Сара Дессен

Колыбельная

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Оригинальное название:Sarah Dessen» This Lullaby» 2004

Сара Дессен «Колыбельная» 2004

Перевод:Polina Bogdanova, Татьяна Авдеева,

Liebchen Gluk (14 глава),

Рена Дюбкачёва (15–16 главы),

Isabella Axentseva (17–18 главы)

Переведено специально для группы:

https://vk.com/e_books_vk

Любое копирование без ссылки

на переводчика ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Июнь

Глава 1

В разгар зимы

Я наконец-то понял,

Что во мне живет

Непобедимое лето.

— Альбер Камю «Возвращение в Типаса»

Она скоро вернется.

Она просто пишет.

— Керолайн

Название этой песни — «Колыбельная». И к настоящему моменту я слышала ее уже миллион раз.

Приблизительно.

Всю жизнь мне рассказывают легенду о том, как мой отец написал эту песню в день моего рождения. Он был в пути где-то в Техасе. Они с моей мамой уже разошлись. Согласно истории, как только отец узнал о моем рождении, он взял свою гитару, и в итоге появилась песня, прямо в номере Мотеля 6. Всего час его времени, несколько аккордов, два куплета и припев. Он писал музыку всю свою жизнь, но к концу он был известен благодаря только одной песни. И даже после смерти у отца только один хит. Ну, или два, если считать меня.

Сейчас, когда я сижу на пластиковом стуле в агентстве по продаже автомобилей, эта песня звучит над моей головой. Идет первая неделя июня. На улице тепло, все цветет, и настоящее лето практически наступило. И это, конечно, значит, что для моей мамы пришла пора снова выходить замуж.

Это будет ее четвертый раз, пятый — если считать моего отца. Но я бы этого не делала. Хотя в ее глазах они тоже были женаты — если свадьбу посреди пустыни, с первым попавшимся у остановки человеком вместо священника, которого они встретили всего за пару мгновений перед тем, как стать мужем и женой, можно назвать браком.

Со слов моей матери — так и есть. Однако она меняет мужей по тем же причинам, по которым другие меняют цвет своих волос: от скуки, апатии или просто потому, что следующий расставит все на свои места, раз и навсегда. Когда я была помладше, я спросила ее, как она познакомилась с моим отцом. Мне правда было любопытно, но она лишь вздохнула, взмахнула рукой и сказала:

— О, Реми, это были семидесятые. Ну, ты понимаешь.

Моя мама всегда считает, что я все понимаю. Но она ошибается. Все, что мне известно о семидесятых, я почерпнула из школьных уроков и History Channel: Вьетнам, президент Картер, диско.

И все, что мне было известно об отце — это всего лишь «Колыбельная». За свою жизнь я слышала ее в рекламных роликах и фильмах, на свадьбах, в топах лучших песен на радио. Мой отец уже не с нами, но эта песня — слащавая, глупая, безвкусная — все еще жива.

В свое время она переживет и меня.

На середине второго припева Дон Дэвис из Дон Дэвис Моторс высунул свою голову из офиса и увидел меня.

— Реми, дорогая, извини, что тебе пришлось ждать. Входи.

Я встаю и следую за ним. Через восемь дней Дон станет моим отчимом и присоединится к не-столь-эксклюзивной группе. Он был первым продавцом машин, вторым по счету близнецом[1] и единственным со своими собственными деньгами. Он и моя мама познакомились прямо здесь в его офисе, когда она пришла покупать новую «Камри». Я пришла сюда потому, что знаю свою мать: она сразу заплатит цену, указанную в прайс-листе, предполагая, что она окончательная — так она покупает апельсины или туалетную бумагу в магазине, и, конечно, ей никто и слова не скажет, так как моя мама отчасти знаменита, и все считают, что она богата.

Наш первый продавец выглядел так, словно его только что выпустили из колледжа, и был практически сражен, когда моя мать провальсировала к последней модели с полной комплектацией, затем просунула голову внутрь салона, чтобы вдохнуть запах новой машины. Она сделала глубокий вдох, улыбнулась и объявила с характерной ей артистичностью:

— Я беру ее.

— Мам, — я старалась не скрипеть зубами. Но ей же лучше знать. Всю дорогу до этого места я подготавливала ее, давала инструкции — что говорить, как себя вести, все, что нам нужно, чтобы заключить отличную сделку. Она уверяла, что слушает, даже когда возилась с клапанами кондиционера и играла с автоматическими окнами. Я готова поклясться, что вся эта «одержимость машинами» возникла попросту потому, что автомобиль появился у меня.

Так, после того, как она все испортила, мне пришлось взяться за дело. Я начала задавать продавцу прямые вопросы, которые заставили его понервничать. Он продолжал бросать взгляды на мою маму, словно я натасканная собака, которой она легко может отдать команду «сидеть». Я к этому привыкла. Но как раз в тот момент, как он начал выкручиваться, нас прервал сам Дон Дэвис. Он быстренько затолкал нас в свой офис и через пятнадцать минут был уже по уши влюблен в мою маму. Пока они строили друг другу глазки, я выторговала у него триста баксов и заставила добавить план техобслуживания, герметик и чейнджер для CD-плеера. Это лучшая сделка за всю историю Тойоты, которую никто и не заметил. Предполагается, что я все проконтролирую, что бы это ни было, потому что я мамин бизнес-менеджер, терапевт, разнорабочий, а теперь еще и свадебный координатор. Счастливая-счастливая я.

— Итак, Реми, — сказал Дон, как только мы сели; он — на большой, вращающийся, обтянутый кожей трон, я — в достаточно-неудобное-чтобы-снизить-цену кресло напротив.

Все в агентстве было устроено так, чтобы промыть покупателям мозги. К примеру, различные заметки-напоминания для продавцов о поощрении выгодных сделок, «случайно» оставленные именно там, где их могут прочесть клиенты, а также само расположение офисов, благодаря которому можно «подслушать», как продавец уговаривает своего менеджера сделать вам выгодное предложение. Кроме того, окно, напротив которого я сейчас сижу, выходит на участок, где люди забирают свои новехонькие брендовые машины.

Каждые несколько минут один из продавцов проходит с кем-то прямо по центру этого окна и вручает сияющие новенькие ключики, затем благосклонно улыбается, когда машина уезжает в лучах заходящего солнца, как это происходит в сериалах. Вот дерьмо.

Теперь Дон ерзает на сиденье, поправляя галстук. Он довольно полный парень, с большим животом и небольшой залысиной: на ум приходит слово «рыхлый». Но он обожает мою мать, да поможет ему Господь.

— Что тебе надо от меня сегодня?

— Итак, — я достаю из своего заднего кармана список, который принесла с собой.

— Я дважды проверила на счет смокинга — они ждут тебя на этой неделе для окончательной примерки. Список приглашенных на обед после репетиции церемонии бракосочетания утвержден на 75 процентов, и поставщику продуктов к понедельнику нужно выписать чек на остальную часть залога.

— Хорошо.

Он открывает шкаф и достает чековую книжку в кожаном переплете, затем из кармана пиджака вытаскивает ручку.

— Сколько нужно для поставщика?

Я смотрю на свои записи, сглатываю и отвечаю:

— Пять тысяч.

Он кивает и начинает писать. Для Дона пять тысяч баксов — не деньги. Вся эта свадьба уже стоит ему двадцатку, но и это его не расстраивает. Прибавьте к этому ремонт нашего дома — чтобы мы могли жить все вместе, как одна счастливая семья; долг за грузовик, который Дон простил моему брату и каждодневная жизнь с моей матерью — итого он немало поистратился. Но опять-таки, это его первая свадьба, первый брак.

Он новичок. Моя семья, напротив, долгое время находится в статусе профи.

Дон вырывает чек, пускает его по столу и улыбается.

— Что еще? — спрашивает меня.

Я снова сверяюсь со списком.

— Так, осталась только музыкальная группа, я полагаю. Люди на ресепшне интересовались…

— Все под контролем, — отвечает он, махнув рукой. — Они там будут. Скажи своей матери, чтобы не беспокоилась.

Я улыбаюсь, потому что он ждет от меня именно такой реакции, но мы оба знаем, что мать совсем не беспокоится об этой свадьбе. Она подобрала платье, выбрала цветы, а потом скинула все остальное на меня, утверждая, что для работы над ее последней книгой требуется каждая свободная секунда. Но правда в том, что моя мать ненавидит детали. Она любит погружаться в проекты, усердно работать над ними в течение десяти минут, а потом ее интерес пропадает. Повсюду в нашем доме маленькие кучки вещей, которые однажды привлекли ее внимание: наборы ароматерапии, программы для создания семейного древа, кипы книг о японской кухне, аквариум, покрытый водорослями с четырех сторон и одной выжившей душой — толстой белой рыбиной, сожравшей всех остальных.

Многие оправдывают сумасбродное поведение моей матери тем, что она писатель, словно это все объясняет. Что касается меня, так это только отговорки. Я имею ввиду, что нейрохирурги тоже могут быть сумасшедшими, но никто не говорит, что это в порядке вещей. К счастью для моей матери, так считаю только я.

— …так скоро, — отмечает Дон, постукивая пальцем по календарю. — Ты можешь в это поверить?

— Нет, — отвечаю я, размышляя о том, какой могла бы быть первая часть его предложения. И добавляю: — Это поразительно.

Он улыбается мне, затем снова смотрит на календарь, и я замечаю, что день свадьбы, 10 июня, был обведен несколько раз разноцветными ручками. Думаю, нельзя его обвинять за волнение.

До того, как Дон встретил мою мать, он уже находился в том возрасте, когда большинство друзей махнуло на него рукой, решив, что он никогда не женится.

Последние пятнадцать лет он жил один в квартирном доме возле шоссе, и, когда бодрствовал, почти все свое время продавал Тойоты — больше, чем кто-либо другой в штате. Теперь, через девять дней, он получит не только Барбару Старр, экстраординарного писателя романов, но и вдобавок моего брата Криса и меня. И он счастлив. Это поразительно.

Сразу после этого интерком на его столе громко звонит и раздается голос женщины.

— Дон, у Джейсона восемь пятьдесят семь готов к действию, нужно твое вмешательство. Мне их послать к тебе?

Дон бросает на меня взгляд, затем нажимает на кнопку и говорит:

— Конечно. Дай мне пять секунд.

— Восемь пятьдесят семь? — удивляюсь я.

— Просто сленг агентства, — легко отвечает он и встает. Он приглаживает волосы, прикрывая маленькую залысину, которую я заметила, пока он сидел. За ним, по другую сторону окна раскрасневшийся продавец вручает женщине с ребенком ключи от ее новой машины: когда она их берет, малыш теребит ее за подол юбки, стараясь привлечь внимание. Кажется, что она его не замечает.

— Терпеть не могу тебя выпроваживать, но…

— У меня все, — уверяю его, запихивая список обратно в карман.

— Я действительно ценю то, что ты делаешь для нас, Реми, — говорит он, обходя стол.

Он кладет руку мне на плечо, в «стиле папочки», и я стараюсь не вспоминать, что все отчимы до него делали то же самое, придавая этому жесту ту же значимость и смысл. Все они думали, что останутся навсегда.

— Нет проблем, — отвечаю я, пока он открывает мне дверь. В коридоре нас ждет продавец вместе с тем, кто должно быть и есть восемь пятьдесят семь — это код для клиента, готового купить машину, как я полагаю — низкорослой женщиной, сжимающей свою сумку и одетой в свитер с аппликацией в виде котенка.

— Дон, — мягко говорит продавец: — это Рут, и мы прилагаем все усилия, чтобы сегодня она уехала на новенькой «Королле».

Рут нервно переводит взгляд от Дона на меня, затем снова на Дона. — Я только…, - бормочет она.

— Рут, Рут, — успокаивает Дон. — Давайте присядем на минутку и поговорим о том, что мы можем сделать для Вас. Хорошо?

— Верно, — поддакивает ему продавец, деликатно подталкивая ее вперед.

— Мы просто поговорим.

— Хорошо, — неуверенно отвечает Рут и входит в офис Дона. Проходя мимо, она бросает взгляд на меня, словно я являюсь частью происходящего, но я прилагаю все усилия, чтобы не побудить ее бежать отсюда быстро и без оглядки.

— Реми, — заметив мои чувства, шепчет Дон: — Увидимся позже, ладно?

— Ладно, — говорю я, затем наблюдаю, как Рут заходит в офис.

Продавец усаживает ее в неудобное кресло лицом к окну. В это время азиатская пара забирается в свой новый грузовик. Они улыбаются, пока регулируют сиденья, восхищаются интерьером: женщина опустила вниз козырек и изучает свое отражение в зеркале. Они глубоко дышат, чтобы прочувствовать запах новой машины, и муж вставляет ключ в зажигание. Затем они уезжают, помахав на прощание продавцу.

Еще и закат.

— Итак, Рут, — Дон садится в свое кресло. Дверь за ними закрывается, и я едва могу видеть его лицо. — Что я могу сделать, чтобы ты стала счастливой?

Я уже наполовину пересекла выставочный зал, когда вспомнила, что мать очень-очень просила напомнить Дону о коктейлях сегодня вечером. Её новый редактор вечером будет в городе, якобы ему как раз по пути, он едет из Атланты, и хочет заскочить и пообщаться. Однако, на самом деле мама задолжала издателю роман, и все уже начали нервничать по этому поводу.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь по коридору к офису Дона. Дверь все еще закрыта, но я могу различить перешептывающиеся за ней голоса.

Часы на противоположной стене похожи на школьные, с большими черными цифрами и подрагивающей секундной стрелкой.

Уже час пятнадцать. Прошел день после моего выпуска из средней школы и вот я здесь, не валяюсь на пляже и не отсыпаюсь с похмелья как все остальные. Я выполняю свадебные поручения, словно мне за это заплатят, в то время как моя мать лежит на своем ортопедическом матрасе,[2] шторы плотно задернуты, и спит. Она уверяет, что сон очень важен для ее творческого процесса.

И этого вполне достаточно, чтобы прочувствовать. То тихое, бурлящее пламя в моем желудке, которое всегда появляется, как только чаша весов перевешивает в ее пользу. Это либо чувство обиды, либо старая язва давала о себе знать, или же все это вместе. Музыка над моей головой становится громче, словно кто-то регулирует звук, и теперь меня оглушает песня в исполнении Барбры Стрейзанд. Я закидываю ногу на ногу, закрываю глаза и впиваюсь пальцами в ручки кресла. Еще несколько недель такого кошмара, говорю себе я, и точно с ума сойду.

После этого кто-то громко плюхается в кресло слева от меня, и из-за этого я стукаюсь боком об стену; от такой встряски я ударяю локоть об лепнину, прямо по косточке, и чувствую покалывание прямо до кончиков пальцев.

— Какого черта, — говорю я, отталкивая стену и готовясь снести голову идиоту-продавцу, решившему поудобнее устроиться рядом со мной. Мой локоть все еще ноет, и я чувствую, как моя шея начинает пылать: плохой знак. Я очень хорошо знаю свой характер.

Я поворачиваю голову и вижу, что это вовсе не продавец. Это парень с темными вьющимися волосами, примерно моего возраста, одетый в ярко-оранжевую футболку. И почему-то он улыбается.

— Эй там, — бодро говорит он: — Как делишки?

— Проблемы? — я огрызаюсь, потирая локоть.

— Проблемы?

— Ты только что швырнул меня в стену, придурок.

Он моргает.

— Боже, — в конце концов, произносит он: — Ну и выражения.

Я просто смотрю на него. «Неподходящее время, приятель», — думаю я. Ты подвернулся мне в неподходящее время.

— Дело в том, — он говорит так, словно мы обсуждаем погоду или мировую политику: — что я увидел тебя в демонстрационном зале. Я стоял за дисплеем с шинами.

Я уверена, что сердито уставилась на него. Но он продолжает болтать.

— Я вдруг подумал, что у нас есть что-то общее. Особая связь, можно так сказать. И я почувствовал, что что-то особенное произойдет. С нами обоими. И дело в том, что нам предназначено быть вместе.

— До тебя все это дошло, — уточняю я: — возле дисплея с шинами?

— Разве ты не чувствуешь это? — спрашивает он.

— Нет. Но я почувствовала, как ты швырнул меня в стенку, — невозмутимо отвечаю я.

— Это, — он понижает голос и наклоняется ближе ко мне: — была случайность. Оплошность. Печальный результат отчрезмерного восторга по поводу предстоящего разговора с тобой.

Я просто смотрю на него. Над головой играет энергичная мелодия Дон Дэвис Моторс, все бренчит и позвякивает.

— Проваливай, — говорю ему.

Он снова улыбается и проводит рукой по волосам. Теперь над нами звучит крещендо, динамик трещит так, словно скоро произойдет короткое замыкание. Мы оба бросаем взгляды наверх, затем друг на друга.

— Знаешь что, — он указывает на динамик, который вновь трещит, в этот раз сильнее, затем шипит перед тем, как пустить песню на полную катушку. — С этого момента и навсегда, — он снова показывает наверх, тыкая пальцем: — это будет наша песня.

— Ох ты, Господи, — говорю я и, аллилуйя, я спасена — дверь офиса Дона распахивается и выходит Рут, сопровождаемая продавцом. Она держит пачку бумаг, у нее ошеломленный вид человека-который-только-что-потерял-тысячи. Однако она стала обладательницей бесплатной позолоченной цепочки для ключей, принадлежащей только ей одной.

Я встаю, и парень возле меня вскакивает на ноги.

— Подожди, я только хочу…

— Дон? — зову я, проигнорировав его.

— Пусть будет, — произносит парень, хватая меня за руку. Он поворачивает ее ладонью вверх, еще до того, как я успеваю отреагировать, и достает ручку из заднего кармана, затем начинает — я не шучу — писать имя и номер телефона между большим и указательным пальцами.

— Ты сумасшедший, — я резко отдергиваю руку, из-за чего последние цифры смазываются и ручка вылетает из его руки. Она ударяется об пол и закатывается под ближайший автомат со жвачками.

— Эй, Ромео, — кричит кто-то из выставочного зала, затем раздается взрыв хохота.

— Давай, пойдем уже!

Я все еще скептически смотрю на него. И дело не в уважении границ личного пространства. Я выливала напитки на парней за то, что они просто задели меня в клубе, не говоря уж о том, что мою руку схватили, и стали на ней что-то писать.

Он оглянулся, затем снова посмотрел на меня.

— До встречи, — сказал он мне с ухмылкой.

— В аду, — ответила я, но затем он сразу ушел, лавируя между грузовиком и микроавтобусом в выставочном зале, и выходя через стеклянные двери. Прямо за ней на обочине простаивал видавший виды белый фургон. Задняя дверь оставалась открытой, и он хотел забраться в него, но фургон рванул вперед, из-за чего парень споткнулся. Потом машина снова остановилась.

Он вздохнул, упер руки в боки и посмотрел вверх на небо. Затем снова схватился за ручку и стал подтягивать себя наверх, но фургон снова поехал. В этот раз кто-то еще и сигналил.

Во время движения фургона по парковке все эти действия повторялись из раза в раз, вызывая хихиканье у продавцов в выставочном зале, до тех пор, пока из задней двери кто-то не высунул руку, предлагая помощь, но парень проигнорировал этот жест.

Пальцы на руке зашевелились, сначала слабо, потом сильнее, и, в конечном счете, он дотянулся до руки, схватил ее и залез внутрь.

Я смотрю на свою ладонь, где черными чернилами нацарапан номер 933-54-непонятно-непонятно и еще одно слово под цифрами. Боже, у него такой корявый почерк. Заглавная Д размазана до последней буквы. И что за дурацкое имя. Декстер.

* * *

Вернувшись домой, я первым делом замечаю музыку. Классическую, возвышенную, наполняющую дом звуками гобоя и скрипки.

Затем, аромат свечей, ванильный, достаточно резкий и сладкий, чтобы заставить вас поморщиться. И, наконец, неопровержимое доказательство — след из смятых бумаг, разбросанных по фойе, словно хлебные крошки, проходящий через кухню и ведущий на веранду.

Слава Богу, думаю я. Она снова пишет.

Я кидаю ключи на столик у двери, наклоняюсь и возле моей ноги поднимаю скомканный лист, затем расправляю его по дороге в кухню. У мамы много предрассудков, связанных с ее работой, она печатает только на старой потрепанной пишущей машинке, которую она протащила через всю страну, когда работала фрилансером и писала статьи о музыке для газеты в Сан Франциско. Машинка шумная и выглядит так, словно осталась со времен «Пони-экспресс».[3] Еще у нее есть навороченный брендовый компьютер, но его она использует исключительно для раскладывания пасьянсов.

В правом верхнем углу страницы, что у меня в руках, стоит номер А1, и начало весьма типично для моей матери.

Мелани всегда относилась к тому виду женщин, которые любили бросать вызов. В своей карьере, любви, душе она находила вещи, которые заставляли ее бороться, проверяли ее решимость, делали победу желанной. Войдя в отель Плаза холодным ноябрьским днем, она стащила с головы шарф и отряхнулась от дождя. Встреча с Броком Доббином не входила в ее планы. Она не видела его после Праги, когда они расстались так же скверно, как начали встречаться. Но теперь, год спустя, когда до ее свадьбы осталось совсем немного, он вернулся в город. И она здесь, чтобы встретиться с ним. В этот раз она победит.

Она была

Она была… что дальше? После последнего слова только чернильное пятно, растекшееся до места, где лист был вырван из машинки.

Я продолжаю собирать листы с отвергнутыми вариантами, сжимая их в руке. Они не слишком различаются.

В одном, под номером IIА, действие происходит не в Нью-Йорке, в другом — Брок Доббин становится Доком Броббином, затем снова все меняется обратно. Вроде бы небольшие детали, но моей матери всегда нужно время, чтобы войти в колею. Но как только ей это удается — берегись. Она закончила свою последнюю книгу за три с половиной недели, и это был достаточно толстый толмут, чтобы им можно было придерживать дверь.

Звуки музыки и пишущей машинки становятся громче, когда я вхожу в кухню, где мой брат Крис гладит себе рубашку на столе. Солонку с перечницей и держатель для салфеток он передвинул на самый край.

— Хэй, — говорит он, убирая волосы с лица. Утюг шипит, когда он его поднимает, затем брат приглаживает край воротничка, сильно надавливая.

— Ну и как долго она это делает? — спрашиваю я, достаю мусорное ведро из-под раковины и выбрасываю туда листки.

Он пожимает плечами, выпуская пар из утюга и разминая пальцы.

— Пару часов, как мне кажется.

Я выглядываю из-за него, через столовую прямиком на веранду, где могу наблюдать свою мать, сгорбившуюся над печатной машинкой. Рядом с ней стоит свеча. Мама усиленно работает. Всегда странно наблюдать за ней. Она уходит в себя и всем телом набрасывается на свою работу, словно иначе нужные слова не придут на ум достаточно быстро.

И она будет часами продолжать в том же духе, пока наконец не появится с судорогой в пальцах, больной спиной и пятьюдесятью страницами, которых будет достаточно, чтобы удовлетворить на время редактора из Нью-Йорка.

Я сажусь за стол и просматриваю кипу почты, скопившуюся у миски с фруктами, в то время как Крис переворачивает рубашку и плавно проводит утюгом по манжете. Он очень медленно гладит, это я к тому, что я бы давно уже запарилась, неспособная просто стоять все то время, что у него уходит на глажку воротничка. Единственная вещь, которую я ненавижу наблюдать, кроме той, когда кто-то делает что-то неправильно, это когда кто-то делает что-то медленно.

— Сегодня важный вечер? — спрашиваю у него. Он ниже наклоняется к рубашке, сфокусировавшись на переднем кармане.

— У Джениффер Энн званый ужин, — отвечает он. — Он полуофициальный.

— Полуофициальный?

— Это значит, — медленно произносит он, все еще концентрируясь: — никаких джинсов, никаких спортивных курток. Галстуки необязательно. Как-то так.

Я закатываю глаза. Еще шесть месяцев назад мой брат был неспособен отличить официальный стиль, не говоря уж об неофициальном.

Десятью месяцами ранее, на его двадцать первый день рождения, его поймали за продажу травки. В любом случае, это было не первое его столкновение с законом: во время учебы в средней школе у него было несколько взломов с проникновением и без (с признанием вины), одно вождение в нетрезвом виде (отпустили) и одно хранение незаконных веществ (общественные работы и большой штраф, но он чудом избежал неприятностей). Но после того как его поймали на вечеринке, он некоторое время провел в тюрьме.

Всего каких-то три месяца, но этого было достаточно, чтобы он взялся за ум и нашел работу в местном Джиффи Люб,[4] где ему встретилась Дженнифер Энн — она пригнала свой «Сатурн» для техосмотра после тридцатитысячного пробега.

По словам моей матери, Дженнифер Энн была «произведением искусства», и это значило, что она не боялась нас и ее не заботило, в курсе ли мы этого. Она была невысокой девушкой с длинными светлыми волосами, аккуратно уложенными — и хоть нам и трудно это признать — за шесть месяцев она преобразила брата так, как нам не удалось за двадцать один год. Она заставила его лучше одеваться, усерднее работать и грамотно говорить, используя такие выражения, как «налаживание связей», «многозадачность» и «полуофициальный». Она работала на ресепшене у группы врачей, но относила себя к «специалисту по офису». У Дженнифер Энн любая вещь выглядела лучше, чем была на самом деле. Недавно я слышала, как она описывает работу Криса как «эксперта в области многоуровневого покрытия автомобилей», словно работать в Джиффи Люб все равно что возглавлять НАСА.

Теперь Крис поднимает рубашку со стола и держит ее, слегка потряхивая, в то время как из комнаты снова раздается звон пишущей машинки.

— Что думаешь?

— Выглядит неплохо, — говорю я. — Хотя ты пропустил большую складку на рукаве.

Он смотрит на нее, затем вздыхает.

— Это чертовски тяжело, — отвечает он, снова раскладывая рубашку на столе. — Не понимаю, почему людей так это волнует.

— А я не понимаю, почему это волнует тебя, — говорю я. — С каких это пор тебя заботят складки на одежде? Ты же привык считать, что если на тебе трусы, то ты уже одет.

— Мило, — он строит мне гримасу. — Ты все равно не поймешь.

— О да, верно. Простите меня, я и забыла, что Вы самый умный.

Он разглаживает рубашку и даже не смотрит в мою сторону.

— Я имел в виду, — медленно произносит он: — что для этого тебе нужно познать, каково это — делать что-либо хорошее для кого-либо еще. Безвозмездно. По любви.

— Ох, Господи, — говорю я.

— Именно так.

Он снова поднимает рубашку. Все еще есть складки, но в этот раз я не собираюсь ему их показывать.

— Это именно то, о чем я сейчас говорю. Участие. Отношения. Две вещи, которые, к сожалению, у тебя отсутствуют.

— Да я королева отношений, — возмущаюсь я. — И, ау, я только что потратила все утро планируя свадьбу нашей матери. Конечно, я же совсем не принимаю участия.

— Ты, — он аккуратно повесил рубашку на руку, словно официант: — должна прочувствовать, что такое серьезное обязательство…

— Что?

— …а твое постоянное нытье и жалобы по поводу свадьбы я вряд ли назвал «участием».

Я просто стою, уставившись на него. Последнее время против его слов трудно найти контраргументы. Словно ему промыли мозги при помощи религиозного обряда.

— Кто ты? — спрашиваю его.

— Все, что я хочу сказать, — отвечает он тихо: — так это то, что я действительно счастлив. И я хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Как я.

— Я счастлива, — огрызаюсь я. Но слова звучат неправдоподобно, так как меня слишком разозлили.

— Я счастлива, — повторяю более спокойно.

Он хлопает меня по плечу, словно ему лучше знать.

— Увидимся, — он разворачивается и поднимается вверх по кухонной лестнице в свою комнату.

Я наблюдаю, как он уходит с все еще мятой рубашкой, и я понимаю, что скриплю зубами, и это последнее время вошло у меня в привычку.

— Дзынь! — из соседней комнаты доносится звон колокольчика печатной машинки, и моя мать начинает новую строку.

Мелани и Брок Доббин близки к несчастью, судя по звуку.

Романы моей матери относятся к тем, от которых перехватывает дыхание, действие разворачивается в экзотических местах, а герои — люди, у которых есть все, и при этом — ничего.

Богатые материально, но бедные духовно. И тому подобное.

Я вхожу на террасу, стараясь не шуметь, и заглядываю к ней.

Когда мать пишет, она словно погружается в другой мир, забывая о нас: даже когда мы были совсем маленькими, вопили и рыдали, она, сидя к нам спиной, поднимала руку, гремела ключами и говорила «Шшшшш».

Как будто этого было достаточно, чтобы заставить нас замолкнуть, в то время как она была в другом мире — в отеле Плаза или на пляже в Капри, где изысканно одетая женщина тосковала о мужчине, которого, как она была в этом уверена, потеряла навсегда.

Когда мы с Крисом ходили в начальную школу, моя мама была на грани. Она ничего не публиковала, кроме газетных статей, но и это дело вскоре провалилось, так как группы, о которых она писала — такие как группа моего отца, другие из 70-х, и все, которые теперь относят к «классическому року» — стали распадаться или их песни переставали крутить по радио.

Она стала преподавать машинопись в местном колледже. Там практически ничего не платили, и нам пришлось жить в отвратительных жилых комплексах, с названиями типа «Риджвудские сосны» и «Лес у озера», хотя ни сосен, ни озер там не наблюдалось. В то время она писала за кухонным столом по вечерам или поздно ночью, иногда после полудня.

Но даже тогда ее истории были весьма экзотичны; из кипы бумаг в центре по переработке она всегда вытаскивала бесплатные брошюры местного туристического агентства и рыбного магазина Гурме, и тщательно их изучала.

Тогда как мой брат был назван в честь любимого маминого святого, на мое имя повлиял дорогой брендовый коньяк, рекламу которого мать видела в журнале Harper's Bazaar.

Какая кому разница, что в то время как мы жили на макаронах фирмы Крафт и сыре, ее герои наслаждались шампанским Cristal и икрой, лениво прогуливались в костюмах от Диор, тогда как мы покупали одежду в секонд-хэнде.

Она всегда любила гламур, моя мать, хотя ни разу не видела его вблизи.

Крис и я постоянно отвлекали ее от работы, это приводило ее в бешенство.

Наконец, на блошином рынке она нашла цыганские занавески, сделанные из длинных нитей с бусинами, она повесила их над входом в кухню.

Они стали условным сигналом: если шторы были раздвинуты, на кухне разрешалось играть.

Но если они были задернуты, то это означало, что мать работала, и нам приходилось искать еду и развлечения в другом месте.

Когда мне было около шести лет, я любила стоять у штор и пропускать бусины через пальцы, побрякивая ими вверх и вниз.

Они издавали слабый звон, словно маленькие колокольчики. Я могла смотреть сквозь них и наблюдать за матерью. Но она выглядела весьма необычно, словно предсказательница судьбы или фея, или волшебница.

Кем именно она была, я тогда не знала.

Многие вещи со времен тех лет, прожитых в апартаментах, были утеряны или выброшены. Однако шторы из бусин совершили путешествие в Большой Новый Дом — так мы назвали наш дом, когда переехали.

Шторы были одной из тех вещей, которую мама повесила даже до того, как разместила наши школьные фотографии и еелюбимую копию картины Пикассо в гостиной.

Там был гвоздь, за который заправляли шторы, чтобы они не мешались. Но теперь, когда шторы были задернуты, гвоздь представлял опасность для одежды, но он исправно выполнял свою работу.

Я наклоняюсь ниже, вглядываюсь в мою мать. Она все еще упорно работает, ее пальцы летают, и я закрываю глаза и прислушиваюсь.

Это похоже на музыку, которую я слушаю всю жизнь, еще дольше, чем «Колыбельную».

Все эти нажатия клавиш, все эти буквы, так много слов.

Я пропускаю бусины сквозь пальцы, и наблюдаю, как ее образ колышется и мерцает, а потом вновь становится цельным.

Глава 2

Пришло время бросить Джонатана.

— Скажи мне еще раз, почему ты это делаешь? — спрашивает меня Лисса. Она сидит на моей кровати, просматривает диски и курит. Вся моя комната пропахла сигаретами, хотя Лисса клялась, что такого не произойдет, ведь она будет курить в окно.

Несмотря на то, что я ненавижу сигаретный дым, я всегда иду на уступки Лиссе.

Мне кажется, что у каждого есть, по крайней мере, один такой друг.

— Я к тому, что мне нравится Джонатан.

— Тебе все нравятся, — я наклоняюсь ближе к зеркалу и проверяю, как подведены мои губы.

— Это неправда, — она достает один диск, переворачивает его и изучает упаковку.

— Мне никогда не нравился мистер Митчелл. Он всегда пялился на мою грудь, когда я выходила к доске доказывать теоремы. Да он на любую грудь пялился.

— Лисса, — говорю я: — со средней школой покончено. Тем более, учителя не в счет.

— Я так, к слову, — отвечает она.

— Дело в том, — продолжаю я, медленно подводя губы: — что сейчас лето, а про учебу давай забудем до сентября. А что касается Джонатана… я не знаю. Он того не стоит. Ради него не стоит перестраивать свое расписание, ведь мы в любом случае разбежимся через пару недель.

— Но, возможно, не разбежитесь.

Я отклоняюсь назад, восхищаясь своей работой, немного размазываю контур верхней губы, сглаживая его.

— Мы разойдемся, — уверяю ее я. — Я не поеду в Стэнфорд только в случае форс-мажора.

Она закусывает губу, убирает непослушный локон за ухо и качает головой с тем самым выражением, которое последнее время появляется у нее на лице, когда мы говорим о конце лета.

Лисса утешает себя тем, что еще есть восемь недель до того, как мы все разбежимся в разных направлениях. Она ненавидит думать о том, что будет после этого.

— Ну, конечно, — тихо говорит она: — В плане, с чего бы?

— Лисса, — вздыхаю я: — Я не имею в виду тебя. И ты это знаешь. Я хочу сказать, — я показываю на дверь спальни, она немного приоткрыта, и за ней все еще раздается стук маминой машинки, а на заднем фоне слышны стоны скрипки: — Ну, ты понимаешь.

Она кивает. Но, сказать по правде, я знаю, что она не понимает. Лисса — единственная из нас, кто смотрит на окончание средней школы слегка сентиментально.

Она даже рыдала на выпускном, с громкими всхлипами, что гарантировало ей красные глаза и пятна на каждой фотографии и видео — теперь ей есть о чем жаловаться в следующие двадцать лет.

Тем временем, я, Джесс и Хлоя ждали момента пройти по сцене и схватить наши дипломы, чтобы стать наконец свободными, наконец свободными.

Но Лисса всегда очень тонко все чувствовала. Поэтому мы ее так защищали, и поэтому я беспокоюсь, что теперь оставляю ее одну.

Ее приняли в местный университет, предложили стипендию — было бы глупо упустить такой шанс. К тому же ее парень, Адам, собирался туда же.

Лисса уже все распланировала, как они вместе пройдут ориентирование для первокурсников, будут жить в общежитиях по соседству, вместе посещать некоторые занятия.

Похоже на среднюю школу, только побольше.

Подобные мысли вызывали у меня зуд. Но с другой стороны, я — не Лисса.

За два последних года я приложила все усилия, чтобы осуществить одну вещь. Сделать ее реальной. Пройти все необходимые этапы, чтобы наконец вести самостоятельную жизнь.

Никакой свадьбы. Никакой романтической ерунды.

Никаких сменяющих друг друга отчимов.

Только я и мое будущее, в конце концов, вместе. Сейчас наконец-таки забрезжил хэппи энд, и я в него верю.

Лисса дотягивается до радио и включает его. Комнату наполняет детская песенка с припевом «ля-ля-ля».

Я направляюсь к шкафу, открываю дверь и начинаю изучать варианты.

— Что ты надеваешь, чтобы кого-нибудь бросить? — спрашивает она, накручивая локон на палец.

— Траурное черное? Или что-то ободряющее и цветное, чтобы отвлечь от боли? Или ты надеваешь камуфляж, который позволит тебе быстро скрыться, если они слишком плохо это воспримут.

— Как по мне, — я достаю пару черных брюк и верчу их в руках: — так это облегающее черное, обтягивающее зад. И чистое белье.

— Ты это каждый вечер надеваешь.

— Сегодня как раз такой вечер, — отвечаю я. Я знаю, что где-то в шкафу у меня была красная рубашка, но я не могу найти ее в секции для рубашек. Это значит, что кто-то был здесь и стащил ее.

Я слежу за своим шкафом так же, как и за всем остальным: в нем все чистое и аккуратно разложено. Дом моей матери обычно напоминает хаос, поэтому только свою комнату я могу содержать, как хочу. А это значит, в полном порядке, все вещи на своих местах — так, чтобы я могла легко их найти.

Ну, возможно я немного одержима. Ну и что с того?

По крайней мере, я не неряха.

— Не для Джонатана, — произносит она, когда я смотрю на нее: — Я хочу сказать, что для него это особый вечер. Ты собираешься его бросить. А он даже не подозревает об этом. Возможно, он сейчас ест чизбургер или чистит нитью зубы, или забирает вещи из химчистки — и он и понятия не имеет. Даже не догадывается.

Я бросаю поиски красной рубашки, вместо нее достаю майку.

Да, это отвратительно, когда тебя бросают. Но не лучше ли говорить горькую правду? Признать, что твои чувства к другому человеку недостаточно сильны, чтобы оправдать потраченное на него время? Я оказываю ему услугу, на самом деле.

Освобождаю его для лучшей возможности. В действительности, я почти святая, если правда задуматься над этим.

Точно.

Полчаса спустя мы останавливаемся у Квик Зип, Джесс уже ждет нас. Хлоя, как обычно, опаздывает.

— Эй, — я направляюсь к ней. Она прислонилась к своей гигантской машине — старой Шевроле с погнутым бампером, и попивает очень большую колу Зип — мы всегда ее заказываем.

Это лучшее предложение в городе, за 1 доллар 59, и можно много раз просить добавку.

— Я куплю Скитлс, — Лисса хлопает дверью: — Кто-нибудь что-нибудь хочет?

— Диетическую колу Зип, — я лезу за деньгами, но она отмахивается от меня и уже заходит внутрь. — Очень большую!

Она кивает, и дверь захлопывается за ней. Она самоуверенно направляется к отделу сладостей, беспечно засунув руки в карманы. То, что Лисса — сладкоежка, печально известно: она единственная, кого я знаю, кто может отличить Рэйзинет[5] от изюма, покрытого шоколадом. Оказывается, существует разница.

— Где Хлоя? — спрашиваю у Джесс, но она лишь пожимает плечами, не отрываясь от своей колы Зип.

— Разве мы не договаривались в семь тридцать ровно?

Она вздергивает брови.

— Расслабься, шило в заднице, — отвечает она, потряхивая свой напиток. Лед гремит в оставшейся жидкости.

— Сейчас только шесть.

Я вздыхаю, облокачиваюсь об ее машину. Я ненавижу, когда люди опаздывают. Но Хлоя всегда опаздывает на пять минут, в лучшие дни.

Лисса обычно приходит раньше, а Джесс — это Джесс: твердая как скала, всегда на месте.

С пятого класса она моя лучшая подруга, и она единственная, на кого я всегда могу положиться.

Мы встретились, потому что наши парты были рядом, согласно алфавитной системе миссис Дуглас. Майк Шемен — ковыряющий в носу, затем Джесс, потом я, по другую сторону от меня Адам Страк с плохими аденоидами.

Нам пришлось стать лучшими подругами в таком окружении пожирателей козявок.

Джесс была крупнее, даже тогда. Она не была толстой, она и сейчас нетолстая. Просто крупная, с широкой костью, высокая. Толстая. Тогда она была крупнее всех мальчиков в нашем классе, суровая при игре в вышибалы, способная сильно покалечить тебя красным медицинским мечом, оставляющим след до конца урока.

Многие считали Джесс подлой, но они ошибались.

Они не знали того, что знала я: что ее мать умерла в то лето, и ей пришлось воспитывать двух младших братьев, в то время как ее отец работал полный рабочий день на электростанции.

С деньгами всегда была напряженка, и Джесс не могла больше оставаться просто ребенком.

И вот восемь лет спустя, пройдя через чертову промежуточную школу и вполне сносную среднюю, мы все еще близки.

В основном из-за того, что я знаю это про нее, а Джесс любит все держать в себе.

Но так же потому, что она одна из немногих, кто меня принимает такой, какая я есть. И я должна уважать это.

— Посмотрите-ка, — говорит она ровным голосом: — Королева прибыла.

Хлоя остановилась за нами, заглушила двигатель своего «Мерседеса» и отогнула козырек, чтобы проверить свой блеск для губ.

Джесс громко вздыхает, но я игнорирую ее. Они всегда так, Джесс и Хлоя, словно музыка для фона.

Только если становится действительно тихо или угрюмо, остальные это замечают.

Хлоя выходит, хлопает дверью и идет к нам. Она как всегда потрясающе выглядит: черные брюки, голубая рубашка, крутая куртка, которую я еще не видела.

Ее мама бортпроводница и при этом заядлый покупатель, смертельная комбинация, в результате которой у Хлоя всегда есть новая одежда из лучших мест.

Наш маленький законодатель моды.

— Привет, — говорит она, заправляя волосы за уши: — Где Лисса?

Я киваю в сторону Квик Зип, Лисса сейчас за прилавком, болтает с парнем за кассой, пока он пробивает ей конфеты.

Мы смотрим, как она машет ему на прощание и выходит с уже открытой упаковкой Скитлс в руках.

— Кто хочет? — предлагает она и улыбается, когда замечает Хлоя. — Хэй! Крутая куртка.

— Спасибо, — Хлоя проводит пальцами по куртке: — Новая.

— Это так неожиданно, — говорит Джесс с сарказмом.

— Это диетическая? — Хлоя пристально рассматривает напиток Джесс.

— Все хорошо, все хорошо, — я размахиваю рукой между ними. Лисса вручает мне мою диетическую колу Зип, и я делаю большой глоток, наслаждаясь вкусом.

Это просто нектар богов. Правда.

— Какие у нас планы?

— Мне нужно встретиться с Адамом в Дабл Бургере в шесть тридцать, — говорит Лисса, забрасывая Скитлс в рот.

— Затем мы можем подхватить с собой парней из Бендо или что-нибудь в этом роде.

— Кого из Бендо? — спрашивает Хлоя, бряцая ключами.

— Не знаю, — отвечает Лисса. — Какую-нибудь группу. Также мы можем пойти на вечеринку в Арборс, Мэтью Риджефильд где-то раздобыл выпивку, и, ох, Реми должна бросить Джонатана.

Теперь все уставились на меня.

— Необязательно в таком порядке, — добавляю я.

— Итак, Джонатан выходит из игры, — смеется Хлоя и достает из кармана куртки пачку сигарет. Она протягивает их мне, но я качаю головой.

— Она бросила, — говорит ей Джесс. — Помнишь?

— Она постоянно бросает, — отвечает Хлоя, зажигает спичку и наклоняется к ней, затем тушит ее.

— Что же он натворил, Реми? Поддержал тебя? Признался в вечной любви?

Я качаю головой, заранее зная, что будет дальше.

Джесс ухмыляется:

— Он надел несочетающиеся вещи.

— Курил в ее машине, — говорит Хлоя. — Должно быть это.

— Быть может, — предлагает Лисса, щипая меня за руку: — он совершил грубейшую ошибку и опоздал на пятнадцать минут.

— О, ужас! — вскрикивает Хлоя, и они втроем заливаются от смеха. Я стою, перевариваю все это и понимаю, что они уже не первый раз прекрасно ладят, когда хором набрасываются на меня.

— Забавно, — в конце концов, говорю я. Ладно, возможно, я правда старомодна и слишком многого жду от отношений. Но, Боже мой, у меня есть требования. Хлоя встречалась только с парнями из колледжа, которые все время ее надували. Джесс избежала подобных проблем, так как не встречалась ни с кем. А Лисса, ну, Лисса все еще была с парнем, который лишил ее девственности, поэтому она не в счет.

Не в том плане, что я собираюсь на этом акцентировать внимание.

Не то чтобы я собираюсь акцентировать на этом внимание. Я же порядочный человек.

— Хорошо, хорошо, — в конце концов, говорит Джесс. — Как мы это провернем?

— Лисса встречается с Адамом, — отвечаю я: — Ты, я и Хлоя заедем в «Местечко» и затем продолжим в Бендо. Договорились?

— Договорились, — говорит Лисса: — Еще увидимся.

Когда она уезжает, Хлоя переставляет свою машину на стоянку у церкви, Джесс поднимает мою руку и щурится.

— Что это? — спрашивает меня она. Я бросаю взгляд вниз, вижу черные буквы, они смазаны, но все еще на месте у меня на ладони.

Я хотела смыть их перед тем, как выйти из дома, но затем отвлеклась.

— Номер телефона?

— Ничего особенного, — отвечаю я: — Просто сегодня наткнулась на одного идиота.

— Сердцеедка, — говорит она.

Мы забираемся в машину Джесс, я на переднее сиденье, Хлоя сзади. Она корчится, когда ей приходится отодвигать полную одежды корзину для прачечной, футбольный шлем и наколенники братьев Джесс, но она не произносит ни слова.

У Хлоя и Джесс есть некоторые разногласия, но Хлоя знает меру.

— В «Местечко»? — спрашивает Джесс, заводя двигатель. Я киваю, и она включает заднюю передачу, медленно выезжая.

Я тянусь вперед и включаю радио, пока Хлоя прикуривает новую сигарету на заднем сиденье, выбрасывая спичку в окно.

Как только мы выезжаем на дорогу, Джесс кивает в сторону большого металлического мусорного бака у заправки, в двадцати футах от нас.[6]

— Спорим, попаду? — спрашивает она, и я поворачиваю голову, чтобы оценить расстояние, затем беру полупустую колу Зип и встряхиваю ее, мысленно взвешивая.

— Спорим, — говорю я: — На два бакса.

— Боже мой, — с заднего сиденья раздается голос Хлоя, она громко вздыхает: — Теперь, когда мы окончили среднюю школу, может, мы не будем заниматься такими глупостями?

Джесс ее игнорирует, хватает колу Зип, сжимает ее в ладони, сгибает запястье и высовывает руку из окна. Она щурится, поднимает подбородок и затем, одним плавным движением вскидывает руку и выпускает колу Зип. Она описывает дугу над нашими головами и машиной. Мы наблюдаем, как она вращается в воздухе, рисуя идеальную спираль, пока с шумом не исчезает в мусорном баке.

— Невероятно, — говорю я Джесс. Она улыбается мне. — Я никогда не могла понять, как тебе это удается.

— Теперь мы можем ехать? — спрашивает Хлоя.

— Как и все остальное, — говорит Джесс: — Все дело в запястье.

«Местечко», где мы всегда начинаем наш вечер, на самом деле принадлежит Хлое.

Когда она была в третьем классе, ее родители разошлись. Отец уехал из города с новой подружкой, продав большую часть своего имущества, которую он нажил, пока работал проектировщиком.

Он оставил только один участок, за городом возле нашей средней школы, покрытое травой поле, где не было ничего, кроме батута, который он купил Хлоя на ее седьмой день рождения.

Мама Хлои быстро выставила батут с заднего двора — он не подходил к ее саду в английском стиле, с фигурными кустиками и каменными скамейками — в итоге он оказался на том поле, заброшенный до тех пор, пока мы достаточно не подросли, чтобы водить машину, и нам не понадобилось наше собственное место.

Мы всегда сидели на батуте, который был установлен посреди пастбища, где открывался лучший вид на небо и звезды.

Батут все еще достаточно упругий, чтобы при резком движении кого-то одного подпрыгивали все остальные.

Об этом следовало помнить, если ты собирался что-нибудь налить.

— Осторожно, — сказала Хлоя Джесс, ее рука подрагивала, пока она наливала ром в мою колу Зип. Это была одна из тех маленьких бутылочек, которые раздают во время полета. Ее мама постоянно приносила такие с работы домой.

Их домашний бар выглядел так, словно был сделан специально для лилипутов.[7]

— Ой, успокойся, — отвечает Джесс, скрещивает ноги и опирается на свои ладони.

— Вот всегда так, когда Лиссы нет, — ворчит Хлоя, открывая следующую бутылку для себя.

— Невозможно сбалансировать вес.

— Хлоя, — говорю я: — Расслабься.

Я делаю глоток колы Зип, теперь разбавленной алкоголем, чувствую вкус рома и чисто из вежливости предлагаю Джесс.

Она никогда не пьет, никогда не курит. Всегда за рулем.

Она долгое время играла роль матери для своих братьев, и теперь также ведет себя с нами.

— Приятный вечер, — говорю ей я, она кивает. — Сложно поверить, что все позади.

— Слава Богу, — говорит Хлоя, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Давай выпьем за это, — я наклоняюсь, чтобы чокнуться своим стаканом с ее крошечной бутылочкой.

Затем мы просто сидим, притихшие, вокруг ни звука, только стрекот цикад на деревьях.

— Это так странно, — наконец заявляет Хлоя: — Я совсем не чувствую разницы.

— Что? — спрашиваю я.

— Всё, — говорит она: — Я хочу сказать, разве не этого мы все ждали? Средняя школа закончилась. Вроде все в новинку, но такое чувство, что все по-старому.

— Это потому, что еще ничего не началось, — отвечает ей Джесс. Она запрокидывает голову и смотрит на небо над нами.

— К концу лета все будет по-другому. Потому что так и будет.

Хлоя достает из кармана куртки еще одну маленькую бутылочку — на этот раз джин — и открывает ее.

— Ждать отстойно, — говорит она, делая глоток: — В смысле, ждать начала чего бы то ни было.

Раздается гудок клаксона, громкий, а затем затухающий, как только машина проезжает по дороге, находящейся у нас за спиной.

Есть одна замечательная вещь, относительно «Местечка»: ты можешь слышать все, но тебя не видит никто.

— Сейчас просто переходный момент, — говорю я: — Время пролетит быстрее, чем ты думаешь.

— Надеюсь, — отвечает Хлоя, и я опираюсь на локти, опрокидывая голову назад, чтобы посмотреть на небо. Оно розоватое, с красными прожилками.

Именно в это время суток сумерки сменяются полной темнотой.

Такое чувство, что мы все время ждем здесь наступления ночи. Я ощущаю, как батут покачивается вверх и вниз в такт нашему дыханию, то понемногу приближая, то отдаляя нас от неба, в то время как его цвета медленно тускнеют, и начинают показываться звезды.

* * *

К тому времени, как мы добираемся до Бендо, уже девять часов и я чувствую легкое опьянение.

Мы подъезжаем, паркуемся и смотрим на вышибалу у двери.

— Великолепно, — говорю я, опуская козырек, чтобы проверить макияж. — Это Родни.

— Где мое удостоверение? — спрашивает Хлоя, роясь в куртке: — Боже, оно же только что было здесь.

— Может в лифчике? — я поворачиваюсь к ней. Она моргает, засовывает руку в рубашку и достает его.

Хлоя все хранит в лифчике: удостоверение, деньги, запасные заколки. Она ловко достает их, словно фокусник вытаскивает четвертак из твоего уха или кроликов из шляпы.

— Бинго, — говорит она и засовывает его в передний карман.

— Как стильно, — язвит Джесс.

— Кто это у нас заговорил, — парирует Хлоя: — По крайней мере, я хоть ношу лифчик.

— Ну, по крайней мере, мне нужен только один, — отвечает Джесс.

Хлоя прищурилась. У нее лифчик второго размера, под который она надевает еще один поменьше, и это ее больное место.

— Ну, по крайней мере…

— Хватит, — прерываю их я: — Пойдем.

Когда мы подходим, Родни смотрит на нас со стула, подпирающего открытую дверь.

Бендо — клуб для людей от восемнадцати и старше, но мы сюда ходим уже второй год. Чтобы заказывать выпивку тебе должен исполниться двадцать один год, но с нашими поддельными документами нам с Хлоей обычно ставят печать на руку.

Особенно Родни.

— Реми, Реми, — говорит он, когда я достаю документы из кармана. Моё имя, моё лицо, дата рождения моего брата, чтобы я могла быстро ответить, если понадобится. — Ну и каково быть выпускницей средней школы?

— Не понимаю, о чем ты, — улыбаюсь ему. — Ты же знаешь, я студентка предпоследнего курса.

Он мельком глядит на мое удостоверение, но сжимает мне руку, когда ставит на ней печать.

Отвратительно.

— И какой у тебя основной предмет?

— Английская литература, — отвечаю я: — Но моя вторая специальность — делопроизводство.

— У меня есть к тебе одно дело, — говорит он, берет удостоверение Хлоя и ставит ей печать. Хотя все было быстро, она отдернула руку, и чернила смазались.

— Ты козел, — говорит ему Джесс, но он просто пожимает плечами, его взгляд обращен к следующей группе девушек, поднимающихся по ступенькам.

— Я чувствую себя грязной, — вздыхает Хлоя, когда мы входим внутрь.

— Ты почувствуешь себя лучше после бокальчика пива.

Бендо уже полон народа. Группа еще не пришла, но барная стойка была уже забита, а воздух полон дыма, тяжелого и смешанного с чем-то сладким.

— Я займу столик, — Джесс обращается ко мне, и я киваю, направляясь к барной стойке вместе с Хлоей.

Мы протискиваемся сквозь толпу, уклоняясь от людей, пока не находим достойного места у пивных краников.

Я подтягиваюсь на локтях, стараясь помахать бармену, и тут чувствую, что кто-то меня толкает.

Я стараюсь вырваться, но там, где я стою, слишком тесно, поэтому я просто упираю руки в боки.

Затем, очень тихо, кто-то шепчет мне на ухо.

Голос таинственный, веселый, прямо-как-у-героев-из-романов-моей-матери:

— Ага. Вот мы и снова встретились.

Я слегка поворачиваю голову, и прямо тут, практически надо мной, тот парень, которого я встретила в агентстве.

Он одет в красную, источающую «аромат горной свежести», футболку — не просто свежести: а именно горная свежесть, — это так преподносится, и он мне улыбается.

— О, Боже, — говорю я.

— Нет, это всего лишь я, Декстер, — отвечает он, предлагая мне свою руку, которую я игнорирую.

Вместо этого я выискиваю взглядом Хлою. Ее захватил в плен парень в клетчатой рубашке, он мне незнаком.

— Два пива, — кричу я бармену, когда он, наконец, замечает меня.

— Лучше три, — выкрикивает Декстер.

— Ты не со мной, — говорю я.

— Ну, формально нет, — отвечает он, пожимая плечами. — Но все может измениться.

— Слушай, — говорю ему я, в то время как бармен ставит передо мной три пластиковых стакана: — Я не…

— Я смотрю, у тебя все еще есть мой номер, — он перебивает меня и хватает один стакан пива. Он также бросает десятку, что немного искупает его вину.

— У меня не было возможности смыть его.

— Тебя впечатлит, если я скажу, что состою в группе?

— Нет.

— Совсем нет? — он удивленно вскидывает брови: — Боже, я думал, что цыпочки любят парней из групп.

— Во-первых, я не цыпочка, — я хватаю пиво: — И, во-вторых, у меня непоколебимое правило насчет музыкантов.

— И какое же?

Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю проталкиваться сквозь толпу назад к Хлоя. — Никаких музыкантов.

— Я бы мог написать тебе песню, — предлагает он, преследуя меня. Я двигаюсь так быстро, что пиво, которое я несу, расплескивается, но он не отставал.

— Не хочу я никакой песни.

— Все хотят песню!

— Не я, — я хлопаю Хлоя по плечу, и она оборачивается. Она в образе флиртующей, с широко открытыми глазами и раскрасневшимся лицом. Я вручаю ей пиво и говорю: — Я собираюсь найти Джесс.

— Я прямо за тобой, — отвечает она и машет парню, с которым разговаривала.

Но спятивший парень-музыкант продолжает меня преследовать, болтая без умолку.

— Мне кажется, я тебе нравлюсь, — решает он, когда я наступаю кому-то на ногу, вызывая вопль. Я продолжаю движение.

— Вовсе нет, — я, наконец, замечаю Джесс у углового столика, она подперла голову локтем и выглядит скучающей.

Когда она замечает меня, то начинает махать обеими руками, жестикулируя «какого черта?», но я только трясу головой.

— Кто этот парень? — спрашивает Хлоя у меня за спиной.

— Никто, — отвечаю я.

— Декстер, — он предлагает ей свою руку, при этом не отставая от меня ни на шаг.

— Как дела?

— Хорошо, — отвечает она, немного тревожно. — Реми?

— Просто продолжай идти, — говорю я, обходя парней с дредами. — Он, в конце концов, потеряет интерес.

— Ага, и не надейся, — бодро говорит он. — Это только начало.

Мы подходим к столику все вместе: я, музыкант Декстер и Хлоя. Я запыхалась, она выглядит смущенной, а он просачивается к Джесс и предлагает ей руку.

— Привет, — говорит он: — Я с ними.

Джесс смотрит на меня, но я слишком устала и способна только плюхнуться за столик и сделать глоток пива.

— Ну, — отвечает она: — Я с ними. Но не с тобой. Как это возможно?

— Ну, — говорит он: — Это довольно занимательная история.

Минуту никто ничего не говорит. Наконец я издаю стон:

— Боже, девочки, теперь он собирается рассказать ее.

— Итак, — начинает он, облокачиваясь на столик. — Сегодня я был в агентстве по продаже машин и увидел там девушку. Одну-среди-толпы. Тот самый момент, вы понимаете?

Я закатываю глаза. Хлоя говорит:

— И это была Реми?

— Точно, Реми, — он повторяет мое имя с улыбкой. Затем, словно мы уже счастливые молодожены, он добавляет: — Хотите, чтобы я рассказал, что было дальше?

— Нет, — отрезаю я.

— Так вот, — продолжает он, похлопывая по столу, чтобы акцентировать наше внимание, от чего все напитки подпрыгивают: — Дело в том, что я человек импульса. Действия. Поэтому я пошел, плюхнулся в кресло рядом с ней и представился.

