросил Эрик, пристально глядя на Дульчи, ибо неожиданно ему пришло в голову, что принести его в дом могло это чертово животное. Эта мысль заставила его разразиться смехом, но тут же по всему телу пробежали мурашки.

— Кто?.. Этот индеец, и Марсия… и мы с мамой. — Она улыбнулась и сделала округлое движение рукой. — А вы оказались тяжелым. Наверное, весите по меньшей мере сто девяносто фунтов.

— Сто восемьдесят восемь, — уточнил Эрик и почесал затылок. Но, как только коснулся головы, металлическая балка вновь дала о себе знать; на этот раз она подкатилась к его лбу, затем встала торчком, и он от неожиданности дернулся вперед, на какой-то миг ощутив близость ее тела, но это ощущение оказалось последним…

Можно было понять, что они говорят о нем, хотя разговор шел почти шепотом. Однако он был слишком умен, чтобы открывать глаза, двигаться или делать что-нибудь еще и тем самым выдать себя. Ему очень хотелось узнать, о чем шла речь, ведь две женщины обсуждали мужчину, который тайком подкрался к двери запретного храма и, если выдаст себя, никогда не узнает вечную на все времена тайну. Они стояли возле кровати, Дульчи и ее мать, и смотрели на него.

— Дульчи, уже поздно.

— Еще нет и полуночи. — Выходит, несколько часов тайком ускользнуло из его жизни, ведь последнее, что он помнил, это яркий солнечный свет. — Можно, я посижу здесь еще немного? Он может очнуться. А сейчас, по-моему, спит, хотя пару часов назад метался и бормотал что-то… Тогда я подумала, что это бред, переходящий в сон.

— Знаешь, мне не нравится, что ты тут сидишь. Возможно, у него лихорадка или еще какая-нибудь болезнь. Боюсь, ты тоже заразишься.

— Я никогда ничем не заражалась, мама. Я хочу находиться рядом с ним. И ничего не боюсь. Во всяком случае, сомневаюсь, что у него такое состояние из-за лихорадки… По-моему, это что-то другое.

— Ну что это может быть? Ведь он пролежал без сознания почти семнадцать часов. И я по-прежнему считаю, что нам следует вызвать доктора из Гватемала-Сити.

— Нет, мама, пожалуйста, пока ни за кем не посылай. Я уверена, что это никакая не болезнь… судя по всему, у него какой-то шок.

— Ничего себе шок… который довел его до такого состояния!

— Не смейся над ним. Тем более когда он не способен защитить себя.

Последовала длительная пауза.

— Боюсь, ты влюбилась в него, Дульчи.

— Я знаю, что влюбилась. Да ты посмотри на него. Он поразительно красив. Как же в него не влюбиться?

— Ты не влюбляешься в людей из-за их красоты.

— Многие мужчины влюблялись в меня по этой причине. Но я сделала свой выбор не только из-за его внешности. В нем есть еще что-то.

— Ты не настолько хорошо его знаешь, чтобы судить об этом.

— Я просто это чувствую.

Последовала еще одна пауза, во время которой миссис Паркмен, вероятно, качала головой.

— Ты еще так молода, так беззащитно молода и наивна. Я боюсь за тебя.

— Не бойся, мамочка. Чего тут бояться?

— Есть много вещей, которых следует бояться. Ну что ж… Посиди еще немного, раз тебе этого так хочется. Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, мамочка. Мама, дай-ка я тебя поцелую. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Дульчи. Когда пойдешь спать, с ним посидит Марсия.

И дверь мягко затворилась.

Эрик беспокойно зашевелился на постели и открыл глаза, будто только что проснулся. Он увидел ее, сидящую возле постели, чуть склонившуюся вперед и опирающуюся на колени. Дульчи наблюдала за ним широко открытыми глазами. Ему было страшно стыдно, ведь он слышал весь их разговор и пришел в ужас от услышанного. Как только девушка могла влюбиться в него? Что же он такого сделал? Что сказал? Торстен чувствовал себя так, словно его тайно обвинили в преступлении, и пытался убедить себя в собственной невиновности. Она была так молода и пребывала еще в том возрасте, когда девушки влюбляются в кого угодно, поскольку внутренне готовы к этому и только ждут нужного момента.

В этой ситуации оставалось одно (вне всяких сомнений, именно такого поступка и ожидала ее мать): встать и немедленно уехать в Гватемала-Сити, а оттуда — самолетом домой.

Однако его не покидало тайное убеждение, что с ним произошло нечто ужасное. Она не имела права влюбляться в него, и в его мыслях зрело нечто вроде обвинения, как если бы ему пришлось стать жертвой бесчестного розыгрыша. В некотором смысле, безусловно, радовало, что с ним не случилось кое-чего похуже, когда он лежал без сознания и тем самым оказался полностью в ее власти.

Он поднял на нее глаза, а она посмотрела на него так нежно, так беспомощно, подтверждая правоту матери. Дульчи была такой красивой, такой незащищенной и всем сердцем желала принять его без колебаний или сожалений. Вот что виделось ему, вызывая стыд и угрызения совести. Поэтому захотелось отвернуться.

— Эрик… Вы очнулись?

— Да, очнулся.

— Вам сейчас лучше?

— Намного лучше, благодарю вас. — Ему очень не понравилось, что его голос прозвучал резко, но так уж получилось, и ничего с этим не поделать.

— Может, принести вам что-нибудь поесть? На кухне есть горячий суп.

— Нет, спасибо, — ответил он, но потом передумал: — Вообще-то… я бы с удовольствием съел немного супа. Если это вас не особенно затруднит.

Она искренне улыбнулась, словно обрадовалась возможности что-то сделать для него, и чуть ли не бегом бросилась из комнаты.

— Я скоро вернусь, — бросила Дульчи с порога.

Эрик поспешно встал и начал искать под кроватью ботинки, но так ничего и не обнаружил. Открыл крышку комода, быстро извлек оттуда рубашку и натянул ее. Потом, уже больше не думая о ботинках, застегнул пуговицы на рубашке и подкрался к двери. Выглянул в гостиную и, никого там не обнаружив, стремительно пересек ее. Он по-прежнему ощущал страшную слабость и головокружение, понимая, что, как только окажется на дороге, ему придется искать какое-нибудь укромное местечко, где можно укрыться и отдохнуть.

Он вышел в патио. В небе ярко светила луна, и Эрик двигался как можно тише, чтобы не разбудить попугая или обезьянку, которые, несомненно, подняли бы гвалт. Уже удалось достичь ворот, была сделана попытка открыть замок, как вдруг раздался ее голос:

— Эрик!

Торстен быстро пригнулся, отыскивая какое-нибудь убежище в тени. Все его тело взмокло от пота. «Милостивый Боже, не дай ей найти меня!» — прозвучала в его душе необычная молитва.

Она выбежала из дома в патио и направилась прямо к нему. Он оставался стоять в тени даже тогда, когда Дульчи оказалась прямо напротив него, словно его желание быть невидимым могло защитить от ее взгляда.

— Эрик… зачем вы вышли из дома? — с искренним недоумением спросила она.

— Я ухожу. Отоприте ворота.

— Эрик…

— Отоприте сейчас же! — хрипло повторил он шепотом и, поскольку она все еще колебалась, схватил ее за руку и довольно грубо подтолкнул к воротам.

Дульчи согнулась и издала тихий стон; это заставило отпустить ее руку. Его сердце колотилось так, словно пришлось пробежать несколько миль без остановки, грудь отчаянно вздымалась, ибо стало трудно дышать.

— Отоприте ворота. — На этот раз в его голосе слышалась мольба. — Пожалуйста, Дульчи, во имя любви к Господу, позвольте мне уйти!

— Но почему? Почему? Почему вы хотите уйти? Сейчас вам нельзя идти одному… в таком состоянии. Подождите до утра. Я совершенно не собираюсь делать из вас пленника, Эрик.

Услышав эти спокойные, рассудительные слова, в которых чудилась скрытая опасность, Торстен рассмеялся.

— Знаю. Но я опаздываю. Я собрался в Гватемала-Сити. Я возвращаюсь в Штаты. А мой самолет уже улетел. Я опоздал на него… Неужели вы этого не понимаете?

— Есть ведь другие самолеты, Эрик.

— Но я должен вернуться. — Голос его все еще забирался ввысь, что-то заставило резко взмахнуть рукой, потом так же внезапно волнение и раздражение утихли. Единственное, чего ему не хотелось, чтобы вышла ее мать, заговорила и улыбнулась, как это она уже делала однажды. И, определенно, не улыбалось вспоминать о том, что он принял ее за гигантскую улыбающуюся кошку; Эрик даже осмотрелся вокруг, словно ожидая увидеть животное. Но в дверях никого не было, лишь легкий свет просачивался из дома.

— Вернитесь, — ласково проговорила Дульчи. — И съешьте ваш суп. Вы ведь ничего не ели целый день. — С этими словами она взяла его за руку, и он покорно и тихо последовал за ней.

Она усадила его за угловой столик, освещенный лампой, свисающей сверху, поставила поднос с глиняной миской жирного горячего бульона, положила голубую льняную салфетку, а рядом водрузила узенькую серебряную вазу с двумя пышно распустившимися красными розами. Увидев цветы, Эрик устыдился самого себя. Ведь они словно впитали сколь невинное, столь и страстное желание Дульчи доставить ему удовольствие, и его стремление бежать сломя голову из этого дома показалось ему еще более ребяческим и нелепым. Он посмотрел на нее с извиняющейся улыбкой и взял ложку.

Она сидела на стуле рядом, сложив руки на коленях, и наблюдая за ним.

— Не очень горячий? — спросила Дульчи.

— Бульон превосходный. Ох, до чего же я голоден!

— Так что же вы раньше молчали?! Давайте я принесу еще что-нибудь! — радостно воскликнула она и вскочила. Но, добежав до середины комнаты, вдруг остановилась, чуть склонила голову и довольно лукаво спросила: — А вы не убежите? Я могу вам доверять?

— Можете, — рассмеялся Эрик.

Она вышла, а он с нескрываемым удовольствием стал доедать бульон. Ему казалось, что никогда в жизни не довелось есть ничего более вкусного. Теперь Эрик совершенно успокоился и больше ничего не боялся; им овладели умиротворенность и благостный покой. Комната, еще раз подвергнутая осмотру, выглядела весьма красиво: с кафельным полом в красную и черную клетку, с маленьким круглым камином, с диванчиком викторианской эпохи и стульями, обитыми домотканой гватемальской тканью, а также с резными комодами и столиком в испанском стиле. На одной стене висела очень примитивная картина на религиозную тему, на другой — оловянные подсвечники и индейские ковры.

Никогда еще Эрику не было так уютно и покойно.

Ему не верилось, что еще совсем недавно пришлось лежать без сознания. Прежде ничего подобного с ним не случалось. Не случалось вообще никогда. Безусловно, когда ты неожиданно видишь огромную кошку, стремительно выбегающую невесть откуда, и проваливаешься в тартарары, влекомый огромной массой вздыбленной стихией земли, причем никто, кроме тебя, всего этого не видит и не ощущает, то самое благоразумное — считать, что такое невозможно; более того, его нельзя вообразить даже в дурном сне. Выходит, этот бред кончился, да, собственно, его никогда и не было, решительно сказал себе Эрик, убежденный, что надо просто начать жить сначала.

Теперь все окружающее виделось ему совершенно иным.

Например, Дульчи, которая молча вошла с подносом, быстро ступая изящными босыми ногами, казалась ему самой красивой девушкой на свете и, вероятно, самой простодушной, нежной и искренней.

Она убрала миску из-под супа и поставила перед Эриком огромное блюдо с ветчиной и картофельным салатом. Рядом же разместила чашку горячего кофе, сливки, сахар и тарелочку с нарезанным ломтиками ананасом. Эрик все время наблюдал за ней, наслаждаясь серьезным выражением ее лица, мягким блеском пышных волос, нежной кожей обнаженных рук и пленительным изгибом груди.

Одно оказалось плохо в ней, с его точки зрения: вот было бы ей чуть больше семнадцати, и хорошо бы она рассталась с девственностью. Ее невинность была слишком очевидной. Конечно, подобные мысли отличались дерзостью, но ведь при виде девственниц его начинали мучить угрызения совести, далеко не всегда приятные. Ибо возникало гнетущее чувство ответственности перед их матерями.

— Извините, что нам нечем больше покормить вас, — сказала она. — Надеюсь, этого будет достаточно.

— Ну что вы беспокоитесь понапрасну! Все превосходно.

Он снова приступил к еде, а она взяла апельсин и стала очищать его от кожуры, бросая очистки в мисочку, потом аккуратно разделила плод на дольки и начала есть их одну за другой. Каждое ее движение отличалось необыкновенным изяществом и утонченностью и было исполнено такой женственности, что Эрик, наблюдая за ней, ощутил нечто вроде сладостной муки.

— Если бы только вам не надо было уезжать, — печально проговорила она.

— Может быть, я никуда и не поеду, — к своему удивлению, произнес он.

— О, правда, Эрик?! — воскликнула она и радостно хлопнула в ладоши. — Мне так хочется, чтобы вы не уезжали!

Он поднял глаза от тарелки, увидел, что Дульчи смотрит на него с искренним восхищением, и ему стало стыдно за свое намерение убежать от нее.

— И не поеду, — сказал он. — Я могу отложить свой отъезд.

— А знаете… — задумчиво проговорила Дульчи. — Это немного… В общем, увидим.

Эрик загадочно улыбнулся.

— Ни минуты не сомневался, — произнес он.