Хлоя смотрит на меня и улыбается.

— Правда? — спрашивает она.

— Теперь ты можешь уйти? — интересуюсь я у него, когда музыка над головой смолкает, и со сцены раздается постукивание, сопровождаемое словами «проверка, проверка».

— Зов долга, — он встает. Он подталкивает свое наполовину законченное пиво ко мне и говорит: — Увидимся позже?

— Нет.

— Ну, тогда ладно! Поговорим позже.

Он проталкивается сквозь толпу и исчезает.

Мы секунду просто сидим.

Я допиваю пиво, затем закрываю глаза и прикладываю стакан к виску.

Как так получилось, что я уже выдохлась?

— Реми, — говорит Хлоя голосом всезнайки. — У тебя есть секреты.

— Нет, — отвечаю я. — Это просто глупость. Я об этом вообще забыла.

— Он слишком много говорит, — подытоживает Джесс.

— Мне нравится его футболка, — говорит ей Хлоя. — Интересное чувство моды.

В это время Джонатан проскальзывает ко мне за столик.

— Здравствуйте, дамы, — говорит он, скользя рукой по моей талии.

Затем он берет пиво спятившего парня-музыканта, думая, что оно мое, и делает большой глоток.

Я бы остановила его, но сам факт, что он так сделал, уже большая проблема.

Я ненавижу, когда у парней относительно меня появляются собственнические отношения, а Джонатан ведет себя подобным образом с самого начала.

Он тоже выпускник, милый мальчик, но как только мы начали встречаться, он хотел, чтобы об этом знали все, и начал медленно посягать на мою территорию.

Он курил мои сигареты, пока я не бросила. Все время звонил по моему мобильнику без спроса и вальяжно чувствовал себя в моей машине, что было для меня словно красная тряпка для быка.

Я терпеть не могу, когда кто-то меняет мои настройки или стряхивает пепел в мою пепельницу, но Джонатан пошел еще дальше и настоял на вождении, хотя на его счету уже есть помятые крылья машины, а чеки за превышение скорости длиной с мою руку.

Самое глупое, что я разрешила ему, еще и покраснела, словно от любви (это не так) или страсти (скорее всего так), и после этого он ждал, что я буду ездить на переднем сиденье только в качестве пассажира, в моей собственной машине, вечно.

Что только вызвало еще большую свободу в поведении Кена — мегапарня — например, сейчас он лапал меня на публике и без разрешения пил то, что считал моим пивом.

— Мне надо заскочить домой на секунду, — он наклонился ближе к моему уху.

Он провел рукой по моей талии и теперь положил ее мне на колено.

— Пойдем со мной, ладно?

Я кивнула, он допил пиво, хлопнул стаканом по столу. Джонатан был любителем вечеринок, это второе, что меня в нем напрягает.

Конечно, я тоже выпиваю. Но он не умеет делать это аккуратно. Он тошнотик. За шесть месяцев, что мы вместе, я много времени на вечеринках провела возле ванны, ожидая, когда он закончит блевать, и мы пойдем домой.

Это ему не в плюс.

Он выскальзывает из-за столика, убирая руку с моего колена и цепляясь за мои пальцы.

— Я вернусь.

Пока я говорю это Джесс и Хлоя, кто-то прошмыгивает передо мной, и Джонатан, наконец, теряет меня из вида — нас разделяет толпа.

— Удачи, — произносит Хлоя: — Не могу поверить, что ты позволила ему выпить пиво того парня.

Я оборачиваюсь и вижу, как Джонатан смотрит на меня с нетерпением.

— Ходячий труп, — шепчет Джесс, и Хлоя фыркает.

— Пока, — я проталкиваюсь через толпу, Джонатан уже протягивает мне свою руку, чтобы снова меня обнять.

* * *

— Значит так, — я отталкиваю его. — Нам надо поговорить.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он вздыхает, садится на кровать и ударяется головой об стену.

— Ладно, — он отвечает так, словно прилагает все усилия, чтобы не портить наши отношения: — Продолжай.

Я с ногами залезаю на кровать, затем разглаживаю майку.

«Просто забежать» превратилось в «сделать несколько звонков», затем он набросился на меня и повалил на подушки еще до того, как я смогла начать медленно подводить его к идее о расставании.

Но теперь я завладела его вниманием.

— Дело в том, — начинаю я: — Что многое изменилось.

Это было мое введение, за многие годы я узнала, что существует ряд техник для расставаний.

Есть несколько типов парней: одни возмущаются и забивают на это, вторые ноют и ревут, третьи реагируют равнодушно и холодно, словно ты не сможешь уйти так быстро.

Я отношу Джонатана к последнему типу, но до конца я не уверена.

— Так вот, — продолжаю я: — Я тут подумала…

И затем звонит телефон, раздается электронный вопль, и я снова упускаю момент.

Джонатан хватает его.

— Алло? — Затем я слышу «угу-угу», пару «ага», он встает, пересекает комнату, заходит в ванную, все еще бормоча.

Я запускаю пальцы в волосы, с ненавистью думая о том, что разговор может затянуться на всю ночь.

Все еще слушая его разговор, я закрываю глаза, потягиваю руки над головой, затем засовываю руки в щель между стеной и матрасом. И тут я что-то нащупала.

Когда Джонатан наконец кладет трубку, осматривает себя в зеркале и возвращается в спальню, я все еще сижу, скрестив ноги, а передо мной пара красных сатиновых бикини (я извлекла их используя салфетки Клинекс, иначе я бы к ним не притронулась).

Он вальяжно заходит, полный уверенности, и, как только замечает их, она улетучивается, и он останавливается.

— Упс, — произносит он что-то в этом духе, задерживает дыхание, удивляется, затем быстро приходит в себя.

— Эй, мм, что…

— Какого черта, — я повышаю голос: — Что это?

— А они не твои?

Я смотрю на потолок и качаю головой. Можно подумать, я ношу дешевые красные трусы из полиэстра. Я в том плане, что у меня есть стандарты.

Или нет? Вы только посмотрите, на кого я убила последние шесть месяцев.

— Сколько, — спрашиваю я.

— Что?

— Сколько ты уже спишь с кем-то еще?

— Я не…

— Сколько, — я обжигаю словами.

— Я только…

— Сколько.

Он сглатывает, и это единственный звук, который раздается в комнате. Затем говорит:

— Всего лишь пару недель.

Я откидываюсь назад, надавливая пальцами на виски. Боже, это было великолепно. Теперь все узнают, что мне изменили, и я превращусь в жертву — вот это я как раз терпеть не могу.

Бедная, бедная Реми. Мне хочется прибить его.

— Ты сволочь, — говорю я. Он покраснел, задрожал, и я поняла, что он, возможно, относится к типу нытиков или плакс, если бы все пошло по-другому.

Удивительно. Никогда не угадаешь.

— Реми. Позволь мне …

Он наклоняется вперед, касается моей руки, но, наконец-то, я делаю то, что давно хотела — отдергиваю ее, словно он меня обжигает.

— Не трогай меня, — огрызаюсь я. Я хватаю куртку, завязываю ее на талии и направляюсь к двери, чувствуя, как он спотыкается за мной.

Я хлопаю каждой дверью, через которую прохожу в доме, наконец, достигаю входную и вот я уже у почтового ящика, даже не заметила, как дошла.

Я чувствую, как он смотрит на меня с крыльца, но не зовет и ничего не говорит.

Не в том плане, что я хочу, чтобы он это сделал, и мы бы все пересмотрели.

Но большинство парней хотя бы пробовали ради приличия.

И теперь я иду по этому району, униженная, без машины, посреди ночи пятницы.

Моей первой ночи пятницы в качестве взрослой, закончившей среднюю школу, в Реальном Мире. Добро пожаловать.

* * *

— Где тебя черти носят? — спрашивает Хлоя, когда я наконец добираюсь до «Бендо» с помощью городского транспорта, двадцать минут спустя.

— Вы не поверите, — начинаю я.

— Не сейчас.

Она берет меня за руку, тянет за собой через толпу, и мы выходим на улицу, где я замечаю Джесс, уже в машине, с открытой дверцей со стороны водителя.

— У нас проблемка.

Когда я сажусь в машину, я не сразу замечаю Лиссу. Она сжалась на заднем сиденье с кучей коричневых как-возле-умывальников-у-школьной-столовой бумажных салфеток. По ее раскрасневшемуся лицу стекает слеза, и она всхлипывает.

— Какого черта тут происходит? — спрашиваю я, оставляю открытой заднюю дверь и проскальзываю к ней.

— Адам б-б-бросил м-м-меня, — говорит она, глотая воздух. — Он к-к-кинул меня.

— Ох, Господи, — пока я вздыхаю, Хлоя забирается на переднее сиденье. Джесс уже повернулась к нам, смотрит на меня и качает головой.

— Когда?

Лисса переводит дыхание, затем снова начинает рыдать.

— Я не могу, — бормочет она, вытирая лицо салфеткой. — Я д-д-даже не могу…

— Сегодня вечером, когда она забрала его после работы, — констатирует Хлоя. — Она отвезла его домой, чтобы он мог принять душ, и он сделал это там. Без предупреждения. Ничего такого.

— Мне пришлось п-п-пройти м-м-мимо его родителей, — добавляет Лисса, хлюпая носом. — И они знали. Они посмотрели на меня, словно я с-с-собака, которую выгнали.

— Что он сказал? — спрашиваю я у нее.

— Он сказал ей, — Хлоя входит в роль оратора: — Что ему нужна свобода, потому что сейчас лето и со средней школой покончено, и он не хочет, чтобы они упустили какие-либо возможности в колледже. Он хочет быть уверенным, что они…

— …смогут брать от жизни все, — заканчивает фразу Лисса, вытирая слезы.

— Придурок, — проворчала Джесс. — Хватит уже рыдать.

— Я л-л-люблю его! — воет Лисса, и я тянусь и обнимаю ее.

— Все хорошо, — успокаиваю я.

— У меня и мысли не было, — она делает глубокий вдох, который получается неровным и прерывистым, когда она выпускает из рук салфетку, позволяя ей упасть на пол.

— Как так вышло, что я даже не догадывалась?

— Лисса, с тобой все будет хорошо, — мягко говорит ей Хлоя.

— Я как Джонатан, — всхлипывает она, облокачиваясь на меня. — Мы просто жили своей жизнью, забирали вещи из химчистки…

— Что? — переспрашивает Джесс.

— … и не подозревали, — заканчивает Лисса: — Что с-с-сегодня вечером нас б-б-бросят.

— Кстати, — обращается ко мне Хлоя: — Как все прошло?

— Не спрашивай, — отвечаю я.

Лисса теперь рыдает на полную катушку, уткнувшись в мое плечо. За головой Хлоя я вижу, что Бендо уже переполнен, а перед дверью выстроилась целая очередь.

— Давайте уберемся отсюда, — говорю я Джесс, она кивает.

— Эта ночь в любом случае провалилась.

Хлоя садится на переднее сиденье, надавливает на прикуриватель, пока Джесс заводит двигатель.

Лисса сморкается в салфетку, которую я ей подаю, затем издает небольшие, быстрые всхлипы, окружающие меня.

Как только мы трогаемся с места, я глажу ее по голове, зная, как ей сейчас больно.

В первый раз всегда больно.

* * *

Конечно, мы должны выпить напитки Зип еще раз. Затем Хлоя уходит, а Джесс выруливает на дорогу, чтобы отвезти меня и Лиссу ко мне домой.

Мы уже почти свернули в мой район, как Джесс вдруг начинает тормозить и очень тихо шепчет мне:

— Там Адам.

Я смотрю влево, и так и есть. Адам стоит со своими друзьями возле парковки перед Кофе Снэк. Что действительно меня задело, так это то, что он улыбается. Урод.

Я кидаю взгляд назад, но Лисса с закрытыми глазами разлеглась на заднем сиденье и слушает радио.

— Подъезжай, — говорю я Джесс. Я оборачиваюсь. — Эй, Лисс?

— Мммммм? — отвечает она.

— Сиди тихо, хорошо? Не высовывайся.

— Хорошо, — неуверенно говорит она.

Машина, пыхтя, двигается вперед. Джесс обращается ко мне:

— Ты или я?

— Я, — я делаю последний глоток. — Сегодня мне это нужно.

Джесс немного прибавляет газ.

— Готова? — спрашивает она.

Я киваю, диетическая кола Зип балансирует у меня в руке. Идеально.

Джесс дает полный газ, и мы движемся. Когда Адам замечает нас, уже слишком поздно.

Это не лучший мой бросок. Но и не худший. Стакан проносится со свистом, переворачивается в воздухе, словно невесомый.

Он ударяется ему о затылок, диетическая кола и лед стекают ему за шиворот.

— Черт возьми! — орет он на нас, пока мы проезжаем мимо. — Лисса! Черт побери! Реми! Ты стерва!

Он все еще продолжает кричать, когда я теряю его из виду.

* * *

После почти двух пачек печенек Орео, четырех сигарет и такого количества Клинекса, что им можно вытереть весь мир, я, наконец, укладываю Лиссу спать.

Она сразу же засыпает, дышит носом, ноги запутались в моем ватном одеяле.

Я беру одеяло, подушку и иду в кладовку, где растягиваюсь прямо на полу.

Я могу наблюдать за ней отсюда и быть уверенной, что она все еще спит, пока я отодвигаю коробки с обувью, которые храню в правом углу и достаю комплект постельного белья, который тоже спрятан здесь.

У меня была ужасная ночь. Такое случается не постоянно, но в некоторые дни мне это просто необходимо.

Никто не знает.

Я свернулась калачиком, натянула покрывало на себя, развернула полотенце и достала плеер с наушниками.

Затем я воткнула их в уши, выключила свет и включила седьмой трек.

У меня в кладовке есть люк, так что когда я лежу вот так, лунный свет падает прямо на меня.

Иногда я даже могу видеть звезды.

Песня медленно начинается. Сначала гитара, несколько аккордов. Затем голос, который я так хорошо знаю.

Слова я помню наизусть. Они для меня много значат. Никто не должен об этом знать. Но все в курсе.

В «Колыбельной» мало слов.

Простые аккорды.

В пустой комнате тихо…

Но послушай, послушай…

Куда бы ты ни пошла…

Даже если я тебя подведу…

Эта колыбельная будет играть…

Я засыпаю от его голоса. Всегда. Каждый раз.

Глава 3

— Аааааааааааааааай!

— Вот же ж… цветочек!

— Ох, щууууууууууууууука.

В приемной две женщины, ожидающие свою очередь на маникюр, переглянулись, затем посмотрели на меня.

— Эпиляция зоны бикини, — объяснила я.

— Ах, — говорит одна, и возвращается к чтению своего журнала. Другая просто сидит, навострив уши, словно охотничья собака, в ожидании следующего крика. Немного погодя, выдержав свое ежемесячное испытание, приходит миссис Майклс.

— Да пошло оно все к чеееерезвычайно плохому человеку.

Миссис Майклс — жена одного из местных министров, она любит Бога также сильно, как гладкую, без единого волоска кожу.

За год, что я работаю в салоне «Джои», из кабинета, где Талинга орудует своими восковыми полосочками, я слышала ругательств больше, чем во всех остальных кабинетах вместе взятых. И это включая плохой маникюр, неумелые стрижки и возмущенную посетительницу, у которой после обертывания морскими водорослями тело приняло оттенок лаймового пирога. Не в том плане, что «Джои» — ужасный салон. А в том, что всем не угодишь, особенно это касается женщин, когда речь заходит об их образе. Именно поэтому Лола, владелица «Джои», подняла мне зарплату в надежде, что я не поеду в Стэнфорд, останусь на ресепшне и буду успокаивать посетителей до конца дней своих.

Я стала работать, потому что хотела машину. Моя мать предложила мне пользоваться ее «Камри», а она купит себе новую. Но для меня было важно достичь всего самой. Я люблю свою мать, но по опыту знаю, что с ней стоит заключать сделки только при крайней нужде. О ее капризах можно слагать легенды, и как только ей надоест новая машина, она потребует старую назад.

Поэтому я собрала все свои сбережения — которые в основном состояли из денег за подработку няней и денег, которые мне дарили на Рождество, все это я копила вечность — достала журнал Консьюмер Репортс[8] и тщательно изучила все новые модели, перед тем как идти в агентство по продаже автомобилей. Я пререкалась и спорила, и мирилась со всей этой брехней продавцов машин, что чуть не убило меня, но в конце концов я получила машину, которую хотела — новенькую «Цивик» с прозрачным люком на крыше и полностью автоматическую, по цене гораздо ниже розничной, рекомендованной производителем. В день, когда ее забрала, я поехала в «Джои» и написала заявление на работу — за неделю или еще раньше до этого я видела объявление, что им требуется секретарь на ресепшн.

Таким образом, еще до начала последнего года в школе, у меня уже были кредит на машину и работа.

Как только миссис Майклс вышла из кабинета депиляции, зазвонил телефон. Сначала у меня был шок от вида людей после этой процедуры: они словно побывали на войне или пострадали в результате пожара. Она очень медленно идет к моей стойке — эпиляция зоны бикини особенно жестокая.

— Салон «Джои» — ответила я на звонок. — Реми слушает.

— Реми, здравствуй, это Лорен Бейкер, — сказала женщина на другом конце провода прерывистым голосом.

Миссис Бейкер всегда говорила так, словно она запыхалась.

— Тебе нужно записать меня на маникюр сегодня. У Карла важный клиент, и мы идем в «Ла Королла», но на этой неделе я перекрашивала кофейный столик, и мои руки…

— Секундочку, пожалуйста, — говорю я монотонным, профессиональным голосом и нажимаю кнопку «Ожидание».

Надо мной нависла миссис Майклс, она кривится, когда достает кошелек, протягивает мне свою золотую кредитку.

— С Вас семьдесят восемь, мадам.

Она кивает, я забираю кредитку и возвращаю ей.

Ее лицо такое красное, а кожа вокруг бровей почти содрана. Ой. Она подписывает бланк, затем смотрит на себя в зеркало за моей спиной, строя гримасы.

— О, Боже, — говорит она. — Я не могу пойти на почту в таком виде.

— Абсурд! — Талинга, мастер эпиляции, приходит якобы по какой-то причине, но на самом деле, чтобы удостоверится, что миссис Майклс оставила ей в конверте щедрые чаевые.

— Никто и не заметит. Увидимся в следующем месяце, хорошо?

Миссис Майклс шевелит пальцами, затем выходит за дверь, все еще с трудом передвигаясь. Как только она уходит, Талинга забирает конверт, перелистывает купюры и издает звук, похожий на «хмм», затем плюхается в кресло и, скрестив ноги, ожидает следующего клиента.

— Продолжаем, — я нажимаю кнопку первой линии. Слышу, как миссис Бейкер уже пыхтит, хотя я еще не начала говорить.

— Давайте посмотрим, я могу вписать вас на три тридцать, но вам нужно быть во время, так как у Аманды в четыре уже следующий клиент.

— Три тридцать? — отвечает миссис Бейкер. — Видите ли, пораньше было бы лучше, на самом деле, потому что у меня…

— Три тридцать, — повторяю я, обрывая гласные. — Либо так, либо никак.

Далее следует пауза, беспокойное дыхание, и затем она произносит:

— Я приду.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Когда я кладу трубку и записываю ее, Талинга смотрит на меня:

— Реми, детка, ты такая стерва.

Я пожимаю плечами. Правда в том, что у меня получается ладить с этими женщинами потому, что у большинства из них склад ума типа «привыкла-что-у-меня-все-есть» и «я-я-я» — в котором я отлично разбираюсь благодаря моей матери. Они не желают соблюдать правила, хотят получать все бесплатно, приходить в часы, когда назначено другим, и при этом оставаться любимыми всеми. Я справляюсь с этой работой из-за огромного жизненного опыта.

Следующий час я принимаю двоих женщин, ожидающих маникюр, заказываю ланч для Лолы, подсчитываю вчерашнюю прибыль, а между двумя восковыми коррекциями бровей и эпиляцией подмышек Талинга раскрывает мне кровавые подробности ее последнего ужасного свидания вслепую.

К двум часам суета потихоньку спадает, и я просто сижу за стойкой, пью диетическую колу и смотрю на парковку.

«Джои» находится в прославленном моле под названием «Деревня Мэра».

Здесь все бетонное, молл расположен прямо на шоссе, его украшают несколько деревьев и фонтан — для соответствия высокому классу. Справа от нас «Рынок Мэра», где продается дорогая органическая еда. Еще есть «Джамп Джава», кофейня, магазин видео, банк и «фото за час».

Пока я смотрю в окно, на парковку подъезжает побитый белый фургон, и останавливается у «Унесенных птицами» — специализированного магазина корма для птиц. Передняя и боковые дверцы фургона открываются, и из него выходят парни, все примерно моего возраста, на всех рубашки, галстуки и джинсы. Они секунду совещаются, что-то обсуждают, затем расходятся, направляясь к разным магазинам. Невысокий парень с рыжими волнистыми волосами идет в нашем направлении, заправляя рубашку по мере приближения.

— Ой, ребята, — говорю я. — К нам идут мормоны.

Не смотря на табличку на витрине, которая гласит — никаких ходатайств, мне всегда приходится выставлять людей, продающих шоколадные батончики или Библии. Я делаю глоток диетической колы, подготавливая себя, в это время звенит дверной колокольчик, и он заходит.

— Здравствуйте, — он подходит ближе. Он весь усыпан веснушками, как и большинство рыжеволосых парней, но у него темно-зеленые глаза и добрая улыбка. При ближайшем рассмотрении, на кармане его рубашки можно обнаружить пятно, да и сама одежда словно была куплена в эконом-магазине. Кроме того, его галстук был на застежке. Я хочу сказать, что это было очевидно.

— Здравствуйте, — отвечаю я. — Чем я могу вам помочь?

— Я хотел узнать, требуются ли вам сотрудники?

Я смотрю на него. Мужчины не работают в «Джои»: это не связано со взглядами Лолы, просто эта работа не очень подходит мужчинам. У нас был стилист-мужчина, Эрик, но он годом раньше перешел в салон «Закат», к нашему главному конкуренту, и забрал с собой одного из лучших мастеров маникюра. С тех пор в салоне только эстроген, все время.

— Неа, — говорю я. — Не требуются.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он не выглядит убежденным, и все еще улыбается.

— Скажите, — любезничает он, — А могу я заполнить заявление на случай, если появится вакансия?

— Конечно, — я выдвигаю средний ящик стола, где у меня хранится стопка бланков. Я вытаскиваю один, протягиваю ему вместе с ручкой.

— Большое спасибо, — он садится в углу у окна. Со своего места я наблюдаю, как он четкими печатными буквами выводит наверху свое имя, затем хмурит брови, размышляя над вопросами.

— Реми, — зовет Лола, входя в комнату для ожидания, — Нам уже пришла поставка от «Редкен»?

— Нет еще, — отвечаю я. Лола — крупная женщина, любящая обтягивающую, светлую одежду. У нее громкий смех, соответствующий ее габаритам, вызывающий такое уважение и страх у клиентов, что никто не осмеливается принести фотографию или что-то еще, когда стрижка назначена у нее: они просто позволяют ей самой выбрать образ. Она бросила взгляд на парня в углу.

— Почему ты здесь, — спросила она у него.

Он посмотрел наверх, почти не испугавшись. Мне пришлось поставить ему это в плюс.

— Ищу работу, — ответил он.

Она осмотрела его с головы до ног.

— Это галстук на застежке?

— Да, мадам, — кивнул он. — Уверен, это он и есть.

Лола посмотрела на меня, затем снова на него, и разразилась хохотом.

— О, Боже, только посмотрите на него. И ты хочешь работать на меня?

— Да, мадам, именно так.

Он был очень вежлив, и я могла наблюдать, как он быстро набирает очки. Лола любила, когда ее уважают.

— Ты можешь делать маникюр?

Он явно это учитывал.

— Нет. Но я быстро учусь.

— Ты можешь эпилировать зону бикини?

— Неа.

— Стричь?

— Нет, точно нет.

Она покачала головой из стороны в сторону, улыбаясь ему.

— Сладкий, — наконец произносит она, — ты бесполезен.

Он кивает.

— Моя мама всегда так говорит, — отвечает он. — Но я играю в группе, и сегодня нам всем надо найти работу, поэтому я так стараюсь.

Лола снова смеется. Звук такой, словно смех исходит прямо из ее живота.

— Ты в группе?

— Да, мадам. Мы только приехали из Вирджинии, на лето. И нам всем надо найти работу на первую половину дня, поэтому мы пришли сюда и разделились.

Итак, они не мормоны. Они музыканты. Это еще хуже.

— На чем ты играешь? — спрашивает Лола.

— На барабанах, — говорит он.

— Как Ринго?

— Точно. — Он ухмыляется, затем тихо добавляет: — Знаете, они всегда ставят рыжих парней на задний план. Иначе, взгляды всех девушек были бы прикованы ко мне.

Лола разрывается от смеха, настолько громкого, что Талинга и Аманда, мастер маникюра, поднимают головы.

— Что происходит в мире? — спрашивает Аманда.

— Господи, это галстук на застежке? — говорит Талинга.

— Слушай, — Лола переводит дыхание: — Тут у нас ничего для тебя нет. Но пойдем со мной в кофейню, и я найду тебе работу. За хозяйкой кофейни должок.

— Правда?

Она кивает.

— Ну, пошли. У меня не весь день свободен.

Он подпрыгивает, ручка падает на пол. Он наклоняется, чтобы поднять ее, затем протягивает мне бланк заявления.

— Все равно спасибо, — говорит он.

— Обращайся.

— Пойдем, Ринго! — кричит Лола, стоя у выхода.

Он подпрыгивает, ухмыляется, затем наклоняется ближе ко мне:

— Знаешь, он все еще говорит о тебе.

— Кто?

— Декстер.

Конечно. Это все моя удачливость. Он не просто в группе, он именно в этой группе.

— Почему? — спрашиваю я. — Он меня даже не знает.

— Это не важно, — он пожимает плечами. — Ты официально бросила ему вызов. И теперь он ни за что не отступит.

Я просто сижу, потряхивая головой. Смешно.

Он не замечает, вместо этого похлопывает ладонью по столу, словно мы заключили сделку или что-то в этом роде, затем следует за Лолой.

Как только они уходят, Талинга смотрит на меня:

— Ты его знаешь?

— Нет, — я хватаю телефон, так как он снова звонит. Мир тесен, наш город мал. Это просто совпадение. — Не знаю.

* * *

Прошла неделя, как мы с Джонатаном разбежались, но я совсем не думала ни о нем, ни о музыканте Декстере, ни о чем-либо еще, кроме свадьбы моей матери. Это меня отвлекало, как раз то, что мне было нужно, но вряд ли я признала бы это вслух.

Сначала Джонатан звонил, но затем перестал, когда понял, что я никогда не вернусь. Хлоя отметила, что я получила, что хотела: свободу. Хотя не совсем тем путем. Мне все еще досаждало, что меня обманули. От этого я просыпалась по ночам, не способная вспомнить, что мне снилось.

К счастью, мне еще приходилось иметь дело с Лиссой. Последнюю неделю она все полностью отрицала, находясь в уверенности, что Адам передумает. Мы делали все возможное, чтобы она не позвонила/ не поехала/ не пошла к нему на работу, что не привело бы ни к чему хорошему в такой ситуации — это было нам всем хорошо известно. Если он захочет ее увидеть, он найдет ее. Если захочет ее вернуть, она должна заставить его поработать над этим. И тому подобное.

А теперь пришло время для свадьбы. Я ушла с работы пораньше, в пять, и поехала домой готовиться к обеду по поводу репетиции церемонии. Как только я вошла в дом, я поняла, что он в том же состоянии, что и был, когда я уходила. В хаосе.

— Нет ни единого шанса, что они будут здесь во время! — кричит моя мать, в то время как я вхожу и кидаю ключи на стол. — Они должны быть здесь через час, или мы не сможем устроить обед!

— Мам, — я узнаю ее близкий-к-срыву голос. — Остынь.

— Я все понимаю, — все еще визжит она: — Но это моя свадьба!

Я заглядываю в гостиную, в ней никого нет, не считая Дженнифер Энн, уже одетой к обеду. Она сидит на кушетке и читает книгу под названием «Строим планы, воплощаем мечты», на обложке которой изображена задумчивая женщина. Дженнифер Энн смотрит на меня, переворачивает страницу.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Проблемы со службой по доставке лимузинов.

Она взбивает свои волосы:

— Кажется, одна из машин попала в аварию, а другая стоит в пробке.

— Это неприемлемо! — вопит моя мать.

— Где Крис?

Она посмотрела на потолок.

— В своей комнате. Очевидно, высиживает яйца.

Она строит гримасу и возвращается к книге.

Мой брат выращивает ящериц. Наверху, напротив его комнаты, там, где раньше была кладовка, он хранит несколько аквариумов, в которых разводит ящериц. Их сложно описать: они меньше, чем игуаны, но крупнее гекконов. У них змеиные язычки, и они питаются маленькими сверчками, которые постоянно теряются по всему дому, прыгают вниз по лестнице, прячутся в обуви и стрекочут оттуда. У него даже есть инкубатор, он держит его на полу у себя в комнате. Когда Крис кладет в него яйца, он целый день работает, медленно меняя температуру, необходимую, чтобы ящерки вылупились.

Дженнифер Энн ненавидит ящериц. Они — камень преткновения в ее трансформации Криса, их он никогда не бросит ради нее. В итоге, она отказалась приближаться к его комнате, вместо этого она проводит время в нашем доме сидя на кушетке или за кухонным столом, обычно читая мотивационные книжки и вздыхая так громко, что ее слышат все — кроме Криса, который обычно сидит наверху, привязанный к своим животным.

Но сейчас у меня большие проблемы.

— Я все понимаю, — моя мать уже готова расплакаться: — но вы тоже поймите, сто человек ждут меня в Хилтоне, а я не приеду!

— Тпру, тпру, тпру, — я подхожу к ней и деликатно накрываю ладонью трубку. — Мам, позволь мне поговорить с ними.

— Это смешно! — шипит она, но все-таки отдает мне трубку. — Это…

— Мам, — тихо говорю я: — иди, продолжай одеваться. Я все разрулю. Ладно?

Она секунду стоит и моргает. На ней уже надето платье, и она держит в руках колготки. Но нет ни макияжа, ни украшений. Что означает еще двадцать пять минут, если, конечно, нам повезет.

— Ну ладно, — она словно делает мне одолжение. — Я буду наверху.

— Отлично.

Я наблюдаю, как она выходит из комнаты, приглаживая волосы пальцами. Как только она ушла, я беру трубку:

— Это Альберт?

— Нет, — отвечает голос осторожно: — Это Томас.

— А Альберт там?

— Подождите.

До меня доносится приглушенный шум, словно кто-то прикрыл трубку. Затем:

— Здравствуйте, Альберт слушает.

— Альберт, это Реми Старр.

— Хэй, Реми! Слушай, по поводу машин — просто произошла путаница, понимаешь?

— Моя мать близка к нервному срыву, Альберт.

— Понимаю, понимаю. Но послушай, Томас старался ей объяснить вот что. Мы поступим так…

Пять минут спустя я понимаюсь наверх и стучусь в комнату матери. Когда я вхожу, она сидит перед своей косметичкой. Выглядит она без изменений, правда сменила платье, а теперь припудривает лицо. Ох, прогресс.

— Все улажено, — говорю ей. — Машина прибудет в шесть. Это не совсем тот лимузин, но завтра все будет в порядке, а это — самое главное. Хорошо?

Она вздыхает, положив руку на грудь, словно это, наконец, успокаивает ее бешено колотящееся сердце.

— Великолепно. Спасибо тебе.

Я сажусь на ее кровать, скидываю туфли и смотрю на часы. Пять пятнадцать. Я могу собраться за восемнадцать минут, включая время на укладку, поэтому я откидываюсь назад и закрываю глаза. Я слышу, как моя мать собирается: бутылочки духов позвякивают, постукивают кисточки, маленькие баночки с кремом для лица и геля вокруг глаз передвигаются на трюмо перед ней. Моя мать была гламурной еще задолго до того, как у нее появились на это причины. Она всегда была невысокой и гибкой, полной энергии и склонной к драматизму: она любила надевать много браслетов, которые побрякивали, когда она махала руками, рассекая воздух во время разговора. Даже когда она преподавала в колледже, и большинство ее учеников спало, отработав целый день, она одевалась для класса, делала макияж, наносила духи и надевала светлые шелестящие вещи. Теперь она красила волосы в черный, так как они начали седеть, стриглась коротко, оставляя густую челку.

С ее длинными струящимися юбками и прической она могла бы сойти за гейшу, если бы не была такой шумной.

— Реми, дорогая, — внезапно произносит она, и я подскакиваю, понимая, что почти уснула.

— Можешь помочь с застежкой?

Я встаю и подхожу к ней, принимаю ожерелье, которое она протягивает.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю ей. Это правда. Сегодня на ней надето длинное красное платье с ниспадающим ожерельем, сережки с аметистом и большое кольцо с бриллиантом, которое ей подарил Дон. Она пахнет духами ll'AirduTemps, когда я была маленькой, то считала, что это самый великолепный запах в мире. Весь дом пропах им: он повис на шторах и подобно сигаретному дыму, упрямо и навсегда въелся повсюду.

— Спасибо, милая, — благодарит она, пока я застегиваю ожерелье. Я смотрю на наше отражение в зеркале и поражаюсь, как мало мы похожи друг на друга: я светлая и худая, она темненькая и роскошная. Я и на отца не похожа. У меня мало фотографий со времен его молодости, а на тех, которые я видела, он уже седой, в стиле рок-звезды 60-х, с длинными волосами и бородой. Еще он словно постоянно под кайфом, моя мать никогда этого не отрицала, когда я обращала на это ее внимание. Ох, но у него был такой красивый голос, говорила она теперь, когда он ушел из жизни. Одна песня, и я пропала. Сейчас она поворачивается и берет мои руки в свои.

— Ох, Реми, — улыбается она, — Ты можешь в это поверить? Мы будем так счастливы.

Я киваю.

— В смысле, — она поворачивается вокруг: — Это не похоже на то чувство, когда я первый раз пошла к алтарю.

— Неа, — соглашаюсь я, приглаживая ее волосы там, где они немного торчат.

— Но это такое чувство, словно сейчас все по-настоящему. Навсегда. Тебе так не кажется?

Я знаю, что она хочет от меня услышать, но все еще не решаюсь это произнести. Это похоже на плохое кино, через этот ритуал мы проходили уже дважды, насколько я помню. С этой точки зрения, подружки невесты и я рассматривали церемонию как вечеринку, на которой мы будем стоять в сторонке и обсуждать, кто потолстел или полысел с последней свадьбы моей матери.

Я не питаю иллюзий насчет любви. Она приходит и уходит, приносит счастье или горе. Людям не суждено быть вместе вечно, хоть так и поется в песнях. Возможно, я оказала бы ей услугу, если бы вытащила все свадебные альбомы, что хранятся у нее под кроватью, и показала фотографии, заставляющие ее выбирать те же вещи, тех же людей, тот же торт/шампанское/тост/движения для первого танца — все это мы будем вновь наблюдать через сорок восемь часов. Возможно, она смогла все забыть, убрав всех мужей и воспоминания с глаз долой и из сердца вон. Но я не смогла.

Она все еще улыбается мне в зеркале. Иногда я думаю, что если бы она могла читать мои мысли, то это ее бы убило. Или убило бы нас обеих.

— По-другому, — убеждает она себя. — На этот раз все по-другому.

— Конечно, мам, — я кладу руки ей на плечи. С того места, где я стою, они кажутся мне маленькими. — Конечно, так и есть.

Когда я иду в свою комнату, на меня выпрыгивает Крис.

— Реми! Ты должна это увидеть.

Я смотрю на часы — пять тридцать — и следую за ним в комнату ящериц.

Она тесная, и ему постоянно приходится поддерживать в ней жару, что делает пребывание здесь похожим на длинную поездку в лифте в никуда.

— Смотри, — он схватил меня за руку и рывком усадил меня вниз, напротив инкубатора. Крышки не было, и внутри стоял контейнер Tupperware, наполненный чем-то, напоминавшим мох. На нем лежало три маленьких яйца. Одно было разбито, другое всмятку, а у третьего была маленькая дырочка наверху.

— Смотри, — прошептал Крис и указал на яйцо с дырочкой.

— Крис, — я снова посмотрела на часы. — Я еще даже в душе не была.

— Просто подожди, — он снова показал на яйцо: — Это того стоит.

Мы вместе склонились. Моя голова начала болеть от жары. И затем, когда я уже собиралась вставать, яйцо зашевелилось. Оно немного покачалось, потом кто-то высунулся из дырочки. Крошечная голова, и как только яйцо разломалось, за ней последовало тельце. Оно было скользким и покрытым слизью, и настолько маленьким, что могло бы поместиться на кончике моего пальца.

— Varanustristisorientalis,[9] — Крис произнес это словно заклинание. — Восточный варан. Он единственный выжил.

Маленький ящер выглядит немного ошеломленным, моргает глазками и передвигается рывками, постоянно запинаясь. Крис сияет, словно он только что в одиночку создал вселенную своими руками.

— Довольно круто, ага? — говорит он, в то время как ящерка снова начинает передвигаться на своих крошечных, пошатывающихся лапках. — Мы первые, кого он увидел.

Ящерка уставилась на нас, мы на нее, потом друг на друга. Она меленькая и беззащитная, я уже ей сочувствую. Она пришла в довольно нервный мир. Но даже не знает об этом. Пока еще. Здесь в этой комнате, где так жарко и тесно, мир кажется достаточно небольшим, чтобы с ним можно поладить.

Глава 4

— И, наконец, давайте поднимем бокалы и выпьем за дочь Барбары, Реми, которая спланировала и организовала все это. Без нее мы бы не справились. За Реми!

— За Реми! — вторят все и смотрят на меня, перед тем как выпить шампанское.

— А теперь, — моя мать улыбается Дону — с его лица улыбка не сходила с тех пор, как двумя часами ранее на церемонии зазвучала «Прелюдия» в органном исполнении. — Пожалуйста, наслаждайтесь вечером!

Струнный квартет начинает играть, моя мать и Дон целуются, и я, наконец, перевожу дыхание. Подают салаты, все сидят. Торт: проверено. Украшения в центре стола: проверено. Бармен и ликер: проверено. Эти и миллион других деталей приведены в действие, и это значит, что сейчас, спустя шесть месяцев, два дня и приблизительно четыре часа, я могу расслабиться. По крайней мере, на несколько минут.

— Ладно, — я обращаюсь к Хлое: — Теперь я выпью шампанского.

— Наконец-то! — отвечает она, подавая мне бокал. Они с Лиссой уже подвыпившие, с красными лицами, еще и хихикают так, что это уже не раз привлекало внимание к нашему столику. Дженнифер Энн сидит слева от меня вместе с Крисом, пьет сельтерскую воду и измученно наблюдает за нами.

— Отличная работа, Реми, — говорит Крис, накалывая помидор из салата и отправляя его в рот. — Ты действительно устроила маме хороший праздник.

— После этого, — отвечаю ему: — Она предоставлена самой себе. В следующий раз пусть едет в Вегас, и свадьбу ей проводит двойник Элвиса. Я больше не участвую.

Дженнифер Энн открыла рот от удивления.

— В следующий раз? — она явно шокирована. Затем она посмотрела на мою мать и Дона, которые сидят за главным столиком, умудряясь одновременно есть и держаться за руки.

— Реми, это брак. Перед лицом Господа. Он навсегда.

Крис и я уставились на нее. На другой стороне стола Лисса отрыгнула.

— Ох, Боже, — когда она это произносит, Хлоя начинает хихикать: — Извините.

Дженнифер Энн закатывает глаза, она явно обижена тем, что ей приходится делить стол с кучкой простаков и циников.

— Кристофер, — она единственная, кто его так называет: — Давай выйдем подышать воздухом.

— Но я ем салат, — возражает Крис. У него соус на подбородке. Дженнифер Энн берет салфетку, аккуратно ее сворачивает. Она уже доела салат и сложила приборы крестиком в середину тарелки, тем самым давая понять официанту, что она закончила есть.

— Конечно, — Крис встает. — Воздух. Пойдем.

Как только они уходят, Хлоя располагается на двух стульях, Лисса неуклюже повторяет за ней. Джесс не пришла, ей пришлось остаться дома со своим младшим братом — у него острый фарингит. Когда ее не было рядом, я всегда ощущала дисбаланс, мне было сложно одной управляться с Лиссой и Хлоей.

— Девочки, — говорит Лисса, когда Дженнифер Энн выталкивает Криса в фойе, все время болтая: — Она нас ненавидит.

— Нет, — отвечаю я, делая еще один глоток шампанского: — Она просто ненавидит меня.

— Ой, перестань, — Хлоя копается у себя в салате.

— За что ей тебя ненавидеть? — спрашивает Лисса, вновь прикладываясь к бокалу. Ее помада смазалась, но это выглядит довольно мило.

— Потому что она считает меня плохой, — говорю ей. — Я выступаю против всего, во что она верит.

— Но это неправда, — она произносит это так, словно обиделась. — Ты великолепная, Реми.

Хлоя фыркает.

— Давайте не будем сходить с ума.

— Она уже сошла! — Лисса говорит это достаточно громко, чтобы парочка за соседним столиком — партнеры Дона по агентству — обратили на нас внимание.

— Я не великолепная, — я пожимаю руку Лиссе: — Но я немного лучше, чем была раньше.

— С этим, — Лисса швыряет салфетку на свою тарелку: — Я могу согласиться. В том плане, что ты больше не куришь.

— Точно, — соглашаюсь я. — И вряд ли я буду напиваться до состояния не стояния на ногах.

Лисса кивает.

— И это тоже верно.

— И наконец, — я допиваю свой напиток, — Я больше не сплю, с кем попало.

— Вот, вот, — Хлоя поднимает свой бокал, чтобы я могла с ней чокнуться.

— Берегись, Стэнфорд, — улыбается она мне.

— Теперь Реми практически святая.

— Св. Реми, — я пробую, как это звучит. — Думаю, мне это нравится.

Обед был хорош. Кажется никому, кроме меня, курица не показалась немного резиновой. Вообще я голосовала за говядину, но меня не поддержали, поэтому мне пришлось страдать. Дженнифер Энн и Крис больше не возвращались за наш столик; позднее, когда я шла в комнату отдыха, я заметила, что они дезертировали за столик местных больших шишек, друзей Дона по Торговой палате. Дженнифер Энн разговаривала с городским менеджером, размахивая вилкой на ключевых моментах, в то время как Крис сидел за ней с набитым ртом, а на его галстуке теперь красовалось пятно. Когда он меня заметил, то улыбнулся, как бы извиняясь, и пожал плечами, словно это, как и многое другое, было не его рук дело.

Тем временем за нашим столиком шампанское лилось рекой. Один из племянников Дона, поступивший в Принстон, приударил за Хлоей, а Лисса, за те десять минут, что меня не было, перешла от состояния эйфории к плаксивости, и уже была на пороге сентиментальности во хмелю.

— Дело в том, — она наклонилась ко мне: — Я правда думала, что мы с Адамом поженимся. Я так думала.

— Я знаю, — я чувствую облегчение, так как вижу, что к нам направляется Джесс, одетая в одно из немногих ее платьев. Она чувствует себя некомфортно, как и всегда, когда она одевает что-нибудь кроме джинсов, и строит гримасу, когда садится.

— Колготки, — жалуется она. — Эта дурацкая вещь стоила мне четырех баксов, а такое ощущение, что я наждачную бумагу надела.

— Ну, неужели это Джессика, — Хлоя хихикает. — У тебя нет платьев из нашего столетия?

— Выкуси, — говорит ей Джесс, а племянник Дона изумленно подымает брови.

Хлоя, которую мало это волнует, возвращается к шампанскому и длинной истории, которую она о себе рассказывала.

— Джесс, — шепчет Лисса ей прямо в ухо, перекладывая голову с моего плеча на ее: — Я пьяна.

— Я вижу, — ровно говорит Джесс, откидывая ее назад ко мне. — Черт возьми, — восклицает она: — Я так рада, что пришла!

— Не веди себя так, — обращаюсь я к ней. — Ты голодна?

— Я дома ела тунца, — она косится на украшение в центре стола.

— Оставайся здесь, — я встаю, перекладываю Лиссу на ее стул. — Я скоро вернусь.

Я уже на пути назад к столику, с тарелкой курицы, спаржи и плова, и тут слышу, как микрофон трещит, и раздаются несколько гитарных аккордов.

— Всем привет, — говорит голос, в то время как я просачиваюсь между двумя столиками, обходя официанта, убирающего тарелки: — Это «Джи Флэт», и мы хотим пожелать Дону и Барбаре совместного счастья!

Все аплодируют, а я замираю на месте и поворачиваю голову. Дон настаивал на том, что он сам займется группой, уверяя, что ему кто-то должен услугу. Но сейчас я больше всего на свете хотела бы, чтобы я сама наняла местную группу «Мотаун», несмотря на то, что они уже играли на двух предыдущих свадьбах моей матери.

Потому что, конечно, парнем-музыкантом, стоявшим перед микрофоном в черном костюме, который выглядел большим на размер, был Декстер.

Он произнес:

— Что скажете, ребята? Давайте начнем вечеринку!

— О, Боже, — говорю я, а группа — гитарист, клавишник и на заднем плане рыжеволосый Ринго, которого я встретила днем ранее — начинают исполнять песню «Get Ready».

Они все одеты в костюмы из эконом-магазина, Ринго в том же галстуке на застежке. Но люди уже начинают толпиться на танцполе, шаркая ногами и дрыгаясь, моя мать и Дон подпевают в середине всей этой массы. Я возвращаюсь за столик и протягиваю Джесс тарелку, затем плюхаюсь на свое место. У Лиссы, как я и предполагала, уже глаза на мокром месте, она промокает их салфеткой, а Джесс механически похлопывает ее по ноге.

Хлоя и племянник ушли.

— Я не могу в это поверить, — говорю я.

— Поверить во что? — Джесс берет себе вилку. — Ребята, это пахнет великолепно.

— Группа, — начинаю я, но это все, что мне удается сказать, так как передо мной возникает Дженнифер Энн, за ней хвостиком плетется Крис.

— Мама тебя искала, — говорит Крис.

— Зачем?

— Предполагается, что ты будешь танцевать, — информирует меня Дженнифер Энн, королева этикета, она мягко выталкивает меня со стула. — Осталась последняя часть свадебной вечеринки.

— Ой, перестань, — я кидаю взгляд на танцпол, где, конечно же, моя мать сразу же смотрит прямо на меня, обезоруживающе улыбаясь и посылая жесты типа «иди-сюда-прямо-сейчас». Поэтому я хватаю Лиссу за руку — черта с два я туда одна пойду — и тащу ее с собой, по лабиринту из столов, прямо в толпу.

— Я не хочу танцевать, — сопит она.

— Я тоже, — процеживаю я сквозь зубы.

— Ох, Реми, Лисса! — кричит моя мать, когда мы подходим ближе, она протягивает нам руки, чтобы прижать нас обеих. Я чувствую тепло ее кожи, когда она слегка касается меня, ткань ее платья скользкая и гладкая.

— Так весело, правда?

Мы прямо в центре толпы, люди вокруг нас танцуют. Группа переходит на крик, сопровождаемый воплями за моей спиной. Дон, слишком низко наклонивший мою мать, теперь хватает меня за руку и начинает меня кружить так, что я врезаюсь в танцующую пару. Я уже совсем не чувствую своей руки, когда он притягивает меня назад, бешено вращая бедрами.

— Ох, Боже, — говорит на это Лисса. Но я снова взлетаю, на этот раз в противоположном направлении. Дон танцует настолько страстно, что я боюсь за окружающих. Я стараюсь отослать его назад к матери, но она уже танцует с одним из маленьких племянников Дона.

— Помоги мне, — шепчу я Лиссе, в то время как проношусь мимо нее, Дон все еще сжимает мое запястье.

Затем он притягивает меня ближе, чтобы приступить к диким прыжкам в стиле джиттербаг, да так, что я клацаю зубами, но все это не мешает мне наблюдать, как Хлоя истерически смеется, стоя сбоку от танцпола.

— Ты отличный танцор! — Дон притягивает меня еще ближе и резко наклоняет. Я была уверена, что грудь выскочит у меня из платья, пока мы делаем этот трюк, но он снова молниеносно притягивает меня к себе, от чего кровь приливает к моей голове. — Я люблю танцевать, — кричит он, вновь вращая меня. — Мне всегда мало!

— Мне кажется, что достаточно, — ворчу я, когда музыка начинает стихать.

— Что-что? — он прикладывает руку к уху.

— Я сказала, — отвечаю я: — Что ты умеешь двигаться.

Он смеется, вытирает лицо.

— Ты тоже, — говорит он, в то время как группа прекращает бить по тарелкам. — Ты тоже.

Я скрываюсь, пока все аплодируют, прокладываю путь к бару, где в одиночестве стоит мой брат и отламывает от хлеба кусочки.

— Что это было? — смеется он. — Господи, это выглядело словно дикий ритуальный танец какого-то племени.

— Заткнись, — говорю я.

— А сейчас, ребята, — я слышу, как Декстер произносит это со сцены, а свет вокруг становится приглушенным: — Вашему вниманию… маленькая медленная песня.

Звучат первые аккорды «Our love is here to stay», немного неловко, и люди, которые избегали танцпол во время быстрых песен, поднимаются со своих мест и разделяются на пары. Передо мной возникает Дженнифер Энн, от нее пахнет мылом для рук, она скользит пальцами по ладони Криса, убирая хлеб из его рук.

— Пойдем, — шепчет она, тактично перекладывая хлеб на ближайший столик. Как бы я к ней не относилась, не могу не восхититься ее техникой. Ничто не остановит эту девушку. — Давай потанцуем.

— Конечно, — соглашается Крис, вытирает рот и следует за ней, он бросает на меня взгляд, когда они достигают танцпола.

— Все в порядке?

Я киваю.

— Все хорошо, — отвечаю я. В зале становится тише, начинает играть музыка, люди переходят на шепот, когда они двигаются щека к щеке. На сцене, в то время как Декстер поет, клавишник явно скучает и поглядывает на часы. Я его понимаю. Что такого в этих медленных песнях? Даже в неполной средней школе я ненавидела, когда музыка замедлялась, после чего кто-то прислонял свое потное тело к тебе.

Когда танцуешь по-настоящему, ты не чувствуешь себя пойманным в ловушку, вынужденный раскачиваться взад и вперед вместе с незнакомцем, который теперь, только из-за того, что вы слишком близко, считает нормальным схватить тебя за зад или за что-нибудь еще в пределах досягаемости. Что за бред. Это и есть бред. Абсолютный. Потому что все медленные танцы направлены на то, чтобы приблизить к себе того, кого хочешь или быть приближенным тем, от которого ты желал бы держаться подальше, и еще дальше. Ладно, мой брат и Дженнифер Энн явно без ума друг от друга, и, да, ладно, слова песни довольно милы и романтичны. Я в том плане, что это не совсем плохая песня или что-то вроде того. Просто это не мое.

Я хватаю бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, делаю глоток и морщусь, когда пузырьки попадают мне в нос. Я борюсь с кашлем, когда чувствую, что кто-то подошел ко мне. Я оглядываюсь и вижу девушку, которая работает с Доном — ее зовут Марти или Патти, в середине имени точно есть «т». У нее длинные волосы с химической завивкой, густая челка. Еще она слишком надушена. Она мне улыбается.

— Я люблю эту песню, — говорит она, делая глоток своего напитка и вздыхая.

— А тебе?

Я пожимаю плечами.

— Я полагаю, — отвечаю я, в то время как Декстер наклоняется к микрофону и закрывает глаза.

— Они выглядят такими счастливыми, — продолжает она, и я следую за ее взглядом, направленным в сторону моей матери и Дона — они смеются и наклоняют друг друга, когда музыка стихает. Она хлюпает носом, и я понимаю, что она скоро заплачет. Свадьбы очень странно действуют на некоторых.

— Он действительно счастлив, не так ли?

— Ага, — говорю я: — Так и есть.

Она промокает глаза, затем взмахивает рукой, как бы извиняясь, и качает головой.

— Ох, дорогая, — говорит она: — Прости меня. Я просто…

— Я знаю, — я хочу избавить себя от тех слов, которые она готова произнести. С меня достаточно сентиментальностей для одного дня.

Наконец, последний куплет подходит к концу. Марти/Патти делает глубокий вдох, моргая, когда свет снова загорается. При подробном рассмотрении я замечаю, что она действительно плакала: красные глаза, красное лицо, все остальное. Ее тушь, которую я не могу не заметить, и которой слишком много, начинает течь.

— Я должна… — говорит она надтреснутым голосом, дотрагиваясь до лица. — Мне надо освежиться.

— Приятно было повидаться, — я отвечаю ей так же, как и остальным, с кем мне пришлось разговаривать всю ночь, тем же веселым «хэй-свадьба-хоу!» голосом.

— И мне, — у нее меньше энтузиазма. Она уходит, врезаясь в стул на своем пути.

Достаточно, думаю я. Мне нужен перерыв.

Я иду вдоль стола с тортом и выхожу на парковку, где пара парней в форме официантов курят сигареты и доедают остатки слоек с сыром.

— Эй, — я обращаюсь к ним: — Можно стрельнуть одну?

— Конечно.

Парень повыше ростом, с модельной стрижкой, достает из пачки сигарету и протягивает мне. Он вытаскивает зажигалку и держит, пока я наклоняюсь и делаю несколько затяжек.

Он понижает голос и шепчет:

— Как тебя зовут?

— Хлоя, — отвечаю я, отклоняясь от него. — Спасибо.

Я скрываюсь за угол, несмотря на то, что он зовет меня, нахожу место между мусорными баками у стены. Я скидываю туфли, затем смотрю на сигарету в руке. У меня так хорошо получалось: восемнадцать дней. Она даже не так хороша, на самом деле. Просто слабая поддержка в эту плохую ночь. Я бросаю ее вниз, наблюдаю, как она тлеет, отклоняюсь на ладони, вытягивая спину.

Внутри группа прекратила играть, им все аплодируют. Затем зазвучала музыка с диска отеля, и, несколько секунд спустя, дверь в стене открылась, и оттуда, громко переговариваясь, вышли «Джи Флэт».

— Это дерьмо, — сказал гитарист, доставая пачку сигарет из кармана, и вытряхивает одну. — После этого, никаких свадеб. Я серьезно.

— Это деньги, — говорит Ринго, барабанщик, делая глоток воды из бутылки, которую держит в руках.

— Не в этом случае, — ворчит клавишник. — Тут явно пожадничали.

— Нет, — возражает Декстер, проводя рукой по волосам. — Это залоговые деньги. Или вы все забыли? Мы должны Дону, помните?

Все неохотно соглашаются, потом замолкают.

— Я ненавижу делать каверы,[10] — наконец произносит гитарист.

— Я не понимаю, почему мы не можем играть свою музыку.

— Для этой толпы? — говорит Декстер. — Будь посерьезнее. Не думаю, что дядюшка Милти из Сагино[11] желает танцевать под твои различные вариации «The Potato Song».[12]

— Она не так называется, — обрывает Тед. — И ты это знаешь.

— Спокойно, — вставляет рыжеволосый барабанщик, он машет рукой, и я узнаю жест перемирия.

— Еще всего пара часов, ладно? Давайте просто постараемся. В конце концов, нам дают еду.

— Дают еду? — клавишник оживляется. — Серьезно?

— Так сказал Дон, — отвечает барабанщик. — Если останется. Сколько у нас еще времени на перерыв?

Декстер смотрит на часы.

— Десять минут.

Клавишник кидает взгляд на барабанщика, затем на гитариста.

— Я сказал «еда». Еда?

— Еда, — хором отвечают они. Клавишник спрашивает: — Ты с нами, Декстер?

— Не. Просто прихватите мне кусок хлеба или чего-нибудь.

— Хорошо, Ганди, — говорит Ринго, и кто-то фыркает. — Увидимся там.

Гитарист бросает сигарету, Ринго выкидывает бутылку с водой в мусорный бак — и промахивается — и затем они заходят внутрь, дверь за ними захлопывается.

Я сижу на месте, наблюдаю за ним, я знаю, что он меня не видит. Он не курит, просто сидит у стены, барабаня пальцами. Меня всегда цепляли темноволосые парни, и на расстоянии он не выглядит таким уж жалким: он даже довольно милый. И высокий. Высокий — это хорошо. Я встаю и приглаживаю волосы рукой. Ладно, может быть он действительно слишком приставучий. И меня взбесило, как он швырнул меня в стенку. Но сейчас я здесь, и мне нужно сделать несколько шагов в его направлении, показать себя, только чтобы сбить с него спесь. Я уже была готова выйти из-за мусорных баков, как вдруг дверь снова открылась, и две девушки — дочери кузины Дона — вышли. Они были моложе меня на пару лет и жили в Огайо.

— Я тебе говорила, что он будет здесь! — сказала одна из них, блондинка, другой. Затем они обе захихикали. Та, что повыше, попятилась назад, в сторону двери, а ее сестра пошла вперед и плюхнулась рядом с Декстером.

— Мы тебя искали.

— Правда, — Декстер вежливо улыбнулся. — Ну, здравствуйте.

— Здравствуй, — сказала блондинка, и я состроила гримасу в темноте. — У тебя есть сигаретка?

Декстер похлопал себя по карманам.

— Неа, — ответил он: — Не курю.

— Неужели! — блондинка стукнула его по ноге. — Я думала, все парни из групп курят.

Девушка повыше ростом, все еще стоящая у двери, нервно оглянулась назад.

— Я курю, — сказала блондинка: — Но если моя мать узнает, она меня убьет. Убьет меня.

— Хмммм, — ответил Декстер, словно это его действительно заинтересовало.

— У тебя есть девушка? — неожиданно спросила блондинка.

— Меган! — шикнула ее сестра: — Боже!

— Я просто спрашиваю, — Меган ближе придвинулась к Декстеру. — Это просто вопрос.

— Ну, — начал Декстер: — На самом деле…

И на этих словах, я повернулась и пошла тем же путем, что пришла сюда, смеясь над собой. Я была близка к тому, чтобы совершить глупость — снизить свои стандарты, которые, если судить по Джонатану, уже и так были ниже некуда. Так я вела себя раньше, жила только настоящей секундой, часом, желая, чтобы был парень, который хотел бы переспать со мной, не более того. Я изменилась. Я покончила с этим, как и с курением — ну ладно, с одной промашкой — как и с выпивкой — главным образом. Но плана «не спать с кем попало», я правда придерживаюсь. Полностью. И я была готова покончить с этим, или немного изменить, для подобия Френка Синатры, который с легкостью мог бы переключиться Меган с Огайо.

Внутри на танцпол принесли торт, моя мать и Дон позируют возле него, их руки переплетены с ножом для торта, в то время как фотограф бегает вокруг них, вспышки только мелькают.

Я стою сбоку от толпы, наблюдаю, как Дон кормит мою мать, кусочком торта, аккуратно отправляя его в рот. Вспыхивает еще одна вспышка, чтобы запечатлеть этот момент. Ох, любовь.

Оставшаяся часть ночи проходит довольно мило, как я и предполагала. Моя мать и Дон покинули нас под град пузырьков из рисинок (при этом уборщицы из отеля выглядят весьма враждебно), Хлоя целовалась с племянником Дона в фойе, а Джесс и я застряли в ванной с Лиссой, и придерживали ее, пока из нее выходил обед-за-пятнадцать-долларов, а она стонала об Адаме.

— Ты не любишь свадьбы? — спросила меня Джесс, передавая мне новую пачку влажных салфеток, которые я прикладывала ко лбу Лиссы, когда она вставала.

— Я люблю, — причитала Лисса, без сарказма. Она приложила салфетки к лицу. — Я действительно очень, очень люблю.

Джесс закатила глаза, но я просто покачала головой, пока выводила Лиссу из кабинки к раковинам. Она смотрит на себя в зеркало — смазанный макияж, растрепанные и кудрявые волосы, платье с пятном в виде вопроса на рукаве — и фыркает.

— Это худшее время в моей жизни, — она стонет и щурится.

— Сейчас, сейчас, — говорю ей и беру за руку: — Завтра тебе будет лучше.

— Нет, не будет, — Джесс подходит к двери. — Завтра у тебя будет жуткое похмелье, и чувствовать ты себя будешь еще хуже.

— Джесс, — говорю я.

— Но на следующий день, — продолжает она, похлопывая Лиссу по плечу: — На следующий день тебе будет гораздо лучше. Вот увидишь.

Итак, вот такой грязной компашкой мы прокладываем путь к фойе, Лисса идет между нами… Уже час ночи, мои волосы потеряли объем, ноги болят. Конец празднования свадьбы всегда чертовски депрессивный, думаю я. И только жених и невеста избавлены от этого, они уезжают на рассвете, в то время как остальные просыпаются только на следующий день.

— Где Хлоя? — я спрашиваю у Джесс, пока мы боремся со вращающимися дверями. Лисса уже уснула, хотя ее ноги все еще передвигаются.

— Без понятия. Последний раз, когда я ее видела, она стояла у пианино.

Я оглядываюсь на фойе, но там нет Хлои. Когда кого-то тошнило, она всегда оказывалась где-нибудь в другом месте. Словно у нее было шестое чувство или что-то в этом роде.

— Она уже большая девочка, — говорит Джесс: — С ней все будет в порядке.

Мы усаживаем Лиссу на переднее сиденье машины Джесс и слышим шум, перед отелем возникает белый фургон, который, насколько я знаю, принадлежит группе Декстера. Задние дверцы открываются, и наружу выпрыгивает Ринго, уже без галстука на застежке, с водительского сиденья спрыгивает гитарист и следует за ним. Они исчезают внутри, оставляя двигатель заведенным.

— Тебя подвезти? — спрашивает Джесс.

— Нет. Там меня Крис ждет, — я захлопываю дверь, оставляя Лиссу внутри. — Спасибо за все.

— Обращайся.

Она достает из кармана ключи и жонглирует ими.

— Все прошло хорошо, тебе так не кажется?

Я пожимаю плечами.

— Все закончилось, — говорю я: — А это самое важное.

Когда она уезжает, сигналя мне, я возвращаюсь в отель, чтобы найти брата.

В то время как я прохожу мимо белого фургона, Ринго и клавишник несут назад оборудование и спорят.

— Тед никогда не помогает, — ворчит клавишник, запихивая большой громкоговоритель в конец фургона, который с грохотом приземляется на пол. — Исчезновение уже устарело, знаешь ли.

— Давай просто уберемся отсюда, — отвечает Ринго. — Где Декстер?

— Им нужно пять минут, — говорит ему клавишник. — Потом они могут идти.

Он тянется к окну со стороны водителя и нажимает на клаксон, который громко орет в течение пяти секунд.

— Ох, хорошо, — саркастически замечает Ринго. — Это приведет к успеху.

Несколько секунд спустя гитарист — неуловимый Тед — выходит из вращающихся дверей. Он выглядит весьма раздраженным.

— Прекрасно, — кричит он, когда подходит к фургону. — Действительно отлично.

— Залезай или иди пешком, — процеживает сквозь зубы клавишник. — Я серьезно.

Тед забирается внутрь, сигнал звучит еще раз, и затем они ждут. Декстера нет. Наконец, после препираний на передних сиденьях, фургон с пыхтением уезжает, сворачивая направо на главную дорогу. Сигнал поворотника, конечно же, не работает.

В отеле команда уборщиц трудится в приемном зале, чистит стаканы и убирает скатерти. Букет моей матери — восемьдесят цветков — стоит никому не нужный на откидном столике, все еще такой же свежий, как и девять часов назад, когда она впервые взяла его в церкви.

— Они тебя бросили, — я слышу, как кто-то это произносит. Я поворачиваюсь. Декстер. Господи, помоги мне. Он сидит на столе напротив ледяной скульптуры — два переплетенных, быстро тающих лебедя — на тарелке перед ним.

— Кто? — спрашиваю я.

— Крис и Дженнифер Энн, — он отвечает так, словно знал их всю жизнь. Затем он берет вилку, накалывает себе кусочек чего-то там, что он сейчас ест. С того места, где я стою, это смахивает на свадебный торт.

— Что? — говорю я. — Они ушли?

— Они устали. — Он секунду жует, затем проглатывает. — Дженнифер Энн сказала, что им нужно идти, потому что у нее завтра ранний семинар в конференц-центре. Что-то о достижениях. Она очень умная, эта девушка. Она считает, что у меня есть будущее в секторе корпоративного и частного досуга. Что бы это ни значило.

Я просто смотрю на него.

— В любом случае, — продолжает он: — Я сказал, что все в порядке, потому что когда ты покажешься, мы тебя подвезем.

— Мы, — повторяю я.

— Я и парни.

Это я и предполагала. А я была так близка к тому, чтобы без вреда доехать до дома с Джесс. Великолепно.

— Они тоже уехали, — наконец говорю я.

Он смотрит на меня, вилка застыла на середине пути.

— Они что?

— Они уехали, — медленно повторяю я. — Сначала они посигналили.

— Ох, я думал, мне показалось, — он качает головой. — Типично.

Я окидываю взглядом почти пустую комнату, словно решение этой и других моих проблем прячется где-то здесь, например, в цветочном горшке. Безуспешно. Итак, я делаю то, что сейчас неизбежно. Иду к столу, где сидит он, вытаскиваю стул и сажусь.

— Ах, — он мне улыбается. — Наконец она пришла.

— Не слишком уж радуйся, — я кидаю сумку на стол. Я чувствую, что каждый орган моего тела устал, словно я на пределе. — Я просто набираюсь сил, чтобы вызвать такси.

— Сначала тебе следует попробовать торт. — Он подталкивает ко мне тарелку. — Вот.

— Не хочу я никакого торта.

— Он, правда, вкусный. Совсем не чувствуется муки.

— Я в этом уверена, — говорю я. — Но не буду.

— Ты явно еще не пробовала, правда? — Он покачивает вилкой в мою сторону. — Просто попробуй.

— Нет, — решительно говорю я.

— Давай.

— Нет.

— Ммммм. — Он аккуратно тыкает вилкой. — Так вкусно.

— Ты, — наконец говорю я: — Издеваешься надо мной.

Он пожимает плечами, словно уже это слышал, затем притягивает тарелку к себе, накалывает вилкой следующий кусочек. Команда уборщиц перешептываются перед залом, складывая стулья. Одна женщина с длинной косой поднимает букет моей матери и баюкает его.

— Да-да-да-дам, — говорит она и смеется, когда одна из ее коллег кричит на нее, чтобы прекращала мечтать и возвращалась к работе.

Декстер кладет вилку, с вкусным, словно-без-муки тортом покончено, и он отодвигает тарелку.

— Итак, — он смотрит на меня: — Твоя мама первый раз повторно выходит замуж?

— Четвертый, — говорю я. — Она сделала карьеру в этом плане.

— Могу тебя переплюнуть, — отвечает он. — Моя мама собирается в пятый раз.

Не могу не отметить, что я под впечатлением. До сих пор я не встречала никого, у кого было бы больше отчимов, чем у меня.

— Правда.

Он кивает.

— Но знаешь, — говорит он с сарказмом: — Мне кажется, что это последний раз.

— Надежда умирает последней.

Он вздыхает.

— Особенно в доме моей мамы.

— Декстер, милый, — кто-то за мной зовет его: — Ты наелся?

Он садится, затем громко отвечает:

— Да, мадам, я в этом уверен. Спасибо.

— Тут осталось еще немного курицы.

— Нет, Линда, я наелся. Правда.

— Ну, хорошо.

Я смотрю на него.

— Ты всех знаешь?

Он пожимает плечами.

— Не всех, — отвечает он: — Просто я легко схожусь. Это все из-за отчимов. Я умудренный опытом благодаря этому.

— Ага, точно, — говорю я.

— Просто тебе нужно плыть по течению. Жизнь не только твоя, люди приходят и уходят из нее все время. Ты становишься опытным, так как у тебя нет выбора. Могу поклясться, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— О, да, — резко отвечаю я: — Я беззаботная. Это слово точно меня описывает.

— Так и есть?

— Нет, — говорю я. — Не так.

Затем я встаю, забираю сумку, чувствую, как болят мои ноги, когда я надеваю туфли.

— Теперь мне надо домой.

Он встает, снимает свою куртку со спинки стула.

— Поедем вместе в такси?

— Не думаю.

— Хорошо, — он пожимает плечами. — Как тебе удобно.

Я иду к двери, полагая, что он следует за мной, но, когда я оборачиваюсь, он пересекает комнату в другом направлении. Следует отметить, что я удивлена, после такого интенсивного преследования. Полагаю, барабанщик был прав. Победа — оставить меня одну — вот что важно, и после того, как он увидел меня вблизи, я не оказалась такой уж особенной. Но я, конечно же, уже это знала.

Перед входом было припарковано такси, водитель дремал. Я забираюсь на заднее сиденье, скидываю туфли. Согласно зеленым цифрам на приборной панели, уже 2 часа ночи. В отеле «Буревесник» на другой стороне города уже должно быть спала моя мать, мечтая о следующей неделе, которую она проведет в Санкт-Барте. Она приедет домой, чтобы дописать роман, перевести вещи нового мужа в дом и попробовать еще раз стать миссис Кто-нибудь, будучи уверенной, что на этот раз все по-другому.

Когда такси выезжает на главную дорогу, я замечаю, как справа на парковке что-то блестит. Это Декстер, он идет пешком, и в своей белой рубашке он словно светится. Он идет вниз посередине улицы, по обеим сторонам от него дома, в них не горит свет, все тихо спят. Я наблюдаю, как он заходит в дом, на секунду кажется, что он единственный, кто не спит или кто остался в живых в этом мире, кроме меня.

Глава 5

— Реми, ну правда. Он просто чудесен.

— Лола, пожалуйста.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Знаю. Но это не так. Я бы с тобой так не поступила. Ты мне веришь?

Я откладываю стопку чеков, которые я подсчитывала, и смотрю на нее. Она оперлась на локоть, подперев рукой голову. Одна из ее сережек, гигантское золотое кольцо, покачивается взад и вперед, отражая солнечные лучи из окна.

— Я не хожу на свидания вслепую, — я снова повторяю ей.

— Оно не вслепую, милая, я его знаю, — объясняет она, словно это что-то меняет. — Приятный парень. И у него великолепные руки.

— Что? — говорю я.

Она поднимает свои руки с безукоризненным маникюром — словно мне нужен наглядный пример этой части человеческой анатомии.

— Руки. Я заметила на днях, когда он забирал свою мать с процедуры со скрабом из морской соли. Красивые руки. Он говорит на двух языках.

Я моргаю, стараясь найти связь между двумя этими характеристиками. Неа. Ничего общего.

— Лола? — из салона доносится нетерпеливый голос: — Моя голова горит?

— Это краска действует, дорогая, — отзывается Лола, даже не поворачивая головы. — В любом случае, Реми, я действительно настаиваю. И так как его мать придет после полудня на педикюр…

— Нет, — обрываю я. — Забудь.

— Но он идеален!

— Никто, — я возвращаюсь к чекам: — Не идеален.

— Лола? — теперь голос звучит более нервно и менее вежливо. — Это действительно больно…

— Ты хочешь найти любовь, Реми?

— Нет.

— Я тебя не понимаю, девочка! Ты скоро совершишь большую ошибку.

Лола всегда становится шумной, когда она чем-то страстно увлечена: теперь, ее голос гремит по всей приемной, так что даже образцы лака для ногтей позвякивают на полке над моей головой. Еще несколько таких возгласов и у меня будет сотрясение мозга, и я буду готова подать иск в суд как та женщина в комнате напротив, чьи волосы горят и которую при этом игнорируют.

— Лола! — теперь женщина кричит, кажется, что она вот-вот расплачется. — Мне кажется, я чувствую запах жженых волос…

— Ох, ради Бога! — рычит Лола, злясь на нас обеих, она поворачивается и выходит из комнаты. На мой стол падает пурпурный лак, промахиваясь на дюйм, я вздыхаю, открываю календарь. Сейчас понедельник. Моя мать и Дон вернутся из Санкт-Барта через три дня. Я переворачиваю страницу, провожу пальцем по минувшим дням, подсчитывая, сколько прошло недель с тех пор, как я закончила школу.

Стэнфорд. Три тысячи миль отсюда, практически по прямой через всю страну. Невероятная школа, на самом верху моего списка выбранных, меня приняли в пять из шести, куда я подавала заявление. Весь мой упорный труд, дополнительные курсы, семинары. Наконец это было не зря.

Первый курс, когда принимаются такие решения, учителя предлагали мне поступить в обычный государственный колледж, в котором, если очень посчастливится, я смогу получить специальность психолога, а если не очень — то вступить в братство и стать визажистом. И все потому, что я была, так уж и быть, довольно привлекательной блондинкой с активной общественной жизнью (и, так уж и быть, не с самой лучшей репутацией) и не принимала участия в ученическом совете/ дебатах/ чирлидерстве, и меня отнесли к уровню «ниже среднего».

Наряду с наркоманами и едва сумевшими окончить школу, откуда даже выехать с парковки после ланча было невиданной удачей.

Но я доказала, что они ошиблись. Я использовала свои деньги, чтобы оплатить репетитора по физике, курс которого чуть не убил меня, так же как и подготовительный курс по сдаче SAT,[13] который я проходила трижды. Я была единственная из друзей на курсах AP,[14] кроме Лиссы, всегда предполагалось, что она как дочь двух кандидатов философских наук должна быть умной. Но я всегда работала усерднее, когда хотела чего-либо добиться или когда кто-то считал, что мне это не по силам. Вот что управляло мной, когда я училась ночи напролет. Тот факт, что многие думали, что я не справлюсь.

Я единственная из всего нашего выпуска поеду в Стэнфорд. И это значит, что я смогу начать новую и яркую жизнь заново, так далеко от дома. Все деньги, оставшиеся от зарплаты из салона после оплаты машины, я переведу на сберегательный счет, чтобы покрыть налоги на общежитие и книги, и прочие траты. Деньги на обучение я возьму из своей доли на наследство, которое отец оставил Крису и мне. Оно было отложено, благодаря одному юристу, которого я бы хотела лично поблагодарить, до нашего двадцатипятилетия или для школьных нужд, и это означало, что даже в самые худшие времена наша мать не может к нему прикасаться. И еще это означало, что несмотря на то, как она будет распоряжаться своими деньгами, мои четыре года обучения в колледже находятся в безопасности. И все потому, что каждый раз, когда «Колыбельная» (написанная Томасом Кастером, все права защищены) звучала в рекламном ролике или по радио, или ее исполнял какой-нибудь лаундж-певец в Вегасе, все это обеспечивало мне еще один день в моем будущем.

Раздался звон дверного колокольчика, и вошел мужчина из службы UPS[15] с коробкой, которую он поставил на стол передо мной.

— Тебе посылка, Реми, — он вытащил свой планшет.

Я расписалась на экране, затем взяла коробку.

— Спасибо, Джейкоб.

— Ох, и еще вот это, — он вручил мне конверт. — Увидимся завтра.

— Хорошо, — ответила я. На конверте не было марки или печати. Я вскрыла его и вытащила три фотографии. На всех была изображена одна и та же пара, им, возможно, около семидесяти, и они на морском побережье. У мужчины бейсболка и футболка с надписью «Сыграю в гольф за еду». У женщины к ремню прикреплена камера, она одета в удобную обувь. Они обнимают друг друга и выглядят безумно счастливыми: на первой фотографии они улыбаются, на следующей смеются, а на третьей целуются, мило, их губы едва соприкасаются. Как и любая парочка на отдыхе, которая попросит тебя: — Сфотографируйте нас вдвоем, пожалуйста.

И это все мило и отлично, кроме одного — кто они такие, черт возьми? Я встаю, ищу взглядом грузовик UPS, но он уже уехал. Предполагается, что я знаю этих людей или что-то вроде того? Я снова смотрю на фотографии, но парочка просто ухмыляется мне. Пойманные в весьма пикантный момент, они не предлагают объяснений.

— Реми, милая, можешь принести холодной воды? — кричит Лола из другой комнаты, и я могу сказать, судя по ее голосу — бодрому, но громкому — она имеет в виду сделать это сейчас же, без промедления. — И еще неоспорин[16] из шкафчика под кассой.

— Хорошо! — бодро отвечаю я, засовывая фотографии в сумочку.

Я достаю неоспорин из шкафчика, добавляю к нему марлю и несколько бинтов, которые, как я думаю, нам могут понадобиться, исходя из предыдущего опыта. ЧП с волосами происходят постоянно, и, правда в том, что надо быть к этому готовым.

Три часа спустя, когда драма наконец улажена и клиент Лолы уходит с забинтованной головой, большим подарочным сертификатом и распиской о пожизненной бесплатной эпиляцией бровей воском, я наконец закрываю кассу, достаю сумочку и выхожу на улицу.

Наконец чувствуется лето. Сильная жара, большая влажность, и воздух плотный и с запахом дыма, словно скоро закипит. В салоне Лолы царит ледяной холод, поэтому, когда выходишь на улицу, кажется, что покидаешь полярный круг. У меня всегда кожа покрывается мурашками, пока я иду к машине.

Я забираюсь в нее, завожу мотор и включаю кондиционер на полную мощность. Затем я беру мобильный и проверяю сообщения. Одно от Хлои, она спрашивает, что мы будем делать вечером. Одно от Лиссы, она пишет, что с ней все в порядке, просто в порядке, но это походит на нытье, и она знает, что я уже от этого устала. И последнее от моего брата, Криса, он напоминает, что Дженнифер Энн готовит для нас обед сегодня вечером, ровно в шесть, без опозданий.

Я удаляю это последнее сообщение, злобно вдавливая палец в кнопки. Я никогда не опаздываю. И он это знает. Еще одно доказательство промывки мозгов Дженнифер Энн, которая, в отличие от моего брата, совсем меня не знает. Я в том плане, что именно я будила его каждое утро, когда он начал работать в «Джиффи Люб», иначе он бы проспал все три своих будильника, которые он расставил в разные концы комнаты так, что от него требовалось выбраться из кровати, чтобы их отключить. Я убеждалась, что он не опоздает, его не уволят, что он уже за дверью самое позднее в 8:35, в случае, если он поймает машину вниз по главной улице, что он всегда…

Меня внезапно прервал глухой звук, словно кто-то ударил по ветровому стеклу. Не сильно: больше похоже на шлепок. Я посмотрела наверх, сердце заколотилось, и я увидела еще одну фотографию старой парочки на отдыхе. Та же футболка с надписью «Сыграю в гольф за еду», те же морщинистые улыбки. Теперь они уставились на меня, прижатые к стеклу, удерживаемые чьей-то рукой.

И я знала. Смешно, что я раньше не догадалась.

Я нажимаю на кнопку и опускаю стекло. Прямо возле бокового зеркала стоит Декстер. Он убрал руку от ветрового стекла, и фотография теперь скользит по нему вниз, попадая под один из дворников.

— Привет, — говорит он. На нем надета белая футболка под формой, которая мне знакома: рубашка из полиэстера, зеленая с черной окантовкой. Прямо над передним карманом аккуратно вышито «FLASHCAMERA»,[17] название места «фото за час», которое расположено прямо напротив салона.

— Ты преследуешь меня, — отвечаю я.

— Что? — спрашивает он. — Тебе не понравились фотографии?

— Сыграю в гольф за еду? Насколько это нелепо? — я включаю заднюю передачу. — Предполагается, что это что-то значит?

— Никаких музыкантов, никаких игроков в гольф, — говорит он, загибая пальцы. — Кто остается? Укротители львов? Кассиры?

Я просто смотрю на него, потом жму на газ. Ему приходится отпрыгнуть, чтобы машина не раздавила ему ногу.

— Подожди, — он кладет руку на открытое окно: — Теперь серьезно. Можешь меня подвезти?

Видимо, у меня весьма скептический вид, так как он быстро добавляет:

— Наша группа встречается через пятнадцать минут. И мы установили новое правило, поэтому последствия опоздания довольно жестокие. Серьезно.

— Я тоже опаздываю, — вру я, но я же не чертов извозчик.

— Пожалуйста. — Он наклоняется, так что теперь мы смотрим друг другу в глаза. Затем он поднимает вторую руку, показывая жирную упаковку из Дабл Бургер. — Я поделюсь с тобой картошкой фри.

— Нет, спасибо, — я нажимаю на кнопку, чтобы закрыть окно. — Кроме того, в моей машине правило — никакой еды. Последствия довольно жестокие.

Он улыбается на это, останавливает стекло рукой.

— Я буду вести себя хорошо, — говорит он. — Я обещаю.

И затем он обходит машину спереди, словно я уже сказала да, хватает фотографию на ветровом стекле и засовывает ее в задний карман. Далее он садится рядом со мной и захлопывает за собой дверь.

Что такое с этим парнем? Сопротивление бесполезно. Или я просто слишком устала, и мне очень жарко, чтобы придумывать еще аргументы.

— Одна поездка, — строго говорю я. — И все. И если ты уронишь хоть крошечку, то можешь выметаться из машины. И я даже не сбавлю скорость.

— Ой, пожалуйста, — он тянется к ремню безопасности. — Тебе не нужно нянчится со мной, правда. Будь прямой. Не сдерживайся.

Я это игнорирую и выезжаю из молла на дорогу. Мы не проехали и полквартала, когда я ловлю его на незаметном поедании картошки фри. Он думает, что он весьма ловкий: прячет ломтик в кулак, а затем делает вид, что зевает, но я профи в этом. Лисса всегда устраивает мне проверки.

— Что я сказала насчет еды? — говорю я, останавливаясь на красном сигнале светофора.

— Я гхолодный, — бормочет он, затем проглатывает. — Я голодный, — повторяет он.

— Мне все равно. Никакой еды в машине, точка. Я стараюсь держать ее в порядке.

Он оборачивается, смотрит на заднее сиденье, затем на приборную панель и коврики.

— В порядке? — переспрашивает он. — Да она как из музея. Даже пахнет новизной.

— Точно, — подтверждаю я, когда светофор меняет цвет.

— Возьми здесь левее. — Он показывает, и я меняю полосу, оборачиваясь назад. — Готов поспорить, что ты помешана на контроле.

— Неправда, — говорю ему.

— Давай посмотрим. — Он тянется за упаковкой, аккуратно вытаскивая картошку фри. Она длинная и похожа на резиновую, еще и сгибается, когда он держит ее двумя пальцами. — В интересах науки, — говорит он, покачивая ею, — Маленький эксперимент.

— Никакой еды в машине, — повторяю я, словно мантру. Господи, как далеко его дом? Мы были возле отеля, в котором у нас проходил прием, так что он должно быть близко.

— Здесь налево, — говорит он, и я поворачиваю на улицу, распугивая парочку белок на деревьях. Когда я снова смотрю на него, его руки пусты, картошка фри, теперь прямая, лежит на консоли переключения передач.

— Теперь, не паникуй, — он накрывает мою руку своей. — Дыши. И просто оцени, на минуты, всю свободу в этом хаосе.

Я выдергиваю руку.

— Который дом твой?

— Это вовсе не беспорядок, видишь? Это прекрасно. Это природа в своей красоте…

Затем я вижу: белый фургон, криво припаркованный во дворе маленького желтого дома в сорока футах от нас. Свет на веранде включен, средь бела дня, и я замечаю рыжеволосого барабанщика, Ринго, работника кофейного магазина, он сидит на ступеньках вместе с собакой. Он читает газету; собака тяжело и часто дышит, высунув язык.

— ….Природный порядок вещей, который, по факту, абсолютный беспорядок, — заканчивает он, когда мы въезжаем на подъездную дорожку, рассыпая гравий. Картошка фри соскальзывает с консоли, оставляя жирный след, словно слизняк, и приземляется мне на колени. — Упс, — он забирает ее. — Теперь, видишь? Это был первый, хороший шаг в борьбе…

Я смотрю на него, затем двигаю рукой, открывая автоматический замок: клик, и кнопка на его двери выскакивает.

— …С твоей проблемой, — заканчивает он. Он открывает дверь и выходит, забирая свою жирную упаковку. Затем наклоняется, быстро просовывает свою голову так, что мы оказываемся практически лицом к лицу. — Спасибо за поездку. Честно.

— На здоровье, — говорю я. Он секунду не двигается, что сбивает меня с толку: только мы, здесь вместе, глаза в глаза. Затем он моргает и отклоняется, вылезая из машины и захлопывая дверь. Я вижу, как собака на крыльце внезапно встает и спускается по ступенькам, дико виляя хвостом, когда видит, что идет Декстер. Тем временем я замечаю, что в моей машине воняет жиром, еще один бонус. Я опускаю стекло, надеясь, что освежитель воздуха, свисающий с зеркала заднего вида, сделает свою работу.

— Наконец-то, — говорит барабанщик, сворачивая газету. Я включаю заднюю передачу, затем убеждаюсь, что Декстер все еще стоит спиной, перед тем, как провести пальцем по консоли, проверяя ее на следы жира. Мой грязный маленький секретик.

— Еще нет шести, — Декстер опускается, чтобы погладить собаку, которая теперь бегает вокруг него, хлопая по лапам хвостом. У нее белая морда, и она движется со скрипом, как старые собаки.

— Ага, только у меня нет ключей, — барабанщик поднимается.

— И у меня нет, — отвечает Декстер. Я начинаю выезжать, но мне приходится остановиться, чтобы пропустить поток машин. — А как насчет задней двери?

— Закрыта. Плюс ты знаешь, что Тед прошлой ночью придвинул к ней книжный шкаф.

Декстер роется в карманах, затем вытаскивает из них руки. Ничего.

— Ну, может нам придется разбить окно.

— Что? — говорит барабанщик.

— Не паникуй, — Декстер говорит с той бесцеремонной интонацией, которая мне уже знакома. — Мы выберем маленькое. Затем ты сможешь пролезть сквозь него.

— Ни за что, — барабанщик скрещивает руки на груди, в то время как Декстер поднимается по ступенькам и начинает проверять окна на фасаде дома. — Почему мне всегда приходится заниматься этим идиотским дерьмом, а?

— Потому что ты рыжий, — отвечает Декстер, и барабанщик корчит рожу: — Плюс у тебя узкие бедра.

— Что?

Теперь я даже больше не жду бреши в потоке транспорта. Вместо этого я наблюдаю, как Декстер находит камень за домом, потом возвращается и приседает перед маленьким окошком на конце крыльца. Он изучает его, затем камень, готовит свой метод, тем временем собака сидит рядом с ним и лижет его ухо. Барабанщик стоит за ними, все еще обиженный, руки засунул в карманы.

Назовите это явными проблемами с контролем, но я не могла просто стоять и наблюдать за этим. Поэтому я опять въехала на подъездную дорожку, вышла из машины и поднялась по ступенькам как раз в тот момент, когда Декстер отвел руку с камнем назад, чтобы разбить стекло.

— Раз, — считает он: — Два…

— Стой, — говорю я, и он останавливается, камень падает у него из рук и со стуком ударяется о крыльцо. Собака отпрыгивает назад, пугается и скулит.

— Я думал, ты уехала, — отвечает Декстер. — Ты не смогла это сделать, не так ли?

— У тебя есть кредитка? — спрашиваю я.

Он и барабанщик обмениваются взглядами. Затем Декстер говорит:

— Я похож на человека, у которого есть кредитка? И что тебе, собственно, нужно купить?

— Это чтобы открыть дверь, идиот, — я роюсь у себя в кармане. Но мой бумажник на заднем сиденье, в сумке.

— У меня есть одна, — медленно произносит барабанщик: — Но предполагается, что я ей буду пользоваться только в экстренных случаях.

Мы смотрим на него, затем Декстер дает ему подзатыльник, в стиле комедии «Три балбеса».

— Джон Миллер, вы идиот. Просто отдай ей.

Джон Миллер — его настоящее имя, хотя для меня он по-прежнему остался Ринго, — протягивает мне Визу. Я открываю дверь с проволочной сеткой, затем беру кредитку и провожу ей между замком и дверным косяком, покачивая ею.

Все двери разные, и вес замка, и толщина карточки — все играет роль. Это умение, как и превосходный бросок Большой Диетической колы Зип, пришло со временем, с практикой. Ничего не ломать и всегда легко пройти в свой дом или дом Джесс, когда ключи потеряны. Мой брат, который пользовался этим время от времени для злых дел, научил меня этому, когда мне было четырнадцать.

Несколько покачиваний влево, потом несколько вправо, и я чувствую, что замок поддался. Бинго. Мы внутри. Я отдаю Джону Миллеру его кредитку.

— Впечатляет, — говорит он, улыбаясь мне так, как улыбаются парни, когда их чем-то удивляешь.

— Как тебя там зовут?

— Реми, — говорю я.

— Она со мной, — объясняет Декстер, а я просто вздыхаю в ответ на это и ухожу с крыльца, собака теперь следует за мной. Я наклоняюсь и глажу его, чешу за ушами. Его глаза в белой пелене, дыхание просто ужасно, но собаки всегда были моим слабым местом. Моя мать, конечно же, была кошатница. Единственные домашние животные, которые у меня когда-либо были — это длинная вереница из больших, пушистых гималайских кошек с различными болезнями и отвратительными характерами, они любили мою мать и оставляли шерсть повсюду.

— Это Манки,[18] — сказал Декстер. — Он и я, мы идем в комплекте.

— Слишком плохо для Манки, — отвечаю я и встаю, направляюсь к машине.

— А ты задница, мисс Реми, — говорит он. — Но теперь ты заинтригована. Ты вернешься.

— Не рассчитывай на это.

Он не отвечает, вместо этого он просто стоит, облокотившись на почтовый ящик у крыльца, в то время как я выезжаю с подъездной дорожки. Манки сидит напротив него, и они вместе смотрят, как я уезжаю.

Глава 6

Крис открыл дверь в квартире Дженнифер Энн. На нем галстук.

— Опоздала, — сухо говорит он.

Я смотрю на часы. Сейчас 6:03, и это, со слов Хлои и Лиссы, и других людей, когда-либо заставлявших меня их ждать, был довольно хороший результат согласно правилу пять-минут-не-считается-опозданием. Но что-то мне подсказывает, что прямо сейчас не стоит упоминать об этом.

— Она здесь! — кричит Крис через плечо, затем презрительно смотрит на меня, пока я вхожу и закрываю за собой дверь.

— Я сейчас, — отвечает Дженнифер Энн слабым голосом. — Предложи ей что-нибудь выпить, Кристофер.

— Сюда, — Крис направляется в гостиную. Когда мы идем, то шуршим ногами по ковру. Я впервые у Дженнифер Энн, но декор меня совсем не удивляет. Диван и двухместный диванчик немного потёртые, и сочетаются с обоями.

Ее диплом из местного колледжа висит на стене в толстой золотой рамке. А на кофейном столике лежат кипы толстых, миленьких книг о Провансе, Париже и Венеции, тех местах, в которых, насколько я знаю, она никогда не была. Они разложены с большой аккуратностью так, чтобы все выглядело, словно они тут оказались случайно.

Я сажусь на кушетку, а Крис приносит мне имбирный эль, он знает, что я его ненавижу, но считает, что сейчас я этого заслуживаю. Затем мы снова садимся, он — на кушетку, я — на двухместный диванчик. Напротив нас на фальшивом камине тикают часы.

— Я и не знала, что это официальный прием, — говорю я, кивая в сторону его галстука.

— Заметно, — отвечает он.

Я осматриваю себя: я в джинсах, белой футболке, а вокруг груди у меня повязан свитер. Я выгляжу нормально, и он это знает. Со стороны кухни раздается звон, похожий на звук при закрытии духовки, затем открывается дверь, и появляется Дженнифер Энн, разглаживая юбку руками.

— Реми, — она подходит ко мне и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Это что-то новенькое. Я приложила все усилия, чтобы не отпрянуть от нее в удивлении, мне не хотелось, чтобы брат вновь испепелил меня взглядом.

Дженнифер Энн устраивается рядом с ним на кушетке, скрестив ноги.

— Я так рада, что ты смогла к нам присоединится. Бри?

— Что, прости?

— Бри, — повторяет она, поднимая маленький стеклянный поднос на конце стола и протягивая его мне. — Это мягкий сыр, из Франции.

— А, точно, — говорю я. Я просто ее не расслышала, и теперь она выглядит весьма довольной собой, словно она действительно думает, что внесла немного иностранной культуры в мою жизнь.

— Спасибо.

Нет никаких шансов, что диалог пойдет сам собой.

У Дженнифер Энн есть список тем для разговора, который она подчерпнула из газеты или CNN, и который, как она считала, позволит нам общаться на должном уровне. Должно быть, это такая бизнес-стратегия, о которой она вычитала из своих книг по саморазвитию. Я заметила, что ни одна из этих книг не стоит на полке в гостиной для публичного обозрения.

— Итак, — говорит она, после того, как мы съели парочку крекеров: — Что ты думаешь по поводу инцидента на выборах в Европе, Реми?

Я делаю глоток имбирного эля и чувствую себя счастливой. Но, в конце концов, мне приходится отвечать. Я говорю:

— На самом деле последнее время я не слежу за новостями.

— О, это потрясающе, — отвечает она. — Кристофер и я только что обсуждали, как экспорт может повлиять на нашу мировую экономику. Не так ли, милый?

Мой брат проглатывает крекер, который он ел, прочищает горло и говорит:

— Да.

И так далее. В следующие пятнадцать минут у нас проходят восхитительные дискуссии по поводу генной инженерии, глобального потепления, возможности непопулярности книг через несколько лет в связи с компьютерами и прибытия в местный зоопарк нового семейства экзотических, практически вымерших австралийских птиц. К тому времени, как мы садимся ужинать, я уже безумно устала.

— Отличная курица, любимая, — говорит мой брат, когда мы все начинаем копаться в наших тарелках. Дженнифер Энн приготовила все по сложному рецепту, включающему куриные грудки, фаршированные сладким картофелем, покрытые овощным соусом. Они выглядят идеально, но это как раз тот тип блюд, когда ты знаешь, что кто-то долго трогал твою еду, чтобы она получилась такой, как надо, и ко всему, что тебе сейчас предстоит засунуть в рот, прикасались пальцами.

— Спасибо, — отвечает Дженнифер Энн и тянется, чтобы похлопать его по руке. — Еще риса?

— Да, пожалуйста, — Крис улыбается ей, пока она раскладывает блюдо у него на тарелке. И я осознаю, уже не первый раз, что едва узнаю своего брата. Он сидит здесь так, словно делает так всю жизнь, словно он приучен надевать галстуки к ужину, и привык, когда ему подают экзотическую еду на хороших тарелках. Но я знаю, что это не так. У нас было совместное детство, нас воспитывала женщина, чье представление о домашней еде включало обеды фирмы Kraft, печенье Philsbury и комбинацию горошка и морковки из консервной банки. Моя мать не могла даже сделать тост, чтобы не включились детекторы дыма. Это было удивительно, что мы окончили школу без язвы желудка. Но сейчас про это и не скажешь. Трансформация Криса, моего брата-укурка с вечными проблемами с полицией, в Кристофера — культурного человека, умеющего гладить белье и сделавшего карьеру в качестве специалиста по смазыванию машин, была окончена. Оставалось еще несколько вещей, над которыми надо поработать, таких как ящерицы. И я.

— Итак, ваша мать и Дон возвращаются в пятницу, верно? — спрашивает меня Дженнифер Энн.

— Ага, — киваю я. И может это все эти аккуратно приготовленные куриные рулетики или фальшь всего вечера, но что-то разбудило мою темную сторону. Я обернулась к Крису и сказала: — Итак, мы еще это не сделали, ну ты знаешь.

Он моргает мне, его рот набит рисом. Затем проглатывает и говорит:

— Что?

— Пари, — я жду, когда он осознает все, но он этого не делает или притворяется.

— Какое пари? — спрашивает Дженнифер Энн, храбро позволяя это отступление от ее заготовленного разговора за ужином.

— Никакое, — бормочет Крис. Он старается пнуть меня под столом, но вместо этого попадает по ножке, от чего масленка Дженнифер Энн подпрыгивает.

— Много лет назад, — я говорю Дженнифер Энн, в то время как брат предпринимает новую попытку меня ударить, он едва достает подошву моих туфель. — Когда моя мать вышла замуж второй раз, Крис и я положили начало традиции спорить на то, как долго это продлится.

— Этот хлеб просто великолепен, — быстро говорит Крис Дженнифер Энн: — Правда.

— Крису было десять, а мне шесть или около того, — продолжала я. — Это было, когда она была замужем за Гарольдом, профессором? На следующий день после того, как они отправились в свадебное путешествие, каждый из нас сел с кипой бумаги и подсчитал, как долго они будут вместе. А затем мы свернули наши догадки и запечатали их в конверт, который лежал у меня в кладовке до того момента, как моя мать сказала нам, что Гарольд съезжает.

— Реми, — шепчет Крис: — Это не смешно.

— Он просто бесится, — говорю я ей: — Потому что он никогда еще не выигрывал. А я — всегда. Потому что это как блэкджек: нельзя набрать больше. Тот, кто ближе всего к реальной дате, тот — побеждает. И мы должны были точно следовать определенным правилам все эти годы. К примеру, день, когда она говорит нам, что все кончено, не считается официальным днем разрыва. Нам пришлось установить это правило, так как когда они с Мартином расстались, Крис попытался жульничать.

Теперь Крис уставился на меня. Неудачник.

— Ну, я думаю, — Дженнифер Энн повышает голос: — Что это просто ужасно. Просто ужасно.

Она аккуратно кладет вилку и промокает губы салфеткой, закрыв глаза.

— Какой ужасный взгляд на брак.

— Мы просто были детьми, — быстро отвечает Крис, обнимая ее.

— Я просто рассказываю, — я пожимаю плечами: — Это как семейная традиция.

Дженнифер Энн отодвигает стул и берет блюдо с курицей.

— Мне кажется, ваша мать заслуживает лучшего, — огрызается она: — А не вас, так мало верящих в нее.

И затем она идет в кухню, дверь за ней раскачивается.

Крис оказывается на моей стороне стола так быстро, что я не успеваю опустить вилку: он чуть глаз себе не проткнул.

— Какого черта ты творишь? — он шипит на меня. — Что за хрень с тобой происходит, Реми?

— Боже, Кристофер, — говорю я: — Какие выражения. Лучше бы она тебя не слышала, а то заставит остаться после уроков и написать доклад о тех австралийский олушах с голубыми лапами.

Он садится на стул, наконец, убравшись от моего лица.

— Слушай, — он выдавливает из себя слова: — Я не могу ничего поделать с тем, что ты жестокая, озлобленная сучка. Но я люблю Дженнифер Энн и не позволю тебе играть с ней в игры. Слышишь меня?

Я просто смотрю на него.

— Слышишь? — огрызается он. — Потому что, черт возьми, Реми, иногда тебя правда очень сложно любить. Ты это знаешь? Ты знаешь.

И затем он отодвигает стул, бросает свою салфетку и проходит в кухню.

Я сижу. Если честно, у меня такое чувство, что мне дали пощечину: мое лицо даже покраснело и горит. Я просто дурачилась с ним, а он, Боже, так разволновался. За все эти годы Крис был единственным, кто разделял мой нездоровый, циничный взгляд на любовь. Мы всегда говорили друг другу, что никогда не женимся, никоим образом — пристрелите меня, если я это сделаю. Но сейчас он ко всему повернулся спиной. Ну и дурак.

Мне было слышно их из кухни, ее голос тихий и робкий, его — успокаивающий. Еда на моей тарелке остыла, как и мое черствое, черствое сердце. Вы, должно быть, подумали, что я тоже почувствовала себя хрупкой, будучи такой жестокой, озлобленной сучкой. Но нет. На самом деле я ничего не чувствовала, только то, что круг, который и так был мал, стал еще меньше. Может быть, Криса можно так легко спасти. Но не меня. Меня — никогда.

После долгой дискуссии шепотом в кухне, был заключен хрупкий мир. Я принесла свои извинения Дженнифер Энн, стараясь звучать искренне, и страдала от разговоров за шоколадным суфле, пока, наконец, мне позволили уйти. Крис все еще не говорил со мной и захлопнул дверь за моей спиной, когда я уходила. Меня не должно было удивлять, на самом деле, то, что он так легко влюбился. Именно поэтому он всегда проигрывал наше пари: его предсказания всегда были позже, гораздо позже реальных сроков, последний раз — на целых шесть месяцев.

Я сажусь в машину и уезжаю. Перспектива поехать домой выглядит удручающей, там буду только я, поэтому я пересекаю город, еду в район Лиссы. Я торможу перед ее домом, гашу фары и стою у ящика с почтой. В окно мне видно столовую, где она ужинает с родителями. Я думаю о том, чтобы пойти и позвонить в дверь — мама Лиссы всегда быстро приставит еще один стул к столу и накроет еще одно место для обеда — но я не в настроении родительских разговоров про колледж или будущее. По факту, я чувствовала себя готовой отступить. Итак, я пошла к Хлое.

Она открыла дверь, нахмурив брови, в руках у нее была деревянная ложка.

— Мама будет дома через сорок пять минут, — проинформировала меня она, придерживая дверь, чтобы впустить. — Можешь остаться на полчаса, ладно?

Я кивнула. У мамы Хлои, Наташи, были строгие правила — не принимать никаких гостей, и это за все время, которое я была знакома с Хлоей, означало, что всегда был четкий лимит времени, больше которого мы не могли себе позволить оставаться в этом доме. Казалось, что ее мать не очень любила людей. Мне кажется, что у нее была по-настоящему веская причина, чтобы стать стюардессой, либо все это была просто природная реакция на то, что она ею стала. В любом случае, мы едва ее видели.

— Как прошел ужин? — спросила она из-за плеча, пока я следовала за ней на кухню, где что-то шипело на плите.

— Без происшествий, — ответила я. Я приврала, так как не хотела в это ввязываться. — Можно утащить у тебя парочку мини-бутылочек?

Она отворачивается от плиты, где она что-то помешивала в сковородке. Пахнет морепродуктами.

— Это поэтому ты пришла?

— Отчасти.

Есть одна вещь касательно Хлои: я всегда могла ей сказать все напрямую. По факту, она предпочитала именно так. Как и я, она не участвовала в простом трепе. Она закатила глаза

— Угощайся.

Я вытащила табуретку, забралась на нее и открыла шкаф. О, золотая жила. Крошечные бутылочки, которые ее мать стащила, были бережно расставлены на полке согласно их высоте и категории: чистые ликеры слева, десертные бренди справа. Я схватила две бутылочки с Бакарди сзади, поправила ряды, затем взглянула на Хлою, чтобы убедиться, что все выглядит как надо. Она кивнула, затем протянула мне стакан с Колой, в которую я вылила содержимое одной бутылки и взболтала по кругу вместе с кубиками льда. Затем я сделала глоток. Напиток получился крепким, он разливался по мне теплом, и я почувствовала странные угрызения совести, словно я знала, что надо было по-другому реагировать на то, что случилось у Дженнифер Энн. Хотя, все прошло. Это и было плохо. Это всегда проходило.

— Хочешь глоток? — я спросила у Хлои, протягивая ей стакан. — Он хорош.

Она потрясла головой.

— Ага, — ответила она, урегулировав пламя под сковородкой. — Это как раз то, что мне надо. Ее дома будут ждать счет за обучение и я, пахнущая ромом.

— Где она на этот раз?

— Цюрих, мне кажется, — она наклонилась ближе к сковородке, понюхала ее. — С пересадкой в Лондоне. Или Милане.

Я сделала еще глоток своего напитка.

— Итак, — произнесла я после нескольких секунд тишины. — Я злая, дрянная сучка. Правильно?

— Правильно, — сказала она, даже не оборачиваясь.

Я кивнула. Факт доказан. Я так предполагала. Я вытираю пятно, оставленное моим бокалом на столешнице, и расправляю углы.

— И ты все это начала, — Хлои поворачивается и опирается на плиту, — Потому, что…

— Потому, — я отвечаю ей, — Что Крис внезапно поверил в любовь, а я — нет, и поэтому я — ужасный человек.

Она обдумала это.

— Не все так ужасно, — сказала она. — У тебя есть нечто хорошее.

Я ждала, подняв брови.

— К примеру, — ответила она, — Красивая одежда.

— Да пошла ты, — ответила я, и она засмеялась, прикрывая рукой рот, так что я засмеялась тоже. Действительно, я не знаю, чего я ожидала. Я могла бы ей сказать то же самое.

Она не давала мне уехать, когда я ушла. Она завернула на ней за угол — если бы она была припаркована перед домом, ее мать бы обозлилась, — затем отвезла меня в Бендо, где я поклялась, что выпью еще один бокальчик пива, а затем позвоню Джесс, чтобы она отвезла меня домой. Я пообещала. Потом я зашла внутрь, выпила две кружки пива и решила пока не беспокоить Джесс. Вместо этого я направилась к бару, где открывался неплохой вид на все помещение, и решила зависнуть тут ненадолго. Я не знаю, сколько прошло времени, когда я ее увидела. Минуту я спорила с барменом — высоким, неуклюжим парнем по имени Натан, — о гитаристах классического рока, а затем я повернула голову и заметила ее отражение в зеркале за баром. Ее волосы были выпрямлены, а лицо пылало. Она выглядела пьяной, но я ее узнаю в любом виде. Всем нравилось думать, что она ушла навсегда.

Я вытерла лицо, провела пальцами по волосам, стараясь оживить их. Она уставилась на меня так же, как я на нее, и так же, как и я, она знала, что все дело в дыме и зеркалах. За ней и за мной прибывала толпа, и я чувствовала, как люди напирают на меня, наклоняясь вперед за напитками. И вот что странно. В некоторой степени я была рада ее видеть. Худшую часть меня воплоти. Подмигиваямневприглушенномсвете, бросаявызов, чтобыяназвалаеенесвоимименем.

По правде сказать, я была хуже. Гораздо хуже. Я едва ли буду пить когда-либо еще. Или курить травку. Или идти с парнями, которых я не так хорошо знаю, в темные углы, или темные машины, или темные комнаты. Странно, что это никогда не работает при дневном свете, когда тебе видна вся топография лица другого человека, линии и изгибы, шрамы. В темноте все одинаково: углы смягчаются. Когда я думаю о себе той, которой я была два года назад, я чувствую себя раненой, склонной к ударам обо все углы. Не способной когда-либо исцелиться. И проблема не в алкоголе или сигаретах. Дело совсем в другом, что сложно признать вслух. Хорошие девочки не поступают так, как делала я. Хорошие девочки ждут. Но даже до того, как это случилось, я никогда не считала себя хорошей девочкой. Это было на втором курсе, и у соседа Лиссы, выпускника Альберта, была вечеринка. Родителей Лиссы не было в городе, мы все остались у нее на ночь, прокрались к шкафчику с алкоголем и смешивали все, что нам удалось найти, разбавляя это диетической колой: ром, водка, мятный шнапс. Из-за этого дня я не переношу черничный бренди, даже в тортах с рынка Милтон, которые так любит моя мать. Его запах вызывает у меня тошноту.

Будучи второкурсниками, мы бы никогда не были приглашены на вечеринку к Альберту, а прийти без приглашения у нас не хватило бы смелости. Но мы вышли на заднее крыльцо дома Лиссы с нашими сдобренными алкоголем диетическими колами и сигаретами, которые мы стащили у бабушки Хлои, она курила ментоловые (и которые тоже после этого дня вызывают у меня рвотный рефлекс). Один парень, который уже был пьян и несвязно бормотал, помахал нам рукой. После проведенного шепотом совещания, на котором против голоса Лиссы, что мы никуда не пойдем, выступили Хлоя и я, мы пошли. Это была первая ночь, когда я на самом деле была очень пьяна. Плохо было начинать с черничного бренди, уже час спустя я обнаружила себя бредущей в гостиную Альберта, придерживаясь за стульчик для поддержки. Все кружилось, я увидела Лиссу, Хлою и Джесс на кушетке в гостиной, где одна девушка учила их игре в четвертаки. Музыка была действительно громкой, и кто-то уронил вазу в фойе. Она была голубая, и осколки до сих пор валялись повсюду, разбросанные по ковру цвета лайма. Я помню как думала, при своем одурманенном состоянии, что они выглядят как морские стеклышки.

На ступеньках я врезалась в одного из друзей Альберта, очень популярного выпускника. Он флиртовал со мной всю ночь, притягивая меня к себе на колени, когда мы играли в «Козла», и мне это нравилось, я чувствовала себя в безопасности, словно я доказала, что я не какая-то там тупая второкурсница. Когда он сказал, что нам нужно выйти и поговорить, наедине, я знала, куда мы идем и зачем. Даже тогда мне было это не в новинку. Мы пошли в спальню Альберта и начали целоваться, там в темноте, когда он нащупал выключатель.

До того, как он нашел его, я обнаружила постер Пинк Флойд, кипу дисков, Эль Макферсон на календаре с декабрем. Он отталкивал меня назад, по направлению к кровати, и потом мы уже лежали на ней, все так быстро. Я всегда гордилась тем, что у меня было превосходство. У меня были мои запатентованные движения, толчки и случайные извивы, легко используемые, чтобы все замедлить. Но на этот раз они не работали. Каждый раз, когда я убирала его руку, другая оказывалась на мне, и казалось, что вся моя сила ушла в пятки. Это не помогало, так как я была настолько пьяна, что мое чувство баланса не работало, и равновесие тоже. И было так хорошо, на мгновение.

Боже. Остальное вспоминается отрывками, всегда всплывают эти сумасшедшие детали: как быстро все это произошло, все началось и закончилось, в одну яркую секунду, новая потеря.

Он был на мне, все болело, и все, что я могла чувствовать, это его вес, тяжелый, вдавливающий меня в кровать, пока я не стала чувствовать себя Алисой, застрявшей в кроличьей норе. Не хотела я, чтобы мой первый раз был таким.

Когда это закончилось, я сказала ему, что плохо себя чувствую, и убежала в ванную, заперев дверь трясущимися руками, сначала не способная исполнить даже такое простейшее действие. Затем я схватилась за раковину, часто дыша, мое дыхание успокаивалось, отдавало в ушах. Потом я подняла голову вверх и посмотрела в зеркало, это было ее лицо, которое я видела после. Пьяное. Бледное. Непринужденное. И напуганное, дрожащее, все еще всхлипывающее, пока она смотрела на меня, интересуясь, что же я натворила.

— Нет.

Бармен покачал головой, ставя передо мной чашку с кофе.

— Она отключилась.

Я вытерла лицо рукой и посмотрела на парня около меня, пожав плечами.

— Я в порядке, — сказала я. Или промямлила. Может быть.

— Я знаю. Они ничего не знают.

Мы говорили уже час и это все, что мне было известно: его звали Шерман, он первокурсник какого-то колледжа, я никогда не слышала о Минесоте, и последние десять минут он успешно продвигает свою ногу все ближе и ближе к моей, стараясь не обращать внимания на толпу, которая его притесняет. Теперь он достал сигарету из пачки и предложил мне. Я покачала головой, а он зажег ее, всасывая дым и выдыхая его в воздух.

— Итак, — сказал он, — У такой девушки, как ты, должен быть парень.

— Неа, — отвечаю я, размешивая кофе ложкой.

— Я тебе не верю, — говорит он, поднимая свой напиток. — Ты мне врешь?

Я вздыхаю. Весь этот сценарий был похож на сценарий разговора-с-девушкой-у-баной-стойки, и мне приходилось играть свою роль только потому, что я была не уверена, что смогу встать со стула, не споткнувшись. Наконец придет Джесс. Я позвонила ей. Не так ли?

— Это правда, — ответила я. — Я действительно такая сучка.

Он был явно удивлен этому, но не обязательно в плохом смысле. Фактически, он выглядел заинтригованным, словно я только что обронила, что ношу кожаные трусики или феноменально гибкая.

— Ну и кто тебе это сказал?

— Все, — говорю я.

— У меня есть кое-что, что тебя взбодрит, — сказал он.

— Держу пари, у тебя это есть.

— Нет, правда.

Он поднимает брови, затем изображает пантомиму, держит косяк двумя пальцами.

— Снаружи в машине. Пойдем со мной, и я тебе покажу.

Я трясу головой. Словно я настолько тупа. Уже нет.

— Нет. Я жду, когда за мной заедут.

Он наклоняется ближе ко мне: он пахнет кремом после бритья, чем-то сильным.

— Я уверяю, что ты доберешься домой. Пойдем.

И затем он кладет свою руку на мою, обвивает пальцами мой локоть.

— Отпусти, — говорю я, пытаясь высвободить руку.

— Не будь такой, — страстно говорит он.

— Я серьезно, — я выдергиваю локоть. Он продолжает. — Отпусти.

— Ой, перестань, Эмми, — он допивает свой напиток. Он даже не смог правильно произнести мое имя. — Я не кусаюсь.

Затем он начал стягивать меня со стула, что бы в моем нормальном состоянии у него вряд ли получилось, но, опять же, мое чувство баланса меня подвело. Не успев осознать все, я уже стояла на ногах, а потом прорывалась через толпу.

— Я сказала, отпусти, ты, чертов осел!

Я резко выдернула руку, она взметнулась вверх, ударила его по лицу, из-за этого он споткнулся и немного отступил назад. Теперь люди смотрели на нас, со слабым-интересом-что-такое-происходит-пока-музыка-не-играет. Как я такое допустила? Одно неприятное замечание от Криса, и вот я отброс из бара, дерущийся на публике с парнем по имени Шерман? Я чувствовала, как мне становится стыдно, отчего мое лицо покраснело. Все смотрели на меня.

— Ладно, ладно, что здесь происходит?

Это был Адриан, вышибала, как обычно слишком поздно для реальных разборок, но всегда не упускающий шанс показать всем свою власть.

— Мы просто болтали у бара и собираемся теперь выйти на улицу, а она капризничает, — сказал Шерман, потянув свой воротник. — Сумасшедшая сучка. Она меня ударила.

Я стою, потираю руку, ненавижу себя. Я знала, что если я обернусь, то снова увижу ту девушку, такую слабую и потерпевшую поражение. Она пойдет к парковке, без проблем. После той ночи на вечеринке она заслужила такую репутацию. Я ненавидела ее за это. Настолько, что чувствовала, как в горле поднимается ком, который я подавляю, так как я лучше ее, гораздо лучше. Я не Лисса: я не выпускаю боль на показ. Я храню ее надежно спрятанной, чем кто-либо. Я так делаю.

— Боже, он опухает.

Шерман ноет, потирая свой глаз. Ну и слабак. Если бы я ударила его специально, ну, все было бы иначе. Но это была случайность. Я даже не прикладывала никаких усилий для этого.

— Хочешь, чтобы я вызвал полицию? — спрашивает Андриан.

Мне внезапно становится так жарко, и я чувствую, как из-за пота рубашка прилипает к моей спине. Комната наклоняется, немного, и я закрываю глаза.

— Ох, Господи, — слышу я, внезапно кто-то берет меня за руку, слабо сжимая ее. — Вот ты где! Я опоздал только на пятнадцать минут, милая, не надо устраивать разборки.

Я открываю глаза и вижу Декстера, он стоит рядом со мной. Держит меня за руку. Я бы выдернула ее, но, если честно, я считаю, что так будет лучше, учитывая происходящее.

— Это тебя не касается, — говорит Андриан Декстеру.

— Вообще, это моя ошибка, — быстро и бодро отвечает Декстер, словно мы все его друзья, которых он случайно встретил на углу улицы. — Это так. Видишь, я опоздал. И это вывело мою сладкую из себя.

— Боже, — выдыхаю я.

— Сладкая? — повторяет Шерман.

— Она его стукнула, — говорит Андриан Декстеру. — Может, стоит вызвать копов.