После еды наступила очередь курева. Дульчи сложила тарелки на поднос и понесла их на кухню, а Эрик тем временем уселся поудобнее, перекинул ногу через подлокотник кресла, чувствуя себя божественно и наблюдая за тем, как она снова возвращается к нему. Девушка остановилась перед ним, сложив руки за спиной, и с улыбкой сказала:

— Мне очень хочется спать. Сейчас пойду в постель. — Было похоже, что она сейчас подойдет к нему, опустится рядом на колени и попросит его помолиться вместе с ней. — Мы увидимся утром?

Он поднялся и затушил сигарету.

— Покажите, где мои ботинки. Вернусь в гостиницу. Сейчас я чувствую себя превосходно.

— Но вам нельзя много двигаться, поэтому не стоит уходить, Эрик. Уже слишком поздно, а этой комнатой никто не пользуется.

— Вы уверены, что это удобно? Что ж, я уйду очень рано, как только начнет светать.

— Вам не надо уходить, — рассмеялась она. — Вы нам с мамой очень нравитесь.

Теперь Эрик был совершенно убежден, что ему привиделись не только гигантская кошка и землетрясение, но и услышанный им разговор девушки с матерью, когда Дульчи сказала ей, что влюблена в него.

А поскольку все это происходило у него в мыслях и не имело отношения к реальности, то он волен поступать как угодно, что бы ни случилось между ними потом.

— Дульчи, перед тем как вы уйдете, мне хотелось бы поблагодарить вас. С вашей стороны было очень любезно обойтись так со мной. Не могу объяснить, что произошло, поскольку понятия не имею. Я ведь не отношусь к тому сорту парней, которые вот так, беспричинно, вдруг валятся без чувств. И я безмерно ценю ту помощь, которую оказали мне вы и ваша мама, особенно если учесть, что до этого мы встречались всего пару раз.

— Ну что вы, Эрик. Мы бы поступили точно так же, даже если бы совершенно не знали вас.

— Не сомневаюсь.

— Доброй ночи, Эрик.

— Спокойной ночи, Дульчи.

Он смотрел ей вслед. На пороге она обернулась и одарила его улыбкой, Когда Дульчи ушла, Эрик, не снимая одежды, улегся на кровать и попытался уснуть. Но он так много спал днем, что сон, естественно, не приходил к нему. Поэтому, промаявшись еще примерно с час, Торстен встал, включил свет, нашел свои ботинки и сел за стол, чтобы написать записку. В ней поблагодарил Дульчи и ее мать и еще написал, что вернется в «Тцанаим», а к ним обязательно заглянет в течение дня. Оставив записку на кровати, выключил свет и тихо вышел из комнаты.

Он осторожно открыл и закрыл ворота в патио, стараясь, чтобы не зазвенел колокольчик, а потом прошел примерно с четверть мили, прежде чем обнаружил, что Дульчи положила ему в карман ключ от ворот, тем самым давая понять, что ему можно уйти в любую минуту.

«А ведь я мог бы влюбиться в такую девушку, — подумал Эрик, улыбаясь самому себе. — Но, конечно же, не стану этого делать».

Торстен огляделся вокруг, чтобы удостовериться, что за ним никто не идет. Дорога была совершенно пуста и чуть виднелась при свете луны. Через двадцать минут он добрался до гостиницы и быстро отправился спать.

Лежа, Эрик сочинял историю для сеньориты Монтеру (которая, в свою очередь, перескажет ее остальным), где объяснял свое вчерашнее отсутствие и перемену своих планов.

История оказалась сносной, правда, немного усложненной, но зато вполне правдоподобной и способной поддержать его уверенность, что эту ложь невозможно будет проверить. Потом, встретившись с Дульчи и ее матерью, он рассказал им о своем сочинении и еще попросил, чтобы ни они, ни Марсия никому не говорили о том, что приключилось с ним за день до этого.

— Разумеется, миссис Паркмен, я не имею обыкновения лгать, — сказал Эрик. — Но я очень смущен и обескуражен вчерашним происшествием, и мне хотелось бы, чтобы о нем никто не узнал.

— Вы можете доверять нам, доктор, — с улыбкой проговорила миссис Паркмен.

Следующие несколько дней принесли доказательства, что ему удалось снискать полное расположение Дульчи и ее матери. Во всяком случае, он больше не испытывал неловкости перед миссис Паркмен, поскольку никогда не стал бы заниматься любовью с Дульчи, и, проявив такую сдержанность, испытывал приятное чувство привязанности к обеим женщинам, равно как и некое самоуважение.

Большую часть времени миссис Паркмен оставляла их наедине. Она доверяла либо ему, либо Дульчи; и ему нравилось, что такая красивая девушка воспитывается так, что сумеет постоять за себя в этой жизни.

Они подолгу сиживали в патио, греясь под солнечными лучами и беседуя, иногда вздрагивая от пронзительного крика попугая и с улыбкой наблюдая за головокружительными проделками обезьянки. Ели холодные ломтики ананаса, политые соком лимы, и пили бесчисленное множество стаканов чая со льдом, которые Марсия приносила всякий раз, когда Дульчи хлопала в ладоши. Окружающие их стены освещались яркими лучами солнца и одновременно находились в глубокой тени, создаваемой кустарником, который был весь в буйных цветах, словно в разноцветных брызгах. Вот в таком тенистом тихом уголке и сидели эти двое; Эрику казалось, что восхитительный сад Дульчи полностью поглотил его. Он буквально растворился в этом неистовом цветении, ароматах и красках. И каждое утро, входя в этот сад, вновь преображался, чувствуя, что его здесь ждут, и опять не в силах поверить в это; и, проведя целый день с ней, вновь возвращался к себе, в неопрятный мир «Тцанаима», чтобы на следующий день снова увидеться с ней. Ибо впервые он обрел убежище и умиротворенность и уже спустя несколько дней с удивлением думал о том, каким же был дураком, когда пытался убежать из этого маленького рая. Воспоминание о нем согреет всю оставшуюся жизнь. Эрик знал, что когда-нибудь ему очень понадобится этот необычайный мир гостеприимства и покоя.

Ему было привычно считать себя человеком, склонным к предчувствиям. Однако, когда он уходил оттуда, все происходило таким образом, что не требовалось быть провидцем, чтобы понять: немногие дни, проведенные в этой уютной и тихой гавани, напомнят о себе еще много-много раз.

Сперва Эрик даже не заметил отсутствия белого котенка, а впоследствии старался не упоминать о нем из опасения, что Марсия принесет его. Ему страстно не хотелось, чтобы нечто тривиальное и незначительное испортило обретенное им сокровище и вместе с ним возвратилось домой.

Почти сразу в Дульчи обнаружилась одна черта, которая весьма удивляла его: она очень мало говорила, в то время как он с каждым новым днем говорил все больше и свободнее, чем когда-либо в жизни. И еще Эрик заметил, что всякий раз, начиная говорить, обретал в ее лице очень внимательную слушательницу. Дульчи никогда не перебивала его, не теряла нить беседы и не переводила разговор на другую тему. Создавалось впечатление, что, слушая Торстена, девушка впитывала в себя его мысли и тревоги, и почему-то не было сомнений, что, приняв все его невзгоды, она намного лучше, чем он, справлялась с ними.

Торстен рассказывал ей о своей семье, о том, как рос и воспитывался; а происходил он из очень бедной семьи. Его отец, рабочий-иммигрант из Дании, строил весьма амбициозные планы насчет своих четырех сыновей. Эрик рассказывал ей о своих братьях и о себе; о том, как много приходилось работать его матери, заботясь о детях; поведал о годах, проведенных в колледже, о том, как играл в футбол и заканчивал школу; потом последовали тренировочный лагерь для новобранцев и три с половиной года службы в армии. Его история была проста, обыкновенна, и он не старался приукрасить ее или драматизировать события, но тем не менее сам впервые почувствовал, что повествует о себе с большим интересом, волнением и достоинством, чем когда бы то ни было.

И когда рассказал ей, что с ним происходило, что он при этом испытывал, то неожиданно открыл, как мало знает о себе самом. И открыл это с большей горечью, чем можно было подозревать.

— Знаете, Дульчи, похоже, вы вынуждаете меня думать, что я такой вот интересный парень, — сказал он ей однажды, внезапно почувствовав некоторое смущение.

— Вы такой и есть, Эрик.

— Никто не может быть достаточно интересен, если так много говорит о себе. Сам не знаю, что это на меня нашло. Такое ощущение, словно мне захотелось как бы вручить себя вам… и тем самым едва ли не избавиться от самого себя. Оставить здесь свою сущность и уж потом вернуться домой, — сказав это, Эрик невесело рассмеялся.

Она удобно устроилась в шезлонге под дикой яблоней. Несколько желтоватых лепестков упало на ее черную юбку. Дульчи возлежала, прелестно расслабившись, с теплой и нежной улыбкой наблюдая за Эриком. Сейчас девушка оказалась так близко к нему, что можно было дотронуться до нее, хотя делать этого не хотелось. Ведь когда-нибудь, очень скоро, их жизни отделятся друг от друга, и эта разлука будет вечной. Поняв это, он почувствовал себя неуютно и потерянно.

— Дульчи, когда вы с матерью уезжаете? — спросил Эрик.

— Не знаю. Наверное, когда нам наскучит здесь.

— И куда вы тогда отправитесь? Домой?

— Не думаю. Маме пока не хочется возвращаться домой. Там все еще будет по-прежнему напоминать ей о папе.

— Вы хотите сказать, что он как бы дома, а не здесь, с вами?

— Он и здесь, конечно. Но это не ощущается так сильно, как дома. Там его присутствие чувствуется повсюду. И нам надо подождать, пока это чувство не рассеется… по крайней мере какое-то время.

— И вы сможете тогда смириться с его окончательным уходом?

— Да, думаю, да. Мы с мамой очень хорошо понимаем друг друга.

— По-моему, вы понимаете всех. Я еще никогда не встречал девушку… женщину, — поспешно поправился он, — которая так хорошо понимает людей.

— Ну возможно, не так уж я и понятлива, как этого хотелось бы…

Он некоторое время молчал, а потом произнес:

— Мне тоже так всегда казалось. По-моему, подобные мысли приходят, когда потихоньку начинаешь понимать, что происходит внутри человека. А ведь это такая сложная и запутанная штука… Вот тогда-то и начинаешь бояться.

— Бояться чего?

— Я… не знаю. Но вот однажды в операционной, стоя перед разрезанным животом — не помню, кого тогда оперировали, мужчину или женщину, — я внезапно так испугался, что мне безудержно захотелось повернуться и бежать что есть мочи. Конечно, я закончил операцию, но потом до меня дошло, что я совершенно не понимал, что делал с больным, и еще три дня мучительно ждал, не случится ли чего. К счастью, выяснилось, что операция прошла успешно и она поправилась… Теперь вот вспомнил, что пациентом была женщина. И тогда я приехал сюда.

Он покачал головой и почувствовал, что вспотел. Потом вздрогнул, и по телу его пробежала судорога, хотя был полдень и в патио стояла такая жара, словно их окружали листы раскаленного железа.

— И вот теперь не знаю, что мне делать дальше. Боюсь, что не смогу доверять себе настолько, чтобы снова оперировать. И понятия не имею, что ждет меня впереди. — Эрик сидел, широко расставив ноги и сжав кулаки. Наклонившись, увидел, как на булыжник, устилающий патио, упало несколько капель пота. Сейчас он испытывал почти такой же ужас, как тогда — в операционной. Его вдруг начало трясти. И тут она коснулась его руки.

— Эрик…

Ее голос словно вошел в него, и он не сразу понял, что это за звук. Он повернулся и увидел совсем рядом ее лицо; ее глаза цвета морской волны и розовый влажный рот; ее нежную кожу и волосы, легкие, как морская зыбь. До него донесся легкий аромат дыхания Дульчи, возбуждая желание испить его, напиться им и опьянеть так сильно, как еще ни разу не случалось с ним в жизни. Зачарованно глядя на нее, Эрик увидел, что все цветы вокруг становятся все больше и больше, выше, пышнее, цветистее, как бы разбухая во все стороны огромными желтыми, красными, пурпурными и розовыми трубами. Деревья тоже стали стремительно увеличиваться в размерах, они множились, утолщались, их обвивали огромные виноградные лозы, которые изгибались и словно протягивали к Эрику свои щупальца, жадно приближаясь к нему. В следующую секунду они, конечно, схватили бы его, эти чудовищные многоцветные джунгли, вцепились бы в него и проглотили, и он навсегда исчез бы в этом пестром хаосе.

Эрик сидел, с беспомощным видом взирая на эти чудеса, и тупо размышлял о том, почему она ничего не предпринимает и вообще, по-видимому, не замечает происходящего вокруг, продолжая пристально смотреть на него. И он услышал тихий голос, едва донесшийся до его слуха:

— Не бойтесь, Эрик. Вы не должны бояться жизни, иначе она отвернется от вас. По-моему, я хорошо вас понимаю. А вот вы поймете людей, только возлюбив их, и знаете, на самом деле другого пути нет.

Ее зрачки расширились, глаза стали совершенно зелеными, лицо тоже начало меняться… невероятно медленно и в то же время очень быстро… И вот она превратилась в изящную, гибкую и чрезвычайно красивую черную пантеру.

— Я люблю вас, Эрик, — сказала она.

— Дульчи! — вскочил он.

— Я люблю вас, — произнесла она еще раз. Но сейчас это были не слова, а тихое шипение.

Его охватило смятение. Все вокруг пришло в движение: цветы начали кланяться, кивать головками и неистово раскачиваться; деревья по-прежнему крепко держались на своих корнях, но их ветви, обвитые виноградными лозами, раскачивались и дрожали в каких-то сверхъестественных конвульсиях. Даже земля ходила ходуном, пульсируя под ногами, словно была каким-то живым существом.

Эрик в отчаянии смотрел по сторонам, но не смог увидеть даже дома; наверное, эти непроходимые джунгли поглотили в первую очередь дом и вот сейчас приближались к нему. А пантера тем временем свернулась у его ног и зловеще помахивала кончиком изящного хвоста.