Декстер смотрит на меня, затем на Шермана.

— Она тебя ударила?

Теперь Шерман не выглядит таким уверенным, вместо этого он теребит свой воротник и оглядывается.

— Ну, не совсем.

— Милая! — Декстер смотрит на меня. — Ты правда это сделала? Но она такая кроха.

— Осторожней, — говорю я под нос.

— Ты хочешь, чтобы тебя арестовали? — шепчет он. Затем снова бодрым голосом добавляет: — Я в том плане, что я уже видел, как ей крышу сносит, но чтобы она ударила кого-то? Моя Реми? Да в ней и девяноста фунтов нет.

— Либо я вызываю копов, либо нет, — говорит Андриан. — Но я должен вернуться к двери.

— Забудь, — отвечает ему Шерман. — Я ухожу.

Затем он уходит, но я успеваю заметить, что да, его глаз действительно набух. Зануда.

— Ты, — Андриан указывает на меня. — Иди домой. Сейчас же.

— Будет сделано, — говорит Декстер. — И спасибо вам за то, что тепло и профессионально разрулили эту ситуацию.

Мы покидаем Андриана, размышляя над тем, обиделся ли он. Как только мы выходим на улицу, я вырываю руку от Декстера и спускаюсь по ступенькам по направлению к телефону.

— Что, и никаких спасибо? — спрашивает он.

— Я могу о себе сама позаботиться, — отвечаю я. — Я не слабая женщина, которую нужно охранять.

— Очевидно, — говорит он. — Тебя только что чуть не арестовали за нападение.

Я продолжаю идти.

— И, — продолжает он, выбегает передо мной и идет спиной вперед так, что у меня не остается выбора и приходится смотреть на него. — Я спас твою шкуру. Итак, ты, Реми, должна быть немного благодарна. Ты пьяна?

— Нет, — отрезаю я, хотя вполне возможно споткнулась обо что-то. — Я в порядке. Я просто хочу позвонить, чтобы меня подбросили домой, ладно? У меня была действительно дерьмовая ночь.

Он отступает, засовывает руки в карманы.

— Действительно.

— Да.

Теперь мы у телефона. Я шарю в карманах: мелочи нет. И внезапно меня словно поражает — спор с Крисом, драка в баре, моя личная несчастная вечеринка, и, ко всему этому, все напитки, что я смешала за последние несколько часов. Моя голова болит, я ужасно хочу пить, и теперь я застряла. Я закрываю глаза рукой и делаю несколько хороших глубоких вдохов, чтобы подготовить себя.

Не плачь, ради Бога, говорю я себе. Это не ты. Больше нет. Дыши.

Но это не работает. Ничто не работает этой ночью.

— Давай, — тихо говорит он, — Расскажи мне, что не так.

— Нет, — шмыгаю я, и ненавижу то, как это прозвучало. Слабо. — Убирайся.

— Реми, — отвечает он. — Расскажи мне.

Я трясу головой. Как я могла знать, что все будет по-другому? История может быть той же, легко: я пьяная, в пустынном месте. Кто-то здесь, протягивает мне руку. Такое случалось раньше. Кто может меня обвинить за холодное, черствое сердце? И это сделало свое дело. Я рыдала, злясь на себя, но не могла остановиться. Единственный раз, когда я позволяла себе быть слабой — это дома, в кладовой, наблюдая за звездами, чувствуя, как голос отца звучит у меня в ушах.

И мне бы очень хотелось, чтобы он был здесь, даже хотя я и понимала, что это глупо, что он даже не знал меня, чтобы меня спасти. Он сам сказал об этом в песне: он меня подведет. Но все-таки.

— Реми, — тихо говорит Декстер. Он не трогает меня, но его голос очень близко, он очень нежен. — Все хорошо. Не плачь.

Позднее, у меня займет минуту вспомнить, как точно все происходило. Повернулась ли я первая и придвинулась, или он. Я точно знаю, что мы не встретились на полпути. Было небольшое расстояние, об этом даже не надо спорить. И может не важно, он сделал первый шаг или я. Все, что я знаю, это то, что он был там.

Глава 7

Я проснулась с сухостью во рту, тяжелой головой и звуками гитары, раздающимися со стороны двери напротив комнаты. Было темно, но к тому месту, где лежала я, тянулась полоска света, прямо до края кровати, в которой я, очевидно, спала до настоящего момента.

Я быстро села, и у меня закружилась голова. Боже. Это было знакомо. Не место, но то чувство, проснуться в чужой кровати в полном замешательстве. В такие моменты я была счастлива, что не было свидетелей моего абсолютного позора, когда я проверила, что да, трусы все еще на мне, и да, я все еще в лифчике, и да, хорошо, ничего важного не случилось потому, ну, девочки это знают.

Господи. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

Ладно, ладно, говорю я себе, просто подумай секунду. Я осмотрелась вокруг, чтобы найти особые детали, которые могли бы прояснить, что на самом деле произошло с тех пор, как память меня покинула, когда Декстер и я были у телефонной будки. Слева от меня было окно, на подоконнике которого стояли вещички, похожие на снежные шарики. Стул на другом конце комнаты был покрыт одеждой, а у двери в стопках лежали диски. Наконец, на краю кровати, в куче были свалены мои босоножки, свитер, который был завязан у меня на груди, мои деньги и права. Я их туда положила? Ни в коем случае.

Даже пьяная, я бы их сложила. Ну уж пожалуйста.

Внезапно я слышу чей-то смех, а затем несколько приглушенных гитарных аккордов.

— Ты дала мне картошку, — пел кто-то, затем опять следовал смех. — Ну а я хотел кумкват… Я просил тебя о любви… Ты сказала — подожди, это что, мой творог?

— Я голоден, — протестовал кто-то. — А тут только специи.

— Тогда ешь специи, — отвечает другой голос. — Творог нам не по карману.

— В чем проблема, чувак?

— Правила дома, Джон Миллер. Не покупаешь еду — не ешь. Точка.

Хлопнула дверца холодильника, секунду стояла полная тишина, затем вновь раздались звуки гитары.

— Он такой ребенок, — сказал кто-то.

— Ладно. На чем мы остановились?

— Кумкват.

На этот раз я узнала голос. Это был Декстер.

— Кумкват, — повторил другой голос. — Итак…

— Я просил тебя о любви, — пел Декстер. — Ты сказала, сделать что?

Я стряхнула с себя одела, которыми я была накрыта, выбралась из кровати, затем надела туфли. По каким-то причинам от этого мне стало лучше, я более контролировала себя. Затем я засунула свои права обратно в карман, натянула свитер и села подумать.

Во-первых: время. Часов не было, но я заметила спутанный телефонный кабель, выглядывающий из-под кровати, погребенный под парой рубашек. Здесь царил беспорядок. Я набрала номер, чтобы узнать время и температуру, прослушала прогноз погоды на пять дней и после этого узнала, что сейчас 12:22. Бип.

Мне досаждало то, что кровать не собрана. Но это не моя проблема. Мне надо добраться домой. Я набрала номер Джесс и покусывала свой розовый ноготь, ожидая неизбежного гнева.

— Ммммрррррр.

— Джесс?

— Реми Стар. Я собираюсь надрать твою чертову задницу.

— Эй, хорошо, но послушай…

— Где тебя черти носят?

Теперь она полностью проснулась, стараясь говорить достаточно сердито и при этом сохранять свой голос спокойным. У Джесс было много талантов.

— Ты в курсе, что Хлоя меня всю ночь доставала с тобой? Она сказала, что высадила тебя в восемь тридцать у Бендо, чтобы ты выпила еще кружку пива, Боже мой.

— Ну, видишь ли, в конце концов, я осталась там подольше.

— Ясно. А я, в конце концов, поехала туда тебя искать и слышала, что ты не только напилась, но также влезла в драку, и более того, ушла с каким-то парнем и вовсе исчезла. Какого черта ты думаешь, Реми?

— Я понимаю, что ты в бешенстве, ладно? Но прямо сейчас мне надо…

— Ты думаешь, мне приносили удовольствия повторяющиеся звонки от Хлои и ее рассказы о том, что ты, возможно, мертва или типа того, и это все моя вина, потому что предполагается что у меня, очевидно, есть что-то вроде психической связи, которая помогла бы мне понять, что тебя надо забрать, даже без телефонного звонка?

На этот раз я молчала.

— Ну? — огрызнулась она.

— Слушай, — шепчу я. — Я напортачила. Успешно. Но сейчас я в доме того парня и мне нужно выбраться, и, пожалуйста, ты можешь помочь мне?

— Скажи мне, где ты.

Я сказала.

— Джесс, я действительно…

Клик. Ну ладно, теперь мы обе можем злиться на меня. Но, по крайней мере, я поеду домой.

Я подошла к двери и наклонилась на нее. Звуки гитары все еще раздавались, и я могла слышать, как пел Декстер что-то о картошке и кумквате, снова и снова, словно он ждал, когда его посетит вдохновение.

Я приоткрыла дверь, затем заглянула в проем. Справа была кухня, где стоял видавший виды пластмассовый стол с неподходящими друг другу стульями, холодильник с картинками и кушетка в коричнево-зеленую полосочку, прислоненная к окну.

Декстер и парень, в котором я признала Теда, гитариста, сидели на столе, между ними стояла пара банок пива.

Собака, которую я встретила ранее, спала на кушетке.

— Может быть кумкват — не совсем то слово, — сказал Декстер, облокотившись на свой стул — деревянный, раскрашенный в желтый — именно так, как запрещали учителя в школе — балансируя на задних ножках. — Может, нам нужен другой фрукт.

Тед перебирал струны гитары.

— Например?

— Ну, я не знаю.

Декстер вздохнул, запустил обе руки в волосы. Они были волнистыми, и это только добавило им объем, они свободно распались, когда его руки опустились.

— Как насчет гранатового дерева?

— Слишком длинно.

— Нектарины?

Тед склонил свою голову набок, затем сыграл еще один аккорд.

— Ты дала мне картошку, а я хотел нектарин…

Они посмотрели друг на друга.

— Ужасно, — решил Декстер.

— Ага.

Я закрыла дверь, вздрогнув, когда она издала небольшой щелчок. Было бы ужасно столкнуться с Декстером после того что случилось — или не случилось. Но мысли о том, что там был кто-то еще, было достаточно, чтобы сделать побег из окна необходимостью.

Я забралась на кровать и отодвинула снежные шарики — Боже, кто, старше десяти лет, коллекционирует снежные шары? — затем отодвинула защелку. Сначала она застряла, но я надавила плечом, и она поддалась с легким стуком. Не много места, но достаточно.

Одной рукой снаружи, и уже готовая начать извиваться, я почувствовала маленький, но ощутимый укол совести. Я о том, что он привел меня в безопасное место. И, судя по вкусу в моем рту и по прошлому опыту, вполне вероятно, что я дошла до определенной точки. Я не помнила, как добралась сюда, значит, он меня тащил. Или нес. Ох, позор.

Я упала на кровать. Мне нужно сделать что-то хорошее здесь. Но Джесс уже в пути и у меня небольшой выбор.

Я осмотрелась вокруг: недостаточно времени, чтобы привести в порядок всю комнату, даже несмотря на то, что мои навыки в уборке были легендарными. Если я оставлю записку, то это будет рассмотрено как открытое приглашение связаться со мной, и, если честно, я не была уверена, что хочу этого. Ничего не оставалось кроме уборки кровати. Что я и сделала, быстро и тщательно, с ровными уголками и трюком с подушкой — это мой фирменный секрет.

Даже в Четырех Сезонах они не делают лучше.

Итак, с более чистой совестью я протолкнула себя через (маленькое) окошко, стараясь быть бесшумной, и вполне в этом преуспевала, пока не ударилась о заднюю стену дома во время прыжка, оставив следы возле электросчетчика. Небольшие. Затем я пересекла двор, чтобы найти Джесс.

Было время, когда я была известна своими уходами через окно. Для меня это был предпочитаемый способ уйти, всегда, даже если путь к двери был свободен.

Может, это было позором, наказанием, которое я выбрала для себя, потому что я знала, в моем сердце, что то, что я сделала — плохо. Это было моей карой.

Через две улицы, на Колдуэлл, я свернула на обочину к знаку Стоп и подняла руку, щурясь от фар Джесс, когда она подъехала ближе. Она доехала, открыла дверь и затем уставилась прямо вперед, безмятежно, пока я садилась.

— Как в старые времена, — просто сказала она. — Как это было?

Я вздохнула. Было слишком поздно вдаваться в детали, даже для нее.

— Как раньше, — ответила я.

Она включила радио, мы пересекли улицу, затем дом Декстера, по пути из этого района. Передняя дверь была открыта, на крыльце темно, но из-за света внутри я смогла различить Манки, сидящего там, его нос был прижат к стеклу. Возможно, Декстер еще не знает, что я ушла. Но, на всякий случай, я сползаю, чтобы меня не было в поле зрения, хотя я знаю, что в темноте и на такой скорости он меня не обнаружит, даже если постарается.

На этот раз я проснулась от стука.

Не просто стука: стука в ритме, который был мне знаком. Песня. На деле она звучала как «Oh, Tannenbaum».[19]

Я открыла один глаз и осмотрелась. Я была в своей комнате, в своей кровати. Все на месте, пол чистый, моя вселенная именно такая, как мне нравится. Кроме стука.

Я перевернулась, зарыла лицо в подушку, предполагая, что это была одна из кошек моей матери, у которых всегда случались небольшие нервные срывы в ее отсутствие, и она атаковала мою дверь в надежде, что я дам ей корма Фэнси Фист, который они поглощали при каждом удобном случае.

— Пошла прочь, — промычала я в подушку. — Я предупредила.

И потом, только потом окно над моей кроватью внезапно открылось. Скользнуло вверх, легко как шелк, напугав меня до смерти, но не настолько, когда Декстер проскользнул в него, сначала головой, а затем оставшимися конечностями.

Его нога задела мой прикроватный столик, отправив часы в полет через комнату и с шумом разбив их о двери кладовой, в то время как его локоть ударил меня прямо в живот. Его вину немного умаляет то, что он тотчас же покинул мою кровать, вместо того, чтобы плюхнуться туда с глухим звуком, и приземлился на ковер у трюмо. Все эти маневры, хоть и выглядели очень сложными, закончились через несколько секунд. Затем стало очень тихо.

Декстер поднял голову, огляделся, затем снова положил ее на ковер. Он все еще выглядел ошарашенным от удара. Я знаю, каково ему. У меня окно на втором этаже и карабканье по решеткам, что мне приходилось делать неоднократно, было дерьмовым занятием.

— В конце концов, ты могла бы, — говорит он с закрытыми глазами: — Сказать «до свидания».

Я сажусь, натягиваю одеяло на грудь. То, что он вот так растянулся у меня на ковре, казалось нереальным.

Я даже не знала, как он нашел мой дом. По факту, вся траектория наших отношений, всё, начиная с того дня, когда мы встретились, было словно один долгий сон, прерывистый и странный, полный вещей, которые должны были иметь смысл, но все было не так. Что он сказал мне в первый день? Что-то о природной связи. Он уверял, что заметил это с самого начала, и возможно это было объяснением, почему мы снова и снова встречаем друг друга. Или он просто чертовски настойчив. В любом случае, я чувствовала, что наши пути пересеклись.

Надо сделать выбор.

Он сел, потирая лицо ладонью. Не страшно за одежду: по крайней мере, он себе ничего не сломал.

Затем он посмотрел на меня, словно теперь была моя очередь говорить или что-то в этом духе.

— Ты не хочешь связываться со мной, — сказала я. — На самом деле не хочешь.

Он встал, немного поморгал, подошел к кровати и сел. Затем наклонился ко мне, провел рукой вверх по моей, затем по шее, притянул меня поближе к себе, и примерно секунду мы оставались в таком положении, смотрели друг на друга. И тут внезапно пришло воспоминание о прошлой ночи, моя память словно открылась и выпала мне на руки, где я смогла все хорошо рассмотреть. Это было словно картинка, кадр: девушка и парень стоят у телефонной будки. Девушка закрыла глаза руками. Парень стоит перед ней и наблюдает. Он тихо что-то говорит. И затем, внезапно, девушка делает шаг вперед, упирается лицом ему в грудь и поднимает руки, чтобы запустить их ему в волосы.

Итак, это была я. Может быть я и раньше об этом знала, и именно поэтому я сбежала. Потому что я не показываю слабость: я ни от кого не завишу. И если он такой, как другие, то просто дайте мне уйти, со мной все будет в порядке. Уйти будет легко, удобно забыть то, что я держала в сердце, сжатое в тугой комок, спрятанное ото всех.

Теперь Декстер сидел очень близко ко мне.

Казалось, что этот день может развиться в разных направлениях, словно веб-сеть, с бесконечными возможностями. Какой бы ты ни сделал выбор, особенно тот, которому противишься, он всегда будет иметь влияние на остальное, на что-то в большей степени, как дрожь под твоими ногами, на что-то в меньшей, что ты едва ли заметишь какие-либо перемены.

Но все это происходит.

Итак, пока весь остальной мир продолжает свое существование ничего не подозревая, пьет кофе, читает о спорте и забирает вещи из химчистки, я наклоняюсь вперед и целую Декстера, тем самым делая выбор, который изменит все. Может быть где-то прошла рябь, небольшое колебание, маленький сдвиг во вселенной, едва заметный.

Я его не почувствовала. Я только почувствовала, как он поцеловал меня в ответ, купая меня в солнечном свете, когда я сама растворяюсь в нем и ощущаю, как мир продолжает жить, как и всегда, вокруг нас.

Июль

Глава 8

— Не нужен мне томат твой гадкий, я хочу картофель сладкий.

Декстер остановился вместе с музыкой. Теперь мы все можем слышать гудение холодильника и сопение Манки.

— Ну, хорошо, что еще рифмуется с картофелем?

Тед бренчит на гитаре, смотрит в потолок. На диване у холодильника ворочается Джон Миллер, ударяясь головой об стенку.

— Кто-нибудь? — спрашивает Декстер.

— Ну, — говорит Лукас, скрестив ноги. — Все зависит от того, какая рифма тебе нужна — реальная или псевдо.

Декстер смотрит на него.

— Псевдо рифма, — повторяет он.

— Реальная рифма, — начинает Лукас, и я узнаю его тон «знатока», — это гадкий. Но ты легко можешь прибавить — о к другому слову, чтобы создать рифму. Даже если грамматически это неправильно. К примеру, отношение-о, уменьшение-о.

Тишина. Тед бренчит следующий аккорд, затем натягивает струну.

— Нужно доработать, — говорит Лукас. — Но мне кажется, мы к чему-то движемся.

— Вы можете все заткнуться, пожалуйста, — ворчит Джон Миллер с дивана. — Я стараюсь заснуть.

— Время два часа дня, и это — кухня, — отвечает ему Тед. — Иди куда-нибудь еще или прекрати ныть.

— Ребята, ребята, — говорит Декстер.

Тед вздыхает.

— Люди, нам надо сфокусироваться на этом. Я хочу, чтобы «Картофельный Опус» был готов к тому шоу на следующей неделе.

— «Картофельный Опус»? — говорит Лукас. — Теперь это так называется?

— Ты можешь предложить что-нибудь лучше?

Лукас замолкает на секунду.

— Неа, — наконец произносит он. — Точно не могу.

— Тогда заткнись.

Тед берет гитару.

— С самого начала, первый куплет, с чувством.

И так далее. Еще один день в дурдоме, где я с недавних пор провожу почти все свое свободное время. Не в том плане, что мне все нравится, в частности это место похоже на свалку, в основном из-за четырех парней, которые здесь живут, и ни один из которых не имеет никакого представления о бутылке лизоля. В холодильнике испорченная еда, на шторках в душе растет что-то черное, пораженное милдью, а с задней террасы доносится непонятный запах. Только комната Декстера выглядит пристойно, и это только потому, что у меня есть свои границы. Когда я нахожу пару грязного белья под диванной подушкой или борюсь с мухами, постоянно летающими над мусорным ведром, мне становится уютно от того, что его кровать застелена, его диски расставлены по алфавиту, а освежитель воздуха выпускает свое розовое, в форме розы сердечко. Я пришла к выводу, что все это — маленькая цена, которую приходится платить за мою психику.

Которая, по правде, недавно проходила проверку на прочность, когда моя мать вернулась из медового месяца и стала обустраивать свой новый брак под нашей крышей. Всю весну у нас сновали рабочие, перевозили гипсокартон, и окна, разносили опилки по полу. Они выбили стену в старой каморке и расширили ее во двор, добавили новую спальню, дополненную новой ванной комнатой с углубленной ванной и раковинами, стоящими близко друг к другу, разделенными блоками из цветного стекла. Когда переступаешь порог места, которое Крис и я назвали «новым крылом», кажется, что заходишь в совсем другой дом, что и было намерением моей матери. Это был ее полный набор, с новой спальней, новым мужем и новым ковром. Её жизнь была идеальной. И как всегда в таких случаях, нам приходилось приспосабливаться.

Проблемой были вещи Дона. Будучи долгое время холостяком, он привык к определенным вещам, которые не вписывались в интерьер нового крыла моей матери. Единственная вещь, которая отдаленно намекала на предпочтения Дона в их спальне, по факту, был большой марокканский гобелен, на котором были изображены различные библейские сцены. Он был гигантский и занимал большую часть стены, но практически идеально сочетался с ковром, и, кроме того, воплощал компромисс вкусов, с которым моя мать способна мириться. Остатки его пожитков были изгнаны в оставшуюся часть дома, что означало, что Крис и я будем вынуждены жить в декоре Дона.

Первая вещь, которую я заметила спустя пару дней после их возвращения, была картина в рамке, изображающая огромную пышечку, позирующую в саду, и написанная каким-то художником эпохи Возрождения. У нее большие, толстые, белые пальцы и она растянулась на диване, в чем мать родила. У нее огромная грудь, свисающая с дивана, она ест виноград, он зажат в одной руке, а второй она собирается бросать его в рот. Это должно быть искусство — растяжимое понятие, по моему мнению, — но это было отвратительно. Особенно то, что это свисало со стены над нашим кухонным столом, где у меня не оставалось выбора и приходилось все-таки смотреть на нее за завтраком.

— Боже, — сказал мне Крис в первое утро, как картина появилась здесь, два дня спустя, как переехал Дон. Он ел хлопья, уже одетый в свою форму Джиффи Люб. — Как ты думаешь, сколько весит такая женщина?

Я откусила свой маффин, стараясь сконцентрироваться на газете передо мной.

— Без понятия, — ответила я.

— Минимум два пятьдесят, — решил Крис, прихлебывая еще одну ложку. — Только грудь должна весить пять фунтов. Может даже и семь.

— Нам обязательно говорить об этом?

— А как не говорить? — сказал он. — Господи. Это прямо здесь. Это словно пытаться проигнорировать солнце или что-то вроде того.

И это была не только картина. Еще была и статуя, современное искусство, она теперь стояла в фойе и выглядела, если честно, как большой пенис. (Это тема такая? Я никогда бы не отнесла Дона к такому типу, но теперь я начинаю сомневаться). Добавьте к этому странный набор из горшочков Калфалон, которые были развешены по всей кухне, и красный кожаный диван в гостиной, который просто кричал мне «Одинокий мужчина ищет любовных приключений», поэтому неудивительно, что я себя чувствовала не в своей тарелке. Но опять же, этот дом не принадлежал только мне. Сейчас Дон был постоянным — как предполагается — а я временно теряла статус, как ушло — так и придет. На этот раз, я была единственная, у кого есть срок годности, и мне этот факт совсем не казался привлекательным.

Все это объясняло, некоторым образом, почему я так много времени провожу у Декстера. Но была еще причина, которую я не могла так быстро признать. Даже себе самой.

Все время, что я встречалась, у меня существовала психологическая схема, расписание, как все будет происходить. Отношения всегда начинаются с того дурманящего периода, когда другой человек подобен новому открытию, которое внезапно решает все жизненные проблемы, такие как потеря носков в комоде или выпечка рогаликов без пережаренных краев. На этой фазе, которая обычно длится шесть недель и два дня, другой человек идеален. Но спустя шесть недель и два дня, трещинки начинают проявляться. Это пока еще не полное разрушение структуры, но те маленькие вещи, к которым придираешься и за которые пилишь. К примеру, то, что они предполагают, что ты теперь всегда будешь оплачивать свой билет в кино, как ты это уже один раз сделала.

Сначала ты находишь это милым и привлекательным. А теперь это тебя раздражает, но не настолько, чтобы что-то менять. На восьмой неделе напряжение начинает проявляться. Теперь этот человек всего лишь простой смертный, и именно на этом этапе многие отношения рушатся и умирают. Потому что либо тебе приходится держаться поблизости и мириться с этими проблемами, или изящно уйти, понимая, что в ближайшем будущем появится другой идеальный человек, который все разложит по полочкам, по крайней мере на шесть недель.

Я знала об этом еще до того, как у меня появился парень, так как видела, как моя мать уже несколько раз проходила через это. С браком эта модель расширяется, деформируется, как при счете возраста у собак: шесть недель становятся годом, иногда двумя. Но всё, то же самое. Именно поэтому всегда легко понять, сколько подержатся мои отчимы. Все сводится к математике.

Если заниматься расчетами с Декстером, на бумаге все выходит идеально. Мы бы хорошо преодолели отметку в три месяца, и я бы уехала в колледж как раз в тот момент, когда страсть начала угасать. Но проблема в том, что Декстер этому не способствует. Если мою теорию отношений изобразить географически, то Декстер находится ни слева, ни справа от центра. Он вообще на другой карте, быстро приближается в дальний угол и стремится в неизвестное.

Во-первых, он долговязый. Мне никогда не нравились долговязые парни, а Декстер неуклюжий, худой и всегда в движении. Мне неудивительно, что наши отношения начались с того, что он сталкивался со мной при разных обстоятельствах, теперь я знаю, что он идет по жизни, размахивая локтями, дрыгая коленями и разбрасывая остальные конечности. За короткое время, что мы вместе, он успел разбить мой будильник, раздавить мои бусы и как-то умудрился оставить огромный след на моей стене. Я не шучу. Он всегда дергает коленями или барабанит пальцами, словно он заводит двигатель, ожидая, когда ему подадут флагом сигнал стартовать. Я заметила, что постоянно стараюсь его успокоить, положив ему на колено или пальцы свою руку, надеясь, что это его утихомирит, но вместо этого я оказываюсь пойманной, жонглирующей вместе с ним, словно поток теперь идет и сквозь меня.

Во-вторых, он неряха. Его рубашка всегда торчит, на галстуке обычно пятно, его волосы, волнистые и густые, торчат во все стороны, словно он сумасшедший ученый. Кроме того, его шнурки постоянно развязаны. У него везде все не доведено до конца, а я ненавижу недоделки. Если бы мне удалось удержать его на одном месте достаточно долго, я знаю, что мне не избежать подтыкивания, завязывания, приглаживания, приведения в порядок, словно он — это кладовая в полном беспорядке, буквально орущая, чтобы привлечь мое внимание. Но вместо этого я стискиваю зубы, борясь со своим страстным желанием, потому что это не постоянно, я и он, и думать так — только причинять боль нам обоим.

Что ведет к третьему: я действительно ему нравлюсь. Не в плане только-до-конца-лета, что было бы безопаснее. По правде, он никогда не говорил о будущем, словно у нас много времени, и у наших отношений не было определенной точки. Я, конечно, хотела все прояснить с самого начала: что я уезжаю, никаких привязанностей, слоган, который я повторяла у себя в голове и, наконец, собиралась высказать вслух. Но когда бы я ни пыталась это сделать, он легко уходил от темы, словно мог читать мои мысли, предвидеть слова и аккуратно ускользать от проблемы.

Теперь, когда работа над «Картофельной песней» прекратилась и Тед смог уйти на работу, Декстер пришел и встал передо мной, потягивая руки над головой.

— Полный кайф видеть настоящую группу за работой, не так ли?

— Отношения-оу отстойная рифма, — сказала я: — Псевдо она или нет.

Он моргнул, затем улыбнулся.

— Это работа в процессе, — объяснил он.

Я отложила свой кроссворд — я уже разгадала половину — он поднял его, взглянул на то, что я закончила.

— Впечатляет, — сказал он. — И, конечно, Мисс Реми решает кроссворды ручкой. Что, ты не делаешь ошибок?

— Неа.

— Но ты здесь.

— Ладно, — соглашаюсь я: — Может одну.

Он снова улыбается. Мы уже встречаемся пару недель, но легкость взаимных уступок все еще удивляет меня. С того самого первого дня в моей комнате я почувствовала, что мы как-то проскочили мимо формальностей Начала Отношений: тех неловких моментов, когда вы не растворены друг в друге и все еще чувствуете границы и пределы другого человека. Может быть, так получилось потому, что мы ходили вокруг друг друга пока, наконец, он не скатапультировал в мое окно. Но если я позволю себе долго думать об этом — а я не позволю — я почувствую всплески в памяти, что мне было с ним комфортно с самого начала.

Ясно, что ему было комфортно со мной, когда он схватил меня за руку как в первый день. Словно он знал, даже тогда, что сейчас мы будем здесь.

* * *

— Спорим, — говорит он мне: — Что я смогу назвать больше штатов чем ты за то время, пока та женщина выйдет из химчистки.

Я посмотрела на него. Мы сидели у Джои, у нас был обеденный перерыв, я пила диетическую колу, он жевал из пакета Фиг Ньютонс.

— Декстер, — сказала я, — это опасно.

— Ну давай, — он проскользил рукой по моей ноге. — Я тебя сделаю.

— Нет.

— Испугалась?

— Еще раз нет.

Он наклонил голову набок, затем сжал мое колено. Его нога, конечно, притоптывала.

— Давай. Она почти вошла. Когда дверь за ней захлопнется — время пойдет.

— О, боже, — говорю я. — Какова цена пари?

— Пять баксов.

— Скучно. И слишком легко.

— Десять баксов.

— Окей. И ты платишь за обед.

— Идет.

Мы наблюдаем, как женщина, одетая в розовые шорты и футболку, несет груду мятых белых рубашек, открывает дверь в химчистку. Как только дверь закрывается, я говорю:

— Мэн.

— Северная Дакота.

— Флорида.

— Вирджиния.

— Калифорния.

— Делавэр.

Я загибаю пальцы: он тот еще обманщик, хотя всегда страстно отрицает это, так что мне всегда необходимо доказательство. Пари для Декстера что-то вроде дуэлей в старых фильмах, где мужчины в белых костюмах бьют друг другу по лицу перчаткой и в риске вся честь.

До сих пор я выигрывала не всегда, но и не отступала. Для меня, после всего, это было в новинку.

Пари Декстера были, несомненно, легендарными. Первое, которое я увидела, было между ним и Джоном Миллером. Это случилось через пару дней после того, как мы с Декстером начали встречаться, когда я только начала посещать желтый дом вместе с ним. Мы нашли Джона Миллера сидящим на кухонном столе в пижаме, он ел банан. Перед ним лежала целая связка бананов, по-видимому совсем не на своем месте, в котором, как я знаю, находились главные виды продуктов, состоящие из Slurpees и пива.

— Что случилось с бананами? — спросил его Декстер, он выдвинул стул и сел.

Джон Миллер, который до сих пор выглядел сонным, взглянул и произнес:

— Фрукты из Month club. Моя nana дала их мне на день рождение.

— Калий, — сказал Декстер. — Знаешь, он нужен тебе каждый день.

Джон Миллер зевнул, словно привык к подобного рода информации.

Затем он вернулся к своему банану.

— Спорим, — внезапно говорит Декстер голосом, который потом я буду распознавать, когда он затеет пари. — Что ты не съешь десять бананов.

Джон Миллер дожевал кусочек, затем проглотил.

— Спорим, — ответил он: — Что ты прав.

— Это вызов, — говорит Декстер. После этого он вытащил для мня стул, его колено уже тряслось, и сказал тем же низким, тихим голосом: — Принимаешь его?

— Ты псих?

— За десять баксов.

— Я не собираюсь есть десять бананов за десять баксов, — возмущается Джон Миллер.

— Это по доллару за банан, — говорит Декстер.

— И более того, — продолжает Джон Миллер, кидая кожуру в переполненное мусорное ведро у задней двери и промахиваясь. — Все это двое дурацкое двойное пари устарело, Декстер. Ты не можешь просто бросать пари, когда захочешь.

— Ты сдаешься?

— Ты прекратишь говорить таким голосом?

— Двадцать баксов, — сказал Декстер. — Двадцать баксов…

— Нет, — отвечает Джон Миллер.

— … И я почищу ванную.

Это круто все меняло. Джон Миллер посмотрел на бананы, затем на Декстера. Затем снова на бананы.

— Тот, что я съел, считается?

— Нет.

Джон Миллер хлопнул по столу.

— Что? Ради бога, он еще до желудка-то не дошел!

Декстер секунду подумал.

— Ладно. Позволим Реми посчитать его за первый.

— Что? — говорю я. Они оба смотрят на меня.

— Ты беспристрастный зритель, — объяснил Декстер.

— Она твоя девушка, — пожаловался Джон Миллер. — Это небеспристрастно.

— Она не моя девушка, — Декстер посмотрел на меня, словно это могло меня обидеть, и это доказывало, что он совсем меня не знает. Он сказал: — Я имею ввиду, что мы возможно будем встречаться, — здесь он сделал паузу, ожидая, что я вставлю что-нибудь, но я этого не сделала, поэтому он продолжил. — Но ты личность со своим мнением и убеждениями. Верно?

— Я не его девушка, — сказала я Джону Миллеру.

— Она любит меня, — сказал ему Декстер, словно внес поправку, и я почувствовала, как запылало лицо.

— В любом случае, — продолжил он. — Реми? Что ты думаешь? Это считается или нет?

— Угу, — говорю я. — Я думаю, что считается. Возможно, как половинка.

— Половина! — Декстер посмотрел на меня с таким довольным видом, словно он сам вытащил меня из болота. — Великолепно. Итак, если ты принимаешь этот вызов, тебе нужно съесть девять с половиной бананов.

Джон Миллер задумался на секунду. Позже, я узнала, что деньги в желтом доме были в дефиците, и подобные пари обеспечивали баланс налички, перетекающей от одного человека к другому.

Двадцать баксов означали еду и пиво, по крайней мере, на пару дней. И это было действительно всего лишь девять бананов. И половинка.

— Хорошо, — сказал Джон Миллер. И они пожали руки. До начала пари следовало собрать свидетелей. С задней веранды пришел Тед вместе с девушкой, с которой он встречался, представив ее как Ужасная Мери (я предпочла не переспрашивать), и после неудачных попыток найти клавишника Лукаса, было одобрено принять собаку Декстера Маки на замену. Мы все собрались вокруг стола или на длинном уродливом коричневом диванчике возле холодильника, в то время как Джон Миллер делал глубокие вдохи и потягивался, словно готовился бежать пятьдесят ярдов.

— Окей, — сказал Тед — единственный, у кого работают часы, а поэтому хронометрист. — Пошел!

Если вы никогда не видели, как кто-то принимает участие в соревновании с едой, как и я к тому моменту, вы бы предположили, что это может быть захватывающим. Хотя пари не заключалась в том, чтобы съесть девять с половиной бананов быстро: надо было просто съесть девять с половиной бананов. К четвертому банану или около того стало скучно, Тэд с Ужасной Мери пошли в Ваффл Хауз, оставив меня, Декстера и Манки ждать следующие пять с половиной бананов. Оказалось, что нам это не потребовалось: Джон Миллер признал поражение на середине шестого банана, затем аккуратно поднялся и пошел в ванную.

— Надеюсь, ты не убьешь его, — сказала я Декстеру, как только дверь закрылась на замок.

— Никогда, — ответил он с легкостью, потягивая спину на стуле. — Видела бы ты его в прошлом месяце, когда он съел пятнадцать яиц подряд. Тогда мы беспокоились. Он весь покраснел.

— Знаешь, — говорю я. — Забавно, что тебе никогда не приходилось есть огромное количество продуктов.

— Неправда. Просто я продвинулся после завершения уровня мастера всех вызовов в апреле.

Мне даже противно было спросить, как можно заработать такой титул, но любопытство взяло надо мной верх.

— Как же?

— Двадцать две унции майонеза Миракл Вип, — ответил он: — За двадцать минут.

Только мысль об этом заставила мой желудок сжаться. Я ненавидела майонез и то, что с ним подают: яичный салат, салат с тунцом, даже яйца со специями.

— Это отвратительно.

— Я знаю.

Он произнес это с гордостью.

— Я никогда бы не побил это, даже если очень постарался.

Я ума не приложу, что за человек такой, который получает удовольствие от постоянных состязаний. А Декстер держит пари по любому поводу, не важно — подконтрольны они ему или нет. В недавние фавориты вошли Спорим На Четвертак Следующая Машина Будет Голубой Или Зеленой, За Пять Баксов Я Приготовлю Что-нибудь Съедобное Из Консервированной Кукурузы, Картофеля Фри и Горчицы в Кладовке, и, конечно же, Сколько Штатов Ты Сможешь Назвать Пока Та Женщина В Химчистке?

Лично я назвала двадцать. Декстер был на девятнадцатом, и был близок ко взрыву мозга.

— Калифорния, — сказал он, наконец, бросая нервный взгляд на дверь химчистки, где женщина говорит с кем-то за прилавком.

— Уже говорил, — отвечаю я.

— Висконсин.

— Монтана.

— Южная Каролина.

Дверь открылась: это была она.

— Игра закончена, — говорю я: — Я выиграла.

— Не выиграла!

Я поднимаю пальцы, которые загибала.

— Я обошла на один, — сказала я: — Плати.

Он начинает рыться в карманах, вздыхает, затем подтягивает меня ближе, обнимает за талию и зарывается лицом в шею.

— Неа, — говорю я, положив руки ему на грудь: — Не работает.

— Я буду твоим рабом, — шепчет он мне, и я чувствую, как по спине пробегает холодок, затем быстро отряхиваюсь, напоминая себе, что каждое лето у меня есть парень, тот, кто ловит мой взгляд после того, как школа заканчивается, и обычно все длится до поездки на пляж, куда мы отправляемся всей семьей каждый август. Единственная разница сейчас заключается в том, что я еду на запад вместо востока. И мне нравится думать об этом, таким образом, используя компас, что-то каменное, что останется неизменным еще долгое время после того, как я уйду.

Кроме того, я уже знаю, что у нас не будет долгих отношений. Он уже такой неидеальный, проявились все его трещинки и изломы. Я могу только вообразить, что за крах стоит за всем этим, глубоко в основании. Но, тем не менее, все еще сложно сохранять голову ясной, после того, как он поцеловал меня в июле, когда вместе с этим идет соревнование внутри меня.

После всего, кажется, что у нас все еще есть время.

* * *

— Вопрос в том, слышал ли он уже Речь? — спрашивает Джесс.

— Нет, — отвечает Хлоя.

— Вопрос в том, спала ли ты с ним уже?

Они смотрят на меня. Это не грубо с их стороны — спрашивать, конечно же: обычно это было общеизвестно — общее предположение. Но сейчас я колеблюсь, что расстраивает.

— Нет, — наконец говорю я. Задержка дыхания — шок! — произнес кто-то, затем тишина.

— Вау, — сказала Лисса, в конце концов. — Он тебе нравится.

— Это не важно, — говорю я, не опровергая это, что вновь порождает молчание и обмен взглядами. В Местечке заходит солнце, я чувствую, как легко волнуется подо мной трамплин, наклоняюсь назад, вытягиваю пальцы по прохладному металлу пружин.

— Ни Речи, ни секса, — подводит итог Джесс. — Это опасно.

— Может он другой, — предполагает Лисса, помешивая пальцем свой напиток.

— Все одинаковые, — говорит ей Хлоя. — Реми знает это лучше, чем любая из нас.

Это напоминает о моем строгом следовании плану, касающемуся отношений, и лучшие друзья следят за сроками, словно набрасывая заголовки, детализируют мои отношения. Речь обычно следует как раз тогда, когда фаза безрассудного романтичного забавного-нового-парня доходит до точки кипения. Это был мой способ нажать на тормоз, медленно уйти, и обычно требовал от меня отстранить Кена, кем бы он ни являлся уже в моей жизни, со словами подобными этим: эй, ты действительно мне нравишься, и нам весело вместе, но, знаешь, я не могу воспринимать все серьезно, потому что я уезжаю на пляж/ действительно собираюсь сосредоточится на школе осенью/ только переживаю расставание и не готова к долгим отношениям. Это была летняя речь: зимняя/праздничная была похожа на нее, только необходимо было вставить я собираюсь кататься на лыжах/ собираюсь сосредоточиться до выпускного/ последнее время загружена семейными проблемами. И обычно парни принимали это двумя способами. Если я им действительно нравилась, типа носи-мое-кольцо-люби-меня-всегда, они ускорялись, что было хорошо. Если я им нравилась, но они хотели притормозить, увидеть границы, они кивали и с достоинством говорили, что чувствуют то же самое. И я могла перейти к следующей ступени, которая — и я этим не горжусь — обычно включала переспать с ними. Но не сразу. Никогда сразу, никогда больше. Мне нравилось наблюдать, как появляются новые трещины, и избавляться от тех, с чьими недостатками я не могла бы долго мириться, т. е. более шести недель, которые обычно завершались фазой забавного-нового-парня.

Тогда мне было легко. Нет, я была разборчивой. Видите? Большая разница. И, кроме того, что-то было не так с Декстером. Когда бы я ни старалась вернуться к заданному пути, что-то меня останавливало. Я могла бы поговорить с ним, и он бы выдержал разговор. Я могла переспать с ним, и он был бы в порядке — более чем в порядке — и с этим тоже. Но где-то глубоко в подсознании что-то подсказывало мне, что может он и не будет, может, он будет думать обо мне хуже или что-то вроде того. Я знаю, это было глупо.

И, кроме того, мне некогда. Вот в чем дело, правда.

Хлоя открыла бутылку воды, сделала большой глоток, затем добавила глоточек из крошечной бутылочки с бурбоном.

— Что ты делаешь? — спросила она меня.

— Просто наслаждаюсь, — ответила я, делая большой глоток диетической колы Зип. Казалось, что сказать это было легко, просто побродив в моих мыслях.

— Он тоже уезжает в конце лета, знаешь ли.

— Тогда почему ты не скажешь ему Речь? — спросила Джесс.

— Я только, — я потрясла стаканом. — Я еще не думала об этом, если честно.

Они посмотрели друг на друга, делая из этого выводы.

— Мне кажется, он действительно милый, Реми. Он хорошенький.

— Он неуклюжий, — проворчала Джесс.

— Он продолжает наступать мне на ноги.

— Может быть, — сказала Хлоя, словно ее только осенило, — У тебя просто большие ноги.

— Может быть, — ответила Джесс, — Тебе следует заткнуться.

Лисса вздохнула, закрыв глаза.

— Девочки. Пожалуйста. Мы говорим о Реми.

— Мы не обязаны говорить о Реми, — сказала я. — Мы действительно не обязаны. Давайте поговорим о ком-нибудь еще.

На секунду наступила тишина: я отпила еще немного своего напитка, Лисса закурила сигарету. Наконец Хлоя произнесла:

— Знаешь, прошлой ночью Декстер сказал, что даст мне десять баксов, если я простою на голове двадцать минут. Что он имел в виду, черт возьми?

Они все смотрят на меня. Я говорю:

— Просто игнорируй его. Дальше?

— Мне кажется, Адам с кем-то встречается, — внезапно говорит Лисса.

— Хорошо, — сказала я. — Смотрите, это интересно.

Лисса провела пальцем по ободку своего стакана, наклонила голову, отчего одна кудряшка начала легонько раскачиваться. Прошел почти месяц с тех пор, как Адам бросил ее, и она перешла от своей плаксивой стадии к стадии постоянной грусти, со случайными моментами, когда я слышала ее громкий смех, который затем прекращался, словно она забывала о том, что больше не предназначена быть счастливой.

— Кто она? — спрашивает Хлоя.

— Я не знаю. Она ездит на красной мазде.

Джесс смотрит на меня, трясет головой. Я говорю:

— Лисса, ты ездила к его дому?

— Нет, — отвечает она, а затем смотрит на нас. Мы, конечно, все уставились на нее, мы знаем, что она лжет.

— Нет! Но на днях на Виллоу проводились ремонтные работы и тогда я…

— Ты хочешь, чтобы он думал, что ты слабая? — спрашивает ее Джесс.

— Ты хочешь доставить ему удовольствие этим?

— Как он уже может с кем-то встречаться? — говорит ей Лисса, и Джесс просто вздыхает, качая головой.

— Мне еще не совсем хорошо, а он уже с другой? Как так может быть?

— Потому что он придурок, — говорю ей я.

— Потому что он парень, — добавляет Хлоя. — А парней это не трогает, они не отдают себя полностью и еще лгут. Поэтому к ним нужно относиться с тревогой, не доверять и держать на расстоянии вытянутой руки, если это возможно. Правильно, Реми?

Я смотрю на нее, и вот снова: перемена в ее глазах означает, что она увидела во мне что-то, что не может узнать, и это ее беспокоит. Потому что если бы я не была той холодной, жесткой Реми, то она не была бы той Хлоей также.

— Правильно, — я улыбаюсь Лиссе. Мне надо себя вести так, правильно. Тогда она не догадается.

— Абсолютно.

* * *

Группа вовсе не называется Джи Флэтс. Это было лишь их название для свадьбы, которое им пришлось взять из-за инцидента, в который был замешан фургон, власти Пенсильвании и брат Дона Майкл, который был в этом деле адвокатом. Выступление на свадьбе моей матери было вроде оплаты по счетам, но вместе с тем было самое подходящее время, чтобы переехать, как группа — а ее настоящее название было Truth Squad — поступала каждое лето.

За прошедшие два года они колесили по стране, всегда следуя следующей схеме: найти город с местной сценой, арендовать дешевые апартаменты и начать играть в клубах. В первую неделю они все находили работу, предпочтительно в одном месте, с тех пор как они делили транспортное средство. (Сейчас Декстер и Лукас работали в Флэш КамераБ в то время как Джон Миллер готовиллатте в Джамп Джава, а Тед упаковывал бакалейные товары на рынке Мэйерс). Хотя некоторые из этих парней ходили в колледж, а в случае Теда — имели диплом, они всегда легко находили работу, которая не требовала бы переработки или мозгов.

Затем они покоряли клубную сцену, в надежде, что будут устраивать шоу каждую неделю, как в Бендо. Ночи вторника, которые были самые тихие здесь, теперь были в их полном распоряжении.

Они были в городе всего пару дней, когда я впервые встретила Декстера в Дон Моторс: тогда они спали в фургоне, в городском парке, пока не нашли желтый дом. Теперь казалось, что они будут слоняться до тех пор, пока не придется бежать из города, так как задолжают кому-то или нарушат закон (так уже случалось ранее) или им просто станет скучно. Все планировалось как непостоянное: они хвалились, что могут упаковать вещи и уехать за час, и уже водить пальцем по помятой карте из бардачка фургона, в поисках нового пункта назначения.

Так может быть, это удерживало меня от Речи, идея, что его жизнь в настоящий момент была такой же непостоянной, как и моя. Мне не хотелось быть как другие девушки в других городах, слушать концерты Truth Squad и охнуть по Декстеру Джону, рожденному в Вашингтоне, под знаком Рыб, солиста, держателя пари, постоянный адрес неизвестен. Его история была настолько дремучей, насколько ясной была моя, казалось, что собака — это вся семья, которая его интересует. А я Реми Старр, жила в Лэйквью, теперь в Стенфорде, не решившая, какой предмет выбрать, склоняющаяся к экономике. Мы встречаемся всего несколько недель, мало. Нет необходимости следовать протоколу.

В ту ночь я, Хлоя, Джесс и Лисса пришли в Бендо около девяти. Truth Squad уже играла, и толпа была небольшой, но полной энтузиазма. Я заметила, потом быстро сделала вид, что не заметила, что она состояла из девушек, некоторые из них пробрались очень близко, прямо напротив сцены, они держали пиво и раскачивались под музыку.

Музыка, по правде, была смесью каверов и оригиналов. Каверы были, по словам Декстера, «необходимым злом» — требуемыми на свадьбах и необходимыми в клубах, по крайней мере, в начале, чтобы избежать побоев крышками от пива и сигаретными окурками. (Это уже тоже случалось). Но Декстер и Тед, которые организовали группу на первом году старшей школы, предпочитали собственные композиции, самыми великими и многообещающими из которых были картофельные песни.

К тому времени, как мы сели, группа закончила последнюю версию песни «Дай мне три шага», и собравшиеся девушки захлопали и загикали. Несколько секунд шла проверка струн, затем совещание между Тедом и Декстером, и потом Декстер объявил:

— Мы собираемся исполнить для вас оригинальную песню. Современную классику. Ребята, это «Картофельная песня».

Еще больше подбадриваний от девочек, одна из которых — полногрудая рыжая с широкими плечами, которую я узнаю по бесконечным пересечениям в дамской комнате — подходит ближе к сцене, так, что она практически у ног Декстера. Он ей улыбается, вежливо.

— Я увидел ее в продуктовом отделе, — начинает Декстер. — Поздно в прошлую субботу. И прошло уже семь дней с тех пор, как она ушла…

Еще одно громкое гикание от того, кто, по-видимому, уже являлся фанатом «Картофельной песни». Хорошо, подумала я. Здесь дюжина человек, от кого это могло исходить.

— Ей понравилось мое нежное филе, мои животные намеки, — продолжал Декстер. — Но теперь она принцесса-веган, и живет на бобах. Она забросила сыр и бекон, клянусь Бургер Кингом, и когда я не стал делать то же самое, она вернула мне кольцо. И я стоял здесь, возле салата, с болью в сердце, — на этом месте он положил руку на грудь и выглядел печальным, что оживило толпу. — Надеясь, что эта красота, не признающая мяса, все еще будет моей. Она отвернулась к кассе, пятнадцать продуктов или меньше. И я знал, что это последняя попытка, поэтому я сказал…

Здесь он остановился, позволяя музыке играть, и Джон Миллер забарабанил быстрее, повышая ритм. Я видела, что люди в толпе уже подпевали слова.

— Не нужен мне томат твой гадкий, потому что я хочу картофель сладкий, — пел Декстер.

— Пюре, со сливками или кремом, тушеный, кусочками или ломтиками, как бы ты его не приготовила — все будет чудесно.

— Это песня? — спрашивает меня Джесс, а Лисса смеется и хлопает.

— Это много песен, — отвечаю я. — Это опус.

— Что? — говорит она, но я даже не повторяю, потому что теперь песня достигает своего пика, во время которого идет перечисление всевозможных овощей. Толпа выкрикивает, Декстер усиленно поет, заводя песню: когда они заканчивают, со звоном тарелок, толпа бурно аплодирует. Декстер наклоняется к микрофону, говорит, что они вернутся через несколько минут, затем спрыгивает со сцены, хватая пластиковый стакан. Я наблюдаю, как рыжая девушка подходит к нему, наступая, отрезая его от пути.

— Ооо, Реми, — Хлоя тоже это замечает. — У твоего мужчины поклонница.

— Он не мой мужчина, — я отхлебываю пиво.

— Реми с группой, — говорит Хлоя Джесс, и та фыркает.

— Это уже слишком для правила «никаких музыкантов». Дальше она будет в автобусе продавать футболки на парковке, показывать буфера, чтобы пройти за сцену.

— По крайней мере у нее есть что показывать, — говорит Джесс.

— У меня есть буфера, — Хлоя показывает на грудь. — Если они не свисают, это не значит, что они не существуют.

— Ладно, размер Б, — Джесс делает глоток своего напитка.

— У меня есть сиськи! — снова говорит Хлоя, немного громко — она уже приговорила пару минибутылочек в Местечке.

— Мои сиськи великолепны, черт возьми. Ты знаешь это? Они фантастические! Мои сиськи потрясающие.

— Хлоя, — говорю я, но, конечно, уже слишком поздно. Не только два парня, которые стоят рядом, проверяют ее грудь, но и Декстер, проскользнувший за мной, со смущенным видом. Хлоя краснеет — что для нее редкость — пока Лисса сочувственно похлопывает ее по плечу.

— Так это правда, — наконец говорит Декстер. — Девочки говорят о сиськах, когда они в группке. Я всегда так думал, но у меня никогда не было доказательства.

— Хлоя просто отметила это, — объясняет ему Лисса.

— Точно, — говорит Декстер, а Хлоя проводит рукой по волосам и поворачивает голову, словно она внезапно увлечена стеной.

— В любом случае, — продолжает он. — Картофельная песня прошла на «ура», вам так не кажется?

— Я согласна, — я двигаюсь ближе, а он скользит рукой по моей талии. Есть одна вещь, касательно Декстера: он совсем не так открыто выражает чувства, как это делал Джонатан, но у него есть особые движения, которые мне нравятся. Рука вокруг моей талии одно из них, но что меня сводит с ума, так это как он обхватывает пальцами мою шею, положив большой палец на пульс. Это так сложно объяснить, но каждый раз у меня холодок, словно он трогает мое сердце.

Я смотрю, а Хлоя смотрит на меня, как всегда бдительно. Я быстро отряхиваюсь от этих мыслей и допиваю пиво, когда приходит Тед.

— Отличная работа на втором куплете, — первое, что он говорит, и не милым тоном, а саркастическим и едким. — Знаешь, если ты искажаешь слова, то тем самым оказываешь песне плохую услугу.

— Искажаю какие слова? — говорит Декстер.

Тед громко вздыхает.

— Не она принцесса-веган, и живет на бобах. А она принцесса-веган, и живет за счет бобов.

Декстер смотрит на него, полностью в замешательстве, словно он только что прослушал прогноз погоды.

Хлоя говорит:

— Какая разница?

— Целое слово и есть разница! — фыркает Тед. — Жить за счет бобов — это правильный английский, который соответствует высшему обществу, принятым стандартам и статусу кво. Жить на бобах, однако, является более сленговым выражением низшего класса, что говорит не только о человеке, поющем песню, но и о музыке, которая его сопровождает.

— Все это из-за одного слова? — спрашивает его Джесс.

— Одно слово, — вполне серьезно отвечает Тед, — может изменить весь мир.

Момент мы все это перевариваем. Наконец Лисса говорит Хлое, достаточно громко, чтобы все услышали (она сама выпила одну или две минибутылочки), — Спорим, он хорошо сдал SAT.

— Шшшш, — так же громко отвечает Хлоя.

— Тед, — говорит Декстер, — Я услышал, что ты хотел сказать. И понял. Спасибо, что указал на различия, и я больше не сделаю этой ошибки.

Тед стоит и моргает.

— Ладно, — нелегко произносит он. — Хорошо. Ну. Я собираюсь покурить.

— Звучит отлично, — говорит Декстер и Тед уходит, пробираясь через толпу к бару.

Пара девушек у двери следят за тем, как он проходит, кивая друг другу. Боже, группа это ненормально. У некоторых женщин нет стыда.

— Впечатляет, — обращаюсь я к Декстеру.

— У меня большой опыт, — объясняет он. — Видишь ли, Тед очень фанатичен. И действительно, он хочет, чтобы нас услышали. Слушаешь его, киваешь, соглашаешься. Три шага. Проще простого.

— Проще простого, — повторяю я, и затем он скользит рукой к моей шее, располагая пальцы именно так, что меня опять настигает это странное чувство. На этот раз от него не так легко отделаться, и когда Декстер приближается ко мне, целует меня в лоб, я закрываю глаза и спрашиваю себя, насколько далеко мы зайдем. Может, это не будет целое лето. Может мне надо будет прекратить это раньше, чтобы предотвратить крушение в конце.

— Сообщение для Декстера, — говорит голос перед клубом.

Я смотрю вверх: это Джон Миллер, он щурится в свете дома.

— Сообщение для Декстера. Вы нужны в пятом проходе для проверки сцены.

Рыжеволосая девушка стоит за сценой, близко. Она поворачивает голову и следует взгляду Джона Миллера, смотрит прямо на нас. На меня. И я смотрю на нее, чувствуя себя собственницей того, что с уверенностью даже не могу назвать моим.

— Должен идти, — говорит Декстер. Затем наклоняется к моему уху и добавляет: — Подождешь меня?

— Возможно, — отвечаю я.

Он смеется, словно это шутка, и исчезает в толпе. Через несколько секунд я наблюдаю, как он карабкается на сцену, так неуклюже и неловко: он задевает одной ногой микрофон, из-за чего он начинает раскачиваться. Шнурки на одном ботинке, конечно же, развязаны.

— О, Господи, — говорит Хлоя. Она смотрит прямо на меня, качает головой, а я говорю себе, что она ошибается, так ошибается, даже когда говорит. — Ты труп.

Глава 9

— Я думал, это будет пикник. Ну, типа хот-доги и бургеры, крошка-картошка, фруктовый салат.

Декстер взял коробку Twinkies и положил ее в тележку.

— И Twinkies.

— Так и есть, — сказала я, снова сверяясь со списком перед тем, как взять с полки четырех долларовую стеклянную банку импортных сушеных томатов.

— Но надо учитывать, что это пикник, организованный моей матерью.

— И?

— И, — говорю я: — Моя мать не готовит.

Он смотрит на меня выжидающе.

— Совсем. Моя мать не готовит совсем.

— Он должна когда-нибудь готовить.

— Неа.

— Все могут сделать омлет, Реми. Это запрограммировано в тебе с рождения, стандартная настройка. Как способность плавать и знание о том, что нельзя мешать соленья с овсянкой. Ты просто знаешь.

— Моя мать, — рассказываю я ему, толкая тележку дальше по проходу, пока он отстает, догоняя меня длинными прыжками: — Даже не любит омлет. Она ест только яйца Бенедикта.

— Это как? — он останавливается, так как его внимание привлекает большое пластиковое водное ружье, выставленное прямо на уровне детских глаз посередине отдела с хлопьями.

— Ты не знаешь, что такое яйца Бенедикта?

— А должен? — спрашивает он, поднимая водное ружье и нажимая спусковой крючок, который издает клик-клик-клик. Он целится им в угол, как снайпер, укрывшись за стендом с консервированной кукурузой.