Она наблюдала за ним и улыбалась, словно разыгрывала какую-то жуткую интермедию, притворившись человеческим существом и считая это развлечение самым удачным в своей жизни. А почему бы и нет… раз он больше всех остальных был захвачен и поражен ее проделками?

Эрик стоял и смотрел на нее, думая о том, осмелится ли вымолвить хоть слово. Однако, украдкой глянув по сторонам, он увидел, что исчез не только дом, но и стены, и ворота тоже. Вокруг не было ничего, кроме неистовствовавших непроходимых джунглей и этого грациозного животного, свернувшегося у ног и с еле заметной улыбкой наблюдающего за его волнением, несомненно, забавляясь всем происходящим.

— Надеюсь, вы не голодны, — заметил он.

«Как смешно, — подумал Эрик. — Наверное, ничего более смешного я еще не встречал. Черт подери, это настолько смешно, что, если бы на моем месте был кто-то другой, я бы просто умер от смеха!»

— Нет, — покладисто промурлыкала пантера. — Пока не голодна. — Она говорила немного в нос, и нельзя было разобрать, просто говорит или мурлычет, хотя понять ее было совсем нетрудно.

— Что бы там ни было, я вам не понравлюсь, — заметил он, стараясь говорить как можно убедительнее. — Спросите кого угодно, и все вам ответят, что я чертовски несъедобен. Считали, что я придусь по вкусу, но едва начинали пробовать… Я просто застреваю в горле.

— Посмотрим.

Он закашлялся и слегка вытянул шею. Посмотрел на пантеру, а она — на него. По-видимому, до поры до времени у нее не возникало особого желания сожрать его. Джунгли затихли и теперь были настолько же спокойными, насколько сильно бушевали еще совсем недавно. Правда, они по-прежнему являли собой всклокоченную неразбериху, состоящую из деревьев, цветов, виноградных лоз и всевозможных ползучих растений, но сейчас волновались намного меньше.

Тут Эрику пришла в голову робкая мысль, что если пантера действительно не голодна, то зачем ей возражать против его побега. Ведь не была же она настолько проницательным животным, чтобы предугадывать заранее, когда ее посетит чувство голода. Или была?

Пантера приблизилась к нему, и Эрик почувствовал судороги в желудке, когда осознал, как огромна эта хищница; а когда она коснулась его бедер, он явственно ощутил прикосновение могучих мышц, перекатывающихся под роскошной лоснящейся шкурой. Но она всего лишь дважды обошла его вокруг, каждый раз пристально наблюдая за ним и явно забавляясь, а потом села на задние лапы. Спустя несколько секунд Эрик услышал ее мурлыканье, представляющее собой глухой раскатистый рык, эхом прокатившийся прямо у него внутри. А когда пантера вновь прижалась к нему, Эрику показалось, что прикосновение этого изящного мощного тела говорит о страстной любви.

Возможно ли, чтобы зверюга действительно влюбилась в него?

Такое открытие не только льстило, но и приносило некоторое облегчение. Очаровать пантеру, хотя бы на несколько секунд, — о существовании этой своей способности он и не подозревал. Наступил миг удивительного и сладостного восхищения самим собой, но вскоре пришлось вернуться к реальности.

Эта любовь или привязанность — а как же иначе истолковать такое пылкое и ласковое поведение животного — были чем-то таким, из чего он мог извлечь для себя какую-нибудь выгоду. Подобные проявления эмоций могли свидетельствовать как о чем-то серьезном, так и оказаться еще одной хитростью, как тогда, вначале, когда вероломная дикая кошка изображала из себя красивую девушку, хотя это было, наверное, не меньше тысячи лет назад… Но, так или иначе, лучше воспользоваться даже скоропреходящим хорошим настроением животного, чтобы поправить свое пока что бедственное положение.

Он нагнулся, медленно и осторожно дотронулся потной рукой до загривка животного, напряженно ожидая, что сейчас острые зубы вонзятся ему в запястье. Когда же ничего подобного не произошло, Эрик слегка провел ладонью по гладкой голове, а потом осторожно опустил пальцы вниз. Он услышал громкое урчание и увидел, что пантера смотрит прямо ему в глаза. Сейчас можно было поклясться, что в ее взгляде светились нежность и мольба.

— Я хочу, чтобы ты не боялся меня, — льстивым и вкрадчивым голосом промурлыкала она. — Я очень люблю, когда меня гладят.

— Правда? — Каждый раз, когда это проклятое животное начинало говорить, Эрик все больше и больше изумлялся. Или это только игра его воображения? Кстати, а почему бы и нет?

Если она способна преображаться из женщины в пантеру, то почему бы способность говорить — не очередной искусный трюк? Просто ей дано переносить свой дар из одной жизни в другую всякий раз, когда надо сменить обличье.

Ему даже пришла в голову счастливая мысль, что, перед тем, как у нее возникнет желание его съесть, она может снова превратиться в Дульчи. Но он понимал, что на это глупо рассчитывать. Безусловно, безопаснее всего было бы по-прежнему ласкать могучего зверя и постараться сделать так, чтобы пантера позволила ему убежать.

Он опустился на колени рядом с животным. Пантера стояла напротив него, глядя ему прямо в лицо своими черно-зелеными глазами, и взгляд ее был задумчивым, можно даже сказать, благодушным, если не считать того, что она ни разу не моргнула и ни разу не отвернулась. Этот пронзительный немигающий взгляд приводил Эрика в некоторое смятение. И, продолжая гладить ее по лоснящейся, сверкающей шкуре и бокам, он проверял свою выдержку, животное же не спускало с него взгляда. Так если из них двоих кто-то и мог отвернуться, то это Эрик.

И все время раздавалось умиротворенное громкое урчание.

— Послушай, — спустя некоторое время проговорил он, — тебе не кажется, что мы уже засиделись здесь? — И Эрик в который раз огляделся по сторонам, а потом указал на густые джунгли, которые с каждой минутой становились все более непролазными и дикими.

— Пока нет. А что? Тебе так кажется?

— В общем-то, да. Я не привык к джунглям, и мне даже дышится здесь с трудом. — И правда, воздух стал влажным и застоявшимся, казался чуть ли не каким-то тяжелым грузом. — К примеру, мне бы хотелось немного прогуляться.

Пантера пристально посмотрела на него, но не кивнула, не заговорила. Эрик медленно встал.

— Давай посмотрим, что тут вокруг, — предложил он.

Животное закрыло один глаз, что весьма испугало Эрика. Однако пантера ничего не сказала, и Эрик начал внимательно изучать окружение, стараясь вспомнить, в каком месте находятся ворота. Но с таким же успехом они могли просто исчезнуть. Или оказаться в миле отсюда.

Джунгли повсюду были совершенно одинаковыми, и Эрик не видел точки, откуда можно начать отход, — повсюду его взгляд натыкался на буйное переплетение ветвей и лиан, стволов и огромных цветов. Это был живой зеленый лабиринт, и только полный болван, как понял Эрик, мог надеяться на то, чтобы убежать отсюда. Земля под ногами стала мягкой и топкой, всякий раз, когда Эрик делал шаг, его нога утопала в ярко-зеленом мху. Тем не менее он продолжал медленно продвигаться вперед, отодвигая от лица ветки и виноградные лозы, которые сразу смыкались за его спиной. Из-за густой растительности стало почти темно, и, хотя Эрик был уверен, что пантера идет за ним по пятам, оглянувшись, нигде ее не заметил. Тогда он резко остановился и озадаченно почесал голову. Она что, вдруг потеряла к нему интерес или просто решила дать ему уйти, не причиняя никаких неприятностей?

Учитывая характер этого зверя, нечто подобное казалось маловероятным. Возможно, ему самому надо придумать какую-нибудь хитрую уловку, и тогда, вероятно, можно узнать, что же предпринять дальше. И Эрик, опустившись на одно колено, начал издавать языком цокающий звук, потирая большой палец об указательный.

— Кис-кис, — тихо позвал он. — Я здесь, моя милая киска. Ко-о-ошечка… — Это должно подействовать.

И действительно, так и случилось. В следующую секунду Эрик увидел мерцающие в полумраке глаза, и животное мягко подошло к нему.

— Ты подумал, что я заблудилась? — ласково спросила она.

— Нет. Мне просто захотелось узнать, где ты. — Выходит, она не собирается отпускать его. Что ж… Он пожал плечами и, несколько раз ласково погладив пантеру по спине, спросил: — Ну что, пойдем дальше?

— Как хочешь. Я буду прямо у тебя за спиной. Так что не беспокойся обо мне.

— Я и не беспокоюсь.

Пантера еле слышно рассмеялась, услышав, как он произнес это, а Эрику почему-то захотелось, чтобы у нее нашлась забава получше, чем вот так разыгрывать его, однако здесь, судя по всему, крылась какая-то тайна, и не совсем понятно, насколько серьезно его положение. Ведь, в конце концов, вряд ли его чувства могли особо взволновать пантеру с ее образом мыслей.

Он продолжал пробираться сквозь заросли, перешагивая через толстенные корни, которые выворачивались из земли, норовя схватить его за ногу. Приходилось избегать гибких веток, которые время от времени сильно хлестали его по шее, пытаясь задушить. Никогда не пришло бы в голову, что природа может быть настолько неорганизованной и жестокой, такой зловещей и дикой. Казалось, джунгли бесконечны, и Эрик начал опасаться, что уже заблудился и никогда не найдет дорогу отсюда. Насколько можно было понять, пантера забавлялась тем, что пропускала его вперед, притворяясь сговорчивой и добродушной. Если они когда-нибудь доберутся до дороги, то весьма вероятно, что тут-то она и закончит игру с ним, просто-напросто совершит свой единственный и смертельный прыжок, вонзит острые клыки ему в горло, повалит на землю, разорвет грудь и будет пить его кровь до тех пор, пока он не испустит дух.

И все-таки, даже если намерения животного были именно таковы, сейчас оно вело себя очень мирно, поэтому Эрику следовало как можно быстрее предпринять что-нибудь для своего спасения. Где-то он слышал, что животные умеют чуять страх, и если это правда, то она, безусловно, чувствует, насколько силен его испуг. Но Эрик также слышал, что страх, испытываемый жертвой, приводит животных в неописуемую ярость, а пантера, похоже, была совершенно спокойна. И даже сказала несколько ободряющих слов по пути.

Он неистово продирался сквозь дикие заросли, и ему казалось, что прошло уже несколько часов, а так ничего и не удалось добиться. Ничего не менялось вокруг. Эрик страшно, до изнеможения, устал от своих страхов и постепенно накопившегося гнева. Наконец в диком отчаянии он обернулся и спросил:

— Почему ты не поможешь мне?

И тут же услышал вкрадчивый и тихий голос животного:

— А как я могу тебе помочь? Я ведь иду низом, а ты как бы верхом. Если, конечно, ты не захочешь последовать моему примеру и не поползешь на животе. Впрочем, ты уже почти выбрался.

— Правда? Неужели? Слава Богу! — Эрик устремился вперед, лихорадочно раздвигая мешавшие ветки; он бежал что есть сил, пока не вырвался из толщи джунглей и не оказался снова на дороге, ведущей к гостинице мимо дома Дульчи. Он стоял, обливаясь потом, стараясь перевести дыхание; пантера мирно сидела у его ног, изящно подогнув хвост. Время от времени она медленно поднимала лапу и тщательно облизывала ее. При свете луны Эрик видел сверкающие острые зубы и длинный розовый язык.

— Пошли, — сказал он.

— Куда?

— Домой. Разве тебе не хочется?

— Спасибо, я лучше пойду с тобой.

Он двинулся вперед по залитой лунным светом дороге и, когда вновь оглянулся, то совершенно не удивился, не обнаружив за спиной никаких джунглей. Виднелись лишь стены, покрытые буйной бугенвиллеей и освещаемые луной.

«Боже, — подумал он, — я надеюсь только на одно: чтобы никто в гостинице не проснулся. Как, черт возьми, я объясню, почему разгуливаю ночью в обществе черной пантеры?» Животное бесшумно шло рядом с ним, с интересом разглядывая поля, дома и деревья, мимо которых они проходили. Порой пантера жадно и с явным наслаждением вдыхала ночной воздух. Иногда поднимала на Эрика глаза и улыбалась. Каждый раз, когда это случалось, он чувствовал леденящий ужас.

— Если бы только ты не делала этого! — недовольно воскликнул он. И в следующую же секунду изумился тому, насколько быстро стал воспринимать все происходящее как само собой разумеющееся. Совсем недавно можно ли было вообразить этот разговор с пантерой, да еще в таком тоне! Наверное, он просто рехнулся.

— Не делала бы чего? — осведомилась она.

— Не улыбалась бы так. Так не по-человечески!

Когда в их поле зрения оказалась гостиница, он остановился и посмотрел вниз, на свою спутницу, надеясь взглядом намекнуть ей, что пора оставить его и вернуться обратно в джунгли. Но ничего подобного не произошло.

— Не хочешь ли зайти со мной? — предложил он.

— Спасибо, с удовольствием.

— Видишь ли, им это может не понравиться, уверяю тебя. Если они увидят нас. Поэтому давай постараемся вести себя тихо.

— Не беспокойся за меня. У меня никогда не бывало проблем с тем, чтобы вести себя тихо.

Снова она подшучивает над ним.

— Совершенно верно, — согласился он. — У тебя никогда не было с этим проблем. Превосходно, значит, мне надо постараться не шуметь. — Эрик снял ботинки и, держа их в руке, стал на цыпочках продвигаться к гостинице. — Здесь есть боковой вход, — прошептал он. — Вряд ли кто-нибудь заметит нас там. Следуй за мной.