— Это способ приготовления яиц, очень сложный и причудливый, и для него нужен голландский соус, — говорю я: — И английские маффины.

— Что?

— Английские маффины, — он кладет водное ружье обратно, и мы продолжаем идти.

— Я не могу их есть. Я не могу даже думать о них. По правде, нам надо перестать говорить о них прямо сейчас.

Мы останавливаемся перед специями: моей матери нужно что-то под названием азиатский соус для рыбы. Я всматриваюсь в бутылочки, уже теряя надежду, пока Декстер занят жонглированием упаковок Sweet 'n Low. Ходить по магазинам с ним, как выяснилось, все равно, что таскать за собой ребенка. Он постоянно отвлекается, хватает вещи, и мы берем слишком много ненужных вещей, от которых я планирую избавиться на кассе, пока он не смотрит.

— Ты хочешь сказать, — говорю я, когда замечаю соус для рыбы: — Что можешь съесть целую банку майонеза за один присест, и при этом находишь английские маффины, которые, по сути, просто хлеб, отвратительными?

— Угу.

— Скажи нет маффинам. Я серьезно.

Это заняло у нас вечность. В списке моей матери всего пятнадцать продуктов, но все они особенные: импортный козий сыр, хлеб фокачча, весьма специфичный сорт оливок в красной бутылке, не зеленой. Плюс, был еще новый гриль, который она купила специально для этого случая — самый милый в специальном магазине скобяных товаров, по словам Крис, который не удерживал ее от растрат, как это делала я — плюс новая брендовая мебель для патио (иными словами, где же мы будем сидеть?), итак, моя мать потратила небольшое состояние на то, что планировалось быть простым барбекю на четвертое июля.

Все это было ее идеей. Она работала над книгой, когда они с Доном вернулись с медового месяца, но несколькими днями ранее она появилась в обед полная вдохновения: настоящий американский пикник для всей семьи в честь четвертого июля. Должны прийти Крис и Дженнифер Энн, секретарь Дона — Пэтти, которая была одинокой и несчастной, и разве не будет великолепно, если она начнет встречаться с маминым декоратором Джорджем, которому нужно расслабиться в знак благодарности за весь его упорный труд?

И разве это будет не прекрасный повод для всех познакомиться с моим новым кавалером (здесь я должна согнуться в подобострастной позе) и освятить новое патио и нашу великолепную, удивительную и прекрасную совместную жизнь в качестве одной семьи?

О, да. Будет. Конечно.

— Что? — теперь Декстер встал перед тележкой, которую я толкала все быстрее и быстрее, пока все эти стрессовые мысли наполняли мою голову. Она ударила его в живот, из-за чего он отступил назад и положил на нее руки, толкая ее в мою сторону. — Что не так?

— Ничего, — я стараюсь снова повезти тележку. Безуспешно. Он не сдвинулся. — Ты чего?

— Потому что у тебя такое выражение на лице, словно у тебя мозги шевелятся.

— Мило, — говорю я: — Спасибо большое.

— И, — продолжает он: — Ты прикусила губу. Ты так делаешь, когда собираешься войти в суперодержимый, «что если» режим.

Я смотрю на него. Если меня так легко раскусить, загадка, которую легко разгадать, через сколько — две недели? Это было обидно.

— Я в порядке, — холодно отвечаю я.

— Ах! Голос снежной королевы. Что, конечно же, показывает мою правоту.

Он обошел тележку вокруг, держась за края, и встал позади меня, положив свои руки на мои. Он начал толкать и идти по-дурацки, заставляя меня следовать его ритму, и это было так же причудливо, как и смотрелось со стороны, словно ботинки полны камней.

— Что если я тебя опозорю? — сказал он таким тоном, словно развивал теорию, как скажем, в квантовой физике. — Что если я разобью фамильный фарфор? Или буду говорить о твоем нижнем белье?

Я смотрю на него, затем сильнее толкаю тележку, отчего он спотыкается. Но он удерживается, притягивает меня к себе, его пальцы обхватывают мой живот. Затем он наклоняется и шепчет, прямо мне в ухо:

— Что если я поспорю с Доном, прямо за обедом, что съем целую банку сушеных томатов в прикуску с пачкой маргарина? И что если… — здесь он вздыхает, весьма драматично — О, Боже, он это сделает?

Я закрываю лицо ладонью, качаю головой. Ненавижу, когда он заставляет меня смеяться, если я не хочу: это похоже на потерю контроля, словно это совсем не я, самый явный недостаток характера.

— Но ты знаешь, — он все еще шепчет мне в ухо: — Это возможно не произойдет.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, а он целует меня в шею, в итоге совсем отпуская тележку.

— Неправда, — повторяет он и начинает идти по проходу, уже отвлеченный огромным стендом с сыром Velveeta в молочном отделе. — Никогда так не будет.

* * *

— Итак, Реми. Я слышала, ты собираешься в Стэнфорд.

Я киваю и улыбаюсь, перекладываю бокал в другую руку и проверяю языком, не осталось ли шпината в зубах. Его нет. Но секретарь Дона, Пэтти, которую я не видела с того слезливого момента на свадьбе, стоит передо мной в ожидании, с большим куском, застрявшим между передними зубами.

— Ну, — говорит она, вытирая лоб салфеткой: — Это прекрасная школа. Ты должно быть взволнованна.

— Да, — отвечаю я. Затем я поднимаю руку, небрежно, и потираю зуб, в надежде, что на подсознательно повторит и поймет намек.

Но нет. Она все еще улыбается мне, свежий пот покрывает ее лоб, пока она делает последний глоток своего вина и оглядывается, размышляя, что сказать дальше.

Она внезапно отвлекается, как и я, на небольшую суматоху у нового брендового гриля, где Крису доверили приготовить непомерно дорогие стейки, которые моя мать специально заказала у мясника. Они были, я слышала, как она кому-то говорила, «бразильской говядиной», что бы это ни значило, словно коровы с экватора ценятся выше, чем голштинские жвачные животные из Мичигана.

Крис не справлялся. Во-первых, он частично сжег брови и волосы на руках, пока поджигал гриль. Затем у него были проблемы при сборе сложной лопаточки из набора топовых аксессуаров, которые, как продавец убедил мою мать, были жизненно необходимы, в результате чего один из стейков пролетел через патио и со шлепком приземлился на импортные мокасины нашего декоратора Джорджа. Теперь пламя в гриле подпрыгивало, пока Крис боролся с газовым клапаном. Все мы собрались вокруг со своими напитками, когда огонь разжегся, отчего стейки стали шипеть и свистеть, а затем он окончательно потух, а гриль издал булькающий звук. Моя мать, будучи занятой разговором с одним из наших соседей, посмотрела на это не заинтересованно, словно это такой метод разведения огня и гибель главного блюда была не ее проблемой.

— Не беспокойтесь! — сказал Крис, когда пламя снова заиграло, и он постучал по стейкам лопаточкой: — Все под контролем.

Это прозвучало так же уверенно, насколько уверенно он сам выглядел, что, судя по половине правой брови и по витающему запаху паленых волос, могло означать — не под полным.

— Все, пожалуйста! — позвала моя мать, указывая жестами на стол, на котором мы расположили сыры и закуски.

— Угощайтесь, угощайтесь! У нас так много еды!

Крис размахивал дым у своего лица, пока Дженнифер Энн стояла слева от него и прикусывала губу. Она принесла несколько салатов, все в пластиковых контейнерах с подходящими к ним крышечками пастельного цвета. Внизу каждой крышки перманентным маркером написано «собственность дженнифер э. бэйкер, пожалуйста, верните». Словно весь мир тайно сговорился украсть ее контейнеры.

— Барбара, — зовет Пэтти: — Все это великолепно.

— Ой, да не за что! — говорит моя мать, обмахивая лицо рукой. Она в черных шортах и топе цвета лайма, что подчеркивает ее загар после медового месяца, ее волосы собраны лентой: она смотрела фотографии с пригородных развлечений, словно в любой момент она может поджечь пугало и полить печенье Сheez Whiz.

Всегда было интересно наблюдать, как проявлялись отношения моей матери в ее личности.

С моим папой она была хиппи — на всех фотографиях, что я видела, она выглядит такой молодой, одетая в воздушные юбки или потрепанные джинсы, у нее длинные черные волосы с прямым пробором. Пока она была замужем за Гарольдом, профессором, она выглядела как ученый, носила твид и очки для чтения все время, хоть она хорошо видела и без них. Когда она была замужем за Вином, доктором, она ходила в кантри клуб, носила свитер и теннисные юбки, хотя не умела играть. А с Мартином, профи в гольфе — которого она, конечно же, встретила в кантри клубе — она вступила в молодежную фазу, так как он был младше ее на шесть лет: короткие юбки, джинсы, короткие прозрачные платья. Теперь, в качестве жены Дона, она продолжает деление: я могу представить, как через несколько лет, они, одетые в подходящие друг другу костюмы для бега, едут в мототележке, на работу и обратно. Я действительно надеюсь, что это последний брак моей матери: я не уверена, что она или я сможем пережить еще одно перевоплощение.

Теперь я наблюдаю, как Дон, одетый в рубашку для гольфа и пьющий пиво из бутылки, берет еще канапе и отправляет его в рот. Я предполагала, что он мастер гриля, но кажется, что он совсем не фанат такой еды, судя по огромному количеству Ensure, которые он заказывает, маленькие баночки жидкой еды, в которых содержатся все питательные вещества под удобной крышкой. Он покупает их в клубе Сэма. По какой-то причине это беспокоило меня даже больше, чем мои плотные завтраки, наблюдать, как Дон ходит по дому в своих кожаных тапочках, читая газету, с банкой Ensure в руке, звук «ффффффтттттт», когда он открывал крышку, показывал его присутствие.

— Реми, милая? — зовет моя мать. — Можешь подойти сюда на секундочку?

Я приношу извинения Пэтти и иду через патио, где мать обхватывает меня за талию, мягко притягивает к себе и шепчет:

— Интересно, мне уже пора беспокоиться о стейках?

Я смотрю на гриль, где Крис подает себя так, что это сложно — но не невозможно — смотреть как кусочки бразильской говядины высшего сорта превращаются в маленькие черные предметы, напоминающие угольки.

— И да, и нет, — отвечаю я, и она проводит рукой по моей коже. Руки моей матери всегда холодные, даже в самую жаркую погоду. Я внезапно вспоминаю, как она прикладывала ладонь к моему лбу, когда я была ребенком, тем самым проверяя температуру, и как тогда я тоже думала об этом.

— Я разберусь, — говорю я.

— Ох, Реми, — отвечает она, пожимая мне руку. — Чтобы я делала без тебя?

С тех пор, как она вернулась домой, все шло таким образом, эти внезапные моменты, когда ее лицо менялось, и я знала, она думает о том, что я все-таки уеду в Стэнфорд, и это скоро произойдет.

У нее есть новый муж, новое крыло дома, новая книга. С ней все будет в порядке без меня, и мы обе это знаем.

Так поступают дочери. Они уходят и возвращаются домой со своей жизнью. Это был основной сюжет во многих ее книгах: девушка терпит неудачу, преуспевает, находит любовь, получает реванш. В таком порядке. Мне нравились части, где она терпит неудачу и преуспевает. Остальное просто бонус.

— Перестань, мам, — говорю я. — Ты даже не заметишь, что я уеду.

Она вздыхает, качает головой, притягивает меня ближе, целует в щеку. Я могу почувствовать ее парфюм, смешанный с спреем для волос, и я на секунду закрываю глаза, вдыхая его. Со всеми этими переменами некоторые вещи остаются неизменными.

И именно об этом я думала, стоя в кухне, вытаскивая купленные мною гамбургеры из холодильника, где я прятала их за банками Ensures. В супермаркете, когда Декстер спросил, зачем я все это покупаю, ведь их нет в списке, я ответила, что мне нравится быть готовой к любым неожиданностям, потому что никогда не знаешь наверняка. Или быть может, в отличие от всех остальных, вращавшихся вокруг моей матери, я просто брала уроки из прошлого.

— Ладно, так это правда, — я поворачиваюсь и вижу за собой Дженнифер Энн. В одной руке у нее две пачки хот догов: в другой пакет булочек. Она слабо улыбается, словно мы были пойманы за чем-то незаконным, и говорит: — Великие умы мыслят одинаково, правильно?

— Я под впечатлением, — отвечаю я, когда она подходит и открывает один пакет, раскладывая хот доги на тарелке. — Ты хорошо ее знаешь.

— Нет, но я знаю Кристофера, — говорит она. — Я сделала свои выводы об этом гриле в тот день, когда мы принесли его домой из магазина. Он вошел сюда и был ослеплен блеском. Как только тот парень начал говорить о конвекции, мы его потеряли.

— Конвекции? — спрашиваю я.

Она вздыхает, откидывает волосы с лица.

— Это связано с процессом нагревания, — объясняет она. — Жар не просто поднимается, он окружает еду. Вот что увлекло Кристофера. Парень просто повторял это, словно мантру. Он окружает еду. Он окружает еду.

Я фыркнула, она посмотрела на меня, затем улыбнулась, нерешительно, словно хотела проверить, что я не подшучиваю над ней. Затем мы просто стояли, выкладывая мясные продукты, секунду, пока я не решила, что сейчас особенный момент и пора действовать.

— Как бы то ни было, — говорю я: — Как мы собираемся объяснить замену меню в последнюю минуту?

— Плохие стейки, — просто отвечает она. — Они пахли. И это так душещипательно, совсем по-американски, бургеры и хот доги. Твоей маме понравится.

— Ладно, — говорю я, поднимая тарелку с пирожками. Она берет булочки и свою тарелку, затем идет к двери в патио. Я следую за ней, радуясь, что позволила ей разрулить все. Мы на полпути к выходу, когда она поворачивает голову, кивает в сторону двора и говорит: — Кажется, твой гость прибыл.

Я выглядываю из окна. Точно, там Декстер, он идет по дорожке, опоздал на полчаса. Он несет бутылку вина (впечатляет) и на нем джинсы и чистая белая футболка (даже больше впечатляет). Он также держит поводок, конец которого привязан к Манки, который плетется позади с высунутым языком со скоростью, которая тоже впечатляет, принимая во внимание его возраст.

— Можешь взять это? — спрашиваю я у Дженнифер Энн, протягивая тарелку с пирожками.

— Конечно, — отвечает она. — Увидимся на улице.

Когда я подхожу к проезду, дверь за мной захлопывается, Декстер привязывает поводок Манки к нашему почтовому ящику. Я слышу, как он разговаривает с собакой, когда подхожу, как с человеком, и Манки наклоняет голову набок, все еще часто и тяжело дыша, словно он внимательно слушает и ждет своей очереди, чтобы ответить.

— …собакам нельзя внутрь, поэтому ты останешься здесь, ладно? — говорит Декстер, завязывая поводок на узел, затем на еще один, словно Манки, чья задняя лапа трясется, даже когда он сидит, обладая силой сверхчеловека.

— А позже мы найдем бассейн, где ты сможешь окунуться, а потом, быть может, если мы действительно будем в кураже, мы прокатимся на фургоне, и ты сможешь высовывать свою голову из окна. Хорошо?

Манки продолжает тяжело дышать, он закрывает глаза, когда Декстер чешет ему шею. Когда я подхожу ближе, и он меня замечает, то начинает вилять хвостом, который с глухим звуком стучит по траве.

— Эй, — Декстер оборачивается. — Извини, я опоздал. У меня была маленькая проблемка с Манкстром.

— Проблема? — я присаживаюсь на корточки рядом с ним и позволяю Манки обнюхивать мою руку.

— Ну, — говорит Декстер: — Я был так занят на работе и с парнями, и со всем остальным, что игнорировал его. Он одинок. Он не знает других собак здесь, а он действительно общительный. Он привык к целой куче друзей.

Я смотрю на него, затем на Манки, который сейчас занят тем, что грызет свою ногу.

— Понимаю, — отвечаю я.

— И я уже был готов выходить в полдень, а он следовал за мной по пятам, такой жалостный. Скулил. Терся о мои ботинки.

Он поскреб Манки по макушке, потрепав его за уши так, что со стороны это выглядело больно, но кажется, что собаке так нравилось, и она издавала тихий счастливый гортанный звук.

— Он может просто остаться здесь, правда? — поднимаясь, спросил меня Декстер. Манки повилял хвостом с надеждой, навострив уши, как он делал это всегда, слыша голос Декстера. — С ним не будет неприятностей.

— Все в порядке, — говорю я: — Я принесу ему воды.

Декстер улыбается мне весьма мило, словно я удивила его.

— Спасибо, — отвечает он и затем добавляет, уже обращаясь к Манки: — Видишь, я говорил тебе. Ты ей нравишься.

Теперь Манки снова жует свою ногу, словно этот последний факт совсем его не волнует. Затем я принесла ему немного воды из гаража, Декстер дважды проверил узел на поводке, и мы пошли вокруг дома, где я уже могла уловить запах готовившихся хот догов.

Когда мы подходим, мама по уши в разговоре с Пэтти, но завидев Декстера, она перестает говорить, кладет руку на грудь — запатентованный жест, выражающий волнение — и говорит:

— Ну, здравствуй. Ты должно быть Декстер.

— Да, — говорит Декстер и берет ее руку, когда она протягивает, и пожимает.

— Я узнала тебя со свадьбы! — говорит она, словно только что сложила все вместе, несмотря на то, что я ей уже дважды говорила об этой связи. — Ты такой замечательный певец!

Декстер выглядит довольным и немного смущенным. Моя мать все еще держит его руку.

— Отличная свадьба, — наконец произносит он. — Поздравляю.

— О, ты должен что-нибудь выпить, — говорит моя мать и ищет глазами меня, и, конечно же, я оказываюсь прямо между ними. — Реми, милая, предложи Декстеру пиво. Или немного вина? Или безалкогольный напиток?

— Пиво было бы прекрасно, — обращается ко мне Декстер.

— Реми, сладкая, в холодильнике еще осталось холодное, окей?

Моя мать кладет руку мне на спину, толкая меня в сторону кухни, затем берет под руку Декстера и говорит:

— Тебе нужно познакомиться с Джорджем, он гениальный декоратор. Джордж! Подойди, тебе просто необходимо познакомиться с новым бойфрендом Реми!

Джордж идет через патио, пока моя мать продолжает верещать о том, как великолепны все, кто находится на расстоянии пяти шагов. Тем временем я захожу в кухню, чтобы достать пиво для Декстера, словно прислуга. К тому времени, как я приношу его, Дон присоединился к беседе и теперь все, по какой-то непонятной причине, обсуждают Милуоки.

— Самая холодная погода, которую мне приходилось встречать, — говорит Дон, отправляя в рот горсть импортных орехов.

— Ветер может разорвать тебя на части за пять минут. Плюс вождение — это убийственно. Вредная соль.

— Хотя там отличный снег, — Декстер берет пиво, которое я протягиваю, и умудряется, весьма неуловимо, провести своими пальцами по моим. — И местная музыка действительно делает успехи. Пока небольшие, но делает.

Дон фыркает на это, делая новый глоток пива.

— Музыка — это не настоящая карьера, — говорит он. — До прошлого года этот парень специализировался в бизнесе, можете в это поверить? В UVA.

— Ну, это не интересно, — отвечает моя мать. — Теперь расскажите мне снова, как связаны вы двое?

— Дон — кузен моего отца, — говорит ей Декстер. — Его сестра — моя тетя.

— Это так чудесно! — говорит моя мать, немного слишком восторженно: — Мир тесен, не так ли?

— Знаешь, — продолжает Дон: — У него была стипендия. Его путь был оплачен. Бросил. Разбил сердце матери, и ради чего? Музыки.

Теперь даже моя мать не находит, что сказать. Я просто смотрю на Дона, размышляя, из-за чего это все, Может это все Ensures.

— Он талантливый певец, — снова говорит моя мать Джорджу, который кивает, словно не слышал это уже несколько раз. Кажется, что теперь Дон отвлекся, он смотрит на патио и держит пустой бокал из-под пива. Я смотрю на Декстера и понимаю, что никогда еще не видела его таким: немного напуганного, чувствующего себя не комфортно, неспособного найти быстрый забавный ответ, который, казалось, всегда у него наготове. Он провел рукой по волосам, затем осмотрел двор, сделал еще один глоток пива.

— Пойдем, — говорю я и скольжу своей рукой по его. — Давай возьмем еды.

Затем я мягко тяну его к грилю, где Крис выглядит вполне счастливым, вставляя сосиски обратно в булки.

— Угадай что, — говорю я, и он поднимает глаза и брови. — Дон осел.

— Нет, — отвечает Декстер. Он улыбается, словно это не имеет большого значения, и кладет руку мне на плечи. — В каждом стаде есть паршивая овца, правильно? Это по-американски.

— Рассказывай, — говорит Крис, переворачивая бургер. — По крайней мере, ты не был в тюрьме.

Декстер делает большой глоток пива.

— Только один раз, — бодро отвечает он, затем подмигивает мне. И вот как это было: очень быстро, он возвращается к прошлому себе, словно все, что произошло, было большой шуткой, в которой он был участником, и совсем не принесла ему беспокойства. Я, однако, продолжаю смотреть на Дона, мой желудок горит, словно мне нужно сравнять счет. Когда я увидела Декстера таким тихим, пусть даже на секунду, он стал более искренним для меня. И на эти несколько моментов он стал не просто моим бойфрендом на лето, а чем-то большим, чем-то, что я должна беречь.

Оставшаяся часть вечера прошла хорошо. Бургеры и хот доги получились вкусными, а большая часть дорогой пасты из-оливок-и-сушеных-томатов осталась не съеденной, в то время как яйца с пряностями и салат с тремя сортами бобов от Дженнифер Энн стали хитом. Я даже видела, как мать облизывает пальцы после второго кусочка шоколадного пирога-пуддинга Энн, который подавался с большой ложкой Cool Whip. Слишком для гурманов.

Когда стемнело, все сказали друг другу «до свидания», и моя мать исчезла в своей комнате, со словами, что полностью уничтожена вечеринкой, так как развлечение, даже при условии, что другие делают все остальное, может быть таким выматывающим. Дженнифер Энн и Крис, и Декстер, и я убрали посуду и собрали вещи, выкинув большую часть деликатесов и пережаренные стейки, оставив только один, срезав черную корочку, для Манки.

— Ему понравится, — сказал Декстер, принимая стейк от Дженнифер Энн, которая упаковала его в фольгу, аккуратно подвернув края. — Он действительно Собака Чау, для него это как Рождество.

— Какое интересное у него имя, — говорит она.

— Мне подарили его на десятое день рождения, — отвечает ей Декстер, выглядывая на улицу. — А я действительно хотел обезьянку, поэтому я был расстроен. Но оказалось, что он гораздо лучше. Обезьянки становятся наглыми, несомненно.

Дженнифер Энн смотрит на него озадаченно, затем улыбается.

— Я слышала об этом, — говорит она дружелюбно и продолжается заворачивать оставшийся хлеб, используя Cling Wrap.

— Если у тебя есть минутка, — говорит Крис Декстеру, вытирая стол губкой: — Ты должен подняться и посмотреть на моих малышек. Они удивительные.

— О, да, — отвечает Декстер с энтузиазмом. Затем смотрит на меня.

— Ты не против?

— Иди, — говорю я, словно я его мама или вроде того, и они поднимаются по ступенькам, тяжело ступая, в комнату ящериц.

На другом конце кухни вздыхает Дженнифер Энн, хлопая холодильником.

— Я никогда не пойму это его хобби, — сказала она. — Я в том смысле, что собак и кошек ты можешь обнять. Кто хочет обниматься с ящерицей?

На этот вопрос было сложно ответить, поэтому я просто вытащила пробку из раковины, где мыла посуду, и позволила воде стечь с бульканьем. Наверху словно выпустили пчел из улья: хихиканье, различные оханья и аханья, случайный скользящие звуки, за которыми следовал взрыв хохота. Дженнифер Энн закатила глаза к потолку, очевидно, расстраиваясь.

— Скажи Кристоферу, я в убежище, — сказала она, схватив свой кошелек с серванта, где он покоился радом с ее пластиковыми контейнерами, теперь чистыми, с приглашающимися к ним крышечками. Она вытащила книгу и устремилась в следующую комнату, из которой через несколько секунд послышался тихий ропот телевизора.

Я взяла стейк, завернутый в фольгу, и вышла на улицу, зажгла свет на веранде. Когда я пошла по дорожке, Манки поднялся на лапы и начал вилять хвостом.

— Эй, приятель, — сказала я. Он уткнулся мне в ладонь, затем учуял стейк и начал тыкать носом в мои пальцы, обнюхивая. — Тут есть тебе угощение.

Манки разделался со стейком в два укуса, чуть не откусив мне мизинец. Ну, было темно. Когда он закончил, то рыгнул и перевернулся на спину, подставляя свой животик, а я села на траву возле него.

Была прекрасная ночь, ясная и прохладная, великолепная погода для четвертого июля. Несколько человек пускали фейерверки в паре улиц отсюда, свист раздавался в темноте. Манки продолжал подкатываться ко мне, утыкаясь в мой локоть, пока я, наконец, не сдалась и не начала чесать спутанную шерсть на его животе. Ему нужна ванна. Срочно. Плюс у него не свежее дыхание. Но в нем было что-то милое, тем не менее, и он практически урчал, когда я гладила его. Мы немного сидели так, пока я не услышала, как хлопнула передняя дверь, и Декстер позвал меня по имени. От звука его голоса Манки тотчас сел, навострил уши, и затем поднялся на ноги, стал идти по направлению к нему, пока поводок не натянулся.

— Хей, — сказал Декстер. Мне не видно его лицо, только его очертания в свете веранды. Манки гавкнул, словно он звал его, и его хвост завилял еще быстрее, словно ветряная мельница, и я задумалась, не собьет ли он себя с ног от такой силы.

— Хей, — ответила я, и он стал спускаться по ступенькам в нашем направлении. Когда он подходил ближе по траве, я наблюдала, как Манки, всем своим телом показывал возбуждение от того, что он видит этого человека, которого не было всего-то час или около того. Каково это, думала я, любить кого-то так сильно? Так сильно, что ты даже не можешь контролировать себя, когда этот человек подходит ближе, словно ты можешь освободиться от того, что удерживает тебя и броситься на него с такой силой, которая способна легко перевернуть вас обоих кверху ногами. Мне приходилось задумываться, но Манки точно знал: можно было это увидеть, прочувствовать, как это выходит из него, словно тепло. Я почти завидовала ему. Почти.

* * *

Была уже поздняя ночь, когда я лежала на кровати в комнате Декстера, а он взял гитару. Он не очень хорошо играет, сказал он, пока садился без рубашки и с босыми ногами, его пальцы искали струны в темноте. Он сыграл небольшую импровизацию какой-то песни Битлз, затем несколько строк из последней версии Картофельного Опуса. Он не играл как Тед, конечно: его аккорды казались менее уверенными, словно он играл наугад. Я откинулась на подушки и слушала, как он пел мне. Немножечко этого, немножечко того. Ничего в целом. И затем, когда я уже дремала, что-то еще.

— Эта колыбельная всего лишь несколько слов, простой перебор аккордов…

— Нет.

Я села, теперь полностью проснувшись.

— Не надо.

Даже в темноте я смогла разглядеть его удивление. Он убрал руки с гитары и смотрел на меня, и я надеялась, что он тоже не видит мое лицо. Потому что все это было весело и забавно, до сих пор. Кроме некоторых моментов, когда я беспокоилась, что это сможет проникнуть достаточно глубоко, чтобы потопить меня. Таких, как этот. И я могла отступить, смогу отступить, до того, как зайдет так далеко. Я говорила ему о песне в момент слабости, во время правдивых признаний, которых я обычно избегаю в отношениях. Прошлое такое опасное, полно наземных мин: обычно у меня это пункт — не детализировать карту меня самой, которую я выдаю парню. И песня, та песня, была одним из самых больших ключей ко мне. Как слабое место, синяк, который никогда не заживет. Я была уверена, что именно по этому месту они будут бить, когда придет время.

— Ты не хочешь ее слушать? — спрашивает он теперь.

— Нет, — снова повторяю я. — Не хочу.

Он был так удивлен, когда я рассказала ему. У нас была новое пари, типа Угадай Чего Ты Совсем Не Знаешь Обо Мне. Я выяснила, что у него аллергия на малину и что он выбил свой передний зуб, когда врезался в скамейку в парке в шестом классе, что его первая девушка была дальней кузиной Элвиса. А я рассказала ему, что почти сделала пирсинг живота, если бы не упала в обморок, что в один год я продала больше всех печенек с группе скаутов-девочек и что мой отец был Томасом Кастером, и Колыбельная была написана для меня.

Конечно, он знает песню, сказал он, и затем промычал начальные аккорды. Они даже пару раз пели ее на свадьбах, рассказал он: некоторые невесты выбирали ее для танца с отцом. И это показалось мне так глупо, если учитывать слова. Я тебя подведу, говорится в ней, прямо в первом куплете, ясно как день. Какой отец говорит такие вещи? Но это, конечно, был вопрос, на который я давно перестала искать ответ. Он все еще бренчит по струнам, находя их в темноте.

— Декстер.

— Почему ты ее так ненавидишь?

— Я не ненавижу ее. Я просто… Мне плохо от нее, вот и все.

Но и это не правда. Иногда я ее ненавижу, за ложь, которая в ней. Словно мой отец был способен, несколькими словами, набросанными в Мотеле 6, оправдать тот факт, что он не удосужился узнать меня. Семь лет он провел с моей матерью, большая часть из них были хорошими, кроме последнего разрыва, из-за которого он уехал в Калифорнию, оставив ее беременной, хотя она узнала об этом позже. Через два года, после моего рождения, он умер от сердечного приступа, так и не вернувшись обратно через всю страну, чтобы увидеть меня. Это была жирная точка, эта песня, которая всему миру давала понять, что он меня только разочарует, и разве это не делало его таким благородным, на самом деле? Словно он отправил меня в нокдаун, и его слова живут вечно, в то время как я остаюсь безгласной, без контр аргументов, и слов, чтобы высказаться.

Декстер лениво бренчит на гитаре, не играя конкретную мелодию, просто полную кашу.

Он говорит:

— Забавно, что я слышал эту песню всю мою жизнь и не знал, что она для тебя.

— Это просто песня, — отвечаю я, проводя пальцами по подоконнику, останавливая их на снежных шарах. — Я даже никогда не знала его.

— Это плохо. Могу поспорить, он был крутым парнем.

— Может быть, — говорю я. Это странно — говорить о моем отце вслух, чего я не делала с шестого класса, когда моя мать пришла к терапии, как некоторые люди приходят к Богу, и затащила нас туда для групповых, индивидуальных и творческих занятий, пока у нее не кончились деньги.

— Прости, — нежно говорит он, и я расстраиваюсь от того, как серьезно и важно это звучит. Словно он, наконец, нашел карту и теперь находится в опасной близости, бродит кругами.

— Ничего, — отвечаю я.

Он секунду молчит, и я вспоминаю его лицо раньше этим вечером, пойманное без предупреждения заявлениями Дона, и волнение, которое я видела в нем. Это выбило меня из колеи, потому что я привыкла к Декстеру, который мне нравился, забавному парню с тонкой талией и пальцами на моей шее. За секунды я увидела его с другой стороны, и если сейчас здесь был бы свет, он увидел бы то же самое у меня. Поэтому я была благодарна, как и часто в моей жизни, темноте.

Я перевернулась и уткнулась в подушку, прислушиваясь к своему дыханию. Я слышала, как он движется, гитара с тихим стуком опустилась на пол, а затем его руки обняли меня, обхватив мою спину, его лицо было на моем плече. Он был так близко ко мне в тот момент, слишком близко, но я никогда не отталкивала парней за это. Если я подпускала их ближе, принимала их, как я сделала сейчас, я была уверена в том, что когда они хорошо узнают меня, этого будет достаточно, чтобы отпугнуть их.

Глава 10

— Боже мой, — говорит Лисса, останавливаясь перед огромным стендом с простынями: — Да кто знает разницу между пуховым одеялом и стеганым ватным одеялом?

Мы в торговом доме Линенс, вооруженные золотой карточкой мамы Лиссы, списком вещей, которые университет советует взять новичкам, и письмом от будущей сожительницы Лиссы, Делии из Бока Рэтон, Флорида. Она уже вышла на связь, чтобы они с Лиссой могли скоординировать свое постельное белье по цвету, обсудить, кто привезет телек, микроволновку и украшения на стену, и чтобы просто «сделать первые шаги», чтобы к августу, когда начнутся занятия, они уже были «как сестры».

И хотя Лисса не рассматривала обучение в колледже в мрачных тонах — после Адама, это письмо — написанное на розовой бумаге серебряными чернилами и от которого во все стороны посыпались блестки, стоило его вынуть из конверта — ее отношение явно изменилось.

— Пуховое одеяло, — говорю я, останавливаясь, чтобы осмотреть стопку толстых фиолетовых полотенец: — Обычно покрывает стеганное. А стеганное одеяло — это просто одеяло.

Она смотрит на меня, вздыхает и откидывает волосы с лица. Последнее время она постоянно выглядит больной, побежденной, словно в восемнадцать лет жизнь уже потеряла любую надежду на улучшение.

— Предполагается, что у меня будет стеганое одеяло фиолетово-розового оттенка, — говорит она, читая письмо Делии. — И подходящие к нему простыни. И рябь для кровати, что бы это ни значило, черт возьми.

— Это вокруг основания кровати, — объясняю я. — Чтобы прикрыть ножки и продлить цвет прямо до пола.

Она смотрит на меня с поднятыми бровями.

— Продлить цвет? — спрашивает она.

— Моя мать купила новый спальный набор несколько лет назад, — говорю я, забирая список из ее рук: — Я прошла полный курс обучения по дорогостоящим простыням из египетского хлопка.

Лисса останавливает тележку напротив стенда с пластиковыми корзинами, берет одну цвета лайма с голубой отделкой.

— Я должна ее купить, — говорит она, поворачивая ее в руках, — Просто потому, что это совсем не подходит в ее идеальную схему. По правде, я должна привезти вещи с ужасными цветовыми сочетаниями, чтобы выразить полный протест ее предположению, что я просто смирюсь со всем, что она скажет.

Я оглянулась вокруг: ужасные цветовые сочетания вполне реальны для Линенс, где есть не только лаймовые корзины, но еще и держатели салфеток с леопардовой расцветкой, обрамленные картинки котят, играющих со щенками, и коврики для ванны в виде ноги.

— Лисса, — мягко говорю я: — Может нам не стоит делать это сегодня.

— Мы должны, — ворчит она, хватая стопку простыней — неправильного размера, да еще и ярко-красных — с ближайшей полки и засовывая их в тележку. — Я увижу Далию на ориентировании на следующей неделе, и я уверена, что ей захочется все модернизировать.

Я беру ярко-красные простыни и кладу их обратно на полку, пока она изучает держатели для зубных щеток, совсем без энтузиазма.

— Лисса, ты действительно хочешь начать жизнь в колледже таким образом? С таким дерьмовым отношением?

Она закатывает глаза.

— О, да, тебе легко говорить. Мисс Еду-Через-Всю-Страну-Свободно-И-Без-Проблем. Ты будешь в солнечной Калифорнии, кататься на серфе и есть суши, пока я буду торчать здесь на том же месте, где я всегда и была, и наблюдать, как Адам встречается со всеми новенькими в классе.

— Виндсерфинг и суши? — говорю я. — Одновременно?

— Ты знаешь, что я имела в виду! — отрезает она, и женщина, сравнивающая цены на мочалки, кидает на нас взгляд.

Лисса понижает голос и добавляет:

— Возможно, я вообще больше не пойду в школу. Может, я изменюсь, вступлю в Корпус Мира и уеду в Африку, обреюсь наголо и буду рыть общественные туалеты.

— Обреешься наголо? — говорю я, потому что, на самом деле, это самая смехотворная часть. — Ты? Ты хоть раз задумывалась о том, какие уродливые бритые головы у большинства людей? У них всевозможные бугорки, Лисса. И ты не узнаешь об этом до тех пор, пока не станет слишком поздно, и ты уже будешь лысой.

— Ты даже не слушаешь меня! — отвечает она. — Все всегда было легко для тебя, Реми. Такая великолепная, и уверенная, и умная. Ни один парень не бросил тебя и не оставил твое сердце разбитым.

— Это не правда, — я повышаю голос. — И ты это знаешь.

Она делает паузу, когда до нее доходит. Ладно, может быть я известна ведущей в отношениях, но этому есть причина. Она не знает, что случилось той ночью у Альберта, на расстоянии крика от окна ее собственной спальни. Но с тех пор я растоптала свою добрую часть. Даже Джонатан уловил мою невосприимчивость.

— Я распланировала все свое будущее вокруг Адама, — тихо произносит она. — И теперь у меня нет ничего.

— Нет, — говорю я. — Теперь у тебя просто нет Адама. Это большая разница, Лисса. Просто ты ее пока не видишь.

Она хмыкает на это, достает коробку Клинекс с принтом коровы и кладет в тележку.

— Я вижу, что другие делают то, что они хотят всю оставшуюся жизнь. Они уже в воротах, роют ногами землю и готовы бежать, а у меня всегда нога хромает и мне очень легко повернуть назад, к моим страданиям.

— Милая, — я стараюсь быть терпеливой. — Мы только месяц назад закончили школу. Это еще не реальный мир. Это просто переходное время.

— Ну, я ненавижу быть здесь, — отрезает она, показывает вокруг себя, охватывая не только Линенс, но и весь мир. — Переходное это время или нет. Предложите мне снова школу. Я бы вернулась в нее, если могла.

— Слишком рано для ностальгии, — говорю я. — Действительно.

Мы идем по главному проходу, к отделу жалюзи не разговаривая. Пока она ворчит, выбирая шторы, я отправляюсь в отдел распродаж, где выставлено оборудование для пикника по специальной цене, только на один день.

Здесь пластиковые тарелки всех цветов, столовые приборы с прозрачными ручками, вилки с металлическими зубчиками. Я беру набор стаканов с розовыми фламинго: определенно ужасное цветовое решение.

Но я думаю о желтом доме, где весь набор посуды состоит из одной керамической тарелки, нескольких разных вилок и ножей, бесплатных кружек с заправки, и бумажных товаров, которые Теду удалось вытащить из корзины с браком на рынке Мэйер. Я впервые слышала, как кто-то просит: «Можешь дать мне Ложку?», вместо просто «ложки», что означало, что она не одна. И здесь, по спец цене, был набор столовых приборов с голубыми пластиковыми ручками — огромное количество приборов — всего за 6 долларов 99 центов. Я взяла их и, не раздумывая, положила в тележку. Десять секунд спустя меня осенило. Что я делаю? Покупаю столовые приборы для парня? Для своего парня? Это было похоже на то, что мне, подобно моему брату, внезапно промыли мозг пришельцы. Какая девушка покупает столовые приборы тому, с кем она встречается меньше месяца? Психопатка со-страстным-желанием-выйти-замуж-и-родить-детей, вот кто, сказала себе я, ужаснувшись этой мысли.

Я швырнула набор обратно на стол с такой скоростью, что он врезался в стопку тарелок с дельфинами, наделав достаточно шума, чтобы отвлечь Лиссу от изучения ламп.

Успокойся, говорю я себе, делаю глубокий вдох, затем сразу же выдыхаю через рот, так как все в Линенс пахнет арома свечками.

— Реми? — говорит Лисса. Она держит зеленую лампу. — Все в порядке?

Я киваю, и она возвращается к исследованиям. По крайней мере, ей лучше: лампа подходит к корзине.

Я толкаю тележку через полотенца для рук, вещи для хранения и я на полпути к свечкам — здесь запах становится сильнее — все это время я напоминаю себе, что не обязательно все должно иметь Огромное Значение. Это просто был набор пластиковой посуды по выгодной цене, ради Бога, не кольцо для помолвки.

Это меня немного успокоило, даже когда рациональная часть моего мозга напомнила мне что никогда, за время ох, скажем так, пятнадцати отношений со средней школы, я не покупала парню ничего, кроме колы Зип. Даже на Дни рождения и рождество у меня были стандартные подарки, такие как футболки и CD, вещи, которые выйдут из моды. А не пластиковая посуда для пикника, которая останется даже после ядерного взрыва. Плюс, если действительно глубоко заглянуть в смысл подарков, посуда равняется еде, еда равняется средству к существованию, а оно — жизни, и означает, что подарив даже одну пластиковую вилку я говорю, что хочу заботится о Декстере во веки веком, аминь. Фу.

На пути на кассу, мы с Лиссой снова проходили тот стол. Она взяла ретро будильник.

— Он милый, — сказала она. — И посмотри на эти пластиковые тарелочки и серебряные приборы. Возможно, я смогу ими пользоваться, когда мы разберемся с комнатой.

— Возможно, — я пожимаю плечами и игнорирую стол, словно я с ним когда-то была в отношениях.

— Но что если я не буду ими пользоваться? — продолжает она тем голосом, который я распознаю как Начальная Нерешительность.

— Я в том плане, это же всего лишь семь баксов, правильно? И они милые. Но у меня, возможно, не будет для них места.

— Возможно, нет, — я снова толкаю тележку.

Она не двигается, с будильником в одной руке, поглаживает милую пластиковую сумочку, в которой находится набор.

— Хотя она действительно очаровательная, — говорит она. — И это будет лучше, чем все время брать еду на вынос. Но в то же время, лишком много приборов, ведь там будем только мы с Делией…

На этот раз я не говорю ничего.

И я чувствую, где те свечки.

— … Но может быть у нас иногда будут гости, ну ты понимаешь, на пиццу там или что-то в этом роде?

Она вздыхает.

— Нет, забудь, это просто импульс, мне это не надо.

Я сова толкаю тележку, и она делает несколько шагов. Два, если быть точной.

— С другой стороны, — тут она прерывается. Вздох. Затем. — Нет, забудь…

— Боже! — говорю я, тянусь и достаю пластиковую сумочку, запихиваю ее в тележку. — Я куплю ее. Давай пойдем, ладно?

Она смотрит на меня с широко открытыми глазами.

— Ты ее правда хочешь? Потому что я не уверена, что буду ею пользоваться…

— Да, — громко отвечаю я. — Я хочу ее. Мне она нужна. Пойдем.

— Ну ладно, — неуверенно говорит Лисса. — Если она действительно тебе нужна.

Позднее, когда я оставляю ее, я говорю ей проверить, все ли она взяла, включая пластиковые приборы. Но по своей привычке, она забирает все пакеты из моего багажника кроме одного. Я забываю об этом, и только через несколько ночей, когда мы с Декстером выгружаем бакалейные товары, которые он купил для желтого дома — арахисовое масло, хлеб, апельсиновый сок и Доритос — из моей машины. Он берет все эти пакеты и уже готов захлопнуть багажник, когда останавливается и наклоняется.

— Что это? — спрашивает он и достает белую пластиковый пакет для шоппинга, аккуратно завязанный сверху — я хорошо научила Лиссу — так, чтобы его содержимое не рассыпалось.

— Ничего, — быстро отвечаю я, пытаясь забрать его.

— Подожди, подожди, — говорит он, держа его за пределами моей досягаемости. Арахисовое масло выпадает из одного его пакета, катится по двору, но он его игнорирует, он слишком заинтригован тем, что я не хочу ему показывать.

— Что это?

— Что-то, что я купила для себя, — я снова хватаю его. Безуспешно. Он слишком высокий и его руки слишком длинные.

— Это секрет?

— Да.

— Правда?

— Да.

Он легонько трясет пакет, прислушиваясь к звукам, которые тот издает.

— Не звучит как секрет, — решает он.

— А как должен звучать секрет? — спрашиваю я. Идиот. — Дай сюда.

— Как тампоны, — отвечает он и снова трясет. — А это не звучит как тампоны.

Я уставилась на него, и теперь он протягивает пакет мне, словно теперь ему совсем не интересно. Он идет по траве, чтобы поднять арахисовое масло, вытирает его футболкой — конечно же — и закидывает его обратно в пакет.

— Если хочешь знать, — говорю я, словно этот вообще не имеет особой ценности: — Это просто пластиковая посуда, которую я купила в Линенс.

Он обдумывает это.

— Пластиковая посуда.

— Да. Она была на распродаже.

Мы стоим. Я могу слышать, как в желтом доме работает телевизор и кто-то смеется. Манки стоит по ту сторону прозрачной двери, наблюдает за нами, виляя хвостом.

— Пластиковая посуда? — медленно произносит он: — Типа ножи и вилки, и ложки?

Я отряхиваю грязь с моей машины — это царапина? — и говорю как ни в чем ни бывало:

— Думаю да. Только основное, видишь ли.

— Тебе нужна пластиковая посуда? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Потому что, — продолжает он, и я борюсь со смущением: — Это так забавно, потому что мне нужна пластиковая посуда. Очень сильно.

— Пожалуйста, мы можем войти внутрь? — спрашиваю я и захлопываю багажник. — Здесь жарко.

Он смотрит на пакет снова, затем на меня. И затем, медленно, улыбка, которую я знаю, расплывается на его лице.

— Ты купила мне пластиковую посуду, — говорит он: — Не так ли?

— Нет, — огрызаюсь я, тыкая свой номерной знак.

— Так и есть! — кричит он и громко смеется. — Ты купила мне вилки. И ножи. И ложки. Потому…

— Нет, — громко говорю я.

— …Что ты меня любишь!

Он ухмыляется, словно решил загадку на все времена, пока у меня краснеет лицо. Глупая Лисса. Я могла бы убить ее.

— Это была распродажа, — говорю я снова, словно это повод для оправдания.

— Ты меня любишь, — просто говорит он, забирая пакет и добавляя его к другим.

— Всего семь баксов, — добавляю я, но он уже уходит, такой уверенный в себе.

— Господи, это была распродажа.

— Любишь меня, — пропевает он через плечо. — Ты. Любишь. Меня.

Я стою во дворе, внизу лестницы, и чувствую, как впервые за долгое время все не под моим контролем. Как я это допустила? Годы дисков, свитеров, взаимозаменяемых подарков и теперь набор посуды для пикника, и я окончательно теряю верховенство. Это кажется невозможным.

Декстер идет по ступенькам к двери, Манки бросается вперед и бегает вокруг, обнюхивая пакеты, пока они оба не заходят в дом и дверь за ними закрывается. Что-то подсказывает мне, пока я стою здесь, что я должна развернуться, пойти к машине и уехать домой настолько быстро, насколько это возможно, затем закрыть все двери и присесть на корточки, чтобы спасти чувство собственного достоинства. Или рассудок. Столько раз был шанс остановить все события, пока они не произошли. Или остановить их на середине. Но это было даже хуже, когда ты знаешь, что был такой момент, чтобы спасти себя, а ты даже не шелохнулась.

Дверь снова открывается, и появляется Манки, виляя хвостом. Над ним, слева от дверного проема раскачивается рука, пальцы сжимают светло-голубую вилку, неприлично размахивая ею, словно это какой-то знак, передача сообщений при помощи суперсекретного шпионского кода. О чем это говорит? Что это значит? Меня это вообще заботит?

Вилка продолжает раскачиваться, приманивая. Последний шанс, думаю я.

Я громко вздыхаю и поднимаюсь по ступенькам.

* * *

Есть определенные способы, которые показывают, что моя мать близка к завершению романа. Во-первых, она начинает постоянно работать, не только по расписанию с двенадцати до четырех. Затем я просыпаюсь посреди ночи от звука ее пишущей машинки и смотрю в окно, чтобы увидеть, как из ее кабинета во двор длинными косыми квадратами падает свет. Еще она начинает разговаривать сама с собой, когда пишет, затаив дыхание. Это не так уж громко, чтобы понять, о чем она говорит, но иногда кажется, что разговаривают два человека, один диктует, а другой спорит с этим, один и тот же треск постоянно. И наконец, самый очевидный знак: когда она вошла в колею, и слова приходят настолько легко, что ей приходится бороться, чтобы успеть перенести их на бумагу, она всегда ставит Битлз, и они поют до самого эпилога. В середине июля я спускалась к завтраку, когда остановилась в самом начале лестницы и прислушалась. Ага. Пол Маккартни, его высокий голос, что-то из раннего.

За мной открылась дверь в комнату ящериц, и оттуда вышел Крис, в рабочей форме, вынося несколько пустых баночек от детского питания, входящих в ежедневный рацион ящериц. Он склонил голову набок, закрыв за собой дверь.

— Похоже на тот альбом с песней про Норвегию, — сказал он.

— Неа, — говорю я, спускаясь по лестнице. — Это тот, где они все смотрят в окно вниз.

Он кивает и следует за мной. Когда мы доходим до кухни, то обнаруживаем, что шторка из бусин преграждает путь к кабинету, а за ней голос Пола уступает дорогу Джону Леннону. Я подхожу и вглядываюсь через штору, завороженная кипой бумаги на столе рядом с ней и одной сгоревшей свечой. У нее должно быть две сотни страниц, не меньше. Когда она вошла во вкус, ничто ее не остановит.

Я возвращаюсь в кухню и отталкиваю в сторону две пустые банки с Ensure — я стараюсь не убирать за Доном, хотя прохожу эту проверку на прочность ежедневно — перед тем, как положить себе миску овсянки с бананами и большую чашку кофе. Затем я сажусь спиной к обнаженной женщине и притягиваю семейный календарь — бесплатный от Дон Дэвис Моторс, где Дон собственной персоной улыбается перед сияющим 4Runner — со стены.

Сейчас 15 июля. Через два месяца, плюс-минус несколько дней, я буду паковать чемоданы и компьютер, и отправлюсь в аэропорт, а через семь часов я прилечу в Калифорнию, чтобы начать свою жизнь в Стэнфорде. Между той датой и сегодня мало что написано; даже день моего отъезда отмечен слабо, лишь простой круг помадой, который я сама нарисовала, словно это имело большое значение только для меня.

— Ох ты, — ворчит Крис перед холодильником. Я смотрю, что он держит почти пустой пакет с хлебом: там осталось две краюшки, я предполагаю, что у них есть название, но мы именуем их черешками. — Он снова это сделал.

Дон так долго жил один, что у него теперь проблемы с тем, что кроме него еще есть люди, и они, иногда, пользуются теми же продуктами, что и он. Ему ничего не стоит допить апельсиновый сок и поставить пустую бутылку обратно в холодильник, или съесть последние нормальные кусочки хлеба, а с черешками пусть разбирается Крис. Несмотря на то, что мы с Крисом просили его, Ох, так вежливо, вносить в список продукты, которые он доедает (список у нас на холодильнике, под названием нужные продукты), он либо забывает об этом, либо это его вообще не волнует.

Крис захлопывает дверцу холодильника слишком уж громко, из-за чего ряды с Ensures, хранящиеся там, сотрясаются.

Они стучат друг об друга, и одна банка падает и катится к стенке холодильника с глухим стуком.

— Как я это ненавижу, — ворчит он, засовывая черешки хлеба в тостер. — Господи, я только что купил этот пакет. Если он пьет эти свои Ensures, зачем ему еще и мой хлеб? Разве это не полноценная еда?

— Думаю так, — говорю я.

— Я о том, — продолжает он, в то время как в соседней комнате музыка играет ееее-еее-ееее: — Что все, о чем я прошу, это всего лишь немного сосредоточенности, понимаешь? Немного взаимности. Это же не слишком много, я так считаю. Так ведь?

Я пожимаю плечами, снова смотрю на тот кружок, сделанный помадой.

— Реми?

Раздается голос матери из кабинета, шум печатной машинки на секунду прекращается.

— Можешь оказать мне услугу?

— Конечно, — отвечаю я.

— Принеси мне кофе?

Машинка начинает снова печатать.

— С молоком?

Я встаю и наливаю чашку почти до краев, затем наливаю сливки прямо до ободка: есть только одна вещь, по которой мы совершенно схожи, мы пьем одинаковый кофе. Я иду ко входу в кабинет, балансируя нашими чашками, и отдергиваю занавески.

Комната пахнет ванилью, и мне приходится двигаться целый ряд кружек — наполовину полных, с жемчужно-розовым цветом на ободках, это ее «домашняя помада» — чтобы освободить пространство. Одна кошка свернулась на кресле напротив нее, нерешительно зашипела на меня, когда я убрала ее, чтобы присесть. Напротив меня была стопка напечатанных страниц, аккуратно выровненная. Я была права: она действительно стряпала. Номер верхней страницы был 207. Я знала, что бесполезно начинать разговор, пока она не закончила предложение, или сцену, она была в процессе написания. Поэтому я вытянула страницу 207 из стопки и просмотрела ее, скрестив под собой ноги.

* * *

— Люк, — крикнула Мелани в другую комнату номера, но там стояла тишина. — Пожалуйста.

Никакого ответа от мужчины, который несколько часов назад целовал ее под дождем из лепестков роз, и клялся перед всем обществом Парижа ей в вечной любви.

Как может супружеская кровать быть такой холодной? Мелани поежилась в своем кружевном халате и почувствовала, как слезы наполняют ее глаза, когда она увидела свой букет, белые розы и пурпурные лилии, он лежал там, где невеста оставила его — на прикроватном столике. Он все еще был таким свежим, словно новый, и Мелани вспоминала, как прислонялась к цветам, вдыхая их аромат, и понимание того, что теперь она миссис Люк Перетел, накрыло ее. Слова казались волшебными, словно заклинание в сказке. Но теперь, за окном светился город, и Мелани страдала, но не по своему новому мужу, а по другому мужчине в другом городе. Ох, Брук, думала она.

Она не осмелилась произнести это вслух, из-за страха, что их унесет прочь, за пределы ее досягаемости, и найдут единственную любовь, которая была у нее.

Ух. Я посмотрела на мать, которая все еще печатала, ее брови нахмурились, губы двигались. Теперь я знала, что то, что она писала, было чистой выдумкой. В конце концов, она была женщиной, которая создавала истории о жизнях и любви богатых, в то время как мы вырезали купоны, и наш телефон постоянно отключали. И он не похож на Люка, нового холодного мужа, у которого запасы Ensures или что-то вроде того. Я надеюсь.

— О, спасибо!

Моя мать, заметив чашку свежего кофе, протянула пальцы и подняла ее, делая глоток. Ее волосы были собраны в хвост, макияжа не было, она была одета в пижаму и тапочки с принтом леопарда, которые я подарила ей на последний День рождения. Она зевнула, откинулась на спинку стула и сказала:

— Я работала всю ночь. Который сейчас час?

Я посмотрела на часы в кухне, видневшиеся через занавески, которые все еще слабо раскачивались.

— Восемь пятнадцать.

Она вздохнула, снова поднесла чашку к губам. Я взглянула на лист в машинке, стараясь понять, что случилось дальше, но все, что мне удалось увидеть, это несколько строчек диалога. Очевидно, Люку есть, что сказать.

— Итак, все идет хорошо, — сказала я, кивая на кипу напротив моего локтя.

Она сделала рукой жест «так себе».

— О, ну, в середине есть небольшие намеки, ну ты знаешь, всегда есть мутные пятна. Но прошлой ночью, когда я почти уснула, ко мне пришло вдохновение. Это надо связать с лебедями.

Я ждала. Но оказалось, что это все, что она собиралась сказать мне, так как теперь она взяла пилочку из кружки, наполненной ручками и карандашами, и начала обрабатывать мизинец, придавая ему нужную форму.

— Лебеди, — наконец говорю я.

Она бросает пилочку на стол и вытягивает руки за головой.

— Знаешь, — говорит она, намазывая локон на ухо. — Это ужасные существа, на самом деле. Красивые, когда на них смотришь, но подлые. Римляне использовали их вместо сторожевых псов.

Я киваю, попивая свой кофе. Я могу слышать урчание кошки в комнате.

— Итак, — продолжает она: — Это натолкнуло меня на мысль о цене красоты. Или же что сколько стоит? Вы продадите любовь за красоту? Или счастье за красоту? Можно ли продать великолепного человека с подлыми прожилками? И если вы совершили покупку, допустим вы купили красивого лебедя, а он не отвернулся от вас, то что бы вы сделали, если все произошло наоборот?

Это были риторические вопросы. Мне так показалось.

— Я не могу не думать об этом, — говорит она, качая головой. — И не могу спать. Мне кажется, это из-за того ужасного гобелена, который мы повесили по настоянию Дона на стене. Я не могу расслабиться, когда смотрю на детально прорисованные изображения битв и страдания людей.

— Это немного слишком, — согласилась я. Каждый раз, когда мне что-нибудь надо в ее комнате, я оказываюсь прикованной к нему. Сложно отвести глаза от картины обезглавливания Иоанна Крестителя.

— Поэтому я пришла сюда, — говорит она. — Решив, что я плохой работник, и вот уже восемь утра, а я еще не уверена, что знаю ответ. Как такое может быть?

Музыка теперь стихает, ее слышно еле-еле. Я уверена, что чувствую, как булькает моя язва, но это должно быть кофе. Моя мать всегда была очень драматичной, когда писала. По крайней мере, раз во время каждого романа, она врывалась в кухню, почти в слезах, истерила, что она потеряла весь свой талант, книга сплошное болото, бедствие, конец ее карьеры, а мы с Крисом просто сидели, тихо, пока она снова не завопит. Спустя несколько минут, или часов, или — в плохие времена — дней, она возвращалась в кабинет, задергивала шторы, печатала. И когда книга выходила несколько месяцев спустя, пахнувшая новизной и с гладким, еще не потрескавшимся корешком, она всегда забывала о срывах, которые играли свою роль при создании. Если я напоминала ей, то она говорила, что написать роман все равно, что родить ребенка: если ты действительно помнишь, как больно это было, то никогда больше не будешь этого делать.

— Ты разберешься, — говорю я. — Как всегда.

Она закусила губу и посмотрела на страницу, затем в окно. Солнечный свет проникает внутрь, и я понимаю, что она выглядит уставшей, даже грустной, такой я ее еще не видела.