Они осторожно прокрались по лестнице, пересекли небольшую открытую галерею, по коридору подошли к его комнате. Сердце Эрика бешено колотилось от опасения, что их обнаружат. Но у него не было времени волноваться по поводу того, что произойдет дальше, как только они войдут к нему в комнату. И вот они пришли. Он отпер дверь и вошел внутрь, пантера бесшумно проскользнула за ним.

— Дай я опущу жалюзи, прежде чем включать свет.

Он опустил жалюзи и включил одинокую лампочку, свисающую с потолка на проводе. Потом повернулся, и они с пантерой довольно долго разглядывали друг друга. «Какое все же восхитительное существо!» — подумалось ему. Вот если бы она была каким-нибудь другим животным, не таким вероломным и лукавым, он, наверное, привязался бы к ней, возможно, она могла бы даже стать его домашней любимицей. Однако каким же надо быть болваном, чтобы думать о подобных вещах! И он изумлялся, как легко она околдовала его — посредством самой обычной вежливости, присущей только людям, и он даже забыл о том, что был ее потенциальным обедом. Он представил себе пантеру, занятую своим обычным делом… Ее мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, а она жадно впивалась в его разорванную, окровавленную плоть. От этой мысли Эрик невольно вздрогнул. И подумал:

«Господь Бог наградил нас по меньшей мере одним величайшим благом. Когда мы находимся в смертельной опасности, то никогда не осознаем ее полностью. Если бы было иначе, я бы просто сошел с ума. А может, это уже случилось?»

Но пока еще нет абсолютной уверенности в этом, и ему надо по возможности избегать подобных заключений. Сами мысли на эту тему настолько сильны, что их вполне хватило бы, чтобы довести его до грани безумия.

— Ну, что будем делать? — спросил он.

— Я хочу спать, — ответила пантера и посмотрела в сторону кровати. — Какая узкая, не правда ли?

— О, это совсем неважно. Я с радостью лягу на полу, — поспешно проговорил Эрик.

— Не думаю, что это необходимо. Нам может быть вполне удобно вместе.

Что ж, делать нечего. Ему придется лечь в одну кровать с этим животным. Если она почует, что он не доверяет ей, то, весьма вероятно, не теряя зря времени, просто прикончит его. А сейчас, похоже, ей доставляет удовольствие развлечься с ним.

Бесшумным легким прыжком пантера запрыгнула на кровать и изящно вытянулась у стены. Она лежала, красивая, расслабленная и элегантная, наблюдая за ним.

Эрик расстегнул рубашку и отбросил ее в сторону, а когда обнажил грудь и плечи, то, взглянув на животное, увидел, что оно медленно облизнулось. «Не важно, — подумал он. — Я настолько сейчас устал, что меня совершенно не волнует, проснусь ли я завтра утром или нет…»

И все-таки мысль о том, что его обнаженная кожа соприкасается со шкурой этого зверя, вызвала в нем глубокое отвращение. Он не чувствовал никаких диких или неприятных запахов, исходящих от нее, но не сомневался, что ее шкуру увлажняют различные выделения, и если однажды они попадут на его кожу, то уже век не отмыть ее, даже если долго скрести мочалкой. И несмотря на то что ночь была теплой, он взял легкое шерстяное одеяло и накрылся им.

— Я всегда, когда сплю, так укутываюсь, — объяснил Эрик, без долгих разговоров выключил свет и улегся, стараясь устроиться так, чтобы не касаться телом животного. Несколько минут они лежали бок о бок и не двигались. Ни один из них не проронил ни слова.

«Что ж, — с грустью подумал Эрик, — судя по этому хвосту рядом, нет никакого сомнения, что я впервые в жизни засыпаю в такой компании». И сразу же провалился в сон. Вообще-то он не надеялся, что когда-нибудь проснется, но сейчас им овладело такое ощущение нереальности происходящего и отчужденности ото всего на свете, что, похоже, его совершенно не волновало, удастся ли остаться в живых после этой ночи.

Эрик проснулся, почувствовав, как что-то влажное и шероховатое ласкает его щеку, и сразу же осознал, что уже давно наступило утро и нестерпимо жарит солнце. Он открыл глаза шире, посмотрел прямо на пантеру, лежащую рядом и лижущую ему лицо, издал протяжный, полный отчаяния стон и отвернулся.

— Тебе не следовало бы делать этого, — устало проговорил Торстен, качая головой. Должно быть, он очень крепко спал, поскольку не мог вспомнить ничего, кроме того, что смертельно устал этой ночью.

— Делать чего?

— Не надо было позволять мне проснуться на следующий день в тревоге! Неужели ты ничего не понимаешь? Неужели не понимаешь, что у человеческого существа есть границы терпения, того, что оно может вынести… Да и как тебе понять это? Тебе известно, как произносить человеческие слова, и только…

Легко прыгнув, животное оставило кровать и бесшумно заходило по комнате.

— Мне хочется выбраться отсюда. Тебе не нравятся джунгли, а мне — дома. Верни меня обратно.

— Вернуть тебя обратно? — в ужасе переспросил он.

— Да. Верни же меня…

— Я не могу… — начал он. Но тут же увидел, как пантера остановилась и пристально посмотрела ему в глаза.

Эрик послушно сел на кровати, потом сжал ладонями голову и несколько минут неподвижно разглядывал пол. Затем вздохнул так глубоко, что у него чуть не разорвалось сердце, встал, сунул ноги в индейские мокасины, надел рубашку и медленно застегнул ее на все пуговицы. Затем ополоснул лицо, почистил зубы и причесался, попутно изумляясь, как можно совершать такие обыденные действия, принадлежа одновременно к совершенно разным мирам.

— Пошли, — уверенно проговорил он, но у двери остановился. — Послушай, у меня идея. Может, я надену на тебя ошейник, ну, какую-нибудь веревочку. А то вряд ли кто-нибудь обрадуется, если увидит нас вместе вот так…

Пантера улыбнулась и покачала головой.

— Все беспокоишься о том, что о тебе подумают люди. А ты подойди к делу иначе: ну допустим, кто-то и увидит нас, так попытается ли остановить или хотя бы приблизиться к нам?

— Да, ты совершенно права. Никто даже и не осмелится на такое. Если, конечно, он не сумасшедший.

— И еще. Допустим, ты наденешь на меня ошейник. Но сможешь ли ты удержать меня?

— Нет, конечно. Пошли.

Они вышли из комнаты, прошли коридор, и, к великому облегчению Эрика, который все время украдкой посматривал по сторонам, никто не попался им на пути. Однако уже у гостиничного входа Эрик заметил Мефистофеля в его грязном матросском костюме, сидящего на каменной скамье. Он пристально смотрел на озеро. Эрик прошел позади скамьи, надеясь выйти на дорогу, прежде чем Мефистофель заметит их. Трое мальчишек-индейцев поливали водой из консервных банок сухую землю. Они не подали никакого знака, что заметили Эрика с пантерой, но это было вовсе не удивительно, поскольку индейцы, как правило, относятся равнодушно почти ко всему на свете.

Когда их от Мефистофеля отделяло всего несколько ярдов, Эрик вдруг услышал его голос и вздрогнул от неожиданности.

— Доктор!

Эрик с унылым видом обернулся. Пантера остановилась.

— Доброе утро, — как можно веселее поздоровался Эрик.

— Доброе утро, доктор!

Эрик ждал. Мефистофель не произнес больше ни слова. Он просто сидел на скамье и, ухмыляясь, приветственно помахивал рукой. Не подпрыгнул и не вскрикнул от изумления, даже не посмотрел на них выпученными глазами, словно не заметил ничего необычного. Эрик посмотрел на пантеру и увидел, что она очень внимательно рассматривает сидящего человека. И тут ужасная мысль пришла в голову Торстену: а что, если эти двое состоят в некоем заговоре?! Теперь такое показалось ему вполне вероятным.

— Вышли прогуляться, доктор? Неплохое утро, не правда ли?

— Да, вот вышел немножко подышать свежим воздухом…

Он помахал Мефистофелю рукой и двинулся вперед. Пантера мягко бежала рядом. Они прошли мимо двух индейцев, но ни один из краснокожих даже не взглянул на них. Индейцы так и прошли мимо, согнутые под тяжестью корзин с углем.

У дома Дульчи Эрик с ужасом подумал о том, что произойдет, если она увидит его в столь необычном обществе. Но ничего подобного не случилось. Он позвонил в колокольчик, укрепленный на воротах, и стал ждать. Тут до него донесся какой-то свистящий звук, и он нагнулся, чтобы погладить пантеру по загривку. Но вот ворота открылись, и появилась Дульчи. Она тихонько воскликнула:

— Порфирия! — Девушка быстро протянула руки, взяла у Эрика белого котенка, начала гладить ему спинку и что-то нежно приговаривать при этом. Потом взглянула на Торстена и проговорила: — А я так боялась, что она потерялась! После вашего ухода вчера я все искала, искала ее и никак не могла найти. А ведь шарила повсюду…

Эрик в полнейшем замешательстве смотрел на Дульчи, а потом, спустя несколько секунд, почудилось, будто что-то заскользило и внезапно перевернулось внутри него, и он ощутил величайшее облегчение; больше не казалось странным, что Дульчи прижимает котенка к щеке и улыбается ему. Все оказалось вроде бы на своих местах. Дульчи дотронулась до его руки.

— Ну входите же, Эрик. Извините, я, наверное, была невежлива с вами, но так боялась, что Порфирия пропала! Последних несколько дней я постоянно запирала ее в доме, поскольку мне известно, что вы не очень жалуете кошек, а вчера Марсия по забывчивости оставила дверь открытой, и, скорее всего, когда вы ушли, Порфирия отправилась за вами.

— Да, — солгал Эрик. — Она пошла по моим следам. Когда я возвращался в гостиницу, совершенно случайно оглянулся и увидел эту мошенницу, которая, видимо, увязалась за мной. Вот я и взял ее с собой, а то мало ли что могло случиться с такой малышкой. — Похоже, Дульчи удовлетворило это объяснение, ведь дело оборачивалось таким образом, что все происходящее получило разумное объяснение, как и то, что случилось с Эриком на самом деле.

Ворота с грохотом захлопнулись, и они медленно побрели по патио. Эрик огляделся. Все выглядело совершенно так же, как до того момента, когда все цветы, деревья и кустарники стали увеличиваться до чудовищных размеров. Опять патио был наполнен благоуханием цветов и яркими потоками солнечного света; снова на джакарандовом дереве беззаботно резвилась обезьянка, забавно волоча за собой веревку; опять попугай недовольно бормотал какую-то несусветную чушь, перепрыгивая с ветки на ветку. Дульчи крепко держала котенка. Она то поглаживала его, то снова прижимала к груди, смеясь и радуясь возвращению своей любимицы.

— Я так рада, что вы сегодня пришли к нам пораньше, Эрик. — Наверное, сейчас Торстен выглядел крайне смущенным, поскольку она пристально посмотрела на него, потом быстро отвела взгляд и продолжала с улыбкой: — Разве вы не знаете, который час? Всего лишь половина восьмого! Я только что встала. — Дульчи забавно поджала губы и изящно дотронулась до его щеки. Все выражение ее лица говорило о том, что она безгранично рада его приходу. — Наверное, вам очень хотелось прийти к нам, правда?

Эрик провел рукой по своим светлым волосам.

— О да, очень.

— Мы можем позавтракать вместе — правда, здорово? И даже поесть в саду. Я так люблю есть на открытом воздухе! — Она хлопнула в ладоши, и тут же появилась Марсия. — Будь добра, принеси нам с доктором Торстеном завтрак в сад. — Девушка-индианка молча кивнула и робко улыбнулась. Эрик заметил, что всякий раз, когда они встречались, Марсия смотрела на него со страшным смущением, разумеется, не пялилась на него, но весь ее вид говорил о том, что она сильно потрясена видом мужчины с такой внешностью: коричневый, со светлыми волосами, к тому же намного крупнее мужчин ее страны.

Служанка повернулась, чтобы уйти, но Дульчи подбежала к ней с котенком на руках.

— Ты даже не заметила Порфирию! — укоризненно воскликнула она.

— О сеньорита, слава Богу, она вернулась!

— Отнеси ее на кухню, Марсия. И смотри, не давай ей больше сбегать из дому.

Марсия протянула руки к Порфирии.

— Постойте, — проговорил Эрик. — Послушайте, Дульчи, давайте оставим ее с нами. Говоря по правде, я успел очень сильно привязаться к ней. — Ему пришло в голову, что, если постоянно держать котенка рядом, можно будет проследить за ним и избежать метаморфоз, какие произошли вчера.

— О, как мило! — благодарно улыбнулась Дульчи. — Я так рада, что вы полюбили ее, Эрик. Она такая прелесть, да просто стыдно относиться к ней, как к парии!

Эрик стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Он глубоко вдыхал благовонный свежий воздух цветущего сада и чувствовал, как по всему телу разливается приятная истома. Небо было синим и сверкающим; от стен исходило умиротворяющее тепло. Он видел, как Дульчи медленно прохаживалась по саду, иногда наклоняясь и нюхая какой-нибудь цветок. Потом подходила к следующему, радостная, красивая, счастливая…

Очевидно, она чувствовала на себе его взгляд, но продолжала играть свою роль, делая вид, что увлечена ароматом цветов и прогулкой. При этом двигалась так, что Эрику был виден только ее профиль. Неожиданно Дульчи повернулась.

— Как вы думаете, наверное, именно такой день стоял тогда, когда Господь завершил сотворение мира?

Он смотрел на нее и чувствовал, как боль медленно распространяется по его телу, даже не боль, а острая тоска, становясь все более мучительной.

— Наверное, так и было… — произнес Эрик в ответ.

Несколькими быстрыми шагами она подошла к нему и, остановившись напротив, заглянула ему в глаза.

— Да… И мы с вами — это Адам и Ева. О Эрик, как я люблю вас…

Он удивленно поднял брови и посмотрел на нее в полном замешательстве, словно она только что произнесла какую-то трудную для восприятия математическую формулу.

— Вы… — медленно начал он.

— Да, я люблю вас, Эрик. Я влюбилась в вас с первого взгляда. Но до сих пор боялась в этом признаться. А потом, вчера, когда сказала вам это… вы повели себя так странно. Вам что, не нравится сказанное мной, Эрик? Я никого прежде не любила. Никогда…

Он подошел к ней и крепко обнял ее за плечи, а потом прижал к себе; она была такая маленькая по сравнению с ним, что ее голова едва достигала его подбородка. Дульчи отпустила котенка, потому что одной рукой держала его, и котенок быстро спрыгнул на булыжный пол патио. Ее руки страстно обнимали Эрика, и, когда она вздохнула, он ощутил ее теплое дыхание у себя на шее.

— Дульчи, дорогая, дорогая… — шептал он. Ему хотелось говорить и говорить ей нежные слова, но, казалось, что-то сдавило его горло… Торстен чувствовал себя, как его пациенты, утопающие в собственной крови. От этих мыслей стало нехорошо, совершенно нельзя было понять, почему вдруг возникло такое сравнение именно в эти секунды, когда счастье переполняло его, как никогда в жизни.

Тут до них донесся тихий кашель. Эрик сразу же выпустил Дульчи из своих объятий и отпрянул, опасаясь, что это ее мать неожиданно увидела их. Но, оказалось, перед ними была всего-навсего Марсия, принесшая поднос с завтраком. К Эрику пришло такое великое облегчение, что он тут же почувствовал неимоверную слабость и отвернулся, стыдясь своего испуга и надеясь, что ни Дульчи, ни Марсия не заметили его. Дульчи устремилась на помощь Марсии, накрывавшей столик, они расставили на нем тарелки и чашки, корзиночку с булочками, серебряный кофейник и вазочку с фруктами. Затем Марсия, робко посмотрев на Эрика, постепенно пришедшего в себя, несмотря на взгляды обеих женщин, ушла обратно в дом.

— Разве это не чудесно?! — воскликнула Дульчи, счастливая, как ребенок, которого родители взяли с собой на пикник. — Никогда мне еще не было так хорошо и весело! Ведь я всегда завтракала в полном одиночестве. Я встаю рано, а мама обычно спит допоздна, потому что ночами читает… — Тут она понизила голос. — Видите ли, у нее бессонница, и она долго не может заснуть. — Ее голос снова обрел былую бодрость. — Эрик, почему бы вам не сесть вот тут, а я сяду на стул. Вот ваша салфетка. Я налью вам чашечку кофе, да? Представьте себе… — Она закончила разливать кофе, выпрямилась и посмотрела на него с сияющей улыбкой. — Вы только представьте себе, как счастливы люди, которые всегда завтракают вместе! — С этими словами Дульчи села.

За едой они продолжали весело болтать, и Эрик слушал девушку, но в основном не то, что она говорила, а звук ее голоса, который казался веселым прохладным водопадом, освежающим некое засушливое место, образовавшееся внутри его естества. Котенок резвился рядом; сначала охотился за упавшим листом, потом начал подпрыгивать, пытаясь уцепиться лапками за веревку, болтающуюся на обезьянке. Та тоже вступила в эту беззаботную игру, но делала это с некоторой злобой — так показалось Эрику. Обезьянка дразнила котенка, размахивая веревкой перед его розовым носиком, а когда тот поднимал лапку, чтобы схватить веревку, резко дергала ее, подвергая Порфирию ужасным мучениям. При этом обезьянка крепко сжимала бечевку зубами и поглядывала на котенка злыми черными глазками.

Время от времени веревка опускалась, Порфирия, вставая на задние лапки, подпрыгивала, пытаясь до нее дотянуться, но не тут-то было! Это состязание продолжалось несколько минут, пока наконец котенок не схватил веревку обеими лапками. Тогда обезьянка сильно дернула веревку вместе с котенком вверх. Но Дульчи оказалась проворнее. Она вскочила, быстро сняла Порфирию с веревки и, с укоризной посмотрев на обезьянку, погрозила ей пальцем, при этом приговаривая: «Как не стыдно так всем себя вести по отношению к маленьким!» Обезьянка сидела и слушала выговор, но, судя по всему, угрызения совести были ей чужды, и она, повернувшись к Дульчи спиной, скрылась где-то на высокой ветке. Эрик наблюдал за этим представлением с веселым изумлением и неожиданным теплом, думая о том, какими значительными могут быть такие на первый взгляд простые события.

— Этот котенок удивительно похож на вас, — заметил он, поворачиваясь к Дульчи. — Такой же симпатичный, грациозный и игривый. — «И беззащитный», — добавил Эрик мысленно. Но ведь и пантера чем-то очень напоминала ему Дульчи. В самом деле, если задуматься как следует, разве это не так? Разве не Дульчи исчезла в тот самый миг, когда появилась пантера? Другого объяснения тут быть не могло. А может, она соединяет в себе и этого белого котенка, и черную пантеру? Да, есть тут что-то, о чем очень не хочется думать…

Дульчи вновь уселась в шезлонг и медленно пила кофе, улыбаясь Эрику, который не сводил с нее пристального взгляда. Он ощущал себя все более и более беспомощным перед этой девушкой. «А ведь я мог бы провести вот так всю оставшуюся жизнь, — подумал он и изумился своему былому нежеланию стать счастливым. — Не знаю как, но она создает вокруг себя какую-то волшебную ауру сладостного возбуждения и совершенной радости. И постепенно отнимает у меня все — мою инициативу, независимость и все остальное, что я постоянно охранял в себе, относясь к нему с великим уважением. А ведь она может уничтожить мое «я», если я поддамся и позволю ей сделать это».

Наверное, это все сад, такой теплый, наполненный множеством ароматов и приносящий приятную сонливость; это сад таит такую опасную чувственность и навевает разные странные мысли. И Эрик встал, сделав значительное усилие, поскольку ему вообще не хотелось двигаться.

— Давайте пройдемся, — предложил он. — Приглашаю вас.

— Прекрасно! И куда же вы меня поведете? — По-видимому, Дульчи не боялась, что ее чары действенны только в саду; наверное, была убеждена, что они не покидают ее везде, куда бы она ни пошла. Вероятно, она права.

— Неподалеку отсюда живет один богатый индеец, у которого я как-то был в гостях. Давайте попросим показать нам его коллекцию масок.

— О да, конечно! — проговорила она с такой радостью, словно Эрик только что протянул ей какой-то бесценный подарок. Девушка хлопнула в ладоши, сказала Марсии, что они идут прогуляться, и приказала ей взять к себе Порфирию. При этом Дульчи дала служанке массу других указаний, касающихся в основном того, как обращаться с котенком во время их отсутствия. — И передай маме, что мы вернемся в… — Она вопросительно посмотрела на Эрика, затем рассмеялась и, пожав плечами, сказала: — Поздно.

Дульчи повернулась и направилась к воротам. Эрик открыл их и пропустил ее вперед. Затем закрыл ворота; девушка взяла его под руку, и они отправились в путь.

Некоторое время шли молча, с жадностью вдыхая ароматы цветов, чувствуя близость гор и озера. Время от времени она с улыбкой поглядывала на него, и он улыбался ей в ответ.

— Разве вы не счастливы сейчас? — наконец спросила Дульчи, и в ее голосе звучал такой восторг, что Эрику стало понятно: она задала свой вопрос, чтобы он разделил ее радость.

— Да, — ответил Эрик. — Я счастлив. Счастлив настолько, что мне становится страшно.

— Страшно? Но как же можно бояться быть счастливым? — С этими словами она остановилась посреди дороги и взяла его руки в свои.

— Вы так молоды, Дульчи, — покачал головой Эрик. — Если бы вы не были так молоды…

— Да какая разница? Я уже достаточно взрослая.

— Достаточно взрослая для чего?

— Для всего, — ответила она решительно. — Для всего, о чем вы думаете.

— Да, наверное, — рассмеялся он. — Полагаю, это действительно так.

— Конечно, Эрик, и я ничего не боюсь. Будьте же счастливы. Будьте счастливы настолько, насколько можете, будьте счастливы всегда, когда вам это удастся. Ведь счастье может продлиться не очень долго, вы же знаете…

Торстен почувствовал, как от этих слов мурашки пробежали по его коже. Он схватил ее за плечи и резко встряхнул.

— Зачем вы это говорите? Почему? Что вы имеете в виду?

Она выглядела такой маленькой, хрупкой и озадаченной, что ему стало стыдно. Его руки бессильно повисли, он вытащил носовой платок и вытер повлажневшее лицо.

— Такая жара… — извиняющимся тоном проговорил он.

— Вы всегда с чем-нибудь воюете, Эрик, — тихо сказала Дульчи. — С погодой, с Порфирией, со счастьем, со временем… со мной. — Она сорвала розовый цветок гибискуса и медленно вертела его в руках, внимательно изучая. — По-моему, вам надо объявить перемирие со всеми нами. — И сделала округлый жест рукой, словно охватывая мир всего сущего, а вместе с ним и себя. И снова улыбнулась.

Он смотрел на нее и чувствовал, что не может отвести взгляда от ее лица, словно какая-то неведомая сила притягивала его к Дульчи и заставляла столь пристально разглядывать ее. Да, по-видимому, она не была такой простодушной, какой показалась на первый взгляд. И никогда не отличалась простодушием. Он смотрел и смотрел на нее, все пристальнее и пристальнее; такого не случалось с ним ни разу в жизни. И где-то в его подсознании витало, что за этими еле заметными переменами в выражении ее лица или интонации ее голоса скрывается нечто вероломное, зловещее и предательское и это нечто только и ожидает подходящего момента, чтобы обмануть его и взять верх над ним. Но вместе с тем ее глаза цвета морской волны были так чисты, так нежны и невинны, что ему даже показалось, будто он может заглянуть в самую их глубину. В этих чистых глубинах не скрывалось ничего скверного — ни чудовищ, ни иных неведомых существ, ожидающих, что он предаст себя.

«Я могу доверять ей, — подумал он. — Я знаю, что могу доверять ей. Могу и должен. Возможно, она и спасет меня». Однако в следующую же секунду его вновь пронзила страшная мысль: «А что, если это не так? Если она этого не сделает? Что, если, доверившись ей, я отдам себя полностью, а она только и ждет того, чтобы пленить меня ради своего развлечения, как ту обезьянку, которую она держит на веревочке в патио? Если это так… я убью ее».

И от этой мысли, неожиданно пришедшей ему в голову, он испытал такой сильный шок, какого не испытывал еще ни разу. Не в силах больше смотреть на нее, Эрик отвернулся и опять вытер повлажневшее лицо. Она тоже отвернулась, словно что-то угрожало ей, а потом медленно побрела вперед с поникшей головой.

Он смотрел ей вслед, полный тревоги и презрения к себе. Казалось просто невероятным, что так очерствела его душа, что ему больше не дано верить в чью-то доброту и искренность.

— Дульчи, — наконец прошептал он, догоняя ее и ласково беря за руку. — Дульчи, простите меня… — Эрик не мог сказать, за что нужно его простить, и очень надеялся, что останется неразгаданным сам ход его мысли.

— Да, Эрик, конечно, — произнесла она, нежно касаясь его волос. В этом прикосновении были беспредельная любовь и ласка. — Давайте лучше отправимся к этому богатому индейцу, — сказала Дульчи, выговаривая слова медленно и осторожно, словно ребенок, упражняющийся в правильном произношении.

Невольно ему захотелось упасть перед ней на колени и рассказать обо всем, чего он боялся и так стыдился. Он хотел высказать ей все, чтобы навсегда очистить себя, на всю оставшуюся жизнь. Эрик наклонился, коснулся губами ее лба, и они пошли по дороге, взявшись за руки.

«Так вот, оказывается, что это, — размышлял он. — Так вот чего я всегда избегал, стараясь отрицать само его существование. А оно, оказывается, есть». Он чуть ли не оцепенел от неожиданного открытия, хотя по-прежнему предпочитал думать, что это просто воздействие необыкновенной жары.

Жилище богатого индейца представляло собой строение из саманного кирпича, выкрашенного в белый цвет; две комнаты выходили окнами во двор, а третья — на конюшню. Вся семья собралась во дворе, покрытом пылью. Вокруг ходили домашние животные. В стойле находились две коровы, поблизости бродили несколько тучных свиней, а в тени спали две дворняги. Жена индейца и две ее младшие дочери ткали материю для одежды, в то время как старшая дочь грелась на солнышке, расчесывая роскошные черные волосы. Вокруг стояла мертвая тишина, порой прерываемая криками животных. Эрик с Дульчи вступили в эту заговорщическую тишь и шепотом заговорили с хозяином дома, который тем временем показывал им свою коллекцию народных костюмов и масок, стоящую, как он сказал, пять тысяч американских долларов — именно за такую сумму он давал напрокат свою коллекцию устроителям выставок во время разных праздников.

В большинстве своем маски изображали белых людей, и старшая дочь индейца, взглянув на Эрика, тут же показала на одну из масок, что-то сказав захихикавшим сестрам. Отец нахмурился и с укором посмотрел на дочерей; те перестали смеяться и послушно принялись за работу, а старшая продолжала расчесывать волосы.

Эрик подробно расспрашивал у индейца насчет старинных обычаев и народных праздников, казалось, желая бесконечно продлить свой визит. Дульчи не выказывала ни малейшего нетерпения. Она внимательно слушала хозяина и сама постоянно обращалась к нему, прохаживаясь по двору с таким задумчивым и счастливым видом, словно всю жизнь мечтала о таком времяпровождении. Очевидно, ей совсем не хотелось уходить. Однако, когда Эрик намекнул, что им пора покинуть этот гостеприимный дом, с готовностью кивнула. Создавалось впечатление, что она ждала от Эрика решения, а когда он что-то решал, ей это было в любом случае приятно.