— Я знаю, — говорит она, словно соглашается только чтобы сменить тему. И затем, после секунды или двух тишины, она полностью переключает передачу и спрашивает: — Как Декстер?

— Думаю нормально, — говорю я.

— Мне он очень нравится. — Она зевает, затем извиняюще улыбается мне. — Он не похож на парней, с которыми ты встречалась.

— У меня было правило — никаких музыкантов, — объясняю я.

Она вздыхает.

— И у меня.

Я смеюсь, она тоже. Затем я говорю:

— Ладно, и почему ты его нарушила?

— Ох, по той же причине, что и все, — отвечает она. — Я была влюблена.

Я слышу, как закрывается входная дверь, Крис уходит на работу, прокричав до свидания. Мы смотрим, как он идет к своей машине, Маунтин Дью — его версия кофе — в руке.

— Думаю, он купит ей кольцо, если уже не купил, — глубокомысленно произносит моя мать. — У меня такое чувство.

Крис заводит двигатель, затем выезжает, медленно разворачиваясь в глухом переулке. Когда он проезжает, то пьет Маунтин Дью.

— Ну, — говорю я: — Ты узнаешь.

Она допивает кофе, затем тянется и гладит меня рукой по щеке, обводя контур лица. Ее пальцы, как и всегда, холодны.

— Ох, моя Реми, — говорит она. — Только ты понимаешь.

Я знаю, что она имеет в виду, и все же нет. Я во многом похожа на мать, но не тем, чем я бы гордилась. Если бы мои родители остались вместе и стали старыми хиппи, поющими песни протеста, когда мыли посуду после обеда, то возможно я бы была другой. Если бы я видела, что действительно может сделать любовь, или что это, то возможно я бы верила в нее с самого начала. Но большая часть моей жизнь прошла за наблюдением, как браки совершались и распадались. Поэтому я понимала, да. Но иногда, как недавно, я хотела, чтобы такого вообще не было.

— Но она заполнена.

— Заполненная, но не полная.

Я забираю у него Тайд и откручиваю крышечку.

— Она должна быть полной.

— Я всегда кладу мыло справа, когда она стартует, — говорит он.

— Именно поэтому, — отвечаю я, наливая немного моющего средства, пока вода набирается, — Твоя одежда на самом деле не чистая. Здесь задействована химия, Декстер.

— Это стирка, — говорит он.

— Точно.

Он вздыхает.

— Знаешь, — произносит он, пока я наливаю оставшуюся часть Тайда и закрываю крышку, — У остальных парней еще хуже. Они даже не стирают, не говоря уже о разделении на цветное и светлое.

— Цветное и белое, — поправляю я. — Цветное и светлое вместе.

— Ты настолько все анализируешь?

— Ты хочешь, чтобы снова все было розовое?

Это его заткнуло. Наш короткий урок о стирке этим вечером начался с того, что он поставил новую красную футболку на режим с горячей водой, из-за чего вся его одежда приобрела розовый оттенок. С того случая с пластиковой посудой, я делаю все, что угодно, чтобы не касаться домашних дел, но я не могу игнорировать розового бойфренда. Поэтому я здесь, в прачечной желтого дома, месте, которого я всеми силами избегала из-за огромной кучи нестиранного нижнего белья, носков и различных футболок, валяющихся здесь, часто выпадающих в коридор. Что неудивительно, если учесть, что никто не покупал моющего средства. Только на прошлой неделе, Джон Миллер стирал свои джинсы Палмолив.

Как только начался цикл, я переступила через кипу грязных носков, обратно в коридор, и закрыла за собой дверь, насколько это было возможно. Затем я последовала за Декстером в кухню, где Лукас сидел на столе и ел мандарин.

— Ты стираешь? — спросил он Декстера.

— Ага.

— Снова?

Декстер кивнул.

— Я отбеливаю белое.

Лукас выглядел ошеломленным. Но тем не менее, он был одет в футболку с пятном от кетчупа на воротнике.

— Вау, — сказал он. — Это…

И затем, внезапно, стало темно. Совсем темно. Весь свет вырубило, холодильник прекратил шуметь, свист стиральной машинки затих. Единственным светлым пятном, которое мне удалось увидеть, был фонарь на крыльце соседнего дома.

— Эй! — закричал Джон Миллер из гостиной, где он прилип, как всегда в это время каждый вечер, к Колесу фортуны. — Я почти решил загадку, чувак!

— Заткнись, — сказал Лукас, он встал и пошел к выключателю, который пощелкал несколько раз, клик-клэк-клик. — Должно быть, перегорел предохранитель.

— Это во всем доме, — сказал Декстер.

— И?

— И, если бы это был только один предохранитель, то что-нибудь еще бы работало.

Декстер взял зажигалку с середины стола и щелкнул ею.

— Должно быть, отключили электроэнергию. Возможно, всю энергосистему.

— Ох.

Лукас снова сел. Из гостиной послышался шум, когда Джон Миллер попробовал идти в темноте.

Это не моя проблема. Точно не моя. Однако я не могу не заметить:

— Мм, у соседей есть свет.

Декстер откидывается на стул, смотрит в окно, чтобы убедиться.

— Есть, — говорит он. — Интересно.

Лукас начал чистить следующий мандарин, когда Джон Миллер появился в дверном проходе. Его бледная кожа выглядела еще светлее в темноте.

— Света нет, — сказал он, словно мы были слепыми, и нам необходимо было дать знать об этом.

— Спасибо, Эйнштейн, — проворчал Лукас.

— Проблема в схеме, — решил Декстер. — Может, плохая проводка.

Джон Миллер вошел в комнату и плюхнулся на кушетку. Минуту никто ничего не говорил, и мне стало ясно, что для них это не было большой проблемой. Свет, шмет.

— Ты не оплатил счет? — наконец спросила я у Декстера.

— Счет? — повторил он.

— Счет за электроэнергию.

Молчание. Затем Лукас:

— Ох, чувак. Чертов счет за энергию.

— Но мы его оплатили, — сказал Джон Миллер. — Он был здесь на стойке, я вчера видел.

Декстер смотрит на него.

— Ты его видел или мы его оплатили?

— И то, и то? — говорит Джон Миллер, и Лукас нетерпеливо вздыхает.

— Где он был? — спрашиваю я Джона Миллера и встаю. Кому-то придется что-то сделать, это точно. — На какой стойке?

— Там, — показывает он, но темно, и я ничего не вижу. — В том шкафу, где мы храним важные вещи.

Декстер берет зажигалку и зажигает свечу, затем оборачивается к шкафу и начинает рыться, сортируя то, что парни считают Важным. Очевидно, это включает в себя пакетики с соевым соусом, пластиковую игрушку гавайской девушки, и спичечные коробки из городского круглосуточного магазина и бара.

Ох, и несколько листочков бумаги, один из которых схватил Декстер и поднял вверх.

— Это?

Я забираю у него, прищуриваюсь, стараясь рассмотреть написанное.

— Нет, — медленно отвечаю я. — Это записка, что если вы не оплатите счет до — сейчас посмотрим — вчера, они выключат электроэнергию.

— Вау, — говорит Джон Миллер. — Как это прошло мимо нас?

Я поворачиваю листик: с другой стороны к нему приклеены купоны от пиццы, один уже оторван, а оставшиеся немного жирные.

— Без понятия, — говорю я.

— Вчера, — задумчиво произносит Лукас. — Вау, так они дали нам полдня сверх этого. Это довольно щедро с их стороны.

Я смотрю на него.

— Ладно, — бодро произносит Декстер: — Чьей обязанностью было платить по счетам?

Опять тишина. Затем Джон Миллер говорит:

— Теда?

— Теда, — вторит ему Лукас.

— Теда, — говорит Декстер, он тянется к телефону и снимает трубку. Он набирает номер, затем садится, барабанит пальцами по столу. — Привет, эй, Тед. Декстер. Угадай, где я?

Секунду он слушает.

— Неа. Темнота. Я в темноте. Разве не предполагалось, что ты оплатишь счет за электроэнергию?

Я могла слышать, как Тед что-то отвечает, говорит быстро.

— Я почти решил загадку! — кричит Джон Миллер. — Мне надо было «Л» или «В».

— Никому нет дела, — говорит ему Лукас.

Декстер продолжает слушать Теда, который, очевидно, еще не переводил дыхание, издает только хммм-хммм. Наконец он говорит:

— Ладно! — и вешает трубку.

— Итак? — говорит Лукас.

— Итак, — отвечает нам Декстер, — У Теда это под контролем.

— Это значит? — спрашиваю я.

— Это значит, что он страшно обозлен, потому что, очевидно, предполагалось, что я оплачу счет за электроэнергию.

Потом он улыбается.

— Итак! Кто хочет рассказать историю с приведениями?

— Декстер, ну правда, — говорю я. От такой безответственности моя язва начинает болеть, но видимо Лукас и Джон Миллер к этому привыкли. Никто из них не выглядит расстроенным или даже удивленным.

— Все в порядке, все в порядке, — говорит он. — У Теда есть деньги, он позвонит им и посмотрит, что он может сделать, чтобы все работало сегодня вечером или завтра рано утром.

— Тед молодец, — говорит Лукас. — Но что с тобой?

— Со мной? — Декстер выглядит удивленным. — Что со мной?

— Он имеет в виду, — говорю я. — Что ты должен сделать что-нибудь приятное для дома, чтобы извиниться за это.

— Точно, — говорит Лукас. — Послушай Реми.

Декстер смотрит на меня.

— Милая, ты не помогаешь.

— Мы в темноте! — говорит Джон Миллер. — И это твоя вина, Декстер.

— Ладно, ладно, — говорит Декстер. — Хорошо. Я сделаю что-нибудь для дома. Я…

— Почистишь ванную? — предлагает Лукас.

— Нет, — решительно отвечает Декстер.

— Постираешь мне?

— Нет.

Наконец Джон Миллер произносит:

— Купишь пива?

Все ждут.

— Ага, — отвечает Декстер. — Да! Я куплю пива. Вот.

Он лезет в карман и достает оттуда смятую купюру, которую теперь держит, чтобы мы все видели.

— Двадцать баксов. Из моих тяжело заработанных денег. Для вас.

Лукас быстро забирает ее со стола, словно считает, что Декстер передумает.

— Отлично. Пойдем.

— Я за рулем, — Джон Миллер вскакивает на ноги. Они с Лукасом выходят из кухни, споря о том, где ключи. Затем входная дверь закрывается, и мы остаемся одни.

Декстер дотягивается до стойки и достает еще одну свечку, затем зажигает ее и ставит на стол, а я сажусь на стул напротив него.

— Романтично, — замечаю я.

— Конечно, — говорит он. — Я все это запланировал, чтобы заполучить тебя в темном доме при свете свечей.

— Врунишка, — говорю я.

Он улыбается.

— Я попробовал.

Секунду мы сидим в тишине. Я вижу, что он смотрит на меня, через секунду отталкиваю стул и иду вдоль стола к нему, сажусь на колени.

— Если бы ты был моим сожителем и такое натворил, — говорю я, пока он убирает волосы у меня с плеча: — Я бы убила тебя.

— Ты бы научилась любить это.

— Сомневаюсь.

— Мне кажется, — говорит он: — Что на самом деле ты привязана ко всем тем чертам моего характера, которые ненавидишь.

Я смотрю на него.

— Я так не думаю.

— Тогда что это?

— Что что?

— Что это, — говорит он: — Что заставляет тебя любить меня?

— Декстер.

— Ну, правда. — Он отодвигает меня так, что моя голова напротив его, его руки сплетены замком на моей талии. Перед нами дрожат свечи, отбрасывая неровные тени на дальнюю стену. — Скажи мне.

— Нет, — говорю я и добавляю: — Это слишком странно.

— Нет. Смотри. Я скажу, что мне в тебе нравится.

Я тяжело вздыхаю.

— Ну, конечно же, ты красивая, — он это игнорирует. — И это, стоит отметить, первое, что привлекло мое внимание в агентстве в тот день. Но затем, я должен сказать, что меня поразила твоя уверенность. Знаешь, большинство девушек ненадежные, они беспокоятся о своей фигуре, о том, действительно ли они тебе нравятся, но не ты. Ты действовала так, словно тебя совсем не волнует, поговорю я с тобой или нет.

— Действовала? — спрашиваю я.

— Видишь? — я чувствую, как он ухмыляется. — Я об этом.

— Так тебя привлекает тот факт, что я сучка?

— Нет, нет. Не это.

Он сменил позу.

— Что мне нравится, так это вызов. Проходить через это, пробираться. Многих людей легко раскусить. Но у такой девушки как ты, Реми, есть слои. То, что ты видишь очень далеко от того, что ты получаешь. Ты можешь выглядеть жесткой, но глубоко внутри ты очень мягкая.

— Что? — говорю я. Честно, мне обидно. — Я не мягкая.

— Ты купила мне пластиковую посуду.

— Это была распродажа! — кричу я. — Господи!

— Ты мила с моей собакой.

Я вздыхаю.

— И, — продолжает он: — Ты не только вызвалась помочь и научить меня как правильно отделять цветное от светлого…

— Цветное от белого.

— …Но ты еще и помогла решить проблему с чеком и сгладить разногласия с парнями. Прими это, Реми. Ты милая.

— Заткнись, — огрызнулась я.

— Разве это плохо? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Просто это неправда.

И никогда так не было. Меня называли по-разному, но никогда не говорили, что я «милая».

От этого я занервничала, словно он открыл страшную тайну, о наличии которой я даже не подозревала.

— Ладно, — говорит он. — Теперь ты.

— Теперь я что?

— Теперь ты говоришь, почему я тебе нравлюсь.

— С чего это?

— Реми, — строго говорит он. — Не заставляй меня вновь называть тебя милой.

— Ладно, ладно.

Я сажусь и наклоняюсь вперед, двигая свечку к краю стола. Разговор о том, как я утратила угловатость: вот какой я стала. Правдивые признания при свете свечей.

— Ну, — наконец говорю я, понимая, что он ждет: — Ты заставляешь меня смеяться.

Он кивает.

— И?

— Ты хорошо выглядишь.

— Хорошо выгляжу? Я назвал тебя красивой.

— Ты хочешь быть красивым? — спрашиваю я.

— А ты говоришь, что нет?

Я посмотрела на потолок, покачав головой.

— Я шучу, я прекратил. Боже, расслабься, ладно? Я не прошу тебя пересказать Декларацию Независимости под дулом пистолета.

— Надеюсь, — говорю я, и он смеется, достаточно громко, чтобы задуть свечу на столе, и мы снова остаемся в полной темноте.

— Ладно, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему, обвиваю руки вокруг его шеи. — Тебе не нужно говорить это вслух. Я и так уже знаю, почему я тебе нравлюсь.

— Знаешь, угу?

— Ага.

Он обхватил мою талию, притянул ближе.

— Итак, — говорю я. — Расскажи мне.

— Это животное привлечение, — просто отвечает он. — Полностью химия.

— Ммм, — говорю я. — Возможно, ты прав.

— На самом деле это не имеет значения, почему я тебе нравлюсь.

— Нет?

— Неа.

Теперь его руки в моих волосах, и я наклоняюсь, неспособная увидеть его лицо, но его голос ясный, близкий к моему уху.

— Просто это так.

Глава 11

— Это, — сказала Хлоя, сделав снова кислое лицо, — отвратительно.

— Перестань, — сказала я ей. — Он может слышать тебя, ты знаешь.

Она вздохнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Было жарко, и только что асфальтированная дорога очень сильно пахла. Манки, однако, сидел между нами в пластиковом детском бассейне, на корточках, полным холодной воды. И ему было очень хорошо.

— Намыль ему лапы, — сказала я Хлое, выдавливая больше шампуня на свою руку.

— Они очень грязные.

— Он весь грязный, — все ворчала Хлоя. — Ты посмотри на эти гигантские лапы, они длиннее самой Талинги, ради бога.

Вдруг Манки встал, и начал лаять на кошку, пробегавшую мимо двора.

— Сидеть, — проговорила Хлоя. — Эй, ты меня слышишь?!? Сидеть Манки. Сидеть!

Манки подпрыгнул, обливая нас обеих. Разозлившись, я толкнула Манки под зад, и пес сел, виляя хвостом.

— Хороший мальчик, — проговорила я, хотя он уже снова пытался встать.

— Знаешь, если моя мама увидит, чем мы с тобой занимаемся, я стану бездомной, — сказала Хлоя смывая шлангом пену с Манки. — Лишь один взгляд на этого паршивого пса…

Хлоя поначалу не хотела со мной разговаривать, когда открыв дверь и увидев меня с шампунем в руке и псом на поводке, жестко меня отшила. Но после нескольких минут извинений и плюс обещание оплатить ее ужин и все остальное сегодня ночью, она смягчилась, даже Манки получил от нее немного осторожной теплой ласки, и при этом я получила детский бассейн.

— Я до сих пор не могу поверить, как низко ты пала, — сказала она. Теперь когда я закончила водную процедуру, Манки стал энергично встряхиваться. — Я так понимаю это синдром девушек которые потеряли голову из за парня.

— Нет, — проговорила я, — Это всего лишь благотворительность. Он был очень несчастным.

И это было правдой. Плюс, я проводила изрядное количество времени с ним в последнее время и ладно, я определенно привязалась к нему. И это был Манки. А вы что подумали?!?

— Вы сильно привязались друг к другу, — сказала она когда я вытащила из своего кармана салфетки и села к собаке.

— Нет, — пыталась вразумить ее, — Это только на лето. Я же тебе говорила.

— Я говорю тебе не о Декстере, — она кивнула на Манки, который пытался лизнуть мое лицо. Манки теперь пах цитрусовым запахом: апельсиновым ароматом. Мы с Хлоей сами подстригли Манки, и теперь он выглядел на 5 лет моложе. Лола была права, стрижка его изменила. — Это уже новый уровень. Ответственность. Теперь все стало сложнее.

— Хлоя, это всего лишь собака.

— До сих пор, — она села рядом со мной, наблюдая, как я закончила, как я перехожу к другой лапе. — И все равно, что случится с нашим диким-и-беззаботным-летом? После того как ты бросила Джонатана, я думала что мы завяжем с парнями до августа. Никаких беспокойств. Помнишь?

— Я не беспокоюсь, — сказала я.

— Но сейчас, — начала она.

— Хватит, Хлоя, — сказала я с раздражением в голосе.

Мы стояли некоторое время и смотрели на Манки.

— Хорошая работа.

— Ты думаешь?

— Ну да, — сказала она пожав плечами.

Наклонившись к Манки, Хлоя стала гладить его против шерсти, после того как я распределила несколько полотенец на заднем сидении моей машины. Я конечно обожаю Манки очень сильно, но это не значит, что я буду мириться с собачьей шерстью в моем салоне на протяжении нескольких недель.

— Давай, Манк, — позвала я Манки, и он вскочив побежал ко мне на зов в машину.

Я открыла ему окно, и он быстро за вертев головой стал пускать слюни. — Спасибо за помощь, Хлоя.

Она стояла и смотрела на меня, ее руки были на бедрах, как я села на свое передние сидение,

— Знаешь, — проговорила она, — Еще не слишком поздно. Если ты порвешь с ним сейчас, то у тебя останется месяц в качестве одинокой девушки до начала семестра.

Я повернулась к ней и смерила ее долгим взглядом.

— Я подумаю.

— Увидимся примерно в 5:30?

— Конечно. Я заеду за тобой.

Кивнув, она спрятала глаза за рукой т. к. солнце было очень ярким, и стала смотреть, как я выезжала на улицу. Порой мне кажется что мы близнецы, только выглядим по разному. В конце концов, мы делаем одинаковые вещи.

Коллаж который весел над диваном на кухне сначала был маленьким, всего то пару снимков. На первый взгляд кажется, что это снимки наших ребят, но если присмотреться, то это были те снимки сделанные пару недель назад Декстером.

Декстер и Лукас были наняты фотографами. Снимки получились очень качественными и яркими.

— Моя работа включает в себя гораздо больше ответственности, чем вам кажется. Все что вам нужно сделать, это хорошо знать математику и уметь их сортировать по алфавитному порядку.

— Ах, — проговорил Декстер, — Если в алфавитном, то это очень хорошо.

Если бы он работал на меня, то я бы не доверила ему заточки карандашей, и то только под присмотром.

Поэтому пока Тед, работал в Mayor’s Market можно было забить пока на некоторые проблемы.

И конечно же как я могла забыть что они парни. Самое первое на стене, что я увидела, это женщину в одном нижнем белье позирующей перед камином. Она была не очень красивой, но фотография все равно походила на страницу журнала Playboy.

Неделей за неделями фотографий на коллаже стало больше. Там были семейные фотографии, с каникул, общая фотка с Вашингтона. В этой фотографии улыбались все кроме одной девочки. Она была хмурой и показывала средний палец.

Когда мы с Хлоей скупали Манки, я вернула его домой где-то около 6:00, Декстер был в гостиной, смотрел по телевизору PBS, и ел мандарины. Кажется, они пришли с Mayor’s Market, где Тед получил скидку.

— Ладно, — сказала я, открыв стеклянную дверь впуская Манки и вставая рядом с ним. — Вот.

Я отпустила Манки, и он махая хвостиком прыгнул на диван сбив журнальный столик.

— Хей парень, я и так смотрю на тебя, — сказал Декстер почесывая и поглаживая Манки. — Он вкусно пахнет. Апельсины?

— Это шампунь, — сказала Хлоя плюхнувшись на кресло. — Он будет очень грязным, ох, через неделю.

Декстер взглянул на меня, и я покачала головой, показывая ему, что она шутит.

Манки вскочил с дивана, и побежал на кухню где стал громко, без остановки пить воду в миске.

— Хорошо, — сказал Декстер, притянув меня к себе на колени.

Открылась входная дверь, и в нее вошел Джон Миллер. Он встал посреди комнаты, взмахнул рукой, останавливая наши разговоры, и сказал всего лишь 3 слова. — У меня новости.

Мы все посмотрели на него с застывшем вопросом на лице. Входная дверь открылась, и в гостиную вошел Тед с двумя ящиками мандаринов.

— Боже, — проговорил Декстер. — Больше никаких мандаринов.

— У меня есть новости, — объявил Тед, игнорируя Декстера.

— Где Лукас?

— Работает, — сказал Декс.

— У меня тоже есть новости. И я пришел первым так что… — сказал Джон Миллер Теду.

— У меня важнее, так что… — махнул Тед Джону Миллеру. — Ладно, слушайте…

— Подождите секунду! — покачал головой Джон, сделав недоверчивое лицо. — Почему вы всегда делаете это?!? Может мои новости тоже очень важные?

Тед и Декстер обменялись скептическим взглядом. Джон Миллер громко вздохнул, покачивая головой.

— Может быть, — наконец сказал Декстер, подняв руки. — Мы просто должны воспользоваться моментом, думая о том, что у нас раньше были незначительные новости, а сейчас здесь одновременно у нас есть две большие новости.

— Двойные новости? — пошутила Хлоя.

— Дело в том, — сказал Декс более мягким тоном. — Что это действительно впечатляет.

— В точку, — громко проговорил Тед. — Дело в том, что я встретил одну цыпочку А и Р из Rubber Records, и она придет послушать нас сегодня.

Воцарилось молчание.

— Кто-нибудь чувствует апельсины? — спросил Тед принюхиваясь.

— Это, — сказал с обидой в голосе Джон Миллер, — Было несправедливо.

— А и Р? — проговорила Хлоя, — Что это?

— Артистизм и репертуар, — объяснил Тед, снимая зеленый халат. — А это значит, если она полюбит нас, то нам чертовски повезет, и мы сможем с ней заключить сделку.

— У меня новости, — ворчливо сказал Джон Миллер, он понял что его новости не такие крутые как у Теда. — Действительно большие новости.

— Насколько все серьезно? — спросил Декстер.

Тед полез в карман.

— Она дала мне свою визитную карточку.

Мне пришлось встать с Декса, т. к он хотел подойти к Теду. Долго просмотрев карточку, Декс передал ее обратно Теду. — Найди Лукаса. Нам нужно поговорить.

— Знаете, может это просто дым себе в задницу. — немного обидчиво проговорил Джон Миллер.

— Наверное, — ответил Тед, — Но может, она полюбит нас и мы встретился. Большие места. Большие города. Это случилось с Spinnerbait.

— Ненавижу Spinnerbait, — сказал Джон, и они все трое кивнули как само собой разумеющийся.

— Spinnerbait имеют большое дело, — добавил Декстер. — И студию.

— Spinnerbait? — сказала я.

— Это группа, которая раньше выступала в баре вблизи Уилльямсбурга. — объяснил мне Декстер. — Она крысы. Но у них действительно хороший гитарист…

— Ты его переоцениваешь, — возмутился Тед.

— Они оригинальны. В прошлом году подписали контракт. — Декстер вздохнул и посмотрел на потолок. — Мы их ненавидим.

— Ненавидим Spinnerbait, — повторил Джон, и Тед кивнул.

— Ладно, ищем Лукаса, — хлопнул в ладоши Декстер. — Совещание группы, — Декстер схватил телефон и стал звонить Лукасу, а затем покинул комнату. Я услышала, как Декс говорил: — Угадай, что Тед забыл на работе? — Затем пауза. — Надеюсь не мандарины…

Джон Миллер сидел на диване с рассеянным выражением лица. Хлоя подняв брови посмотрела на меня, потушив только что докуренную сигарету.

— Ладно, сейчас я буду кусаться, — сказала я. — Какие твои новости?

— Нет, теперь это совершенно неважно. — Он до сих пор выглядел разочарованно.

— Как скажешь. — Включив телевизор я стала тупо переключать каналы.

— Моя новость заключается в том, — сказал он медленно. Он предсказуем. — Что она согласилась поехать в Бендо сегодня вечером.

— Она согласилась, — уточнила я.

— Да. Я думал, что она откажется, но она согласилась.

Я объяснила Хлое:

— Джон питает чувства к своему боссу.

Она громко вздохнула.

— Прыжок по карьерной лестнице?

Джон Миллер снова вздохнул:

— Она не является действительно моим боссом, — пояснил он нам. — Она возможно друг.

Хлоя посмотрела на меня.

— Это Скарлет Томас?

Я кивнула, но Джон Миллер от удивления распахнул глаза.

— Вы ее знаете?

— Ну да, — сказала Хлоя, пожав плечами. — Реми знает ее лучше, чем я. Хотя она и Крис были вместе. Верно?

Я, вздрогнув, стала нервно переключать по каналам. Я знала, что Джон неровно дышит к Скарлет, но молчала. Скарлет была менеджером, и она же наняла Джона из-за Лолы. И хотя я продолжала слушать, как Джон ее расхваливает, мне удавалось ничего говорить, ведь я хорошо ее знала. До этого момента.

Я могла чувствовать как Джон Миллер смотрит на меня, как я глядя по телеку слушала о структурных проблемах в графстве с плотиной.

— Реми, ты знаешь Скарлет?

— Мой брат встречался с ней, — я пыталась сделать свой голос не таким нервным. Кажется, получилось. — Это было очень давно.

Он подошел, взял мой пульт и выключил на нем звук.

— Теперь ты мне расскажешь?

Я посмотрела на него.

— Я имею виду, — сказал он быстро. — Может, ты мне расскажешь. Хоть что-нибудь?

Послышался смех Хлои. Пожав плечами, я ответила.

— Мой брат встречался с ней в конце старших классах. Ничего серьезного. Брат был в то время глупым.

Он кивнул.

— У Скарлет есть дочь Грейс, ей 3.

Она родилась, когда Скарлет училась в школе. Был огромный скандал. Но она продолжала учится.

— То есть она из твоей лиги? — сказала Хлоя. — Я имею в виду, у нее есть ребенок.

— Я не против детей, — возмущенно ответил Джон. — Грейс любит меня.

— Грейс любит все, — попыталась я объяснить ему. Это как с Манки. Дети и собаки. Легко.

— Нет, — ответил он мне. — Она любит особенно меня.

Через дверной проем высунулась голова Декстера. Он указал пальцем на Джона.

— Совещание группы, — сказал он.

— Совещание группы, — повторил Джон. Затем он повернулся ко мне. — Поможешь мне сегодня вечером, Реми?

— Я не могу тебе чего-то обещать, — ответила я. — Но я посмотрю, что я могу сделать.

Он казался счастливым, когда услышал это. Я встала, вытащила ключи и повернулась к Хлое.

— Пойдем. У них совещание группы.

Она кивнула и пошла к входной двери.

— Я позвоню Лиссе. Она хочет встретиться с нами на месте.

— Звучит отлично.

Когда захлопнулась входная дверь, ко мне подошел Декстер.

— Здорово, — сказал он улыбаясь. — Я имею виду, может это так, а если нет, то это тогда чертово разочарование.

— Все верно.

— Или, может быть, — он взъерошил свои волосы, как всегда делал когда нервничал. — Это начало чего то. Знаешь, когда Spinnerbait, подписали контракт с лейблом, они стали выступать в клубах. Мы могли бы выступать в Ричмонде, или в округе Колумбия. Легко. Это может случиться.

Он стоял, и просто ухмылялся. Это была действительно хорошая новость.

— Да, действительно.

Декстер наклонился и позевал меня в лоб. Затем внимательно посмотрел на меня.

— Все в порядке? Ты выглядишь странно.

— Спасибо, — сказала я. — Бог.

— Нет, я имею в виду, ты просто кажешься…

— Совещание группы! — кричал из кухни Тед. — Прямо сейчас!

Декстер взглянул в сторону двери, а затем на меня.

— Иди, — подталкнула я его. — У вас совещание.

Он улыбнулся, и наклонился, чтобы поцеловать меня. Я почувствовала что-то новое, когда он коснулся моих губ, что то, неизведанное мной. Я хотела оттолкнуть его, но он уже шел на кухню.

— Встретимся в 9:00 в Бендо, — сказал он мне. — Идет?

Я холодно кивнула, и он ушел, оставив меня одну.

В 10:30 на Truth Squad было шумно. Девушки из А и Р до сих пор не было, и толпа стала беспокоиться.

— Я вам еще раз говорю, мы должны пойти и забыть ней, — сказал нам Лукас, держа в руке почти пустой эль.

Тед сидевший рядом со мной, одарил его мрачным взглядом.

— Я, единственная причина, по которой она должна прийти. Так что закрой свою пасть.

— Прямо сейчас, — объявил Декстер. — Мы должны пойти туда, и выступить так, как мы никогда не выступали.

— Где, черт возьми, Джон Миллер? — Спросил нас Тед.

— Он сейчас со Скарлет, — сказал Декстер, дергая свой воротник.

Мы все как один посмотрели на Джона. Он сидел со Скарлет, оживленно о чем-то беседуя и жестикулируя руками. Скарлет пила кофе и косилась в сторону сцены, как будто ожидая что-нибудь намного интереснее беседы с Джоном.

— Очень жаль, — проговорил Тед. — Что он променял группу, на какую-то девчонку.

— Оставьте его в покое, — сказал Декстер. — Ладно. Я считаю, что мы должны начать с Картофельнйо песней, затем выполним Кумкват, а затем…

Я могла видеть как Хлоя напротив сцены, за брачной стойкой разговаривает с блондином-серфером, а Лисса мило общается за столиком с двумя парнями (хороший знак), а Джесс с бутылкой пива разговаривала с накаченным парнем, который что-то оживленно ей рассказывал.

— …И решил, что мы не будем делать каверы. — объявил Декстер.

— Мы должны придумать план Б, на случай, если им не понравится наши песни, — все утверждал Лукас. — Что делать, если они ненавидят картофель?

Воцарилось молчание.

— Так вот, что вы об этом думаете? — сказал Декстер.

— Нет, — проговорил Лукас, быстро взглянув на Декстера, который стал еще нервнее дергать свой воротник. Но никто не заметил этот жест. — Я просто считаю, что мы не должны выступить отстойно.

— А исполнять одни каверы, это не отстойно? — сказал Декстер.

— Каверы показывают весь наш ассортимент, — терпеливо объяснил Лукас Декстеру. — Слушай, я же ведь был во многих группах….

— Ах, боже, — сказал Тед, резко отпустив свои руки. — Ты у нас оказывается, один тут самый умный.

— …И я знаю из опыта, что эти каверы помогут собрать как можно народу, и покажут весь потенциал нашей группы, — уверенным тоном пояснил Лукас, игнорируя Теда. — Помнишь, Сони и Шер? Мы исполним это.

— Мы не будем играть Сони и Шер сегодня вечером! — прокричал Тед, — Никаким образом, парень. Ты меня слышишь? Эта дерьмовая свадьба. Забудь о ней!

— Это был просто пример, — отрезал Лукас. — Мы можем исполнить что-нибудь другое. Может, уже успокоитесь?

— Эй, — прокричал Роберт, владелиц Бендо. — Вы собираетесь выступать, или как?

— Пошли, — сказал Тед, допивая свое пиво.

— У нас есть план? — спросил Лукас, но Тед проигнорировал его.

Декстер вздохнул, и взъерошил свои волосы. Нервничает.

— Боже, — тихо проговорил он, — Это как чертов стресс.

— Перестань думать об этом, — сказала я ему. — Просто иди, и сыграйте как всегда вы это делаете.

— Мы дерьмово играли?

— Нет, — сказала я, и это была не совсем ложь. — Будьте уверенны. Вы уже играли это миллион раз.

— Миллион раз, — хотя он до сих пор был не убежден.

— Это как езда на велосипеде, — объяснила я ему. — Если ты долго об этом думаешь, то ты понимаешь как это сложно. Вы должны не думать об этом. Дайте им почувствовать себя.

— Ты, — сказал он, целуя мою щеку. — Ты права. Как ты можешь постоянно быть правильной?

— Это проклятие, — сказала я пожав плечами.

Первая песня была ужасной, вторая уже лучше. Я видела, как спокоен на сцене Декстер. Уже на третьей песне, я увидела девушку из А и Р. Так как она выглядела слишком вульгарной для этого места, вычислить ее не составило труда. Каждый парень в пабе таращился на нее. Когда ребята перестали играть, Тед заметивший ее, что то тихо сказал Декстеру.

После громких аплодисментов, Декстер объявил:

— Ладно, сейчас мы исполним один номер сейчас для вас. Наша композиция называется Картофельная песня.

Толпа повеселела. Группа очень долго выступала на Бендо, и толпе Картофельная песня действительно понравилась.

Я все это время украдкой поглядывала на девушку. Она сидела за барной стойкой и пила пиво. Когда толпа выкрикивала Сладкий Картофель, она активно хлопала и улыбалась. Ей действительно понравилось. Хороший знак.

Чувствуя себя уверенно, ребята стали исполнять другую Картофельную песню, но это было уже не то. Я посмотрела на А и Р девушку, она казалась отвлеченной. Это плохой знак. Тед наклонился, и сказал что-то Декстеру, который быстро покачал головой. Но затем Лукас шагнул вперед, кивая головой и Тед сказал что-то другое, и Декстер наконец расправив плечи и повернулся к микрофону. Джон Миллер постукивал ритм и Тед взял высокие аккорды, и они начали в полную силу играть песню Thin Lizzy. Толпа стала слушать, и А и Р девушка заказала еще пива.

Когда песня закончилась, Тед что то сказал Декстеру, но тот стал колебаться.

Просто сделаете это, — подумала я про себя. Еще один кавер не убьет вас.

Декстер посмотрел на Лукаса, и тот кивнул. Я расслабилась. Зазвучали новые аккорды. Они звучали так знакомо, что я стала слушать. И наконец я поняла.

— Эта Колыбельная, — пел Декстер. — Всего лишь несколько слов…

Боги, нет.

— Играют простые аккорды…

Песня звучала в ретро стиле. Это ужасно. Меня тошнило, он знал, что я чувствую об этом. Он знал. Но, тем не менее, он стоял и пел эту песню.

В пустой комнате тихо…

Но послушай, послушай…

Толпа любила эту песню. Некоторые девушки за барной стойкой подпевали ему.

Я чувствовала, что Хлоя смотрит на меня, но я не осмелилась к ней повернуться.

А и Р девушки улыбалась. Она любила эту песню.

Куда бы ты ни пошла… — пел Декстер, когда я пробивалась к бару через толпу.

Даже если я тебя подведу…

Эта колыбельная будет играть…

Когда я подошла к зеркалу женской уборной. Я говорила себе упокоиться. Это всего лишь песня. Уговаривала я себя.

Моя мать всегда разговаривала со мной с мечтательным выражением лица, когда говорила о моем отце. К тому времени она уже забыла все плохие воспоминания об отце, но я все равно слышала: о том какими они были нищими, как он мало проводил время с Крисом, когда он был ребенком. Мне от этого было не легче.

Наконец песня закончилась, и послышались аплодисменты. Очень много аплодисментов.

Ладно. Я вышла из уборной и направилась прямо в бар, где Хлоя сидела на стуле со скучным выражением лица. Сейчас играла песня Led Zeppelin. Лисса разговаривала с парнем, и Джесс, я предположила отшила очередного парня отговоркой типа «мне нужно позвонить», или «я что-то забыла в машине».

— Что случилось с серфером? — спросила я ее, садясь напротив нее.

— Его девушка, — сказала она, поворачиваясь к рыжеволосой девушке с пирсингом и тем парнем-серфером.

Я кивнула. Я видела, как Джон Миллер отбивал ритм на барабанах, его лицо покраснело. Он старался. Скарлет впечатлится, подумала я.

— Интересный выбор песен, ты так не считаешь? — спросила меня Хлоя. — Я ее где-то слышала, не могу вспомнить.

Я ничего не ответила, вместо этого я смотрела на Джона, и на толпу выкрикивающему ему.

— Из всех вещей, что он должен знать о тебе, — продолжала Хлоя. — Что ты ненавидишь эту песню. Я имею виду, Боже это же очевидно.

— Хлоя, — сказала я тихо. — Прекрати, ладно?

Я могла чувствовать, как она смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, перед тем как помешать свой коктейль пальцем.

— Спасибо вам! Вы лучшие! — кричал Декстер в микрофон. — Мы здесь каждый вторник. Спокойной ночи.

Я наблюдала, как Декстер спрыгнул со сцены, и стал о чем-то пере говаривать с Тедом.

А и Р девушка подошла к Декстеру и протянула руку:

— Арианна Мосс. Вы классно выступили.

— Спасибо, — я видела как она улыбалась ему. Интересно, где же Джесс?

Тед подошел к микрофону:

— Акустика здесь ужасная. У нас звук был намного лучше, и оборудование лучше.

Декстер с раздражением посмотрел на него, но потом посмотрев на девушку мягким тоном сказал:

— Нам будет интересно знать, что вы думаете. Я могу купить вам пиво?

Она взглянула на свои часы.

— Хорошо. Но позвольте мне сначала позвонить.

Декстер увидев меня, показал руками «одну минуту», он хотел подойти ко мне, но

Тед потянул его обратно.

— Что ты черт возьми делаешь?!? — потребовал он. — Она пришла сюда, что бы поговорить с каждым из нас, Декстер, не только с тобой.

— Он сказал, что мы бы хотели бы услышать, что она думает, — сказал ему Лукас. — Успокойтесь.

— Он собирается купить ей пиво! — сказал Тед.

— Это называется общественностью, — сказал Декстер посмотрев на меня.

— И что это за песня, — сказал Тед качая головой, — надо было нам сыграть что-нибудь получше.

— Ей нравится эта песня, — сказал Декстер пытаясь поймать мой взгляд.

— А наша Картофельная песня? — разозлился Лукас. — Господи, она у нас ужасно получилась!

— Картофельная песня, — Тед разбушевался. — Она у нас получилась отлично. Но если бы Джон Миллер репетировал с нами, а не….

— Ах, у тебя кто-нибудь да виноват, — отрезал Лукас.

— Заткнитесь, — сказал Декстер.

— Ну что приступим? — сказала Арианна. Я посмотрела на Теда. И он конечно же стоял с беспокойством на лице.

— Конечно, — ответил Декстер.

Джесс подошла ко мне.

— Мы уже можем идти? — спросила она меня.

— Где ты была? — спросила ее Хлоя.

— Мне нужно было выйти, — отрезала она.

— Эй, Реми, — встал рядом со мной Джон. — Ты видела Скарлет?

— Я в последний раз видела ее около уборной.

— Хорошо, — ответил он, ища ее глазами. — Скарлет, я здесь!

Скарлет, увидев нас, улыбнулась через силу и направилась к нам. Я подумала, что она хотела уйти незаметно, но увидев, как Джон размахивал руками как сумасшедший, ей пришлось подойти к нам.

— Вы были великолепны, — сказала она. Джон просиял. — Мне понравилось.

— Мы обычно выступаем намного лучше, — стал раскручиваться пред ней Джон. — Но Тед опоздал на прошлую репетицию, так что результат ты увидела сама.

Скарлет кивнула, рассматривая толпу.

Лукас подошел к Джону с двумя банками пива и сказал:

— Знаешь, разговаривая с А и Р цыпочкой, она пообещала, что возможно мы сможем дать концерт в округе Колумбия, если тебе конечно интересно, чувак.

Джон Миллер вытянул голову.

— Округ Колумбия? Серьезно?!?

— Оттуда начали Spinnerbait, — поморщился Лукас. — Ненавижу Spinnerbait.

— Ненавижу Spinnerbait, — повторил за ним Джон, попивая пиво из бутылки. — Это группа, — объяснил он Скарлет.

— О, — сказала она.

— Пойдем, — сказал Лукас, — Она должна поговорить с каждым из нас.

— Я сейчас, — Джон Миллер сказал Скарлет, сжимая ее руку. — Это просто, ты знаешь, официальный бизнес и все такое.

— Хорошо, — сказала Скарлет, и он последовал за Лукасом. Я видела, как Декстер строил из спичек маленький домик, и слушал, что говорит Арианна Мосс.

— Мне жаль тебя, — Хлоя сказала Скарлет. — Он одержим.

— Он хороший, — сказала Скарлет.

— Он очень жалок, — Хлоя спрыгнула с табурета. — Я в уборную. Ты со мной?

Я покачала головой. Она случайно столкнулась с несколькими парнями, и скрылась в холле. Осматриваясь вокруг, я случайно ловила на себе взгляд Декстера. Тед и Лукас оживленно, что-то говорили Арианне, и та кивнув попивала свое пиво. Казалось, только Джон был отвлеченным. Он каждые несколько секунд поворачивался к нам, чтобы убедиться, что Скарлет не убежала от него куда-нибудь.

— Джон Миллер хороший парень, — сказала я, чувствовав себя обязанной сделать это, просто потому, что он все смотрел на меня.

— Он, — согласилась Скарлет. — Слишком молод для меня, наверное. Я не уверенна, что он действительно серьезен насчет этого, если ты знаешь, о чем я.

— Так как долго ты с Декстером? — спросила она меня.

— Недолго, — я посмотрела на него. Декстер размахивал руками вокруг, и Арианна смеялась, докуривая свою сигарету. Она выглядели как пара.

— Он действительно классный, — сказала она. — Милый. И забавный.

— Да, — согласилась я с ней. — Он такой.

Тед внезапно появился рядом со мной, пробиваясь сквозь толпу больших девчонок в рубашках, которые, что-то праздновали.

— Два пива! — крикнул он бармену.

— Как долго вы будете? — спросила я его.

— Не знаю. Но ты знаешь у нас все отлично, — ответил он мне с раздражением в голосе. — Посмотри на Декстера, как он смотрит на нее. Да он сейчас на нее прыгнет.

Скарлет посмотрела на меня, подняв брови.

Я чувствовала себя глупо. О боже.

— Дело в том, — зарычал он. — Если мы группа, то мы должны думать, как чертова группа! А не как озабоченные придурки.

Когда он ушел, Скарлет повернулась ко мне.

— Что ж, я так не думаю.

Взяв напиток Хлои, я залпом выпила его до дна.

— Только между нами, — сказала я. — Вот почему я выбрала его в первую очередь. Я имею в виду, осенью мне в школу. Без обязательств. Никаких осложнений.

— Понятно, — только и сказала она.

— Я имею в виду, Бог. Все отношения должны быть легкими, знаешь? Найти милого парня в июне, выселиться до августа, и забыть о нем в сентябре. — Когда я говорила ей, мне было легко. Ведь это правда. Джонатан и все мои сезонные парни были одинаковы, и ничего не значили.

Она кивнула, но выражение ее лица сказало мне, что она мне не поверила.

У нее были другие взгляды, и опять же у нее есть ребенок.

— Да, — в который раз сказала я. — Это просто парень на лето. Не стоит беспокоиться.

Я засмеялась. Интересно, я верила в то, что сама только что сказала?

Мы некоторое время стояли в тишине, и это было не совсем комфортно. Скарлет посмотрела на Джона.

— Мне сейчас нужно идти. Ты можешь сказать ему, что я увижу его завтра?

— Конечно. — Заверила я ее. — Нет проблем.

— Спасибо, Реми. Береги себя, ладно?

— Ты тоже.

Джон Миллер посмотрел в мою сторону, ища Скарлет, но ее уже не было. Поздно.

Джесс появилась рядом со мной.

— Когда уходим?

Хлоя подошла ко мне и обвела взглядом весь паб.

— Здесь нет достойной перспективы. Пошлите уже.

— У Лиссы все хорошо. — Джесс сказала ей.

Хлоя стала искать глазами Лиссу.

— Кстати, это первый парень который заговорил с ней как только она пришла сюда. Она перезвонит ему? Лисса!

Лисса подпрыгнула.

— Да?

— Мы уходим. — Хлоя спрыгнула со своего стула и потянула меня за собой. — Нам нужно классно провести вечер. Пойдемте.

— Эй, ребята, — сказала она нам как только подошла поправляя свой волосы. — Я вообще-то занята одним парнем.

— Он ненадежный, — сказала Хлоя, взглянув на него снова. Он помахал и улыбнулся нам. Бедный парень. — Ты можешь найти кого-нибудь получше.

— Но мне с ним приятно, — запротестовала Лисса. — Я разговаривала с ним всю ночь.

— Точно, — подтвердила Джесс. — Тебе необходимо множество парней, но никак не один. Правда, Реми?

— Верно, — согласилась я. — Давайте уже.

Мы были почти у выхода, когда я увидела Джонатана. Он разговаривал с вышибалой. Я впервые увидела его после нашего официального расставания, поэтому я замедлилась.

— Эй, Реми, — сказал он когда мы подошли к выходу. Обычно я бы обошла его, но я сейчас я этого не сделала. Он почти не изменился, только волосы стали короче, и на коже появился загар. — Как ты?

— Отлично, — сказала я, когда Хлоя и Лисса прошли мимо меня к выходу. — А ты?

— Долбано отлично, — сказал он широко улыбаясь мне. Он был красивым парнем с обидчивым характером. И я поняла, Декстер намного лучше.

— Ох, Джонатан, — сказала я улыбаясь и подошла к нему поближе, так как две девушки были позади меня. — Ты всегда отличался своей скромностью.

Он пожал плечами, касаясь снова моей руки.

— Я был большим для тебя. Я прав?

— Я бы так не сказала, — проговорила я, все еще улыбаясь. — Мне нужно идти.

— Да, я вижу, — сказал он несколько громче. — Где вы потом будете? Собираетесь в Arbors? Я слышал, там будет вечеринка.

Я и Джесс вышли из паба на улицу, где нас поджидали Хлоя и Лисса в машине. Хлоя повернула ко мне голову.

— Отлично.

— Я просто… — хотела сказать я, но она уже отвернулась от меня.

Лисса включила передачу, и мы поехали. Все мы молчали. Я знала, что Декстеру будет интересно, куда я ушла, и возможно, он захочет узнать, с кем я говорила, и почему я ему улыбалась. Он мог уютно общаться с этими цыпочками, но будь я проклята, если я собиралась сидеть там и смотреть, как он это делал.

— Так, куда мы едем? — спросила Лисса, поворачивая голову и взглянув на меня.

— В Arbors, — сказала я. — Там будет вечеринка.

— Оу, так мы теперь разговариваем, — сказала Хлоя, включив радио.

* * *

Позже когда Лисса высадила меня, я решила немного прогуляться. Я сняла свою обувь и решила пройтись по траве, время от времени попивая диетическую колу.

Когда мы приехали в Arbors, там уже вовсю тусовалась полиция. Нам удалось уехать от туда незамеченными, но все равно, у нас было испорчено настроение. Дерьмовая ночь.

Мне было приятно. Приятное стрекотание сверчков и прохладная трава под моими ногами творили чудо. Небо полное звезд и полная тишина на улице, позволяла мне задуматься о чем-то своем.

— Эй!

Я напряглась. Там был кто-то позади меня. Я повернулась, и чисто по инерции бросила свою колу в Декстера. Он увернулся в последнюю секунду, и кола попала в чей то почтовый ящик. Жаль.

— В чем твоя проблема? — крикнул Декстер.

— Моя проблема? — я дала осечку. Я чувствовала, как ускорилось мое сердцебиение. Кто в полночь подкрадывается к людям?!? — Ты напугал меня.

— Нет, — он подошел ко мне, его обувь, оставляла за собой след по влажной траве, до тех пор, пока он не встал прямо предо мной. — В клубе. Когда ты убежала без объяснений. Что это было Реми?

— Ты был занят, — пожала я плечами. — Я устала тебя ждать.

Он засунул руки в карманы и посмотрел на меня изучающим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Это, не та причина.

Я повернулась спиной к нему и вытащила ключи, перебирая их, до тех пор, пока я не нашла нужный мне ключ.

— Уже поздно, — сказала я. — Я устала. И сейчас я собираюсь лечь в свою кровать.

— Из-за песни? — Он подошел еще ближе ко мне, когда я вставляла ключ в замок. — Ты поэтому испугалась и убежала?

— Ничего я не испугалась, — отрезала я. — Я просто поняла, что ты был занят той девушкой, и…

— О, Бог, — сказал он. Он отступил на несколько ступенек, смеясь. — Так это все из — за этого? Ты ревновала?

— Все в порядке. Не надо беспокоиться. Я повернулась к нему. — Я не ревновала — перебила я его.

— Ах, верно.

Я пожала плечами.

— Реми, ради Бога. Прежде чем исчезнуть, я вижу как ты разговариваешь с каким-то парнем и встречаешься с ним позже. Учитывая, что я его не знаю.

— Знаешь, — сказала я, наконец. — Я сидела и ждала тебя, но Тед сказал, что ты был очень занят с этой девушкой, а мои друзья были готовы уйти. Поэтому я ушла.

— Тед, — повторил он. — Что еще Тед сказал?

— Больше ничего.

Он взъерошил свои волосы.

— Ладно. Я думаю, что все в порядке.

— Точно — сказала я и обернулась, чтобы открыть дверь.

Когда я вошла, я услышала:

— Я слышал, что ты говорила.

Я остановилась.

— Что ты слышал?

— Твой разговор со Скарлет, — сказал он, наконец. — Я хотел подойти и сказать тебе, что я скоро закончу, когда ты говорила о нас.

Так вот почему Скарлет была удивлена. Черт.

— Знаешь, очень приятно, когда подходишь и слышишь, — продолжал он. — Что я всего лишь Летний парень и все. Не о чем не надо беспокоиться. Немного удивительно если честно. По крайне мере я восхищен твоей честностью.

— Декстер, — сказала я.

— Нет, все нормально. Моя мать всегда говорила, что я стану отстойным мужем, так что приятно услышать это от тебя. И знаешь, я удивлен, что ты считаешь меня всего лишь летним «вариантом».

Я обернулась и посмотрела на него.

— Чего ты ожидаешь? Вместе навсегда? Любовь до гроба?

— Только эти варианты? Навсегда или ничего больше? — тихо проговорил он. — Боже, Реми. Это то, во что ты действительно веришь?

Может быть, я в это верила. Может быть.

— Слушай, — попыталась объяснить я ему. — Я уеду в колледж, ты уедешь к концу лета или может быть даже раньше. Тед уверен, что вы скоро начнете выступать, и вам придется уехать.

— Тед идиот! — сказал он. — Тед вероятно также сказал тебе, что я сплю с каждый попавшейся девушкой, не так ли?

Я пожала плечами.

— Это не так.

— Я знаю его — сказал он. — Он настоящий придурок. Что еще он сказал?

— Неважно.

Он громко вздохнул.

— Год назад мне понравилась одна девушка, она выступала в клубе в Вирджиния-Бич. Все не очень хорошо закончилось…

Я подняла руку, останавливая его.

— Мне все равно. — Сказала я. — Не надо объяснятся. Поверь мне, ты не захочешь слышать мою версию.

Он был заметно удивлен, и я поняла, что он не знал про моих бывших. Вот блин.

— Чего ты боишься? — тихо спросил он, приближаясь ко мне. — Что плохого в том, что мы нравимся друг другу?

— Я не боюсь. — Возразила я. — Просто так проще.

— Ты считаешь, что будет лучше, если мы используем друг друга, и когда придет время мы расстанемся и просто забудем друг друга?

Выглядело со стороны не очень приятно.

— Это очень плохо, — продолжал он. — Почему ты хочешь быть одной?

— Потому что я знаю, чем все закончится Декстер. — отрезала я. — Поверь мне, я знаю, что происходит, если… — запнулась я. — Короче все отстойно.

— Ты так считаешь? — спросил он. — Моя мать была замужем 6 раз. Я одновременно связан с той или иной половины страны.

— Я не шучу — покачала я головой. — Это так и должно быть. Мне очень жаль.

Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Мне было не по себе. Мое жесткое сердце дало о себе знать.

— Я знаю, почему ты так говоришь, — наконец сказал он. — Любовь довольно странная штука. Не все как в песне.

Я отвела взгляд.

— Это просто песня, Декстер. Она ничего не значит.

Он подошел ко мне и взял мои руки в свои.

— Знаешь, когда мы пели эту песню, мы умирали там. Лукас услышал меня, когда я напевал эту песню, и заинтересовался ею. Они не знают, что эта песня как то связана с тобой. Они просто думали, что эта песня понравится толпе.

Тогда мне было отстойно.

— Знаешь, — сказал он, поглаживая мои руки. — Все это произошло бы с нами. Быть может, в какой-нибудь, другой день ты бы послала бы меня.

— Может быть, — ответила я. Но я никак не могла поверить в любовь, так же как он.

Он наклонился вперед, все еще держа мою руку, поцеловал меня в лоб.

— Я увижу тебя скоро, — отстраняясь сказал он.

— Ок, — согласилась я.

Он сжал мою руку в последний раз, развернулся, и пошел прочь.

Когда я залезла в свою кровать, я не заметила, что прошел уже час. Будильник показывал 2:00. И я опять чувствовала себя одинокой.

Поэтому я включила свою песню. Дом, бойфренды — все это менялось, а песня оставалась той же, голос моего отца, и его вздохи после каждой строчки. Но теперь и песня для меня изменилась. Голос стал для меня похожим на версию Декстера: чуть на смешливый и сладкий одновременно голос, а дольше его припев…

Я думала о том, как он поцеловал мой лоб, и как мы попрощались. Одно из самых красивых расставаний, когда-либо. Не то чтобы от этого легче. Но все же.

Я повернулась на другой бок и закрыла глаза, пытаясь отвлечься другими песнями: Beatles, мой текущий альбом, хиты 80-х. Но голос Декстера не уходил из моей головы. Так я и заснула с мыслями о нем, и следующее о том, что я узнала, случилось утром.

Август

Глава 12

— Ну же! Кто хочет «KaBoom»*?

Я посмотрела на Лиссу. Казалось, жара на улице превышает девяносто градусов, солнце было горячо-взрывным, и где-то слева от меня некий уличный квартет напевал «Мой старый Кентуккский дом». Это официально: мы были в аду.

— Не я, — сказала я. Снова. Уже две недели, как она получила работу по продаже этого кофейного напитка, но до нее до сих пор никак не доходило то, что мне не нравится его вкус. И не я одна придерживалась такого мнения.

— Это.… Это как… газированный лимонад, — деликатно заметила Хлоя, делая мельчайший глоток. — Со странным послевкусием дешевой колы.

— Так, что же ты думаешь? — Спросила ее Лисса, наполняя пластиковые стаканчики, стоящие перед ней.

— Я думаю… — сказала Хлоя, проглотив и скривившись. — Ффууу.

— Хлоя! — прошипела Лисса, оглядываясь вокруг. — Честно.

— Я же сказала тебе, что на вкус это, как дерьмо, — ответила я, но она меня просто проигнорировала, продолжая разливать еще больше «KaBoom» в яркие желтые стаканы и раскладывать футболки такого же цвета на стол.

— Это не правда, — сказала она, поправляя логотип с ее именем, который гласил: «Привет, Я Лисса! Хотите Boom?» Я пыталась указать ей на тот факт, что люди могут воспринять эту надпись иначе, а не как призыв выпить охлаждающего напитка, но она лишь отмахнулась, будучи слишком самодовольной в своем стремлении распространить «KaBoom» везде, где люди пьют колу.

— Я пью его, как воду. Он удивителен!

Я обернулась и заметила позади себя семью из четырех человек, чьи руки уже были наполнены халявными товарами от Дона Дэвиса. Они, конечно, не остановились. На самом деле, табличка «KaBoom» была в значительной степени невзрачной, даже не смотря на то, сколько сил в нее вложили Лисса и ее коллега ПиДжей.

— Воздушные шары! Кто хочет воздушный шар от «KaBoom»? — Кричала Лисса, обращаясь к большой толпе. — Эй, люди, они абсолютно бесплатные! И у нас есть фрисби! — Она взяла один из этих снарядов и швырнула его через парковку. Он равномерно пролетел на несколько сантиметров выше нового Лэндкрузера и упал на мостовую. Дон, который в это время разговаривал с несколькими клиентами неподалеку, посмотрел на нас.

— Извини! — Сказала Лисса, прикрывая рот рукой.

— Полегче с фрисби, — сказал ей ПиДжей, поднимая одну из стоящих на столе чашек. — Для них еще рановато.

Лисса с благодарностью улыбнулась ему, не забыв при этом покраснеть, и я поняла, что предчувствие Хлои по поводу чувств Лиссы к ПиДжею были верны. «KaBoom», действительно.

«Дон Дэвис Моторс Тойота Фейр» работал в течении недели. Это было одно из самых больших выгодных предприятий года, которое включало в себя: игры для детей, гадания, ларек «Слурпи Мэшинс», и даже одного пони с уставшим взглядом, который прогуливался вокруг залива. И, прямо как на настоящем шоу, там находилась местная знаменитость и автор — Барбара Старр.

Обычно, моя мама никогда публично не рекламировала свои новые книги, а сейчас у нее был самый разгар выпуска очередной из них, и она не хотела забрасывать свои исследования, а тем более дом.

Крис и я, зная ее график, в течение многих лет привыкли молчать, когда она спит, даже если это было в четыре часа дня, не попадаться ей на пути, когда она проходит мимо, бормоча себе что-то под нос, и точно знать, когда она закончила написание, о чем она нам последний раз сообщила, дважды хлопнув в ладоши и издав громкое и решительное «Спасибо!» Это было одним окончательным выражением благодарности.

Но Дон этого не понимал. Во-первых, он неуважительно относился к занавескам, которые вышивали бисером. К тому же, он, не задумываясь, входил в комнату и клал руки ей на плечи, даже если она в это время печатала. Когда он это делал, мама начинала судорожно нажимать на клавиши, как будто боясь, что он отвлечет ее от мыслей, и она не успеет их записать. А он, в свою очередь, спокойно шел в душ, не забывая попросить ее принести ему пива, конечно. Спустя минут пятнадцать он звал ее и интересовался, где же его пиво, а мама продолжала стучать по клавишам, дабы не утерять все свои идеи до того момента, как Дон, пахнущий лосьоном после бритья, не попросит ее подать ужин.

Странно, что моя мать жила с этим человеком. Она, казалось, всегда была совершенно сражена тем, как он поднимался еще в предрассветное время, спеша отправиться на работу торговать. Ведь все ее предыдущие парни и мужья подстраивались только под ее график и все время готовы были обсуждать с ней ее очередную шедевральную идею и то, чем она занималась весь день в офисе. Но сейчас она больше была готова идти на компромисс с Доном, считая, что так правильнее.

Теперь, когда Хлоя отправилась в ванную, я подошла к маме и Дону, которые стояли у специально приготовленного для нее стола, находящегося рядом с выставочным залом.

«ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С АВТОРОМ БЕСТСЕЛЛЕРОВ — БАРБАРОЙ СТАРР» гласила надпись на баннере, висящем за ее спиной и написанном большими красными буквами с сердцем, обрамляющим их.

Она была в темных очках, обмахивалась журналом и разговаривала с какой-то женщиной, у которой на руках сидел ребенок.

— …что Мелина Кеннеди была самым лучшим героем из всех, существующих когда-либо, — говорила женщина, перекладывая малыша на другую руку. — Вы действительно сумели прочувствовать всю ее боль, когда она расставалась с Донованом. Я не могла оторваться от чтения, правда не могла! Я должна была убедиться, что в конце они все равно будут вместе.

— Спасибо Вам большое, — сказала моя мама, улыбаясь.

— Вы работаете сейчас над чем-нибудь новым? — Поинтересовалась женщина.

— Да, работаю, — ответила мама. А потом понизила голос и добавила: — Я думаю, Вам должно понравиться. Главная героиня во многом похожа на Мелину.

— Ох! — Воскликнула женщина. — Я не могу ждать, серьезно!

— Бетси! — крикнул кто-то, находящийся за машиной для попкорна. — Подойдешь на секундочку?

— О, это мой муж, — сказала женщина. — Я была действительно счастлива, познакомиться с вами.

— Я тоже, — ответила моя мама, когда женщина уходила к своему мужу, у которого вокруг шеи была повязана бандана. Моя мать смотрела ей вслед, а потом обратила внимание на часы. Дон хотел, чтобы она сидела там еще в течение трех часов, но я надеялась, что мы уедем отсюда в самое ближайшее время. И я не знала, как долго еще смогу выносить музыку уличного квартета.

— Твои читатели любят тебя, — сказала я, подойдя к ней.

— На самом деле, моих читателей здесь почти нет. Уже несколько человек подходили ко мне и спрашивали о финансировании, после чего мне приходилось их отправлять к Дону, — сказала она. Тогда она добавила более энергично: — Но я действительно наслаждаюсь этим уличным квартетом. Разве они не прелестны?

Я плюхнулась рядом с ней на обочину тротуара, даже не потрудившись ответить на вопрос.

Она вздохнула, снова обмахнувшись.

— Как же жарко, — сказала она. — Можно я выпью немного этого вашего напитка?

Я посмотрела на бутылку «KaBoom» в своих руках, которую Лисса заставила меня взять.

— Тебе не понравится, — ответила я.

— Ерунда, — легко сказала она. — На улице знойная жара. Дай мне сделать глоточек.

Я лишь пожала плечами, и передала ей бутылку с жидкостью. Она открутила крышку, прислонила горлышко к губам, и отхлебнула приличную порцию напитка. После чего сглотнула, ее лицо исказилось в гримасе, и она вернула мне бутылку.

— Я же предупредила, — парировала я.

Неподалеку в ряд автомобилей на стоянке влилась белая «Тру Скуад Ван». Задняя дверь распахнулась, и оттуда выскочил Джон Миллер, держа под мышкой свою палочку, а за ним из машины вылез Лукас, который с аппетитом поедал мандарин. Они приступили к разгрузке и установке оборудования, пока со стороны водительского места медленно вываливался Тед, хлопнув за собой дверью. Продолжая наблюдать за окружающими, я заметила, что Декстер, так же, вышел из фургона, и стянул рубашку через голову. Он полюбовался своим отражением в боковом зеркале машины, а потом, обойдя ее, исчез из моего поля зрения.

Это, конечно, был далеко не первый раз, когда я его видела.

* * *

На следующее утро после того, как мы расстались, я стояла в очереди в кофейне, когда он вошел туда, уверенно пересек все помещение, и подошел прямо ко мне.

— Я думаю, — сказал он, не «Привет» или «Здорова». — Мы должны быть друзьями.

Мгновенно, мой внутренний будильник выключился, напоминая мне о том, что мои логические размышления в полнейшем тупике, хотя такого никогда не было, сколько себя помню. «Невозможно» — подумала я, но вслух сказала:

— Друзьями?

— Друзьями, — повторил он. — Потому что было бы глупо игнорировать друг друга, делая вид, что между нами ничего не произошло.

Я перевела взгляд на часы рядом с эспрессо-машиной. Ровно 9:05.

— Тебе не кажется, что сейчас немного рановато, чтобы принимать такие решения?

— В том-то и дело! — Решительно заявил он, и после этого возгласа мужчина, стоящий рядом с нами и разговаривающий по телефону, посмотрел в нашу сторону. — Вчера вечером мы расстались, правильно?

— Да, — сказала я тише, пытаясь тем самым намекнуть ему, что стоит вести себя приличнее. Не повезло.

— И сегодня мы здесь. И мы будем множество раз видеться, начиная от сегодняшнего дня и до конца лета, потому что мы работает недалеко друг от друга.

— Согласна, — сказала я, пробираясь ближе к кассе, и кивая кассиру за прилавком, когда тот спросил, хочу ли я такой же кофе, как обычно.

— Ну, — продолжил он. — Мы просто должны признать, что общение между нами будет натянутым, но нам следует постараться, чтобы оно не стало совсем неловким, и мы не будем избегать друг друга. Если же ничего не выйдет, мы пойдем каждый своим путем, двигаясь дальше. Что думаешь об этом?

— Я думаю, — сказала я. — Это не сработает.

— Почему нет?

— Потому что друзьями просто так не становятся, — объяснила я, хватая салфетки из дозатора. — Это ложь. Люди пытаются сохранить нормальное общение лишь для того, чтобы не думать о расставании. И один из них вновь перейдет ту черту «дружбы» и все снова и снова пойдет по кругу. Это похоже на постоянное воссоединение и расставание. Только грязнее и бессмысленнее.

Он попытался вникнуть в мои слова, и потом сказал:

— Хорошо. Я уловил твою мысль. В данном случае, я единственный из нас, кто хочет дружеского общения, соответственно, ты считаешь, что именно мне снова будет больно. Правильно?

— Трудно сказать, — ответила я, взяв свой стаканчик с кофе, и отблагодарив парня-кассира, протянула ему денежную купюру. — Но, если как следует поразмыслить, то да.

— Тогда я, — сказал он. — Докажу, что ты ошибаешься.

— Декстер, — тихо сказала я, пока мы направлялись к двери. — Да ладно тебе, — казалось сюрреалистическим обсуждать предыдущую ночь в таких аналитических терминах, будто это все случилось с кем-то другим, а мы лишь сторонние наблюдатели.

— Послушай, это важно для меня, — сказал он, придерживая дверь открытой, и я нырнула под его руку, крепко держа свой кофе. — Я ненавижу плохие расторжения отношений. Я ненавижу неловкость, и все эти странные сдержанные разговоры, и не иметь возможности пойти куда-то только потому, что там будешь ты. На этот раз я хочу обойтись без этого и просто остаться друзьями. И я имею в виду именно друзьями, не более.

Я посмотрела на него. Вчера вечером, когда мы стояли у меня во дворе, я даже боялась посмотреть на него. И я должна признать, что отчасти мне нравилось то, что мы уже перешли через этот этап отношений, как «бывшие парень и девушка». Двигаемся дальше. Какая концепция.

— Возможно, так и было бы, — сказала я, убирая волосы со своего лица. — Проблема всех проблем.

— Ах, — согласился он, улыбаясь. — Действительно. Ты готова?

Была ли я готова? На этот вопрос довольно трудно ответить. Это звучало хорошо в теории, но на практике я не была уверена, что какой-либо малейший аспект не испортит все. Но я пока не отступала от проблемы.

— Хорошо, — сказала я. — Ты получил свое. Мы друзья.

— Друзья, — повторил он. А затем мы пожали друг другу руки.

* * *

Это было две недели назад, и с тех пор мы разговаривали несколько раз, придерживаясь нейтральных тем в разговорах. Мы даже один раз пообедали вместе, сидя на бордюре у «Вспышки». Мы решили, что в нашем общении должны присутствовать правила, и пока установили только два. Первое: никаких ненужных прикосновений, которые могут привести только к беде. И второе: если кто-то из нас сказал или сделал что-то, что смутило другого, нельзя заострять внимание на этом.

Конечно, все мои друзья думали, что я сошла с ума.

* * *

Прошло два дня после того, как мы расстались, я пошла с ними в «Бендо», и Декстер тоже пришел туда, и даже поболтал со мной. Когда он ушел, я повернулась, и наткнулась на лица, полные скептицизма, будто я только что распивала пиво с кучей апостолов.

— О, Боже, — сказала Хлоя, указывая на меня пальцем. — Не говори мне, что вы решили остаться друзьями.

— Ну, не совсем, — сказала я, отчего их лица наполнились еще большим ужасом. Лисса, которая провела почти все лето за чтением книг о самопомощи, которые я связывала с Дженнифер Энн, выглядела особенно разочарованной. — Слушайте, лучше мы будем друзьями, чем будем встречаться. В любом случае, между нами ничего нет.

— Это не сработает, — сказала мне Хлоя, прикуривая сигарету. — Костыль для слабых, тоже самое касается друзей. Кстати, кто сказал это?

Я закатила глаза, глядя в потолок.

— О, правильно! — Сказала она, щелкнув пальцами. — Это была ты! Ты всегда говорила это, и так же ты всегда говорила, что не надо встречаться с парнем из группы…

— Хлоя, — сказала я.

— …или поддаваться парню, который преследует тебя, так как он просто потеряет к тебе интерес, когда момент погони закончится…

— Сделай перерыв.

— …или не сталкиваться с его бывшей подружкой, которая все еще виснет на нем, потому что не получила от него сообщение, которое, он, вероятно, попросту не посылал.

— Секундочку, — сказала я. — Последнее не имеет ничего общего с моей ситуацией.

— Два из трех, — ответила она, махнув рукой. — Я выразила свою точку зрения.

— Реми, — сказала Лисса, подойдя ко мне ближе, и взяв меня за руку. — Все в порядке. Ты — человек. Каждый из нас совершает ошибки. Знаете, в книге, которую я читала, написано о путях примирения: «Что любовь может и не может сделать — это есть целая глава о том, как мы нарушаем наши же правила, установленные для мужчин».

— Я не нарушаю свои правила.

* * *

Сейчас, в «ТойотаФейр», Хлоя и я оставили мою маму, чтобы она могла пообщаться с одним из фанатов, а сами направились на поиски затененного местечка, где можно спрятаться от солнца. Микрофоны для «Отряда Истины» были полностью настроены. Дон сказал нам, что нанял эту группу, чтобы они играли приободряющие песни и поддерживали атмосферу веселья.

— Хорошо, у меня есть некоторые перспективные идеи для нас, — сказала Хлоя, когда «Отряд Истины» принялся исполнять песню «Малышка, ты можешь поводить мою машину».

— Перспективы?

Она кивнула.

— Парень из колледжа.

— Хм, — сказала я, прикрывая лицо одной рукой.

— Его зовут Мэтт, — продолжила она. — И он младший. Симпатичный, высокий. Он хочет быть врачом.

— Я не знаю, — сказала я. — Сегодня слишком жарко для каких-либо встреч.

Она посмотрела на меня.

— Я так и знала, — сказала она, качая головой. — Я так и знала.

— Знала что?

— Ты, — сказала она. — Больше не одна из нас.

— Что это означает?

Она скрестила ноги в зоне лодыжек, скинула свою обувь, и прислонилась спиной к пальме, стоящей рядом.

— Ты говоришь, что одинока и готова снова вступить в наши ряды.

— Да, так и есть.

— Но, — продолжала она. — Каждый раз, когда я пытаюсь познакомить или свести тебя с кем-то, ты придумываешь кучу отговорок.

— Такое было лишь один раз, — сказала я ей. — И то, потому что я была не на коньках.

— Такое было дважды, — поправила она меня. — И во второй раз парень был поистине мил и высок, именно такой, какие тебе нравятся, так что не вешай мне лапшу на уши. Мы обе знаем, в чем проблема.

— О, серьезно? Ну и в чем же?

Она повернула голову и кивнула куда-то в сторону, где выступление Truth Squad было уже в полном разгаре, в то время как маленькие дети в «KaBoom» футболках танцевали и прыгали рядом.

— Твой «друг» там.

— Прекрати, — сказала я, и начала размахивать руками от того, насколько смешно это звучало.

— Ты все еще видишь его, — сказала она, подняв палец, будто что-то подсчитывая.

— Мы работаем на расстоянии двух футов друг от друга, Хлоя.

— Ты общаешься с ним, — сказала она, разгибая второй палец. — Бьюсь об заклад, ты даже проезжала мимо его дома иногда, хотя тебе было не по пути.

Я не собиралась потрудиться ответить. Боже.

В течение следующей минуты, или двух, мы просто молча сидели там, слушая как Truth Squad играет песни «Автомобили», «Весело, весело, весело» и «Рожден, чтобы быть диким». Из всех исполняемых композиций только некоторые касались тематики машин, но и они смогли привлечь внимание покупателей и посетителей.

— Так, ладно, — сказала я, наконец. — Расскажи мне об этих парнях.

Она склонила голову набок, подозрительно прищурив глаза.

— Не надо делать мне никаких одолжений, — сказала она. — Если ты не готова к этому, то не надо пытаться. Мы обе знаем это. Игра не стоит свеч.

— Просто расскажи мне, — сказала я.

— Хорошо. Они все переходят на второй курс, и…

Она продолжала говорить, но я слушала лишь в пол уха, заметив в то же время, что «Отряд Истины» начал играть песню «Характеристика мертвеца». Не совсем подходящая композиция для того, чтобы заставить клиентов броситься скупать все вокруг.

Дон тоже, видимо, решил, что ей здесь не место, и взглядом приказал ее прервать, после чего зазвучали первые ноты «Старушки из Пасадена».

Я видела, как Декстер закатывает глаза, но быстро отвела от него взгляд, дабы не получить очередное «Я же тебе говорила» от Хлои. У меня не было желания портить свою репутацию.

— …таким образом, мы встретимся сегодня вечером в семь часов. Встреча пройдет в «Ригоберто». Это будет ночь бесплатных хлебных палочек.

— Хорошо, — сказала я. — Я тоже пойду.

* * *

Когда находишься в предвкушении встречи с кем-либо, порой забываешь, каким ужасом это все может в итоге обернуться.

Именно об этом я думала, сидя за столом в «Ригоберто» около восьми тридцати вечера, и жуя черствую хлебную палочку, ожидая свою встречу с Эваном, коренастым парнем со спутанными волосами до плеч, которые, по крайней мере, нуждались в мытье. Я радовалась, когда он жевал, потому что так его рот был закрыт.

— Скажи мне еще раз, — сказала я себе под нос, обращаясь к Хлое, которая уже успела обнять парня, с которым сама должна была сегодня встретиться, и который единственный выглядел действительно красивым среди остальных ребят. — Где ты откопала этих парней?

— В «Валмарте», — сказала она. — Они покупали мешки для мусора, как и я. Можешь в это поверить?

Я могла. Потому что Эван уже выболтал мне, что на следующий день, когда они шли собирать мусор, они встретили по пути Хлою. Их игровой клуб, в котором они состояли, арендовал участок, и объявил одну субботу в каждом месяце днем его очистки. Остальное время, по-видимому, тратилось на составление эскизов для их виртуальных Альтер-эго, и на борьбу со странными троллями. Всего за час я узнала об орках, «клингонах», и о том, что некоторые из их разновидностей и рас Эван изобрел сам, назвав их «Трикиптиоры», больше, чем могла бы узнать за всю жизнь, даже будь у меня желание.

Парень, с которым встретилась Хлоя, была симпатичным. Было очевидно, что она не удосужилась взглянуть на остальных и рассмотреть их как следует, прежде чем устраивать нам встречи: Эван был, ну, просто Эваном, а близнецы Дэвид и Дарен оба были спортивными и в футболках «Звездные Воины». Они даже не обращали никакого внимания на Джесс и Лиссу на протяжении всего ужина, полностью погрузившись в обсуждение японской анимации. Джесс посылала Хлое смертельные взгляды, а Лисса просто вежливо улыбалась, вероятно, думая о своем коллеге по продаже «KaBoom», ПиДжее, но она до сих пор думала, что ее симпатия к нему не заметна и не очевидна.

После ужина братья Дарен и Дэвид отправились домой, прихватив с собой Эвана. Они хотели, чтобы мы поехали с ними, но Джесс запротестовала, уверяя, что ей срочно нужно уложить своих младших братьев спать. Хлоя и Бен остались за столом, кормя друг друга из ложечки, поэтому остались только я и Лисса.

— Что теперь? — Спросила она, когда мы сели в мою машину. — «Бендо»?

— Неа, — сказала я. — Давай просто поедем ко мне домой, и посмотрим фильм, или еще чем-нибудь займемся.

— Звучит хорошо.

И мы выехали на дорогу, ведущую к моему дому. Как только мы подъехали, передние фары осветили нашу лужайку и первое, что я увидела, это мою мать, сидящую на крыльце. У нее не было туфель на ногах, локти упирались в колени, и, увидев меня, она вскочила, размахивая руками, будто была посреди океана, и пыталась ухватиться за спасательный плот, в двадцати футах от меня на твердой земле.

Я вышла из машины, а Лисса за мной. Я не сделала и двух шагов, как кто-то слева от меня сказал:

— Наконец-то!

Я обернулась: это был Дон, и он держал молоток в одной руке. Его лицо было красным, рубашка расстегнута, и он выглядел очень пьяным.

— Что происходит? — Спросила я маму, которая приближалась к нам, быстро шагая, и ее руки дрожали.

— Что происходит, — сказал Дон громко. — А то, что наш дом был заперт последние час-полтора, и у нас не было возможности в него попасть. Ты знаешь, сколько сообщений мы оставили тебе на телефоне? Знаешь?

Он орал на меня. У меня заняло некоторое время для осмысления этого, потому что раньше такого не случалось. Ни один из моих предыдущих отчимов не пытался влезать в мое воспитание, даже когда мы с Крисом были младше, и с нами было тяжелее справляться.

Честно говоря, я потеряла дар речи.

— Не стой просто так. Ответь! — Заорал он, и Лисса отступила, ее лицо выглядело нервным. Она ненавидела конфронтации. Никто в ее семье не кричал, и все дискуссии и разногласия решались спокойным путем, или контролировались внутренним голосом.

— Дон, милый, — сказала моя мать, подходя к нему. — Нет необходимости так расстраиваться. Она сейчас здесь и она может впустить нас внутрь. Реми, дай мне свои ключи.

Я не сдвинулась с места, продолжая смотреть на Дона.

— Я была на ужине, — сказала я ровным голосом. — Я не брала с собой телефон.

— Мы звонили тебе шесть раз! — сказал он. — Ты осознаешь, насколько поздно сейчас? У меня назначена встреча по продажам на семь утра, и у меня нет времени стоять здесь, пытаясь ворваться в собственный дом.

— Дон, пожалуйста, — сказала моя мать, протягивая руку, чтобы коснуться его. — Успокойся.

— Как ты закрыла дом, если у тебя нет ключей? — спросила я ее.

— Ну, — сказала она. — Мы…

— Это не имеет значения, — отрезал Дон. — Дело в том, что мы оставили сообщения для тебя и твоего брата, которые вы не прочитали и не приехали, из-за чего мы торчали здесь в течение часа. Я готов был уже выбить окна, чтобы войти в дом…

— Но сейчас она здесь, — сказала мама радостно. — Так что, давайте возьмем ключи, войдем внутрь, и все будет…

— Барбара, ради Христа, не перебивай меня, когда я говорю! — Рявкнул он, вскидывая голову, чтобы посмотреть на нее. — Иисус!

На секунду стало очень тихо. Я посмотрела на свою мать, чувствуя угрызения совести, чего не испытывала годами ранее, так как обычно я тоже всегда кричала на нее в ответ, но сейчас мне было жаль, что я позволяла себе это. Но независимо от гнева, мама всегда заботилась обо мне, и всегда оставалась для меня самым близким человек, она моя семья, в любом случае, и никакой мужик не сможет ей заменить меня, потому что мы — родные люди. Дон не видел этого, но я видела.

— Эй, — сказала я Дону, понизив голос. — Не разговаривай с ней так.

— Реми, милая, дай мне свои ключи, — сказала моя мать, дотрагиваясь до моей руки. — Хорошо?

— Ты, — произнес Дон, тыча пальцев прямо мне в лицо. Я смотрела на его толстый палец, сосредоточившись только на нем, в то время как все остальное — Лисса, стоящая в стороне, моя молящаяся мама, запах летней ночи — отпало. — Тебе стоит научиться некоторому уважению, мисс.

— Реми, — услышала я, как Лисса сказала мягко.

— А ты, — сказала я Дону. — Должен уважать мою мать. В этом нет ничьей вины, кроме твоей. Ты забыл свои ключи, это твоя проблема. Конец истории.

Он просто стоял, тяжело дыша. Я видела, как Лисса отступает вниз по дороге, и еще несколько шагов и она могла бы полностью исчезнуть в темноте.

— Реми, — снова сказала мама. — Ключи.

Я вытащила их из кармана, мой взгляд все еще был сосредоточен на Доне, а затем передала их через него маме. Она схватила их и быстро ринулась по лужайке к двери. Дон продолжал ответно смотреть на меня, видимо, ожидая, что я отступлю первая. Он ошибался.

Вдруг на крыльце загорелся свет, а мама хлопнула в ладоши.

— Мы внутри! — крикнула она. — Хорошо, что все хорошо кончается.

Дон бросил молоток. Он упал на дорогу со стуком. Затем, он повернулся ко мне спиной и направился по дорожке к дому. Дойдя до крыльца, он протиснулся внутрь, игнорируя мою мать, когда она пыталась заговорить с ним, и ушел по коридору. Через секунду я услышала, как хлопнула дверь.

— Как ребенок, — сказала я Лиссе, которая стояла у нашего почтового языка, упорно делая вид, что поглощена чтением рекламы, прикрепленной к нему.

— Он был действительно безумен, Реми, — она осторожно подошла ко мне, будто ожидая, что Дон выскочит из дома и наброситься на нее. — Может быть, тебе стоило просто сказать, что ты сожалеешь?

— Сожалею о чем? — Сказала я. — О том, что я не экстрасенс?

— Я не знаю. Просто это могло бы упростить все.

Я посмотрела на дом, где в дверном проеме стояла моя мама, положив руку на ручку, и смотря в затемненную кухню, в том направлении, в котором ушел прочь Дон.

— Эй, — позвала я. Она повернула голову. — В чем его проблема?

Мне показалось, что она что-то ответила вдалеке, после чего прикрыла дверь, закрывая обзор к ее телу. И вдруг, я почувствовала себя совершенно растерянной, будто между нами было намного больше расстояния, чем есть на самом деле.

— Мам, — позвала я. — Ты в порядке?

— Я в порядке. Спокойной ночи, Реми, — сказала она, и захлопнула дверь.

* * *

— Я же говорю тебе, — сказала я, обращаясь к Джесс. — Я все полностью испортила.

Сидя напротив меня, Лисса кивнула.

— Плохо, — сказала она. — Все ужасно плохо.

Джесс потягивала свой коктейль «Zip Coke», поплотнее укутываясь в свитер. Мы с Лиссой ушли, и постучали в ее окно после того, как моя мама ушла, и тогда я решила, что не намерена ночевать под одной крышей с Доном и его непредсказуемым темпераментом. Ко всему прочему, я испытывала что-то еще: странное чувство предательства, как будто мы с мамой долгое время находились в одной команде, а потом она просто перешла в другую, променяв меня на человека, который тыкает пальцем мне в лицо и требует уважения, которому ему самому стоило бы поучиться.

— На самом деле, это нормальное поведение, — сказала мне Джесс. — Это в стиле «Мой дом — мои правила». Обычный мужик. Очень в духе типичного папаши.

— Он мне не отец, — сказала я ей.

— Это доминирование, — вставила свое слово Лисса. — Это как у собак. Он ясно дал понять, что он в семье главный, как альфа-собака.

Я посмотрела на нее.

— Я имею в виду, конечно же, ты альфа-собака, — выпалила она быстро. — Но он этого еще не понимает. Он вас испытывает на прочность.

— Я не хочу быть альфа-собакой, — проворчала я. — Я не хочу быть собакой, и точка.

— Странно, что твоя мама продолжает мириться с этим, — сказала Джесс своим задумчивым голосом. — Она никогда не была из тех женщин, которые станут терпеть столько дерьма. Вот от кого тебе передался этот характер.

— Я думаю, она боится, — сказала я, и они обе удивленно посмотрели на меня. Я сама удивилась. Я не осознавала, что думала об этом, пока не произнесла эти слова вслух. — Я имею в виду, боится одиночества. Знаете, это ее пятый брак. Если и в этот раз у нее ничего не выйдет…

— …то ты уйдешь, — добавила Лисса. — И Крис близок к тому, чтобы жениться…

Я вздохнула, тыкая соломинкой в стакан с моим диетическим коктейлем.

— …она думает, что это ее последний шанс. Она хочет, чтобы у них все получилось. — Лисса откинулась на стуле, залезла в сумку, вынув оттуда пачку «Скиттлс» и закинула одну конфету в рот. — Может быть, именно поэтому она ставит его выше тебя? На данный момент. Потому что он единственный, с кем она уживается пока.

Джесс посмотрела на меня, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сказала она. — Это даже поганее, чем средняя школа.

— Вот почему я не верю в отношения, — сказала я. — Зачем ей мириться с его глупым детским поведением? Потому что она думает, что нуждается в нем?

— Ну, — медленно сказала Лисса. — Может быть, она действительно нуждается в нем.

— Сомнительно, — сказала я. — Если бы он завтра же сбежал от нее, она нашла бы ему замену в течение ближайшей недели. Я даже готова поставить на это деньги.

— Я думаю, она любит его, — сказала Лисса. — И любовь всегда нуждается в ком-то. Любовь мирится с чьими-то плохими качествами, потому что этот человек дополняет тебя.

— Любовь — это повод мириться с тем дерьмом, с которым вы не должны мириться, — ответила я, и Джесс рассмеялась. — Вот как это звучит. Действительно важные вещи уходят на второй план. Это ловушка.

— Хорошо, тогда, — сказала Лисса, садясь прямо. — Давайте поговорим о развязанных шнурках.

— Что? — Сказала я.

— Декстер, — сказала она. — Его шнурки всегда были развязаны. Верно?

— Какое отношение это имеет к делу?

— Просто ответь на вопрос.

— Я не помню, — сказала я.

— Да, ты помнишь, и да, они были развязаны. Плюс к этому, он был неуклюжим, в его комнате всегда был бардак, он был совершенно неорганизованным, и он ел в твоей машине.

— Он ел в твоей машине? — Недоверчиво спросила Джесс. — Жесть.

— Только один раз, — сказала я, игнорируя лицо «о-чудо-она-признала-это». — Какой здесь смысл?

— Дело в том, — помедлила Лисса. — Что ты мирилась со всем этими недостатками Декстера, но будь на его месте кто-либо другой, ты бы уже давно послала его куда подальше.

— Это не так.

— Это так, — сказала она, вываливая еще немного «Скиттлс» себе в руку. — И почему, как ты думаешь, ты готова была мириться с этим его поведением?

— Только не говори, что это потому, что я любила его, — предупредила я ее.

— Нет, — сказала она. — Но, может быть, ты могла любить его.

— Вряд ли, — ответила я.

— Очень маловероятно, — согласилась Джесс. — Хотя, ты позволяла ему есть в твоей машине, так что, я полагаю, все возможно.

— Ты становилась другой, находясь рядом с ним, — обратилась Лисса ко мне. — В тебе было что-то новое, чего я ранее не видела. Может быть, именно любовь.

— Или похоть, — сказала Джесс.

— Возможно, — сказала я, откинувшись назад и прислонившись к спинке стула. — Но я никогда не спала с ним.

Брови Джесс взметнулись резко вверх.

— Не спала?

Я покачала головой.

— Я почти сделала это. Но нет.

В ту ночь, когда он впервые играл для меня на гитаре песню моего отца, старательно подбирая аккорды, я действительно готова была отдаться ему. И это продолжалось на протяжении нескольких недель, что можно было считать своеобразным рекордом для меня. Но, когда мы максимально близко прижались друг к другу, он немного отстранился, беря меня за руки, и складывая их у него на груди, вместо того, чтобы уткнуться мне в шею. Это был тонкий, но ясный намек. Пока нет. Не сейчас. Я хотела поинтересоваться, почему он ждал, но не нашла подходящего времени, чтобы сделать это. И теперь я никогда не узнаю.

— Это, — сказала Лисса, щелкнув пальцами, как будто она только что обнаружила редкий метеорит. — Доказывает все. Прямо тут.

— Доказывает что? — Спросила я.

— Не было еще ни одного парня, до него, с которым ты собиралась бы переспать. Больше вопросов нет.

— Внимание, — сказала я, указывая на нее. — Я изменилась, и ты знаешь это.

— Но ты бы сделала это, верно? — Спросила она. Эта новая Лисса была так настойчива. — Ты знала его достаточно хорошо, он нравился тебе, ты проводила с ним некоторое время. Но вы не переспали. И почему?

— Понятия не имею, — ответила я.

— Это потому, — величественно заявила она, скрещивая руки, — что это много значило для тебя. Это было чем-то большим, чем просто переспать один раз, и разойтись в разные стороны, это ясно. Я замечала часть изменений в тебе. Мы все это замечали. Это означало намного больше, и тебя это пугало.

Я взглянула на Джесс, но она была занята тем, что водила пальцем по своему колену, не желая влезать в этот разговор. И что, в итоге, Лисса знает? Это Декстер тогда не захотел продолжения, а не я. Но, опять же, я сама даже не требовала от него этого продолжения, будучи уверенной, что у нас будут и другие шансы. Нет, это ничего не значило. В общем-то.

— Видишь? — Сказала Лисса, довольная собой. — Ты потеряла дар речи.

— Не потеряла, — отозвалась я. — Просто это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Декстер, — сказала она тихо. — Был самым близким тебе человеком, которого ты могла полюбить, Реми. По-настоящему полюбить. Но, в последнюю секунду ты оттолкнула его. Он был слишком близок тебе. Реально близок. Ты на самом деле могла полюбить его.

— Ни в коем случае, — сказала я. — Без шансов.

* * *

Когда позже я вернулась домой, по иронии судьбы, я поняла, что не могу попасть в дом. Я отдала свои ключи матери, и даже не подумала о том, чтобы забрать их обратно. К счастью, Крис был дома. Так что, я просто решила постучать в кухонное окно, подпрыгивая вверх на четыре фута, и крича, как школьница, которая вернулась домой после вечеринки, и скрывается от родителей.

— Привет, — небрежно сказал он, когда открыл заднюю дверь. Теперь все круто, будто мы и не были вовсе свидетелями этого моего странного поступка только что. — Где твой ключ?

— Где-то здесь, — сказала я, придерживая дверь рукой, чтобы она не хлопнула. — Мама и Дон не могли попасть в дом ранее, — и тогда я рассказала ему о «кровавых» подробностях, пока он жевал сэндвич с арахисовым маслом, кивая время от времени, и в нужных местах закатывая глаза.

— Жесть, — сказал он, когда я закончила. Я утихомирила его, и он понизил голос. Стены в доме, мы оба знали, тонкие. — Вот болван. Он орал на нее?

Я кивнула.

— Я имею в виду, не насильственным путем. Это больше было похоже на то, будто он обиженный избалованный ребенок.

Он посмотрел на последний кусок в своей руке, оставшийся от сэндвича.

— Ничего удивительного. Он, в общей сложности, и есть ребенок. И если в следующий раз я столкнусь с такой ситуацией сам, я просто его убью. Убью.

Это заставило меня улыбнуться, напоминая мне о том, как же сильно я люблю своего брата. Несмотря на наши разногласия, он для меня лучший.

— Эй, Крис? — Позвала я его, когда он вытаскивал пакет молока из холодильника и наливал себе к кружку.

— Да?

Я села на край стола, водя рукой по его поверхности. Я чувствовала под пальцами маленькие крошки соли и сахара, оставшиеся на нем.

— Почему ты решил любить Дженнифер Энн?

Он повернулся и посмотрел на меня, затем шумно сглотнул, из-за чего обычно моя мать кричала на него, когда мы были детьми, и она утверждала, что это звучит, будто он глотает камни.

— Решил любить?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Он покачал головой в знак отрицания.

— Неа. Без понятия.

— Что заставило тебя, — мои глаза расширились. — Почувствовать, что это стоит риска.

— Это не финансовая инвестиция, Реми, — сказал он, убирая пачку с молоком обратно в холодильник. — В этом нет никакой математики.

— Я не это имела в виду.

— Тогда что ты имеешь в виду?

Я пожала плечами.

— Я не знаю. Забудь об этом.

Он поставил стакан в раковину, и включил воду.

— Ты имеешь в виду, что заставило меня любить ее?

Я не была уверена, что могу продолжать дальше обсуждать этот вопрос.

— Нет. Я имею в виду, когда ты думал о том, стоит ли открывать себя кому-то, заранее зная, что есть вероятность того, что потом тебе могут причинить боль. Что ты думал тогда? Для себя?

Он поднял бровь.

— Ты пьяна?

— Нет, — отрезала я. — Боже. Это такой простой вопрос.

— Да, действительно. Настолько простой, что я до сих пор не могу понять, о чем ты спрашиваешь, — он выключил свет над раковиной, и вытер руки кухонным полотенцем. — Ты хочешь знать, как я решил, стоит ли влюбляться в нее? Я хотя бы близок к тому, о чем ты думаешь?

— Забудь об этом, — сказала я, отталкиваясь от стола. — Я даже не знаю, что пытаюсь выяснить. Увидимся утром, — я направилась к фойе, по пути заметив свои ключи, аккуратно лежащие на столике у лестницы, и ожидавшие меня. Я убрала их в задний карман.

Я была на второй ступеньке, когда Крис появился в дверях кухни.

— Реми.

— Да?

— Если то, о чем ты спрашиваешь, это размышлял ли я о том, стоит любить ее или нет, то нет, я этого не делал. Вовсе нет. Это просто случилось. Я не задавался таким вопросом; к тому моменту, я уже просто понял, что влюбился, это просто произошло.

Я продолжала стоять на лестнице, смотря на него сверху вниз.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Какую часть из того, что я сказал?

— Каждую из них.

Он пожал плечами, и выключил весь свет на кухне, потом начал подниматься по лестнице, проносясь мимо меня.

— Не волнуйся, — сказал он. — Когда-нибудь ты поймешь.

Он исчез, идя по коридору, и через минуту я услышала, как он закрыл дверь, из-за которой позже послышался пониженный голос, когда он звонил Дженнифер Энн, чтобы пожелать спокойной ночи. Я умылась, почистила зубы, и направлялась к своей кровати, когда передумала и зашла в приоткрытую дверь комнаты ящериц.

Большинство клеток были темными. Свет для ящериц был поставлен на таймеры, которые включались и выключались только в определенное время, чтобы заставить их поверить в то, что они все еще находятся на пустынных скалах и греются под солнышком, а не сидят в бельевом шкафу, переоборудованном под клетки. Но в самом дальнем конце комнаты, на средней полке, одна лампочка горела.

Это была стеклянная клетка, дно которой было покрыто песком. Там посередине находились скрещенные палочки, а на одной из них были две ящерицы. Когда я подошла ближе, я увидела, что они переплетены, но не как при спаривании, а они держались друг за друга почти нежно, насколько это возможно при их положении. У обеих глаза были закрыты, и я видела их выступающие ребра, когда они медленно вдыхали и выдыхали.

Я опустилась на колени перед клеткой, прижимая указательный палец к стеклу. Одна из ящериц открыла глаза и посмотрела на меня непоколебимым взглядом, который сосредоточился на моем пальце.

Я знала, что это ничего не значит. Они просто ящерицы, хладнокровные, и, вероятно, не умнее дождевого червя. Но в них было что-то человеческое, и на минуту в моем разуме все воспоминания, произошедшие за последние недели, помутнели и ушли на второй план: мое расставание с Декстером, беспокойное лицо моей матери, палец Дона, тыкающий в меня, качающий головой Крис, который не знает, что ответить на простейший вопрос. И все это свелось лишь к одной вещи: любовь или ее отсутствие. Шансы, которые нам даются, мы не знаем, как использовать, лучше ли падать, или лучше стоять в стороне и держать себя в руках, защищая наши сердца самыми крепкими захватами.

Я оглянулась на ящерицу передо мной, раздумывая над тем, сошла ли я, наконец, с ума. Она перевела взгляд на меня, решив, видимо, что я не представляю угрозы, а затем медленно снова закрыла глаза. Я наклонилась ближе, продолжая наблюдать, но свет уже начинал затухать, потому что на таймере подошло нужное время, и прежде, чем я осознала, в комнате стало совсем темно.

Глава 13

— Реми, милая, подойди сюда на минутку.

Я встаю из-за стойки-ресепшн, откладываю кипу накладных за лосьон для ухода за телом и прохожу в комнату маникюра/педикюра, где протирает свое рабочее место наша лучшая специалистка по ногтям — Аманда. Стоящая за ней Лола любовно поглаживает лежащие на развернутой ладони ножницы.

— Что происходит? — с подозрением спрашиваю я.

— Присаживайся, — просит Аманда, и не успеваю я и глазом моргнуть, как уже сижу в кресле, а оказавшаяся у меня за спиной Талинга накидывает мне на плечи парикмахерскую накидку и защелкивает ее на шее.

— Погодите-ка, — протестую я, но Аманда с молниеносной скоростью хватает мои ладони и кладет их на стол между нами. Раздвинув мои пальцы, она быстрыми и резкими движениями принимается шлифовать мне ногти пилочкой.

— Небольшое преображение, — спокойно объясняет Лола, встав позади меня и подняв мои волосы. — Всего понемножку: маникюр, стрижка, макияж…

— Ни за что! — Я выгибаюсь, освобождаясь от ее рук. — Не вздумайте трогать мои волосы!

— Я всего лишь их подравняю, — отзывается она, усаживая меня прямо. — Неблагодарная девчонка, большинство женщин отдали бы за это бешеные деньги. А тебе это даром достается!

— Что-то я в этом сомневаюсь, — ворчу я, и они все смеются. — В чем подвох?

— Не дергай руками, а то я отрежу не только кутикулу, — предупреждает Аманда.

— Никакого подвоха, — беззаботно отвечает Лола, и я напрягаюсь, услышав позади себя щелчки ножницами. Боже, она отрезает мои волосы! — Это бонус.

Я смотрю на Талингу, пробующую на тыльной стороне ладони разные помады и время от времени бросающую на меня взгляды, прицениваясь, какой цвет мне подойдет.

— Бонус?

— Вознаграждение. Подарок! — Лола издает свой фирменный хохоток. — Уникальный подарок для нашей Мисс Реми.

— Подарок, — настороженно повторяю я за ней. — Какой?

— Угадай, — предлагает Аманда, улыбнувшись мне. Она начинает покрывать мои розовые ногти красным лаком.

— Ладно. Он большой? — решаю я позадавать наводящие вопросы.

— Размечталась! — отвечает Лола, и они все истерично хохочут, будто ничего смешнее не слышали.

— Так, или давайте выкладывайте, что тут происходит, или я ухожу, — серьезно предупреждаю я. — Не думайте, что я этого не сделаю.

Они все еще хихикают, пытаясь взять себя в руки. Наконец Талинга глубоко вздыхает и говорит:

— Реми, милочка, мы нашли тебе мужчину.

— Мужчину? — изумляюсь я. — Боже. А я-то решила, что вы мне подарите косметику или что-то нужное.

— Тебе нужен мужчина, — замечает Аманда, переходя к другому ногтю.

— Нет, — возражает Талинга, — это мне нужен мужчина, а Реми нужен парень.

— Хороший парень, — поправляет ее Лола. — И сегодня твой счастливый день, потому что мы как раз такого тебе и нашли.

— Забудьте об этом, — говорю я, когда Талинга наклоняется к моему лицу с кисточкой для макияжа. — Это тот парень, с которым вы пытались свести меня раньше? Билингвист с красивыми руками?

— Он придет сюда в шесть, — продолжает как ни в чем ни бывало Лола, полностью меня игнорируя. — Его зовут Пол, ему девятнадцать, и он вроде как придет забрать косметические пробники для мамы, но вместо этого увидит тебя, твои прекрасные волосы…

— И макияж, — добавляет Талинга.

— И ногти, — вставляет Аманда, — если ты перестанешь дергаться, черт тебя подери.

— … И будет сражен наповал, — заканчивает Лола. Она дважды щелкает ножницами и пропускает мои волосы через пальцы, проверяя свою работу. — Боже, у тебя концы посеклись. Это возмутительно!

— С чего вы взяли, — медленно произношу я, — что я все это буду терпеть?

— С того, что он красавчик, — отвечает Талинга.

— С того, что ты должна это сделать, — добавляет Аманда.

— И можешь, — вставляет Лола, снимая с меня накидку.

* * *

Должна признать, что они были правы. Пол оказался красавчиком. А еще он был веселым, правильно произносил мое имя, обладал крепким рукопожатием и — придется согласиться — красивыми руками, и вообще был парнем что надо. Поняв, что нашу встречу подстроили, когда у Лолы вдруг «случайно» обнаружился подарочный сертификат на ужин в моем любимом мексиканском ресторанчике, который ей «ну совсем никак не пригодится», Пол обменивается со мной подозрительным взглядом.

— У тебя нет такого ощущения, — спрашивает он меня, — что все это выходит из-под контроля?

— Есть, — соглашаюсь я, — но это же бесплатный ужин.

— Верно, но не чувствуй себя чем-то обязанной мне.

— Ты тоже, — говорю я ему.

Мы некоторое время топчемся на месте. Лола с Талингой и Амандой в другой комнате так притихли, что слышно, как у кого-то бурчит в животе.

— Давай пойдем, что ли, — предлагаю я. — Пусть они порадуются.

— Ладно, — улыбается мне Пол. — Заехать за тобой в семь?

Я записываю свой адрес на обратной стороне визитки «Джои» и провожаю Пола взглядом до машины. Он милый, а я сейчас одна. Мы с Декстером не просто расстались почти три недели тому назад, но еще и хитроумным образом пытаемся достичь почти невозможного: дружбы. А тут под руку попадается отличный парень, возможность нового романа. Почему бы ей не воспользоваться?

Ответ на этот вопрос приходит сам собой, когда я иду к своей машине, копаясь в сумочке в поиске ключей и солнцезащитных очков. Я не смотрю, куда иду, и уж тем более — вокруг себя, поэтому не вижу, как Декстер выходит из «Флэш Камера» и пересекает стоянку. Я замечаю его, лишь заслышав какие-то щелкающие звуки. Подняв глаза, я натыкаюсь взглядом на него — стоящего рядом и держащего в руках одноразовый свадебный фотоаппарат.

— Привет, — говорит он, наматывая пленку одним пальцем. Затем подносит фотоаппарат к глазам, наклоняется немного и смотрит на меня под другим углом. — Вау, выглядишь отпадно. Идешь на страстное свидание?

Я, замешкавшись, молчу, и он делает еще один снимок. Щелк.

— Ну, вообще-то… — начинаю я.

Секунду он не двигается, не фотографирует и не наматывает пленку, просто смотрит на меня через объектив. Потом убирает фотоаппарат от лица, хлопает себя по лбу ладонью и говорит:

— Ой, черт. Какой неловкий момент. Прости.

— Нам устроили свидание, — поспешно говорю я. — Лола.

— Не нужно ничего объяснять, — отвечает Декстер, наматывая пленку. Щелк-щелк-щелк. — Ты это знаешь.

Затем случается она — одна из офигенно-долгих-чтобы-быть-обычной-паузой-в-разговоре-пауза, и я отвечаю:

— Хорошо. Что ж…

— Вот черт, как же неловко. Теперь вдвойне неловко, — говорит Декстер. Потом передергивает плечами, словно сбрасывая с них невидимую тяжесть, и продолжает: — Все нормально. Как-никак, это практически вызов для нас, да? И не предполагалось, что будет легко.

Опустив взгляд на сумочку, я осознаю, что ключи, которые я искала в ней все это время, на самом деле лежат у меня в заднем кармане. Я достаю их, радуясь, что могу переключить внимание хоть на что-то, как бы глупо это не было.

— Так с кем идешь на свидание? — небрежно спрашивает Декстер, направляя фотоаппарат выше мой головы и снимая витрину «Джои».

— Декстер, ну правда…

— Нет, нет. Друзья же обсуждают такое? Обычный вопрос. Представь, что я спросил тебя о погоде.

Я обдумываю его слова. Мы знали, во что ввязываемся с этой нашей дружбой: съесть в один присест десять бананов тоже не так уж и просто.

— Это сын клиентки. Я познакомилась с ним всего четверть часа назад.

— А-а-а, — протягивает Декстер, перекатываясь с носок на пятки. — Тот, что уехал на черной «Хонде»?

Я киваю.

— Ясно. Видел его. — Декстер снова делает снимок. — На вид приятный, порядочный парень.

«Порядочный». Как будто мы тут выбираем президента школьного совета или добровольца для того, чтобы перевести старушку через улицу.

— Это просто ужин, — говорю я, когда Декстер делает очередной снимок — в это раз почему-то моих ног. — Что с фотоаппаратом?

— Бракованный товар. Кто-то из главного офиса оставил коробку на солнце, так что все фотики испортились. Руководство разрешило нам взять их себе, а я ни от чего дармового никогда не отказываюсь.

— Но разве снимки получатся? — спрашиваю я, приглядевшись и заметив, что фотоаппарат деформировался и покорежился, как видео-кассета, которую я однажды летом оставила на приборной доске автомобиля. Из него пленку-то вытащить будет сложно, уже не говоря о том, что вряд ли на ней что-то проявится.

— Не знаю, — отвечает Декстер, опять что-то снимая. — Может и получатся. А может и нет.

— Не получатся, — говорю я. — Пленка, наверное, испортилась на жаре.

— А может, — отвечает он, вытягивая вперед руку и фотографируя улыбающегося себя, — не испортилась. Может, с ней все в порядке. Мы этого не узнаем, пока не проявим ее.

— Фотоаппарат, скорее всего, уже никуда не годен. К чему эти попытки?

Декстер опускает его и смотрит на меня — на самом деле смотрит, не через объектив и не искоса, а прямо в глаза.

— А вот это хороший вопрос, — замечает он. — В том-то и проблема. Я думаю, что снимки могут получиться. Может быть, они не будет идеальны — они могут выйти размытыми или обрезанными — но они стоят того, чтобы попробовать. Но, к сожалению, так думаю только я.

Я стою, пораженно моргая, и Декстер поднимает фотоаппарат и делает еще один мой снимок. Я смотрю на него в упор, давая понять, что поняла его маленькую метафору.

— Мне пора идти, — говорю я.

— Конечно, — отвечает он, улыбаясь. — Увидимся позже.

Он уходит, сунув фотоаппарат себе в карман, обходя машины и возвращаясь во «Флэш Камеру». Может быть, он распечатает снимки и найдет их идеальными: мое лицо, мои ноги, возвышающуюся позади меня «Джои». А, может быть, они выйдут абсолютно черными, лишенными света, без очертаний лица или какой-либо видимой фигуры. Да, в этом-то и проблема. В отличие от Декстера, я не хочу терять время и полагаться на слепой случай. Такие люди, как Декстер, так же яро идут на риск, как собаки на запах. Они надеются на то, что может их ожидать впереди, не утруждая себя размышлениями о том, что их в действительности там ждет. Хорошо, что мы с ним просто друзья. Если нас можно назвать друзьями. Наши отношения не продлились бы долго. У нас не было ни единого шанса.

* * *

Прошло два дня с той сцены, которую устроил Дон во дворе дома, и пока мне удается его избегать: в кухню — наше общесемейное место — я хожу только когда знаю, что его или нет дома, или он в душе. С мамой проще, она с головой ушла в свой роман, со скоростью света добивая последнюю сотню страниц. От необыкновенной любви между Мелани и Броком Доббином ее, наверное, не отвлечет даже взорвавшаяся в гостиной бомба.

Вот почему вернувшись домой подготовиться к свиданию с Полом, я с удивлением нахожу ее за кухонным столом с чашечкой кофе. Мама сидит, подперев голову одной рукой и уставившись на картину Дона с обнаженной дамой. Она так погрузилась в свои мысли, что вздрагивает от моего прикосновения к ее плечу.

— О, Реми, — говорит она, прижав палец к виску и улыбаясь. — Ты меня напугала.

— Прости. — Я выдвигаю стул и, сев напротив нее, кидаю ключи на стол. — Что делаешь?

— Жду Дона. — Она взбивает волосы пальцами. — У нас ужин с вип-персонами из «Тойоты», и Дон — сплошной комок нервов. Думает, что если не впечатлит их, они срежут его дополнительные ассигнования.

— Его что?

— Не знаю, — вздохнув, отвечает она. — Это дилерские разговоры. И они будут вестись сегодня весь вечер, в то время как Мелани с Брокком сидят в летнем кафе в Брюсселе и вот-вот явится ее муженек, и последнее, о чем мне хочется думать — это о данных по продаже, техниках финансирования и сниженных ценах. — Она устремляет на пишущую машинку в своем кабинете тоскливый взгляд, словно ее тянет туда с силой стремительного течения. — Ты не жалеешь иногда о том, что не можешь прожить две жизни?

В голове почему-то появляется образ Декстера, смотрящего на меня через объектив одноразового фотоаппарата. Щелк.

— Иногда — да, — отвечаю я, отбрасывая мысли о нем. — Наверное, жалею.

— Барбара! — громогласно зовет Дон, открыв дверь в «Новом крыле». Я не вижу его, но слышу прекрасно. — Ты не видела мой красный галстук?

— Твой что, дорогой? — кричит мама в ответ.

— Красный галстук, тот, что я надевал на ужин в честь распродаж. Ты его видела?

— О, милый, даже не знаю. — Мама разворачивается на своем стуле. — Может быть, если ты…

— Ладно, я зеленый надену, — отвечает Дон и захлопывает дверь.

Мама улыбается мне так, словно он нечто невероятное, затем протягивает руку и похлопывает меня по ладони.

— Но хватит обо мне. Что нового у тебя?

— Ну… Лола сегодня устроила мне свидание вслепую.

— Свидание вслепую? — с опаской переспрашивает мама.

— Я уже встретилась с этим парнем. В салоне, — успокаиваю я ее. — Он показался мне очень милым. И это всего лишь ужин.

— А, — кивает она. — Просто ужин. Как будто ничего не может случиться за три смены блюд и бутылочкой вина. — Немного помолчав, она вдруг добавляет: — Это хорошо. О боже, мне нужно это записать.

Она берет конверт со старым счетом за электроэнергию и ручку. «Три смены блюд — просто ужин — ничего не может случиться», — небрежно записывает она на нем и ставит в конце огромный восклицательный знак, затем кладет конверт под сахарницу, где он, скорее всего, и останется позабытый, пока мама однажды не найдет его при уборке. У нас весь дом в этих записках, мама оставляет их свернутыми в углах, на полках, в книгах. Я нашла одну такую под своей раковиной в коробке с тампонами — оказалось, она записала на нем главную сюжетную линию из «Воспоминаний Труно». Похоже, никогда не знаешь, когда нагрянет вдохновение.

— Мы идем в «Ла Бреа», — говорю я маме, — так что блюдо будет всего одно и совершенно точно ничего не успеет случиться.

— Как знать, Реми, — улыбается она мне. — Любовь непредсказуема. Бывает, знаешь мужчину много лет, а потом однажды — бах! — внезапно видишь его в другом свете. А бывает, влюбляешься в первое же свидание, в первое же мгновение. И это замечательно.

— Я не собираюсь влюбляться в него. Это просто свидание.

— Барбара! — кричит Дон. — Куда ты дела мои запонки?

— Дорогой, — снова оборачивается мама, — я не трогала твоих запонок. — Некоторое время она так и сидит, ожидая ответа, но Дон молчит, и, пожав плечами, мама поворачивается ко мне.

— Боже, — понижаю я голос, — не представляю, как ты терпишь его.

Улыбнувшись, мама протягивает руку и убирает волосы с моего лица.

— Он не так уж и плох.

— Он великовозрастное дитя, — отвечаю я. — Чего только его «Эншур»[20] стоит. Я бы с ним сошла с ума.

— Может быть, — соглашается она. — Но я люблю Дона. Он хороший человек и добр ко мне. Не бывает идеальных отношений. Всегда приходится в чем-то идти на уступки, искать компромисс, отказываться от чего-то, чтобы получить что-то намного лучшее. Да, некоторыми своими привычками Дон действует мне на нервы, но я уверена, что и у меня таких хватает.

— Ты хотя бы ведешь себя как зрелый человек, — замечаю я, зная, что немного кривлю душой. — Он даже одеться сам не может.

— Но, — продолжает мама, не обращая внимания на мои слова, — наша любовь друг к другу больше чем эти мелкие различия. И это самое главное. Если представить себе круговую диаграмму, то любовь в отношениях должна заниматься большую ее часть. Любовь заглаживает и восполняет очень многое, Реми.

— Любовь — обман, — говорю я, выводя солонкой по столу круги.

— Нет, милая, нет! — Мама берет меня за руку и мягко сжимает пальцы. — Ты же не думаешь так на самом деле?

Я передергиваю плечами.

— В обратном меня никто не убедил.

— Ох, Реми. — Мама поднимает мою ладонь. Ее пальцы меньше и прохладнее моих, с ярко-розовыми ноготками. — Как ты можешь такое говорить?

Я просто смотрю на нее. Одну, две, три секунды. И тут она, наконец, понимает.

— Ах вот в чем дело. — Она выпускает мою руку. — То, что я несколько раз выходила замуж и мои браки распадались, совсем не значит, что я на них только время потеряла. Я провела замечательные годы с твоим отцом, Реми, и самое прекрасное, что осталось у меня после них — ты и Крис. Четыре года с Гарольдом тоже были чудесными. И даже с Мартином и Уином я большую часть времени была счастлива.

— Но все эти отношения закончились. Все! — говорю я. — Они не удались.

— Кто-то может сказать и так. — Мама складывает руки на коленях и на секунду задумывается. — Но лично я думаю, что было бы гораздо хуже все это время оставаться в одиночестве. Конечно, тем самым я бы защитила свое сердце, но разве так было бы лучше? Неужели лучше держать всех на расстоянии, боясь, что отношения могут оборваться?

— Может и лучше, — отвечаю я, подцепляя пальцами угол стола. — Потому что так ты будешь в безопасности. Судьба твоего сердца в твоих руках, и никто другой права на него не имеет.

Мама некоторое время обдумывает это, затем говорит:

— Что ж, это правда, что мне порой причиняли боль. Небольшую. Но правда и в том, что я любила и была любима. И это перевешивает все остальное. Если представить мою жизнь в виде круговой диаграммы, которую я уже упоминала, то, оглядываясь назад, я вижу, что почти всю ее часть занимает любовь. Проблемы, разводы, грусть… они тоже в ней есть, но это лишь тоненькие полоски на ней, крохотные кусочки.

— Я просто считаю, что нужно себя защищать. Нельзя забывать о себе, думая о других.

— Нельзя, — печально соглашается мама. — Но то, что ты не подпускаешь к себе людей и отказываешь себе в любви, не делает тебя сильной. Наоборот, это делает тебя слабой. Ведь ты поступаешь так, потому что боишься.

— Боюсь чего? — спрашиваю я.

— Рискнуть, — просто отвечает мама. — Отпустить себя и отдаться любви. Ведь вся жизнь состоит из риска, Реми. Слишком сильно бояться, чтобы даже попробовать — значит, тратить жизнь впустую. Я сделала кучу ошибок, но ни о чем не жалею, потому что не простояла всю свою жизнь в сторонке, размышляя о том, как бы могла ее прожить.