Пожимая Эрику на прощание руку, старый индеец взглянул на него и тихо произнес по-испански:

— Если эта девушка ваша жена, то вы счастливейший человек.

Эрик покраснел и взволнованно посмотрел на Дульчи, надеясь, что она не слышала слов индейца, а если и слышала, то не поняла, не зная испанского. Помахав на прощание рукой, они удалились. Уходя, в последний раз оглянулись и увидели старшую дочь индейца, которая стояла, прислонившись к стене, и, глядя на них, по-прежнему расчесывала свои длинные черные волосы.

На обратном пути Эрик тщательно обдумывал все происходящее с ним. И спросил ее, на этот раз не боясь выдать свое желание услышать благоприятный ответ:

— Вы с мамой уже решили, когда уедете домой?

— Нет. Мы все еще ждем папу.

— И сколько времени намереваетесь ждать?

— До тех пор пока не успокоимся. Ведь сейчас он здесь, и его присутствие все заметнее. Когда ему покажется, что пора уходить отсюда, мы, наверное, сможем вернуться домой… — Она покачала головой и грустно добавила: — Как все-таки ужасно говорить о смерти человека, которого очень любишь. Не правда ли? — Сейчас у нее было лицо маленькой девочки, которая сознает, что все время ведет себя плохо, но все равно продолжает озорничать.

— Да… Ведь вы обе любите его, и, безусловно, он не может потребовать от вас большего.

— Конечно. Мне кажется, это самое большее, что мы можем сделать по отношению к нему. Надеюсь, когда я умру, на земле останутся люди, которые тоже будут по-прежнему любить меня.

— Дульчи! — воскликнул Эрик, и сейчас его голос больше напоминал испуганный стон. Она взволнованно повернулась к нему.

— Эрик! Что случилось?!

— Да как вы только можете говорить такие ужасные вещи? Да как вы только можете?..

Она с ласковой улыбкой покачала головой.

— Бедный Эрик! Оказывается, вы воюете и со смертью тоже…

— Разумеется! — почти гневно произнес Торстен. Наверное, сейчас он впервые рассердился на нее. — Я всю жизнь провел, воюя со смертью! Какой же из меня был бы хирург, если бы я этого не делал?

— Вы, по вашим словам, начали сомневаться в том, что вам следует быть хирургом. Вы сами сказали, что, возможно, совершили ошибку, выбрав эту профессию.

Он покачал головой, и сейчас жара стала для него совершенно нестерпимой. Он весь обливался потом, а Дульчи казалась такой холодной и свежей… и такой мучительно красивой. Внезапно Эрик безумно испугался ее. Наверное, впервые боялся ее так сильно. Почувствовав головокружение, испытал страх, что с ним вновь случится обморок. Ему казалось, что вот-вот его стошнит, из него вывалятся все кишки и упадут на пыльную дорогу, а затем он тут же умрет.

Эрик остановился, закрыл глаза и изо всех сил сжал кулаки. Он чувствовал, как его шатает из стороны в сторону. Он понимал, что сейчас ему угрожает самая большая опасность в жизни. А потом ощутил на своих губах ее губы, которые были удивительно холодными, учитывая страшную жару. До него докатилось ее ароматное дыхание, которое он с жадностью впитывал в себя. Ее руки обвили его шею, и Эрик внезапно схватил ее, схватил с необычайной силой, как если бы ему показалось, что она способна навечно оставить его на этой земле; одной рукой вцепился в ее волосы, другой прижимал к себе ее тело, словно пытаясь вдавить Дульчи в себя. Но когда губы девушки попытались оторваться от его губ, тут же отпустил ее. Ведь нельзя было силой вторгаться в нее, на это вторжение он не имел никакого права. Вдруг не удалось бы больше сдерживать себя, а он боялся причинить ей боль, как боялся, что и она причинит боль ему.

Она чуть отступила назад, посмотрела на него с еле заметной улыбкой и, издав какой-то мягкий, ласковый звук, приложила к губам ладонь.

— Эрик! Это… это было восхитительно! Это было прекраснее всего на свете! — Она пристально смотрела на него и, казалось, чего-то ждала, но он взглянул на нее в ответ, мучимый страстным желанием и в то же время каким-то неведомым доселе страхом. — Я люблю тебя! — воскликнула она. — Я люблю, люблю тебя!

Он взял ее за руку и решительно проговорил:

— Пошли. Нам нельзя стоять здесь вот так… Кто-нибудь может нас увидеть, и тогда твоя мать узнает обо всем. Пошли, я отведу тебя домой.

— Я не хочу домой, Эрик. Ты ведь мой.

— Дульчи, ради Бога, подумай, что ты такое говоришь!

Она шла рядом с ним, глядя на дорогу, но, когда он обращал к ней свой взгляд, видел, что она искоса и с любопытством смотрит на него. Они не промолвили ни слова, пока не дошли до ее ворот.

— Я не войду, — произнес он.

— Но почему? — спросила она, звонко и беззаботно смеясь. — Ты боишься мою маму! — Дульчи опять рассмеялась и крепко взяла его за руку. — Да я не скажу ей, что ты поцеловал меня.

Эти слова заставили и его рассмеяться тоже.

— Спасибо. Честно говоря, будет намного лучше, если ты не станешь ей об этом рассказывать.

— Несмотря на то что я всегда все ей рассказываю, — добавила Дульчи.

— Ты обо всем ей рассказываешь? — спросил он чуть шутливо. — Обо всем, что происходило с тобой за всю твою долгую и разнообразную жизнь?

— Ну положим, такого, как с тобой, у меня еще никогда не случалось. Но, если ты считаешь, что так будет лучше, я не стану ни о чем говорить. Ну, пойдем же!

Тут он резко, почти грубо вырвал свою руку.

— Нет, мне срочно надо позвонить. Мне пора. До свидания. — Он сделал несколько шагов, когда услышал, что она догоняет его.

— А могу я пойти с вами? Я не буду подслушивать, о чем вы говорите! Правда! А потом мы вернулись бы сюда и вместе пообедали.

Он посмотрел на нее, чувствуя, что совершенно пленен ее красотой и беспредельной невинностью. И было необъяснимым, почему ему так безумно хотелось уйти и в то же время остаться. Однако желание убежать от нее было сильнее. Ему казалось, что все его тело содрогается и пульсирует, а голова в эти минуты раздувается до неимоверных размеров. Наверное, сейчас он выглядит карикатурой на самого себя, не пройдет и нескольких секунд, как она заметит эту метаморфозу. Не говоря ни слова, он резко повернулся и широкими шагами пошел прочь. Шел, ни разу не обернувшись, и, несмотря на глубокое убеждение, что его преследует нечто неведомое и ужасное, ему не хотелось оглядываться. Пересиливая себя, шел и шел. Заставлял себя идти. Однако напряжение было столь велико, что, дойдя до гостиницы и поднявшись к себе, он рухнул на кровать без сил. Просто был изможден до предела.

«Наверное, на всем белом свете еще не было таких идиотов, как я», — подумал Эрик.

И еще подумал, как, наверное, развеселились бы его друзья, узнав, что Торстен так сильно испугался девушки, да еще такой, как Дульчи. Они вообще не поверили бы в такое. В его ушах зазвенел женский смех, это смеялись те, чьи сердца разбивались вдребезги от одного созерцания его мужских достоинств.

Он мысленно уверял кого-то, что в состоянии все объяснить. Главная причина случившейся с ним фантасмагории — ее, Дульчи, невиданная красота. Ведь она так молода, что приходится быть крайне осторожным, чтобы не причинить ей боль. Красота делает ее еще более уязвимой, поэтому и нельзя позволить себе хоть самую малость навредить ей… «И еще, чтобы быть окончательно честным: она настолько молода, что я не могу довериться ей. Она думает, что любит меня, но еще слишком юна, чтобы разобраться в своих чувствах и в своих поступках». Вот такие мысли обуревали его, а приятели и соблазненные им женщины хохотали и хохотали… Наконец он стер их из памяти одним мановением руки, перевернулся на живот и мгновенно заснул.

Эрик забыл открыть перед сном окно и поэтому проснулся весь в поту, не понимая, где находится и что с ним. В нем витали остатки тревожного сна, который настойчиво обволакивал его, толкая в новую пропасть ужасных переживаний. Он взял себя в руки, сделав неимоверное усилие, разлепил веки и увидел за окном бледно-зеленые сумерки и тонкую красную полоску на горизонте, которая постепенно затухала. Он повернулся на бок и увидел пантеру, лежащую рядом. Ее лоснящаяся шкура едва касалась его тела. Торстен в ужасе вскочил.

— Как ты здесь очутилась?! — вскричал он. Ведь можно было поклясться, что этого больше никогда не случится.

Животное изящным, плавным движением повернулось к нему и теперь пристально разглядывало его.

— Какая разница, как я сюда попала? Главное, что я здесь, не так ли?

У этой чертовой зверюги, оказывается, имелась некая логика, приводящая Эрика в бешенство. Он действительно испытал приступ ярости, поскольку ни за что на свете не принял бы увиденное им за непреложный факт, если бы все происходящее не угрожало ему так сильно. А очевидность заключалась лишь в мощи ее челюстей, клыков и мышц, да еще когтей, пока что спокойно лежащих на порванной простыне.

— Это ведь она послала тебя сюда, не так ли? — спросил Эрик укоряющим и в то же время раздраженным голосом. Он вовсе не пытался как-то задобрить ее.

— Она? — грациозно изогнувшись, переспросила пантера, весело улыбаясь.

— Только не прикидывайся, что не знаешь, о ком идет речь! К чему нам делать вид, что мы не понимаем друг друга? И ты не хуже меня понимаешь, что происходит! — С этими словами он направился в ванную, сполоснул лицо и шею и снова остановился напротив пантеры, вытираясь полотенцем. — Я тоже могу кое о чем рассказать тебе.

— Да? — очень вежливо проговорила пантера. — Слушаю.

— Со вчерашнего дня все изменилось. И я больше не боюсь тебя. Меня не волнует, что ты сделаешь со мной. Ешь меня, если тебе угодно!

Пантера улыбнулась и вновь легла на бок; ее большие глаза зловеще мерцали в полумраке комнаты. Спору нет, это было самое прекрасное зрелище, когда-либо увиденное Эриком; вдобавок к ее красоте она обладала какой-то удивительной утонченностью, какой-то особой рафинированностью, ей была присуща чисто человеческая мягкость, что делало ее еще более коварной и способной к обману.

Наблюдая, как она лежит на его кровати, Эрик думал, не проник ли ее запах в его тело, поскольку, совершенно не ожидая ее появления, он ничем не прикрылся. И, стараясь своими движениями не задеть пантеру, Торстен быстро снял рубашку, поднес к носу и вдохнул ее запах, по-прежнему надеясь, что животное ничего не заметит. Он убеждал себя, что делает это украдкой не из-за страха перед животным, а из обычной вежливости. Никакого особого запаха так и не обнаружил, но тем не менее брезгливо отшвырнул рубашку в угол комнаты, где она и упала на пол бесформенной массой. Затем расстегнул брюки и бросил их на рубашку. Пантера продолжала наблюдать за ним с нескрываемым вежливым интересом.

Уже почти раздевшись, Эрик внезапно осознал, что наделал, и тут же почувствовал себя будто выставленным напоказ и очень уязвимым, словно его нагота могла возбудить в пантере злобу или аппетит. Он повернулся к животному спиной и подошел к комоду, где лежали свежее постельное белье и смена его одежды, достал оттуда шорты, поспешно натянул их, потом поднял с пола брюки и повесил их на крюк, вбитый в стену. Затем еще раз осмотрелся вокруг, при этом размышляя о том, как отсутствие одежды сказывается на чувстве безопасности. В некотором роде это было даже забавно. У него мелькнула мысль, что животное оказалось тонким ценителем всего особо деликатного. Это открытие заставило его вздрогнуть, однако Эрик вспомнил, что в его положении нельзя выказывать страх, и сделал вид, будто задрожал от холода, и даже потер руки, словно согревая их.

Поскольку в начале дня к нему пришла бодрость, ему пока удавалось не терять присутствия духа. Собственно говоря, терять было нечего, и даже подумалось о том, что, если удастся выяснить, что все-таки происходит, вполне можно было бы приручить это животное, сделав из него украшение дома.

— Интересно, ожидала ли ты увидеть меня в этой постели с кем-нибудь еще? — проговорил он с улыбкой. — Наверное, именно поэтому она послала тебя сюда.

— Ты говоришь так, словно я делаю все по чьему-то указанию, а не по собственной воле. Почему ты так настойчиво утверждаешь, что меня послали? Разве я сама не могла к тебе прийти, чтобы еще раз увидеться с тобой?

— Ну конечно, ты так привязалась ко мне вчера…

— А почему бы и нет?

— Почему, ты спрашиваешь?! Если бы ты только представила себе, до чего глупо звучат твои слова, по крайней мере для человека!

— Ты воспринимаешь все только через свой собственный взгляд на вещи. Может, будь у тебя чуть больше воображения… — Сейчас животное говорило довольно учтиво, однако в его тоне проскальзывало некоторое презрение.

Эрик отвернулся и закурил. «Да будь я проклят — вступать в философские споры с этой глупой кошкой! Да, я наделал много глупостей в жизни, но подобной глупости не совершу ни за какие коврижки!» Он уселся на плетеный стул и пристально посмотрел на пантеру. Поскольку в комнате стоял полумрак, она казалась неясным пятном, проступали всего лишь размытые контуры ее изящного тела. Только глаза пантеры продолжали неистово сверкать, все время вонзаясь в него, словно сейчас она была наделена всем терпением мира.

— Послушай, — сказал он, стараясь говорить как можно решительнее, хотя совсем не был уверен в том, что скажет то, что хотелось. — По-моему, настало время прийти к взаимному соглашению.

— К взаимному соглашению? — переспросила пантера, лукаво глядя на него. — Это кажется невероятным. Однако все равно скажи мне, что у тебя на уме.

Эрик встал и начал мерить шагами комнату. Где-то в гостинице кто-то из индейцев заиграл на маримбе[6], и Эрик снова отметил, до чего же индейская музыка, как всегда заунывная, лишена чувственности. Она звучала особенно странно в таком диком обществе, эта печальная, аскетическая, тихая мелодия, беспомощно плывущая по уснувшей гостинице.

— Мне хотелось бы сказать тебе, что у меня на уме, — произнес он, засовывая руки в карманы и продолжая слоняться по комнате, как человек, обсуждающий условия деловой сделки или какую-нибудь важную личную проблему. — То есть я хочу сказать о том, что касается меня, — добавил Эрик, замолчав и глядя на пантеру, словно выставляя еще одно немаловажное условие, которое должно быть внесено в подписываемый ими контракт. — Я хочу узнать: в любое ли время, проснувшись, застану тебя здесь? Ты собираешься преследовать меня и появляться в самый неподходящий момент, постоянно угрожая самим фактом своего существования? И однажды, когда тебе наскучит эта игра, просто съешь меня, так? Ответь же мне, что ты собираешься делать со мной?

Ему показалось, что пантера еле заметно пожала плечами, потом начала облизывать тяжелую лапу, лениво поворачивая ее. Спустя некоторое время, когда Эрик едва не вышел из себя, мучаясь от тревоги и раздражения, она наконец посмотрела на него. Он стоял рядом, наблюдая за ее туалетом.

— Буду честной с тобой, — ответила она. — Я не знаю.

— Ах так, выходит, ты не знаешь? Но это же немыслимо! Должно же быть у тебя хоть что-то на уме, и я могу поклясться, что так оно и есть!

— Я никогда не планирую свою жизнь, — гордо отозвалась пантера. — Я даю всему идти своим чередом.

— Тебе хорошо говорить, ведь, если что-то идет не в том направлении, которое тебя устраивает, ты всегда можешь изменить это движение, так? Я ошибаюсь, или ты действительно стала меньше, чем была вчера?

— Я не знаю, какой казалась тебе вчера.

— Намного хуже, уж поверь мне на слово! — произнес Эрик и отвернулся к окну. Потом опустил жалюзи и включил свет, поскольку ему весьма и весьма не нравилось находиться с ней в темноте, несмотря даже на то что при свете она могла причинить ему гораздо больше вреда.

— А еще мне хотелось бы побеседовать с тобой о твоей подруге, — сказал Эрик.

— Кого ты имеешь в виду?

— Дульчи.

— Почему ты считаешь нас подругами?

— Ведь я встретился с тобой в ее доме, не так ли? — резко проговорил он. Все происходящее показалось ему настолько нелепым, что он не сомневался больше в своем сумасшествии. Ведь разговор с пантерой шел так же спокойно и небрежно, как если бы шла речь о каком-нибудь случайном попутчике на железнодорожном вокзале. Его особенно тревожило, что пришлось говорить с ней, как с женщиной, действующей ему на нервы. Ничего более фантастического нельзя было себе представить. И вдобавок ко всему он постепенно терял представление о том, происходило ли это на самом деле или только в его воображении. Вот тебе и доказательство: он просто-напросто сошел с ума, чего и боялся, когда проводил свою последнюю операцию. Что ж, по крайней мере хоть об этом не надо будет больше беспокоиться…

Пантера бесшумно спрыгнула на пол.

— По правде говоря, твой взгляд и тон, в котором ты меня расспрашиваешь, утомляют меня. Не пытайся навязывать мне твое мнение и саму твою личность. Если тебе угодно, живи в клетке, которую ты создал для себя сам, однако не надо пытаться завлечь в эту клетку и меня. Пока я еще терплю все это, — добавило животное многозначительно. — А сейчас… сейчас я ухожу от тебя.

— Уходишь? Уходишь, даже не попросив меня ни о чем?

— Совершенно верно, ухожу.

— И ты не хочешь, чтобы я отвел тебя обратно в джунгли?

Животное повернуло голову и с улыбкой посмотрело на него, словно говоря, какой же он болван.

— Нет, благодарю. — И с этими словами пантера направилась к выходу.

Эрик бросился открыть ей дверь, но не успел — пантера исчезла, словно ртуть. Он с лихорадочной поспешностью открыл дверь и заорал:

— Ты вернешься?

Выглянул в коридор, внимательно осмотрел его. Ее и след простыл. Эрик стоял, остолбенев и тупо глядя в одну точку, как вдруг в коридоре показался Мефистофель в своем грязном матросском костюме.

— Добрый вечер, доктор.

— Добрый вечер. Вы случайно не видели… — начал Эрик, но тут же осекся, поняв, что собирается сказать.

Мефистофель остановился напротив него, вежливо ожидая и, похоже, улыбаясь.

— Кого?

— Не того, о ком вы подумали! — проревел Эрик и с грохотом захлопнул дверь.

Он снова умылся и причесался, а затем, надев свежую рубашку и мокасины, вышел из комнаты. Минуту спустя Эрик решительно шагал по направлению к дому Дульчи. И, поскольку двигался очень быстро, добрался за четверть часа. Чуть помедлив, позвонил в колокольчик, и Марсия открыла ворота.

— Могу я увидеть сеньориту? — настойчиво осведомился Торстен и шагнул вперед.

Марсия не ответила, но учтиво склонила голову, изображая покорность, как всегда, когда видела Эрика, словно он был не человеческим существом, а каменным идолом, которому поклонялся ее народ, прежде чем стал молиться Христу. Она отступила назад, и он вошел.

Дульчи с матерью сидели за столом в патио и ужинали. Девушка повернулась — очевидно, услышала колокольчик, — жаждущим страстным взглядом посмотрела ему в лицо и тут же встала. Воцарилось молчание. Все вокруг застыло в каком-то оцепенении, словно Эрик, придя, навечно заморозил эту сцену, чтобы запечатлеть ее в своей памяти.

Весь стол пестрел цветами: красными, розовыми и белыми гибискусами, бугенвиллеей, розами и лилиями; посреди цветов горели свечи, стоявшие в высоких позолоченных подсвечниках. Кроме свечей, ничто не освещало стол, лишь томный бледный свет луны стекал на сад, заколдовав его. На Дульчи было вечернее платье, напоминающее костюм балерины, со множеством юбок, ниспадавших каскадами, из туманного серого тюля, нашитого на темно-красную ткань. Контур ее изящной груди подчеркивался элегантным лифом, оставляющим открытыми белоснежные плечи. На юбках сидели три или четыре голубых бабочки, и еще одна виднелась на ее плече. Она была так поразительно красива, что Эрик остолбенел и на какое-то время совершенно смешался.

Потом сцена снова пришла в движение, и Дульчи с радостным восклицанием устремилась к нему.

— О Эрик, вы пришли! А мы почти перестали надеяться! Марсия, живо принеси доктору Торстену его суп! Пожалуйста, садитесь. О Эрик, ну как вам не стыдно покидать нас так надолго! А я ведь специально оделась для вас!

— Какое красивое платье, — пробормотал Эрик и повернулся к ее матери. — Прошу прощения за опоздание, миссис Паркмен.

Миссис Паркмен любезно улыбнулась Эрику, хотя ему показалось, что выражение ее лица несколько холодно.

— Ну что вы, — промолвила она, — все в порядке. Так вы присядете?

Ему не хотелось говорить миссис Паркмен, что он понятия не имел о том, что его ожидали, хотя Дульчи, безусловно, сообщила матери, что он придет, а потом просто уверила в этом. Ну что ж… Он посмотрел на Дульчи. А почему бы и нет? Ведь она, должно быть, способна поверить во все, что угодно, и никогда не знает разочарований.

Конечно же, была и такая вероятность, что его приглашали на ужин, равно как и то, что он обещал явиться в назначенный час. Теперь, когда пришлось жить в двух мирах: одном — человеческом, а в другом — принадлежащем огромным кошкам, его едва ли мог удивить тот факт, что в последнее время постоянно происходила какая-то путаница с приглашениями на ужин.

Он сел на предложенное место и принялся за суп, принесенный Марсией.

— Мне надо было сделать несколько телефонных звонков в Штаты. А на это ушло довольно много времени, — сказал Эрик, чувствуя, что должен объяснить миссис Паркмен причину своего опоздания.

Во время ужина все трое вели приятную беседу, и когда Эрик смотрел на Дульчи и ее мать, на стол, пестрящий яркими цветами, на блеск свечей, на попугая, с дикими воплями прыгающего с ветки на ветку, на обезьянку, сидящую на дереве, на Порфирию, белым комочком свернувшуюся у ног Дульчи (Эрик решил, что она с необыкновенной скоростью примчалась домой, чтобы до его прихода сменить обличье), он ощущал, как все его существо переполняется благодарностью Богу.

«Если таков конец моей жизни, — размышлял Эрик, — то я просто не мог бы стать счастливее! Мне ничего больше не хочется. О, какое беспредельное блаженство!» Он посмотрел на Дульчи и увидел, что она нежно глядит на него. Когда их взгляды встретились, девушка слегка наклонилась к нему и быстро коснулась его руки.

— Правда, чудесно? — спросила она. — Мы трое так счастливы вместе! — Дульчи посмотрела на мать, и они обменялись улыбками, полными понимания, как показалось Эрику. Наверное, Дульчи может вызвать улыбку и симпатию у каждого, с кем встретится, и везде, куда бы она ни попала в своей жизни. И не только из-за своей необыкновенной, божественной красоты, но также из-за своего «я», которое несло умиротворенность и гармонию.

Подумав об этом, он вдруг почувствовал себя абсолютно оторванным от этого мира, словно какая-то будущая пустота манила его к себе. Эрик покачал головой, отгоняя это неприятное чувство. Почему же он боится ее? Она влюблена в него. Она сказала ему о своей любви всего несколько часов назад, и вот теперь он находится в ее доме. И Эрик украдкой глянул на нее, чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь в ее облике.

Когда Дульчи ела, светлые волны волос чуть ниспадали вперед, закрывая лоб, и Эрик видел только ее профиль, красивый нос, длинные ресницы и нежный рисунок рта. Нет, она совершенно не изменилась. Но ему страстно хотелось, чтобы мать оставила их наедине, ведь так хотелось расспросить Дульчи обо всем; одна мысль о том, что она могла измениться, вызывала у него сильнейший протест и возмущение.

Они все вместе выпили кофе, а потом миссис Паркмен поднялась и сказала:

— Прошу прощения, но мне придется вас оставить. Мне надо написать несколько писем. — Она протянула Эрику руку. — Очень рада была познакомиться с вами, Эрик. Прощайте.

Эрик настолько обрадовался, что наконец-то они избавились от нее, что вначале даже не понял, что ему сказали. Потом, когда Марсия убирала со стола, он повернулся к Дульчи.

— Твоя мама только что попрощалась со мной?

Дульчи, стоявшая рядом с ним, медленно опустила голову.

— Да. Мы ведь завтра уезжаем.

Эрик почувствовал, как виски его стянуло металлическим обручем с шипами, который сжимал голову все крепче и крепче.

— Уезжаете? — удивленно переспросил он.

— Да, — мягко улыбнулась она. — Мне тоже очень жаль.

— Ты ничего не сказала мне об этом днем, — сдавленно, чуть слышно проговорил он, нервно поглядывая на Марсию и ожидая, когда же та наконец уйдет. Он с удовольствием схватил бы ее в охапку и вышвырнул с патио, лишь бы только она поскорее убралась вон, раздавил бы ее на стене, как клопа, — да, у него хватило бы сил сделать это.

— Днем я еще не знала об этом, Эрик. Мы все решили позднее. Мама сказала, что папа слишком надолго задержался здесь, поэтому мы и уезжаем. Снова уезжаем, чтобы помочь ей хоть немного пережить утрату. Вероятно, вы не понимаете, каково это, Эрик, но уверяю вас, это очень трудно — жить с кем-то, кто уже умер, но не хочет оставлять вас в покое.

— Тогда вы, наверное, понимаете это…

— Мы могли уехать отсюда в любой день, но вот пришлось немного задержаться.

— Куда же вы отправляетесь?

— Мы точно не знаем, Эрик… — Она села на стул рядом с ним. — Вы смотрите так, будто очень рассержены. Вы сердитесь?

— Вообще-то… для меня это полнейшая неожиданность. Я полагал… Дульчи, ведь ты сказала, что любишь меня. — Он повернулся к ней с искренней мольбой в глазах. — Ведь ты сказала это, правда? Или мне просто почудилось?

Она улыбнулась и наклонилась к нему, затем медленно подняла руку и ласково погладила его по голове.

— Конечно же, я говорила, что люблю тебя, Эрик. Я люблю тебя.

— Так почему же вы уезжаете? Твоя мать хочет увезти тебя от меня? Ты что-нибудь рассказала ей?

— Я ей сказала обо всем уже очень давно, — ответила Дульчи беспредельно нежно, словно понимая, что его надо подбодрить и успокоить. — Наверное, еще неделю тому назад, а может, и больше… когда тебе было плохо.

— Так вот почему она уезжает. Я понял. Но она не может увезти тебя, Дульчи. Я не позволю тебе уехать от меня… Я люблю тебя. И это правда… то, что ты сказала мне в первый день нашего знакомства… Прежде я ни разу не был влюблен. Но сейчас влюблен, Дульчи. Влюблен по уши.

— И тебе двадцать девять лет, — торжественно проговорила Дульчи. — Прожить так долго без любви… — задумчиво прибавила она и, покачав головой, тяжело вздохнула. — Бедный Эрик.

— Не надо жалеть меня, ради Бога. Я достаточно счастлив. Я был… О, черт с ним, кем я был. Для тебя это не имеет никакого значения. Но я люблю тебя и не хочу потерять.

Некоторое время она молчала, а потом встала и отошла от него. Он по-прежнему сидел, наблюдая за ней. Она стояла, положив одну руку на бедро, а вторую подняв и приложив указательный палец к губам, и так глядела в землю, подобно маленькой девочке, столкнувшейся с какой-то трудноразрешимой задачей. И чем больше Эрик смотрел на нее, тем сильнее чувствовал, что именно в этой девушке сосредоточено все, к чему он стремился в этом мире; он ощущал страшную боль, какой у него никогда еще не было. Ему страстно хотелось обладать ею, но не так, как другими женщинами, хотелось все время быть рядом с ней, обожать ее и защищать от всех невзгод всю оставшуюся жизнь. И ему больше не казалось странным, что он способен на такое желание, ибо оно намного естественнее и искреннее всего, что он переживал раньше.

Несколько минут они молча чего-то ждали, потом он встал, подошел к ней и нежно заключил в объятия. Она чуть откинула голову и посмотрела ему в глаза.

— Ведь ты любишь меня, правда? — спросила Дульчи ласково. — И ты никогда не думал, что такое может с тобой случиться.

— Да, не думал, что смогу кого-нибудь полюбить. Я не искал любви.

— Не искал, но все же рад, что наконец обрел ее? — улыбнулась Дульчи. — Или это любовь обрела тебя? Какая это прекрасная вещь!

Он нежно ласкал ее, а потом нагнулся и поцеловал в шею. И был изумлен, обнаружив в себе способность к такому благоговению перед женщиной. «Выходит, я никогда не знал себя», — подумал Эрик.

— Ты — самая красивая, самая замечательная на свете. Ты — единственная, с кем я познал любовь или познаю когда-либо. И, кроме тебя, мне больше никого и ничего не надо.

Подняв голову, Эрик ощутил на щеке мягкое прикосновение пышных волос; она как-то обмякла в этих объятиях, слегка ухватившись за его плечи.

— Но ведь, если ты ощутишь любовь к одному человеку, значит, способен почувствовать ее и к другим, — задумчиво проговорила она.

Он прижал ее к себе, охваченный небывалым доселе счастьем, переполненный благодарным чувством.

— Мне не надо чувствовать любовь еще к кому-то, — упрямо произнес он.

— А этого и не будет, Эрик. Тебе никто больше не понадобится, — сказала она и мягко, чуть заметно пошевелилась, высвобождаясь из объятий. Затем отодвинулась от него.

Он пристально смотрел на нее, пытаясь понять смысл ее слов. Потом решил, что, раз зашел так далеко, нет смысла быть трусом. И в самом деле, сейчас он ничего не боялся; осознав свою любовь к ней и то, что это чувство взаимно, считал невозможным после всего этого возвращаться в мрачную пещеру, в которой до сих пор текла вся его жизнь.

— Дульчи… ты не выйдешь за меня замуж?

— Замуж? — с искренним удивлением переспросила она.

— Конечно. Ведь ты говоришь, что любишь меня. Я тоже люблю тебя. Ну и… Что еще нужно нам, кроме брака? — Он продолжал внимательно смотреть на нее, и глаза его прищурились от подозрения, неожиданно вспыхнувшего в нем. Да она просто играла с ним, а сейчас готовится бросить его. «Не надо раньше времени приходить к подобным заключениям! — предостерег он себя мысленно. — Может, тебя просто неправильно поняли».

— Я совсем не думала об этом, Эрик, — проговорила Дульчи, слегка отвернувшись от него.

Спина ее изогнулась под его сильной рукой, а глаза Эрика впились ей в лицо.

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит — не думала об этом? — Сейчас его голос звенел от гнева. Она предостерегающе коснулась пальцем губ и посмотрела в сторону дома.

— Я не думала о замужестве.

Его руки крепко сжимали ее нежное тело. Он сжал зубы от напряжения, чувствуя, как ярость закипает в нем, и ему хотелось предостеречь ее, ибо он понимал, что это опасно для них обоих.

— Тогда подумай об этом сейчас, — произнес Эрик так тихо, будто весь выгорел изнутри. — Подумай о моих словах сейчас, а потом скажи, что собираешься делать.

Ее лицо по-прежнему было обращено к нему, и, хотя Эрик чувствовал страшный стыд, понимая, что причинил ей боль, он раздавил бы ей кости, если бы на это хватило сил. Голова его кружилась, со дна души поднималась жаркая ненависть; ее лицо казалось каким-то неясным расплывчатым пятном, видимым словно сквозь толстую пелену тумана.

Однако она не жаловалась, похоже, понимая, что должна позволить ему сделать ей больно, чтобы смягчить его собственную боль.

— Ведь я не думала, что ты сделаешь мне предложение именно сейчас, Эрик, — проговорила она.

Он резко отпустил ее и посмотрел ей в глаза взглядом, полным неприязни и презрения.

— Я знал, что это случится! Самое нелепое то, что твоя мать заставила тебя пообещать ей, что ты не выйдешь за меня замуж… именно сейчас. — Он продолжал презрительно смотреть на нее, чувствуя, что выглядит отталкивающе, и при этом хотел выглядеть сейчас именно так. — Ей хочется, чтобы ты уехала вместе с ней на какое-то время, чтобы ты постаралась забыть меня, потому что еще слишком молода, чтобы запомнить человека, с которым виделась какие-то две недели, а может, и меньше… И потому что по прошествии некоторого времени ты найдешь себе еще какого-нибудь идиота, который безумно влюбится в тебя!

И тут он увидел слезы, медленно катившиеся по ее щекам. Дульчи начала нервно стирать их ладонью, но они продолжали наворачиваться ей на глаза, и она беспомощно махнула рукой, отказавшись от этой тщетной затеи. А когда заговорила, он не услышал в ее словах никакой жалости к себе.

— Мама не требовала от меня никаких обещаний, Эрик. Она вообще не говорила, хочет ли, чтобы я вышла замуж, или нет. Но я не могу сейчас оставить ее одну. Мне надо побыть с ней по крайней мере еще несколько месяцев. И я тебе уже не понадоблюсь, не так ли, Эрик? И еще… Не думаю, что очень мудро слишком доверять тому, что случается в чужой стране. Когда человек уезжает из дома, все очень сильно меняется. Но я очень люблю тебя… и всегда буду любить. Может, когда-нибудь мы и поженимся, если ты по-прежнему будешь желать этого.

— Что ты подразумеваешь под этим «когда-нибудь»?

— Не знаю. Ну как мне ответить точнее? Это зависит от очень многого. От тебя так же, как и от меня. И от того, что случится с нами обоими, прежде чем мы встретимся вновь. Эрик… — Она дотронулась до его руки, но он в ужасе отдернул ее, словно решив, что это прикосновение уничтожит его. — Почему ты сердишься? Почему все это кажется тебе таким ужасным? Почему смотришь так, будто ненавидишь меня?

Недовольно вскрикнув, он повернулся и пошел к воротам. Там остановился и несколько минут стоял, уставившись в булыжники патио. Эрик чувствовал себя совершенно опустошенным. «Я должен был умереть», — подумал он без всякой печали и тревоги. А потом, спустя некоторое время, снова увидел ее. Дульчи смотрела ему прямо в лицо.

— Мне следовало уехать в первый же день, — проговорил Эрик. — Я еще тогда должен был понять, что произойдет. Я хотел уехать и обязан был сделать это.

— Но ведь ты не смог бы уехать, Эрик, разве ты не помнишь? Кое-что помешало тебе уехать. Почему бы тебе не принять все как есть?

Он долгим, пристальным взглядом посмотрел на нее, а потом внезапно, к своему огромному удивлению, рассмеялся.

— Это чертовски смешно! — воскликнул он. — Это самое смешное, что я слышал когда-либо в жизни! Конечно же, так должно было случиться. Если мне когда-то и суждено было влюбиться по уши, то в кого-нибудь наподобие тебя. То есть в дитя. В симпатичную маленькую девочку, — продолжал Эрик свирепо. — Слишком юную, чтобы понимать, что она делает.

Дульчи со вздохом покачала головой.

— Мне хотелось бы помочь тебе, Эрик.

— Помочь мне!!! — снова расхохотался он. — Разве ты уже не помогла мне?! Прощай, Дульчи. — Торстен открыл ворота, и зазвенели колокольчики. Он решительно вышел на дорогу и двинулся вперед. Однако не успел пройти и нескольких футов, как услышал позади ее голос, нежный и умоляющий.

— Эрик… Эрик… не уходи так… — Она подбежала к нему. — Ведь я люблю тебя, Эрик. Ты же знаешь, что я люблю тебя. Я не лгала тебе, и я не такая уж юная, чтобы не понимать, что делаю. Если тебе захочется встретиться опять, мы обязательно это сделаем. Мы ведь расстанемся очень ненадолго.

Ее голос был таким напряженным и настойчивым, что Эрик понял: так говорят то, что думают. По крайней мере в эти секунды. Она смотрела на него с покорностью и обожанием, как Марсия, которая, похоже, считала Эрика идолом, достойным поклонения. В этот момент Дульчи полностью принадлежала ему, словно они прожили вместе всю свою жизнь.

Но ведь завтра она уедет, и, хотя говорит, что они расстанутся совсем ненадолго, Эрик понимал, что все зашло слишком далеко, чтобы можно было доверять ей. Дульчи стояла и смотрела на него, и как раз в это мгновение он почувствовал, что теряет ее. На глазах таяла надежда, что когда-нибудь они встретятся вновь.

Он смотрел и смотрел на нее, словно хотел и мог поглотить ее, забрать в свое естество и никогда больше не отпускать. Но пока длились эти мгновения, она начала медленно и неотвратимо меняться, и вот уже перед Эриком не было больше нежных и преданных глаз. Он увидел другие глаза, вероломные и жестокие. Перед ним стояла пантера.

Дикий вздох вырвался из самых недр его существа, превратившись в протяжный хриплый стон. И, вытянув руки, он изо всех сил вцепился зверю в горло. Да, между ними когда-то шла игра, задорная и довольно нелепая; на этот раз стало ясно, что пантера страстно хочет его крови. Его пальцы медленно смыкались на ее горле. Он действовал очень осторожно, поскольку понимал, что любое неверное движение может стоить ему жизни, ибо пантера расправится с ним в мгновение ока. Однако держал ее за горло легко, плохо понимая, что будет делать дальше… А тем временем пальцы его все сильнее сжимались на шее животного, прямо под пастью. Никогда Эрик не думал, что в его руках может обнаружиться столько силы. Пальцы все глубже и глубже погружались в горло пантеры, и он чувствовал, как жизнь медленно угасает в ней, покидает ее тело без всякой борьбы. Затем раздался резкий хруст — это он сломал ей шею. А поскольку не выпускал ее из рук, тяжелое тело повисло на нем. Она умерла почти с благодарностью, подумал он, и удивился, когда почувствовал себя так, будто только что участвовал в каком-то таинственном ритуале.

Сейчас обмякшее тело лежало на его руках; он держал ее даже нежно, немного прижимая к себе, ибо не хотел опускать в дорожную пыль. Эрик чувствовал, что должен сделать все, чтобы не испачкать грязью ее лоснящуюся гладкую черную шкуру. Он любовно прижался головой к ее голове, а пальцы ласково гладили волосы Дульчи, которую Торстен вдруг увидел лежащей в своих объятиях.

Он взял ее на руки и внес в сад. Там положил Дульчи в шезлонг. Вернулся и осторожно закрыл ворота так, чтобы не звякнули колокольчики. Затем вернулся к Дульчи и упал подле нее на колени. Она была прекрасна, как всегда.

«Наверное, я не причинил ей боли, — подумал Эрик. — Ведь она не выглядит так, будто умерла в муках. Я никогда не смог бы сделать тебе больно, Дульчи, разве ты не знаешь?» Он чувствовал, что теперь они понимают друг друга. Возможно, именно сейчас, когда наступил финал, они в некотором смысле понимают друг друга лучше, чем когда бы то ни было. Эрик сидел и смотрел на нее. Спустя некоторое время оправил складки на ее платье, чтобы они ниспадали более изящно. Ведь она нарядилась в это платье, чтобы понравиться ему. Вокруг стояла тихая, тихая ночь.

В доме громко хлопнула дверь.

Он резко повернул голову, чувствуя, как страх когтями впивается в тело, охватывая его. И тут же услышал яростное завывание, прорезавшее ночную тишину, словно, агонизируя, кричал какой-то гигантский, чудовищный кот. Краем глаза Эрик увидел огромного тигра, который только что прыгнул вперед, выпустив когти и открыв огромную розовую пасть со сверкающими клыками. Немыслимых размеров тело буквально воспарило в воздухе, а потом Эрик почувствовал, что рухнул на землю, раздавленный весом животного. Длинные когти впились ему в спину, раздирая ее на части. Эрик в отчаянии распластался под огромным телом тигра, испытывая при этом какое-то слабое облегчение, чуть ли не радость, что все закончилось именно так. Потом услышал, а может, ему просто пригрезилось это… протяжный громкий вой: Ты убил мою Дульчи…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Cherry — вишня (англ.).

2

Бувардия — род кустарника.

3

Гибискус — цветок семейства мальвовых.

4

Имеется в виду вторая мировая война.

5

Хищные птицы семейства ястребиных.

6

Маримба — ударный самозвучащий музыкальный инструмент, разновидность ксилофона.

Content

Кэтлин Уинзор
Любовники

На ревущей горе, у Лимонадного озера

Царство покоя

В другой стране

Примечания