Я сижу, не зная, что сказать. Я вдруг поняла, что зря жалела маму. Все эти годы я жалела ее из-за неудавшихся браков, принимая все ее попытки устроить личную жизнь за величайшую слабость и не осознавая, что она видит все совершенно иначе. По ее мнению, то, что я оттолкнула Декстера, показывает мою слабость, а не силу.

— Барбара, мы должны быть там через десять минут, так что давай… — появляется в дверях Дон со съехавшим на бок галстуком и переброшенным через руку пиджаком. Он замолкает, увидев меня. — О, Реми. Привет.

— Привет, — отвечаю я.

— Посмотри на свой галстук, — говорит мама, вставая. Она подходит к нему, приглаживает ладонями перед рубашки и, поправив галстук, затягивает на нем узел потуже. — Вот. Теперь все хорошо.

— Нам пора. — Дон целует ее в лоб, и она отступает. — Джианни ненавидит ждать.

— Тогда идем, — соглашается мама. — Реми, милая, чудесного тебе вечера. И подумай о том, что я тебе сказала.

— Хорошо. Вы тоже повеселитесь.

Я встаю из-за стола. Дон направляется к машине с ключами в руке, а мама подходит ко мне и кладет ладони мне на плечи.

— Не становись циничной из-за маминой жизненной истории, Реми, — мягко просит она. — Ладно?

Слишком поздно, — думаю я, когда она целует меня. Я провожаю ее взглядом до машины, где ее ожидает Дон. Он опускает руку на ее поясницу, подводит ее к пассажирской двери и помогает сесть. В этот момент я, кажется, начинаю понимать, о чем она говорила. Может быть, брак, как и жизнь, состоит не из одних лишь Важных Мгновений, неважно — плохих или хороших. Может быть, он как раз состоит их мелочей, таких как вот это, когда тебя медленно, но верно, день за днем, ведут вперед, создавая тем самым даже из самой шаткой, тончайшей связи нерушимые, крепкие узы.

* * *

Мне продолжает везти. Свидание с Полом проходит очень даже ничего.

Сначала, когда он заезжает за мной, я веду себя несколько настороженно, но к своему собственному удивлению вскоре расслабляюсь, начиная болтать с ним об университете. Оказывается, один из его лучших школьных друзей учится в Стэнфорде, и Пол навещал его на Рождество.

— Кампус там обалденный, — говорит он. В этот момент мексиканская группа в ресторане заводит очередное исполнение «С днем рождения тебя». — К тому же, у них много профессоров и не приходится иметь дело с кучей преподающих аспирантов.

Я киваю.

— Я слышала, у них там все очень строго в образовательном плане.

— Да ладно тебе, — улыбается Пол. — Я знаю, что чтобы попасть туда, ты должна быть очень умной. Сомневаюсь, что у тебя возникнут там какие-либо проблемы. Ты наверняка получила на отборочном экзамене высшую оценку, так ведь?

— Не так, — качаю я головой.

— Я же, — торжественно продолжает Пол, отпив из бокала воды, — преуспел в категории придурков, поэтому буду тянуть в городском университете на джентельменскую тройку, в то время как ты отправишься рулить свободным миром. Пришли мне открытку. Или нет, лучше навести меня, когда я после окончания универа буду работать в какой-нибудь забегаловке — я тебя по дружбе угощу двойной порцией и все такое.

Я улыбаюсь. Пол обаяшка и богатый парень, но он мне нравится. Он из тех, с кем легко общаться, потому что он со всеми найдет общий язык. Помимо Стэнфорда мы успели обсудить воднолыжный спорт (Пол его обожает, хотя тот ему не дается), то, что он билингвист (он знает испанский, так как его бабушка — венесуэлка), и то, что в конце лета он вернется в университет, где состоит в братстве «Сигма Ну», специализируется в психологии и заправляет баскетбольной командой, которая, как он выразился, играет «просто душой, никакого умения».[21] Он не бесхитростный и не супер-веселый, но и не неуклюжий и неловкий. Не успела я оглянуться, как нам подали еду, мы поели, но все еще продолжали болтать, не обращая внимания на то, что наши тарелки уже собрали с намеком, что мы засиделись.

— Ладно, — говорит Пол, когда мы наконец радуем официанта своим уходом, — чтобы быть уж до конца откровенным, скажу, что я с некоторой опаской ждал нашей встречи.

— Чтобы быть уж до конца откровенной, — отвечаю я, — скажу, что ты был в этом не одинок.

Мы подходим к машине, и он удивляет меня тем, что открывает мне дверцу и ждет, пока я не сяду. Мило, — думаю я, когда он обходит машину, чтобы сесть за руль. Очень мило.

— Так что, если бы наш ужин был полной катастрофой, — продолжает Пол, заводя автомобиль, — я бы сказал тебе, что прекрасно провел время, отвез тебя домой, проводил до двери и умчался на всех парах из твоего района, забив на все стоп-знаки.

— Как благородно, — замечаю я.

— Но, — говорит он дальше, — так как ужин прошел замечательно, я спрошу: не хочешь ли ты пойти со мной на вечеринку у бассейна? Ее устраивают мои друзья. Пойдешь?

Я задумываюсь. Пока вечер только радовал. Приятное свидание. Не случилось ничего такого, о чем бы я сожалела или слишком много думала позже. Все идет, как надо, но почему-то в голове крутится разговор с мамой. Может быть, я действительно не подпускаю к себе мир, но пока меня это вполне устраивает.

— Конечно, — отвечаю я.

— Здорово. — Улыбнувшись, он включает зажигание и дает задний ход. Я ловлю на себе его взгляд и понимаю, что только что практически завязала новые отношения. Даже странно, как легко это получилось, учитывая то, что старые завершились всего три недели назад. Я думала, Декстер сильнее повлияет на меня, изменит меня, и вот, смотрите-ка, сижу уже с другим парнем, в другой машине, и начинается новый виток. И все же Декстер был особенным, каким-то помрачнением рассудка, а с Полом я снова становлюсь на твердую почву, и это хорошо.

* * *

— Боже, — говорит Лисса, макая ломтик жареного картофеля в кетчуп, — ты его словно по спец-заказу достала. Как так?

Я улыбаюсь, потягивая диетическую колу.

— Наверное, мне повезло.

— Он очарователен. — Лисса засовывает в рот очередную картофелину. — Блин, всех классных парней уже разобрали.

— Твое нытье означает, что у ПиДжея из «КаБум» есть подружка? — спрашивает ее Джесс.

— Не называй его так, — угрюмо отвечает Лисса, поедая картофель. — И они уже расходились этим летом. Представляете, она не посетила ни одно мероприятие!

— Вот сучка, — ухмыляется Джесс, и я громко смеюсь.

— Я к тому, — продолжает Лисса, игнорируя нас, — что это несправедливо. Меня только что кинули, и парень, который мне нравится, теперь недоступен, а у Реми аж два бойфренда сразу — прикольный музыкант и очаровательный студент. Это неправильно. — Она снова засовывает в рот картошку фри. — И я все ем и ем. Хотя, кого это волнует, я же совершенно не достойна любви.

— Ой, вот только не надо заводить старую песню, — ворчит Джесс.

— Прикольный музыкант? — спрашиваю я.

— Декстер очень мил, — отвечает Лисса, вытирая губы. — А теперь ты заполучила еще и идеального Пола. В то время как у меня есть лишь бесконечная снабженческая фигня из «КаБум» и аппетит дальнобойщика.

— Нет ничего плохого в здоровом аппетите, — говорит ей Джесс. — Парням нравятся плавные линии.

— Я уже ими обладаю, — отзывается Лисса. — Скоро на них появятся жиры.

Хло — самая худенькая из нас — фыркает.

— Жир. В единственном числе.

Лисса вздыхает, отодвигает свой поднос и вытирает руки салфеткой.

— Мне пора идти. Через пятнадцать минут начнутся соревнования по легкой атлетике, а мы КаБумим атлетов со всего штата.

— Не забудь надеть защиту, — иронично говорит Джесс.

Лисса корчит ей рожицу. Ее уже достали шутки про «КаБум», но они сами собой слетают с языка.

* * *

Пол заезжает ко мне в салон по дороге домой со своей работы спасателя в «Y». Я не могу не заметить, как пожирают его глазами ожидающие предсвадебный маникюр подружки невесты, когда он входит к нам, весь из себя загорелый и пахнущий лосьоном для загара и хлоркой.

— Хей, — говорит он, и я встаю и целую его — легко и быстро, так, как и полагается на подобной стадии отношений. Мы знаем друг друга полторы недели и встречаемся почти каждый день: на обедах, ужинах, парочке вечеринок. — Я знаю, что ты сегодня вечером занята, поэтому просто зашел сказать «привет».

— Привет, — отвечаю я.

— Привет, — широко улыбается он. Боже, он такой милый. Меня не оставляют мысли о том, что если бы мы познакомились с ним еще тогда, когда Лола пыталась в первый раз нас свести, то все лето прошло бы по-другому. Совершенно по-другому.

В конце концов, Пол отвечает почти всем критериям в моем списке требований к парням. Он высокий. Красивый. Не имеет раздражающих привычек. Старше меня, но не больше, чем на три года. Одевается прилично, но магазины посещает реже меня. Не выходит за рамки адекватной личной гигиены (крем после бритья и одеколон — да, мусс для волос и искусственный загар — нет). Он достаточно умен и образован, чтобы поддержать разговор, но не занудный ботан. И что самое важное — он уезжает в конце лета, и мы уже договорились, что расстанемся друзьями и пойдем разными путями.

Из этого всего следует, что я встречаюсь с приятным, милым, обходительным парнем. У него есть своя жизнь и хобби, я ему нравлюсь, он классно целуется, оплачивает наши ужины и не имеет ничего против установленных мной условий, о которые споткнулась куча моих парней до него. И все это благодаря свиданию вслепую! Потрясающе.

— Я знаю, что сегодня у вас девичник, — говорит Пол, когда я кладу свои ладони поверх его, лежащих на стойке, — но есть хоть какой-то шанс на то, что я смогу с тобой встретиться позже?

— Никакого, — отвечаю я. — Только самые низкие женщины способны задвинуть своих подруг ради парня. Это против правил.

— А, — кивает он. — Что ж, спросить все равно стоило.

Я вижу, что на противоположной стороне стоянки к «Флэш Камера» подъезжает белый фургон. Тед припарковывается в «безопасной зоне», вылезает из машины, хлопает дверцей и исчезает внутри магазина.

— Чем будешь заниматься сегодня? — спрашиваю я Пола. — Всякими мужскими делами?

— Ага, — отвечает он.

Снова бросив взгляд на «Флэш Камеру», я вижу, что вслед за Тедом к фургону идет Декстер. Увлеченно разговаривая — споря? — они усаживаются в машину и выезжают со стоянки, не тормозя на стоп-знаке у «Рынка Мэра».

— … какая-то группа, которую ребята хотят послушать, играет в клубе у университета.

— Правда? — спрашиваю я, слушая его вполуха. Белый фургон выезжает на главную дорогу перед микроавтобусом, чем заслуживает разъяренное бибиканье.

— Да. Трей говорит, ребята здорово играют. Их группа называется «Спиннербейт».

— Ненавижу «Спиннербейт», — машинально отвечаю я.

— Что?

Я перевожу взгляд на Пола и осознаю, что практически не слушала его.

— О, ничего. Просто я… эм… слышала, что это отстойная группа.

Он удивленно поднимает брови.

— Оу. Правда? Трей говорит, что она классная.

— Ну, я уверена, что он в этом разбирается больше меня, — поспешно говорю я.

— Сомневаюсь в этом. — Пол наклоняется через стойку и целует меня. — Я позвоню тебе сегодня, ладно?

— Конечно, — киваю я.

Он уходит, и две подружки невесты с одобрением смотрят на меня, как будто я достойна уважения только потому, что отхватила себе такого парня. Я же почему-то настолько рассеяна, что записываю мелирование волос миссис Джеймсон как восковую эпиляцию зоны бикини, а потом вношу на ее счет за крем от кутикул пятьдесят долларов вместо пяти. Хорошо хоть рабочий день подходит к концу.

Сев в машину, я слышу, как кто-то стучит в пассажирское окно, и поднимаю взгляд. Это Лукас.

— Привет, Реми, — говорит он, когда я опускаю стекло. — Не подбросишь меня до дома? Декс уже уехал на фургоне, так что если откажешь, мне придется топать домой пешком.

— Конечно, садись, — отвечаю я, хотя уже опаздываю. Мне нужно подхватить по пути Лиссу, да и желтый дом находится в прямо противоположном направлении, но не могу же я оставить его здесь.

Лукас забирается в машину и тут же начинает возиться с радио. Одно это при обычном раскладе послужило бы причиной немедленного изгнания его из моего автомобиля, но будучи в хорошем настроении, я машу на это рукой.

— Какие диски у тебя есть? — спрашивает он, попрыгав по настроенным радиостанциям и словив с помехами университетскую волну.

— Они в бардачке, — отвечаю я.

Открыв его, Лукас роется в дисках — я сложила их в алфавитном порядке, застряв несколько дней назад в пробке на дороге. Он цокает языком, вздыхает и что-то ворчит себе под нос. Похоже, моя коллекция, как и настроенные радиостанции, не отвечает его стандартам. Однако мне нет нужды его впечатлять. Благодаря Декстеру, я знаю не только то, что Лукаса при рождении назвали Арчибальдом, но и то, что в школе он отрастил себе длинные волосы и играл металл в группе «Осадок». На самом деле, есть только одна фотка Лукаса, играющего на своем синтезаторе с длиннющими залаченными патлами, и она у Декстера.

— Я слышала, сегодня играют «Спиннербейт»? — спрашиваю я, испытывая непреодолимое желание поприкалываться над Лукасом.

Резко подняв голову, он смотрит на меня.

— Где?

— В «Марри», — отвечаю я, проезжая на желтый свет светофора.

— Это где?

— В другом конце города, у университета. Довольно большое местечко. — Я вижу Лукаса боковым зрением: он раздраженно теребит манжету рубашки.

— Ненавижу «Спиннербейт», — ворчит он. — Они — кучка засранцев рок-позеров, а их фанаты — кучка богатых красавчиков-студентов, разъезжающих в папиных тачках и абсолютно лишенных вкуса.

— Оу, — вырывается у меня. Под это нелицеприятное описание попадает лучший друг Пола Трей, да и сам Пол, если его не знать лучше. Но я-то его знаю.

— Это большая новость, — говорит Лукас, когда я поворачиваю на другую улицу. — Но у нас есть новость покруче.

— Какая именно? — спрашиваю я, сразу вспомнив, как их фургон пролетел мимо «Рынка Мэра», не останавливаясь на стоп-знаке.

Лукас бросает на меня взгляд, и, судя по его лицу, раздумывает, стоит ли мне что-то рассказывать.

— Это очень важно и касается группы, — загадочно отвечает он. — Мы сейчас на грани. В общем и целом.

— Правда? На грани чего?

Он пожимает плечами, а я снижаю скорость — мы подъезжаем к желтому дому. Я вижу сидящих на садовых стульях во дворе Теда и Ужасную Мери: она положила ноги на его колени, и они поедают «Твинкис».

— С нами хочет встретиться звукозаписывающая компания «Rubber Records». На следующей неделе мы едем в Вашингтон, ну, знаешь, поговорить с ними.

— Ничего себе! — Я въезжаю на подъездную дорожку, на которой уже припаркован фургон. На нас с легким интересом смотрит Тед, Мери машет рукой, когда Лукас открывает дверцу и выходит из машины. — Это здорово.

— Вы только послушайте, — кричит Лукас Теду. — Сегодня играют «Спиннербейт».

— Ненавижу «Спиннербейт»! — отвечает Мери.

— Где играют? — спрашивает Тед.

Лукас захлопывает дверцу и обходит машину спереди.

— Спасибо, что подбросила, — говорит он мне, постучав по моему полуопущенному стеклу. — Я тебе очень благодарен.

— Что все это значит? — кричит Тед. — Это вторжение на нашу территорию!

— Это война! — отзывается Лукас, и они оба смеются.

Лукас направляется к дому, но я нажимаю на клаксон, и он оборачивается.

— Хей, Лукас!

— Да? — Он делает пару шагов ко мне.

— Желаю удачи, — говорю я и чувствую себя очень неловко, ведь я его едва знаю. Однако почему-то чувствую необходимость сказать хоть что-нибудь. — Я имею в виду, желаю удачи всем вам.

— Уху, — пожимает он плечами. — Посмотрим, выгорит ли у нас что.

Отъезжая, я вижу, что он вытаскивает ящик с молоком, чтобы присоединиться к пикнику Мери и Теда. Тед протягивает ему «Твинкис». Бросив в последний раз взгляд на их дом, я замечаю Манки, сидящего у двери, высунув язык. Где, интересно, Декстер? — думаю я и сразу одергиваю себя — какое мне дело? Но если бы он был дома, то, скорее всего, вышел бы поприветствовать меня. Просто потому, что мы друзья.

Остановившись на стоп-знаке, я смотрю в зеркало заднего вида. Во дворе желтого дома все еще сидят Тед, Мери и Лукас, вот только теперь к ним присоединился и Декстер. Опустившись на корточки у самодельного столика, он разворачивает «Твинки», а Манки ходит вокруг них кругами, виляя хвостом. Они болтают, и на короткую секунду меня пронзает острая боль. Такое ощущение, словно я потеряла что-то очень важное. Странно. Затем стоящая позади машина нетерпеливо сигналит, и я возвращаюсь в реальность, стряхиваю с себя оцепенение и еду вперед.

В доме стоит тишина. Мама уехала в город, на конференцию писателей, которую посещает каждый год в августе. Там она дает семинары начинающим романистом и целых три дня и две ночи купается в их обожании во «Флорида-Кис». Что касается Криса, то он практически живет и спит у Дженнифер Энн, где нормальный хлеб и можно завтракать, глядя на плакаты с красивыми цветочными садами, а не на огромные неоклассические сиськи. Обычно я люблю оставаться дома одна, но мне все еще как-то неловко находиться с Доном, поэтому я воспользовалась предложением Лиссы в выходные переночевать у нее. Дона я уведомила об этом запиской, засунутой под растущую на кухонном столе пирамиду из пустых банок «Эншур».

Я иду в кабинет мамы, распахиваю там шторы. На полке возле ее стола лежит пачка листов: новый роман или какая-то его часть. Я сажусь, поджав под себя ноги, кладу пачку себе на колени и начинаю листать страницы. Когда я читала о Мелани в последний раз, муж покинул ее, и она осталась одна на холодном супружеском ложе с мыслями о том, что ее брак — ошибка. Это было где-то на двухсотой странице, а к двухсотпятидесятой она возвращается из Парижа в Нью-Йорк и работает над дизайном одежды для одной зловредной бабы, весь вид которой говорит о том, что она деревенщина. Так совпало, что в это же время в Нью-Йорк приезжает и Брок Доббин, пострадавший в каких-то гражданских беспорядках на поприще фотожурналистики в погоне за профессиональными наградами. В начале осени они встречаются друг с другом взглядами и их любовь вспыхивает с новой силой.

Я перелистываю роман до трехсотой страницы и обнаруживаю, что все становится совсем плохо: Мелани лежит в лечебнице для душевнобольных, накачанная таблетками, в то время как ее бывший начальник заграбастывает себе всю ее линию одежды. Снова объявляется с какой-то финансовой схемой ее муженек. Брок Доббин исчезает, и я уж решаю, что навсегда, но нет, нахожу его на триста семьдесят четвертой странице в мексиканской тюрьме, где он оказывается в результате вызывающих сомнение обвинениях в незаконном провозе наркотиков и попадается на удочку местной обаятельной попрошайки по имени Кармелита. Здесь, похоже, мама забывает, о чем пишет, и уходит куда-то не в ту степь, но к четырехсотой странице возвращается к главной сюжетной линии и все действующие лица в преддверии осени оказываются в Милане. Люк пытается примириться с Мелани, но с плохими намерениями, а Брок вновь весь в работе и готовит репортаж о грязной и неприглядной стороне индустрии моды, со своей верной камерой и несокрушимым чувством справедливости, которое не смог поколебать даже удар камнем по голове в Гватемале.

Последняя страница на моих коленях — четыреста пятая, и на ней Мелани с Броком пьют экспрессо в миланском кафе.

«Они не отрывают друг от друга взглядов, словно так истосковались за время разлуки, что этого нельзя передать словами, а можно выразить только глазами. Руки Мелани дрожат, хоть она и сжимает в пальцах шелковую шаль, защищающую ее от резкого ветра.

— Ты любишь его? — спрашивает Брок, напряженно глядя на нее своими зелеными пронзительными глазами.

Мелани шокирует его прямота, но, видимо, после времени, проведенного в тюрьме, он действительно нуждается в ответах. Он смотрит на нее, ожидая.

— Он мой муж, — отвечает она.

— Я спрашивал не об этом. — Брок берет ее за руку и сжимает ее ладонь в своей. Его пальцы твердые и мозолистые, жесткие по сравнение с ее бледной, мягкой кожей. — Ты любишь его?

Мелани прикусывает губу, подавляя готовые вырваться из груди рыдания, если он продолжит требовать правду о Люке и его ледяном сердце. Брок ушел от нее много месяцев назад, не оставив ей выбора. Она считала его погибшим, как и их любовь. И теперь он словно призрак подошел к ней в кафе, перейдя из того мира в этот.

— Я не верю в любовь, — отвечает она.

Брок сжимает ее ладонь.

— Как ты можешь говорить такое после всего, что между нами было? Что еще между нами есть?

— Между нами ничего нет, — отвечает Мелани, высвобождая свою ладонь. — Я замужем. Я сделаю все, чтобы сохранить брак, потому что…

— Мелани…

— Потому что этот мужчина любит меня, — заканчивает она.

— Этот мужчина, — мрачно повторяет Брок, — любит тебя.

— Ты опоздал. — Мелани встает. Она изгонит Брока из своих мыслей, она сможет прожить свою жизнь с Люком. С обходительным и добродушным, сильным и верным Люком. Брок приходит в ее жизнь и уходит из нее, обещает быть с ней, воспламеняет любовь, а потом исчезает, оставляя ее в облаке воспоминаний и паровозном дыме, уезжая на другой конец света за историей, которая никогда не станет их общей. Может быть, Люк никогда не полюбит ее так, как любит ее Брок, никогда не будет наполнять ее тело и мысли счастьем, от которого весь мир отступает на второй план. Но это счастье длится недолго, а ей хотелось верить в совместное «всегда», даже если иногда ночами она будет томиться, мечтая о чем-то большем и лучшем.

— Мелани, — зовет ее Брок, когда она выходит на булыжную мостовую, оборачиваясь в шаль. — Вернись.

Какое знакомое и близкое слово. Она повторяла его про себя на станции в Праге. У отеля «Плаза», когда он садился в экипаж. На палубе яхты, когда его лодка отплывала, разрезая волны. Уходил всегда он. Но не в этот раз. Она продолжала идти, не оглядываясь назад.»

«Так держать, Мелани», — думаю я, переворачивая последнюю страницу из пачки на моих коленях. Но должна признать, что это очень типично для маминых героинь — выбирать не страстного мужчину, а мужчину с недостатками, но гарантирующего стабильность и крепкую руку. Она что, тем самым наставляет читательниц? Какая-то не очень приятная мысль. Она же сама сказала, что я ошибаюсь насчет любви. Но рано делать выводы: до конца истории еще остались недописанные страницы и недосказанные слова.

Глава 14

— Притормози-ка возле этого местечка, — Пол просит Трея — а именно он за рулём, — Ладно?

Трей кивает и подаёт сигнал поворота. Лисса разворачивается и глядит на меня со своего переднего сидения, её брови ползут вверх, она кивком указывает на заднюю панель, где есть не только пепельница и подставка для чашки, но ещё и персональный CD-плеер, и даже экран.

— Эта машина — просто нечто, — шепчет она. Я вынуждена согласиться с ней. Машина Трея — один из этих высококлассных внедорожников, забитых под завязку. Что-то вроде космического корабля, повсюду мерцают кнопки и рычаги, и наверняка где-то чуть левее руля есть крохотный переключатель «ГИПЕРЗВУКОВАЯ СКОРОСТЬ».

Мы останавливаемся у Квик Зип, и Трей выключает зажигание.

— Кому чего? — интересуется он — Ещё ехать и ехать.

— Нам определённо нужно подкрепиться — говорит Пол, открывая дверь. Слышен тихий ненавязчивый звон — динь, динь, динь.

— Пиво, и…?

— Скиттлс, — заканчивает за него Лисса, и он хохочет.

— Упаковка скиттлс, — говорит он, — Замётано, Реми, а тебе?

— Диетическую колу, — отвечаю. — Пожалуйста.

Он выпрыгивает из машины, захлопнув за собой дверцу.

Следом выпрыгивает Трей, оставив ключи внутри и приглушив радио. Мы едем в городок неподалёку, где летом можно попасть на тройной ночной киносеанс. По сути, это не было двойным свиданием, у Трея в колледже есть девушка, а ещё изначально мы позвали Хлою и Джесс. Но Джесс приглядывает за ребёнком, а Хлоя, порвав со своим занудным бойфрендом, в данный момент охотится за каким-то парнем, приглянувшимся ей в торговом центре.

— Вот если бы у меня была такая тачка, — говорит Лисса, целиком развернувшись ко мне, — Я бы в ней жила. Определенно бы жила. Да ещё бы оставалось местечко для сдачи в аренду.

— Она огромна, — соглашаюсь я, глядя вперед, где есть ещё целых два ряда свободных мест, разделявших меня и заднюю дверь.

— Всё-таки это перебор. Кому нужно столько места?

— А может он основательно закупается, — предполагает Лисса.

— Он всего лишь студент, — говорю ей.

— Ну, — парирует она — всё, что я могу сказать, хотела бы я, чтобы у него не было подружки. Мне определённо нравятся миленькие обеспеченные парни.

— Ну ещё бы, — рассеянно поддакиваю, глядя на то, как Трей и Пол рассматривают парня в окошке — все прекрасно знают, кто из сотрудников с пристрастием проверяет документы, а кто нет, — и идут в конец магазинчика, прихватив по дороге не одну, а целых две упаковки Скиттлс для Лиссы. Я уже обратила внимание, что эти парни не размениваются по мелочам. Всё, что покупал для меня Пол за эти две недели наших свиданий, было либо огромным, либо двойным, и он всегда сразу же хватался за портмоне, даже не пытаясь потакать моим попыткам заплатить за себя. Он по-прежнему был Идеальным Полом, Совершенным Бойфрендом Образца Класса А. Однако же, что-то во мне продолжает придираться, как если бы я не наслаждалась плодами многолетнего тяжкого труда на фронте свиданий.

Я слышу дребезжание и гляжу налево, поразившись увиденному — фургон ребят из Truth Squad тормозит прямо возле нас. Я отклоняюсь назад, подальше из поля зрения, совсем забыв, что окна затонированны, и едва ли возможно разглядеть, что происходит внутри. За рулём Тед, с сигаретой в зубах, а на пассажирском сидении — Джон Миллер. Мы наблюдаем, а он наклоняется и тянет за дверную ручку. Дверь распахнулась, но, почему-то забыв отпустить ту самую ручку, он падает вниз прямо с ней; дверь по-прежнему приоткрыта. Тед глядит на пустое сидение, раздражённо вздыхает, и выбирается из фургона, захлопнув за собой дверь.

— Придурок, — говорит он достаточно громко, чтобы быть услышанным, и обходит бампер, где его прекрасно видно через лобовое стекло. Он смотрит на тротуар.

— Покалечился?

Ответ Джона Миллера мы не слышим. А потом я теряюсь, заметив Декстера, неуклюже карабкающегося на переднее сидение. Он цепляется за рычаг коробки передач, прежде чем ввалиться на водительское сидение и уже затем рухнуть на тротуар, чуть более изящно, чем Джон Миллер, самую малость. На нём та же оранжевая футболка, как в тот день, когда я его встретила, поверх которой — белая оксфордовская рубашка. Из кармана торчит одноразовая свадебная камера. Он всматривается в окно Лиссы, но ничего не видно. Она глядит в ответ, как будто бы с обратной стороны двойного зеркала.

— Это же Декстер? — она тихонько шепчет — окно Трея, у водительского сидения, открыто. Он достаёт фотоаппарат из кармана и слегка наклоняет его, фотографируя затемнённое окно. На секунду вспышка освещает фургон целиком, затем он засовывает камеру обратно в карман, промахиваясь, прежде чем водворить её на место.

— Угу, — отвечаю, и мы наблюдаем, как он спотыкается, огибая фургон, схватившись за бампер машины Трея в поисках поддержки. Он пошатывается, но вовсе не так, как обычно это делал в силу своей неуклюжести.

Похоже, он пьян.

— Так, ладно, вы двое, — начинает Тед, — я обещал подбросить вас сюда, и довёз. У меня свидание с Мери, а она и так чертовски мной недовольна, поэтому всё, финиш. Я не предоставляю услуги такси.

— Милостивый сударь, — я слышу голос Джона Миллера, — Вы исполнили своё обещание.

— Вы проваливаете отсюда, или как? — интересуется Тед.

Джон Миллер поднимается на ноги. Он всё ещё в рабочей одежде, но выглядит катастрофически помятым, как если бы кто-то запихнул его в мешок и продержал там пару часов. Рубашка болтается, штаны измяты, из кармана тоже выглядывает одноразовая фотокамера. На щеке царапина, довольно-таки свежая, видимо, итог полёта из фургона. Он с удивлением дотрагивается до неё, затем опускает руку.

— Милостивый сударь, — заявляет Декстер, размахивая рукой перед Тедом, у которого на лице было написано, как его достали.

— Мы задолжали Вам величайшую из услуг.

— Милостивый сударь, — вторит Джон Миллер, — Мы отплатим золотом, прекрасными девами и нашей бесконечной Вам преданностью. Да будет так!

— Да будет так! — подхватывает Декстер, взмахнув кулаком.

— Может быть, вы прекратите заниматься ерундой? — сердится Тед, стряхивая с себя руку Декстера. — Бесит.

— Как пожелаете, Соратник! — отвечает Джон Миллер, — поднимем бокалы,

— И-и-и да будет так!

— Да будет так! — опять Декстер.

— Ну всё. — Тед направляется к фургону. — Я сваливаю. А вы можете продолжать в том же духе.

— Да будет так! — выкрикивают они хором. Джон Миллер размахивает руками, и, судя по всему, опять вот-вот споткнётся.

— Но домой вы добираетесь сами. Только не натворите ничего эдакого, ладно? Нам нечем будет вносить за вас залог.

— Да будет так! — продолжает Джон Миллер, салютуя удаляющемуся Теду, — Нижайше благодарим Вас, милостивый сударь!

Тед показывает им средний палец, заводит двигатель и сдаёт назад, оставляя их у Квик Зип, где они фотографируют друг друга на фоне газетных стеллажей. А внутри я наблюдаю, как Пол и Трей болтают с парнем за стойкой, а он складывает их упаковки пива в бумажный пакет.

— Ага, а теперь надуй губки, — Декстер обращается к Джону Миллеру в позе топ-модели, выпячивающему грудь, с бумажными флаерами в руках в качестве реквизита. Он размахивает ими перед лицом и выглядывает из-за своего импровизированного веера, пытаясь выглядеть при этом соблазнительно.

— Вот, вот так, хорошо! Чудесно! — щёлкает вспышка, и Декстер прокручивает плёнку, хихикая.

— Так, а теперь покажи уныние. Вот так. Ты серьёзен. Ты страдаешь…

Джон Миллер с печальным лицом смотрит на дорогу, тоскливо поглядывая в сторону Дабл Бургера на другой стороне улицы.

— Великолепно! — заявляет Декстер, и они хохочут. Я слышу, как рядом со мной посмеивается Лисса. Джон Миллер принимает лучшую из своих поз, оперевшись на телефонную будку и хлопая ресницами, Декстер в последний раз щёлкает вспышкой, и плёнка заканчивается.

— Чёрт побери, — он трясёт камеру, как будто бы от этого будет больше фотографий. — Ох, ладно, вот и всё.

Они присаживаются на обочину. А я всё думаю, должны ли мы опустить окно, в конце-концов, сказать что-нибудь, чтобы дать им знать о себе, но, пожалуй, уже слишком поздно.

— По правде говоря, милостивый сударь, — торжественно заявляет Джон Миллер, крутя в руках свою одноразовую камеру, — Я печален. И серьёзен. И страдаю.

— Милостивый Вы мой сударь, — говорит Декстер, опираясь на ладошки и почёсывая ногу,

— Я понимаю.

— Моя возлюбленная отказывается от меня. — Джон Миллер поглядывает на небо.

— Она считает, что я не подхожу на роль супруга, и, по её словам, малость незрел. И сегодня, в знак протеста на сие утверждение, я бросаю свою необременительную работу, где я получал девять баксов в час, не особенно утруждаясь.

— Ведь есть и другие должности, сэр, — говорит ему Декстер.

— А самое главное, — продолжает Джон Миллер, — очередная звукозаписывающая компания почти наверняка откажет нам, из-за высокохудожественной концепции сэра Теда, благодаря которому мы выйдем в тираж, так как он не хочет признавать, что его Картофельный Опус — полный отстой.

— Угу, — кивает Декстер, — что правда — то правда. Юный Тед подведёт нас под монастырь.

Как по мне, это было неожиданно, но не то, чтобы очень уж удивительно. Декстер говорил, что Тед страстно настаивает на том, чтобы группа не записывала каверы для демо, но это уже не раз сыграло против них в других городах, при других возможностях.

— Но Вы-то, милостивый сударь, — Джон Миллер хлопает Декстера по плечу, несколько неуверенно, — У Вас ведь есть свои собственные проблемы.

— Воистину, — отвечает Декстер, кивая.

— Женщина, — вздыхает Джон Миллер.

Декстер вытирает лицо рукой и глядит в даль дороги.

— Женщина. Конечно же, сэр, они всегда вызывают у меня недоумение.

— Ах, милая Реми, — величаво говорит Джон Миллер, и я чувствую, что начинаю краснеть. На переднем сидении Лисса прикрывает рот рукой.

— Милая Реми, — вторит Декстер, — считает, что я не стою риска.

— Ну, разумеется.

— Конечно же, я негодяй. Бездельник. Музыкант. Я не дам ей ничего, кроме нищеты, позора и синяков от моих неуклюжих конечностей. Она достойна чего-то получше.

Джон Миллер притворяется, что пронзает себя кинжалом прямо в сердце.

— Жестокие слова, милостивый сударь.

— Да будет так! — соглашается Декстер.

— Да будет так! — вторит Джон Миллер. — Ну да..

И вот, они просто сидят молча. А я на заднем сидении Форда, и чувствую, как колотится моё сердце. Наблюдаю за ним и понимаю, что всё напрасно и ничего уже не вернуть. Мне стыдно за свои прятки.

— Как у тебя с наличностью? — внезапно спрашивает Джон Миллер, роясь в карманах.

— Полагаю, нам крайне необходимо больше пива.

— Полагаю, ты прав, — подаёт голос Декстер, вытаскивая из карманов смятые чеки и немного мелочи, которую тут же роняет на землю.

Пол и Трей возвращаются из магазинчика, и Пол кричит нам.

— Хэй, Реми, а ты хотела диетическую колу, или обычную? Что-то я запамятовал.

Он суёт руку в пакет, и достаёт оттуда сразу две бутылки, и такую, и такую, соответственно.

— Я взял обе, но…

Лисса жмёт на кнопку и опускает окно, затем смотрит на меня, не зная, что делать дальше. Но я просто-напросто застыла, уставившись на Декстера. Он смотрит на Пола, постепенно осознавая, что происходит, а затем на нас в машине.

— Диетическую, — выговаривает он, глядя прямёхонько в мою сторону, как будто бы мог меня увидеть. Пол смотрит на него.

— Это ещё что за…?

Декстер прокашлялся.

— Она предпочитает диетическую, — продолжает он, — но не в бутылке.

— Эй, чувак, — Пол слегка улбается ему, — ты о чём вообще?

— Реми пьёт диетическую колу, — отвечает Декстер, приподнимаясь.

— Из автомата с газировкой. Самую большую, куча льда. Всё верно, Реми?

— Реми, — мягко говорит Лисса, — может мы…

Я открываю дверь, буквально вываливаясь, — с ума сойти, какая высокая штука этот внедорожник — прежде чем осознаю, что творю. Подхожу к ним. Пол смущённо улыбается, а Декстер разглядывает меня.

— Да будет так, — говорит он, но в этот раз Джон Миллер не подхватывает.

— Всё в порядке, — обращаюсь к Полу, забирая газировку, — спасибо.

Декстер стоит, уставившись на нас, Пол не совсем понимает, что происходит, и ему определённо неловко.

— Нет, всё в порядке, — внезапно говорит Декстер, хотя его никто не спрашивает. — Это ни капельки не смущает. А если бы смущало, мы бы сказали, верно? Это часть сделки. Мы же друзья.

Трей направляется к машине, мудро рассудив, что стоит держаться в стороне. Джон Миллер идёт к Квик Зип, и вот, все трое собираюся там.

Пол смотрит на меня.

— Всё хорошо?

— Абсолютно, — встревает Декстер, — всё прекрасно. Просто отлично.

Пол всё ещё смотрит на меня, ожидая моего подтверждения.

— Всё под контролем, — говорю, — дай мне минутку, ладно?

— Разумеется.

Он сжимает мою руку, напряжённо смотрит в сторону Декстера, затем отходит к внедорожнику, залезая внутрь и захлопывая за собой дверь.

Декстер глядит на меня.

— Знаешь, — молвит он, — могла бы и дать знать, что ты здесь.

Я прикусываю губу, уставившись на свою колу. Понизив голос, спрашиваю.

— Ты в порядке?

— Расчудесно, — слишком быстро отвечает он, затем прищёлкиваетпальцами, весь из себя беззаботный.

— С ума сойти как здорово, просто обалдеть! — и опять глядит на машину.

— Так-так, — говорит он, потряхивая головой, — да ведь на этом агрегате чёртова наклейка Spinnerbait, ради всего святого! Поспеши, Реми, старина Такер и Бубба третий уже наверняка в нетерпении.

— Декстер.

— Что?

— Зачем ты так?

— Как, например?

Ага, всё понятно. По сути, вот это и есть типичное для парней поведение после разрыва отношений, он и должен был быть таким всё время. Но ввиду того, что он только начинает, я слегка растеряна.

— Именно ты сказал, что мы должны остаться друзьями, — говорю.

Он дёргает плечами.

— Ой, да брось, ты ведь только подыгрывала мне, верно?

— Нет.

— В этом вся ты, — выдаёт он, тыча дрожащим пальцем мне в грудь.

— Ты не веришь в любовь, следуя твоей железной логике, в симпатию ты тоже не веришь. Или в дружбу. Или во что-то ещё, предусматривающее хоть малейший риск.

— Послушай, — я начинаю порядком раздражаться, — я была честна по отношению к тебе.

— О, медаль тебе, срочно! — кричит он, хлопая в ладоши.

— Ты порвала со мной, потому что ты мне действительно нравилась, хотя я и был достаточно пригодный для летнего романчика, и вот теперь я негодяй?

— Ладно, — говорю, — то есть ты бы предпочёл ложь о том, что я чувствую то же самое, после чего я бы без раздумий бросила тебя через месяцок-другой?

— Что было бы так неудобно, — язвит он.

— Ты же теперь мисс Spinnerbait, и всё такое.

Мои глаза округляются.

— Так вот в чём дело? — спрашиваю, — ты что, ревнуешь?

— Это бы всё упростило, верно? — кивает он. — А Реми чертовски любит всё упрощать. Ты думаешь, что всё понимаешь, можешь распланировать мою реакцию и что мне нужно говорить, изобразив всё на графике. Но это не сработает.

— Ах, действительно? Тогда на что же это похоже? Поведай мне.

Он придвигается вполтную, понизив голос.

— Я имел в виду именно то, что сказал. Я не играл с тобой ни в какие летние игры. Всё, что я говорил тебе, было правдой, с самого первого дня. Каждое чёртово слово. В моей памяти мелькают споры и пари, шутки, недопетые песни. Да что особенного в этом всём? Он впервые говорит нечто важное, и это…

Раздаётся жужжание, затем голос Лиссы, мягкий и осторожный, зовёт меня.

— Эм, Реми? — она откашливается, почувствовав, как это звучит со стороны, и продолжает, — Такими темпами мы опаздаем на начало фильма.

— Ладно, — говорю через плечо. — Иду.

— В любом случае, мы закончили, — встревает Декстер, салютуя в сторону внедорожника. А мне добавляет — вот оно что для тебя означает, верно? Просто проясним. Что у тебя со мной было то же самое, что и с этим чуваком из Spinnerbait сейчас, и что будет со следующим, и после него, и так далее. Так?

На секунду мне захотелось разуверить его. Но в том, что он сказал, было нечто такое, нечто дерзкое и яростное, что я остановилась. Он сам сказал. Я стерва, и однажды даже буду этим гордиться. Ладно-ладно. Хорошо, я в игре.

— Ага, — пожимаю плечами, — ты чертовски прав.

Он так и стоял и смотрел на меня, как будто бы я резко изменилась прямо у него на глазах. Но нет, я — всё та же Реми. Только припрятала её как следует.

Я иду обратно к машине, Пол открывает мне дверь.

— Он тебе докучал? — спрашивает с серьёзным лицом, — потому что если да…

— Нет-нет, — отвечаю, — всё в порядке. Мы закончили.

— Юный рыцарь! — Декстер кричит Полу, захлопнувшему дверь.

— Будь начеку, если не приносить ей газировку из автомата, она рвёт и мечет! Она даст Вам от ворот поворот, милостивый сударь! Именно тогда, когда Вы менее всего будете этого ожидать!

— Поехали уже, — говорит Пол, и Трей кивает, сдавая назад.

Мы едем, и я упрямо не оборачиваюсь. Но в зеркале переднего сидения я по-прежнему вижу его, полы рубашки развеваются, руки распростёрты, как будто бы он машет нам, провожая в большое путешествие.

Счастливого пути, берегите себя. Ступайте с миром. Да будет так.

* * *

На следующий день я возвращаюсь от Лиссы, мама дома. Я бросаю ключи на столике, сумочку — на лестнице, и уже иду на кухню, как вдруг слышу её.

— Дон? — зовёт она, её голос разлетается по коридору, ведущему в новое крыло.

— Милая, это ты? Я прилетела пораньше, чтобы сделать сюрприз.

Она обходит угол, шлёпая сандалиями, и останвливается, увидев, что это я.

— О, Реми, привет. Я подумала, это Дон.

— Ясненько. — говорю, — как там во Флориде?

— Божественно! — она подходит и обнимает меня, прижимая к себе. У неё славный загар и новая стрижка, покороче, и промелированные пряди, как будто бы во Флориде в обязательном порядке нужно выглядеть по-особенному тропически.

— Волшебно. Бодряще. Освежающе!

— Ух ты, — говорю, когда она наконец-таки отпускает меня, отступая назад.

— И это всего за три дня?

— Ох, — вздыхает она, направляясь мимо меня на кухню, — это было как раз то, что нужно. Я была так занята и напряжена перед свадьбой, все эти хлопоты и подготовка… Это было слишком, понимаешь?

Я решаю не заострять внимание на том, что, строго говоря, она и палец о палец не ударила во время этой самой подготовки. Я наклоняюсь к раковине, а она достаёт баночку Ensure из холодильника, дёргает за колечко и отпивает.

— И наконец я там, — она прижимает руку к сердцу и закрывает глаза, — сущий рай. Прибой. Закаты. О, и мои читатели. Я почувствовала, что снова стала самой собой. Понимаешь?

— Ага, — соглашаюсь, хотя сама я давненько не ощущала ничего подобного. Всю ночь напролёт я так и видела Декстера, машущего рукой и зовущего меня.

— И вот, я вернулась домой более ранним рейсом, надеясь поделиться с Доном свежими впечатлениями и чувством удовлетворения, но его здесь нет.

Она отпивает ещё, и смотрит сквозь кухонное окно.

— Я была переполнена энтузиазмом.

— Ну, он совсем не попадался мне на глаза, — говорю ей. — Пожалуй, работал все выходные.

Она серьёзно кивает, отставив Ensure в угол.

— Это так трудно для нас… Его работа. Моя работа. Все тонкости и нюансы. Я чувствую, у нас даже не было возможности как следует побыть мужем и женой.

Ох, тревожный звоночек мелькает в моём сознании.

— Ну, — начинаю, — вы поженились всего пару месяцев назад.

— Вот именно, — говорит она, — и пока я была в отъезде, я поняла, что нужно сосредоточиться на нашем браке. Работа может подождать. Да всё что угодно может подождать. Пожалуй, я даже почувствовала себя виноватой за то, что в приоритете было всё, кроме него. И теперь я знаю, всё будет хорошо.

Ладно. Это звучит оптимистично.

— Здорово, мам.

Она улыбается мне, весьма довольная.

— Я действительно верю в это, Реми. Возможно, всё было не так гладко, но оно и к лучшему. Наконец-таки я осознаю, что в действительности означает быть настоящим партнёром в семье. И это просто замечательно.

Она счастлива и так улыбается этому новому повороту событий. Как будто бы где-то там, на юго-восточном побережье, она наконец-таки нашла недостающий кусочек мозаики. Мать всегда пыталась осторожно улизнуть, когда её отношения начинали рушиться, не желая пачкать руки. Возможно, люди меняются.

— Ох, господи, не могу дождаться, когда же наконец увижу его! — восклицает она, подходя к столу за сумочкой.

— Пожалуй, я прокачусь к агентству и привезу ему ланч. Ему так нравится, когда я это делаю. Милая, если он позвонит, не выдавай меня, ладненько? Хочу сделать сюрприз.

— Хорошо, — уверяю её, и она шлёт мне воздушный поцелуй сквозь дверь, и буквально плывёт по лужайке к своей машине. Я восхищаюсь этой абсолютной любовью, которая не в состоянии потерпеть и пару часов. Никогда и ни к кому я не испытывала ничего подобного. Мило, такая сокрушительная необходимость сказать что-то кому-то именно в эту секунду. Почти романтично, правда же. Если, конечно, вам по вкусу нечто подобное.

* * *

Следующим утро я стою в очереди в Jump Java, проснувшись лишь наполовину, и ожидаю мокко для Лолы, как вдруг вижу белый фургончик Truth Squad неподалёку, с грохотом паркующийся прямо на аварийной полосе. Тед выпрыгивает из машины, и подходит к магазинчику, вытаскивая помятые чеки из кармана.

— Хэй, — приветствует он меня.

— Хэй, — отвечаю, притворившись, что полностью поглощена занимательной историей об избирательных округах, согласно заголовку местной газеты. Очередь за кофе бесконечна, сплошь супер-капризные клиенты, которым подавай нечто особенное, от их заказов моя голова начинает раскалываться. У кофеаппарата Скарлетт с хмурым лицом, еле поспевающая за всеми этими обезжиренными, двойными и соевыми прихотями.

Тед чуть позади меня, но затем парень, стоявший между нами уходит, не в силах больше ждать. Таким образом, мы совсем рядом, и нам не остаётся ничего, кроме как завязать разговор.

— Итак, Лукас сказал мне, что у вас прослушивание в Rubber Records.

— Агамс, сегодня вечером, едем в округ Колумбия, прямо через час.

— Ничего себе, — говорю. Очередь продвинулась едва ли на дюйм.

— Да, они хотят, чтоб мы сыграли у них в офисе. А в четверг, возможно, даже на сцене, если они выбьют для нас местечко. Ну, и если мы им приглянёмся, возможно там для нас найдётся нечто постоянное.

— Здорово же.

Он пожимает плечами.

— Это если им понравится наше творчество. Они-то настаивают на том, чтобы мы сыграли парочку идиотских каверов, что, знаешь ли, идёт в разрез с нашей музыкальной концепцией.

— Оу.

— Имею в виду, остальные в группе пойдут на что угодно ради контракта, но для меня это нечто большее. Это же музыка, в конце-концов. Искусство. Самовыражение. А не рыночный продукт — куча ходового штампованного дерьма.

Хозяин Wall Street Journal косится на нас, Тед, кипя негодованием глядит на него в ответ, и тот отворачивается.

— Значит, будете исполнять Картофельный Опус? — интересуюсь.

— Полагаю, да. Это именно то, к чему я всегда стремился. Или вам нравится наше собственное творчество, или катитесь к чёрту. Но ты же знаешь Лукаса. Он всегда был против наших картофельных тем. Чёрт возьми, он такой узколобый, даже смешно: имею в виду, он же был до нас в какой-то группе длинноволосых металлистов. Он же ни черта не смыслит в настоящей музыке.

Даже не знаю, что и сказать по этому поводу.

— А ещё есть Джон Миллер, который будет играть всё, что угодно, до тех пор, пока в один прекрасный день ему не нужно будет возвращаться в колледж и подавать документы в папашину компанию. Ну и ещё Декстер, а ты-то знаешь, каков он.

Я слегка удивляюсь.

— Эм, а каков он? — повторяю за ним.

Тед закатывает глаза.

— Мистер Позитив, Мистер Всё-Будет-Хорошо-Я-Клянусь. Его бы воля, и мы сидели бы без концертной программы, без райдера, и пустили бы всё на самотёк.

Он по-дурацки взмахивает рукой, как бы подчёркивая это.

— Боже! Никакой программы, никаких забот. Никогда! Ненавижу таких типчиков. Ну, ты понимаешь, о чём я.

Я глубоко вдыхаю, раздумывая, как на это реагировать. Встречаясь с Декстером, я злилась примерно на это же самое, но из уст Теда это звучит настолько мелочно и неодобрительно… Он так самоуверен, словно знает обо всём на свете.

Боже. Ну, возможно, Декстер и не продумывает всё до мелочей, но с ним хотя бы можно быть уверенным, что…

— Следующий! — кричит Скарлетт. Я во главе очереди. Подхожу, и беру кофе для Лолы, чуть отступаю, чтобы Тед смог заказать себе большую порцию чёрного кофе без крышечки.

— Ну, — говорю, после того, как он оплачивает свой заказ, — удачи вам на этой неделе.

— Ага, — отвечает он, — спасибо.

Мы входим, он идёт к фургону, я направляюсь к Джоуи, где дорабатываю последние деньки в качестве администратора. Сегодня двадцатое августа, через три недели я еду на учёбу. Я всё размышляла, что если бы мы не расстались, именно я бросила бы Декстера. Но сейчас, как я вижу, это я остаюсь, глядя на то, как он уходит. Забавно, как всё иногда складывается. Но так даже лучше, серьёзно. Конечно, именно так.

* * *

Декстер уехал на целую неделю, и мне не нужно волноваться по поводу случайных неловких встреч. Это заметно облегчило мою жизнь и вдохновило меня на возвращение к привычному порядку, словно уже то, что он был неподалёку, нарушало моё чувство равновесия. Для начала, делаю генеральную уборку. Масштабно. Привожу в порядок машину, вычистив каждый дюйм, меняю масло. Протираю всё внутри, расставляю по алфавиту компакт-диски, и да, полирую окна и лобовое стекло изнутри. Это настолько вдохновляет меня, что я с энтузиазмом принимаюсь за свою комнату, набиваю четыре пакета для мусора хламом из чулана для секонд-хэнда, прежде чем идти в Gap[22] и запасаться одеждой для колледжа. Поражаюсь своим стараниям. И когда это я стала такой несобранной? А ведь раньше аккуратные складочки от пылесоса на ковре в спальне были привычным делом. Сейчас же, в пылу уборки, я нахожу грязь в чулане, размазанную тушь в косметичке, и одну — одну! — туфельку без пары глубоко под кроватью. Задумываюсь, может, это было нечто вроде диссоциативного расстройства?[23]

Восстановление привычного порядка внезапно оказалось крайне необходимым для моей вселенной. Я заново складываю футболки, заполняю носки всех туфель смятыми салфетками для поддержания формы и аккуратно прячу все чеки в секретный тайник, ликвидируя то, что, по всей видимости, натворил мой злой двойник-неряха.

Всю неделю напролёт я составляю списки и чёркаю их, к концу дня переполненная чувством удовлеторения по поводу своих достижений, и единственное, что омрачает успех — жуткая усталость. Говорю себе, что это именно то, чего я всегда хотела: чистота и порядок, как говорится, без шума и пыли, расставлены все точки над i. Оставалась парочка нерешенных вопросов. Но я уже всё спланировала, шаги выверен и пронумерованы, остаётся ещё куча времени.

* * *

— О-ох, — хмуро выдаёт Джесс, когда мы приезжаем в Бендо, — узнаю этот взгляд.

Хлоя смотрит на часы.

— Ну, — говорит она, — время пришло. Через три недели ты уезжаешь.

— Ой нет! — восклицает Лисса, когда до неё наконец доходит, в чём дело.

— Только не Пол! Не сейчас!

Я пожимаю плечами, моё пиво скользит по кругу на столе.

— В этом есть смысл, — говорю ей, — я уезжаю и хочу проводить больше времени со своей семьей. И с вами, девчонки. Незачем раздувать из этого трагичную сцену прощания в аэропорту.

— Хорошо сказано, — подхватывает Хлоя, — определённо, до уровня прощаний в аэропорту у него нос не дорос.

— А мне Пол нравится, — встревает Лисса, — он такой милашка.

— Ну да, — соглашаюсь, — но он для меня — промежуточная станция. Как и я для него.

— Итак, он вступает в клуб, — Хлоя поднимает своё пиво, — за Пола!

Мы пьём, но даже после этого я начинаю вспоминать то, что тогда сказал мне Декстер на парковке у Квик Зип, что в итоге он ничем не отличается ни от парня, который был до него, ни от того, который будет после. По сути, так оно и есть. Переходное звено между Придурком Джонатаном и Идеальным Полом, ещё один бойфренд на лето, воспоминания о котором уже тают на глазах.

Или всё-таки нет? Я всё ещё думаю о нём. Это потому, что всё закончилось не очень-то хорошо, невзирая на наши усилия. Он никак не укладывался в мои тщательные планы и списки, и я не могла расписать его действия по графику. С другой стороны, Пол в последнее время медленно, но верно двигался именно в этом направлении. Но, откровенно говоря, я не очень-то к нему прикипела. И в этом нет его вины. Возможно, я просто чертовски устала, и мне нужна пауза, прежде чем вновь бросаться в омут с головой. Частенько я просто притворялась, автоматически поддерживая разговор, когда мы шли куда-нибудь перекусить, или тусоваться с его приятелями, или даже под покровом темноты в моей или его комнате. Порой, если мы не вместе, я даже затрудняюсь, припоминая, каков он. В свете последних событий, настало самое подходящее время для того, чтобы порвать с ним, аккуратно и решительно.

— Клуб экс-бойфрендов, — начинает Джесс, облокачиваясь на сидении. — Боже, и со сколькими же парнями встречалась Реми?

— О, их сотни, — мгновенно подхватывает Лисса и слегка поёживается, встретив мой взгляд. — Ну, в смысле, я даже не знаю.

— Пятьдесят, — решает Хлоя, — не менее.

Они все смотрят на меня.

— Эм, без понятия, — говорю. — почему вообще мы об этом разговариваем?

— Это на повестке дня. И твои аппетиты на фронте свиданий перерастают из городских масштабов в масштабы страны.

Джесс хохочет.

— Будет справедливо, если прежде чем ты шагнёшь навстречу настоящему, мы пробежимся по самым сочным пунктам твоего прошлого.

— Ты пьяна? — спрашиваю её.

— Номер один! — начинает она, игнорируя меня. — Рэндалл Бокам.

— Ох, Рэндалл, — вздыхает Лисса, — я тоже была от него без ума.

— Это был шестой класс, — возмущаюсь, — Боже, и как далеко мы зайдём?

— Далее, — продолжает Джесс, — седьмой класс. Митчелл Лоэманн, Томас Гиббс, Элайджа как-там-его…

— Ну тот, круглоголовый. — добавляет Лисса. — Какая у него фамилия?

— Не встречалась я никогда ни с какими куглоголовыми! — возмущаюсь.

— Затем шесть месяцев с Роджером. — говорит Хлоя, встряхнув головой. — не самое лучшее времечко.

— Он полный кретин, — соглашаюсь.

— Помнишь, он изменил тебе с Дженнифер Таск, и все в школе, за исключением тебя, знали правду? — спросила Лисса.

— Эм, нет, — отзываюсь мрачно.

— Ну так вот, продолжаем, — шумит Хлоя, — подбираемся к девятому классу, тройная интрижка — Кел, Дэниэл и Эван, — триумфальное шествие Реми проходит по шаткой тропке, ведущей к футбольной команде.

— А ну-ка погоди, — говорю, знаю, что переключаюсь в глухую оборону, но чёрт возьми, должна же я постоять за себя.

— По-твоему выходит, что я шлюха.

Тишина. А затем все они хохочут.

— Ничего смешного, — ворчу, — я изменилась.

— Мы знаем, так и есть, — уверяет меня Лисса, успокаивающе похлопывая по руке. — Мы всего лишь припоминаем минувшие денёчки.

— А может и о вас тогда поговорим? Как насчёт Хлои и пятидесяти-с-чем-то-там парнях, с которыми она встречалась?

— С радостью подтверждаю наличие каждого из них, — улыбается она.

— Боже, Реми, ну что с тобой? Потеряла хватку? Больше не гордишься своими завоеваниями?

— Всё хорошо, — говорю, глядя на неё.

Список продолжается, и я пытаюсь не суетиться. Там есть парни, которых я даже и не припоминаю — Антон, который продавал пищевые добавки в торговом центре, а так же парни, о которых я бы предпочла не вспоминать, например, Питер Скрэнтон, который оказался не только полным придурком, он ещё и встречался с цыпочкой из Фэйетвилля,[24] которая не пожалела двух часов на то, чтобы приехать и надрать мне задницу. Это были увлекательные выходные. И список никак не заканчивался.

— Брайэн Тиш, — Лисса загибает палец, — он ездил на голубом Порше.

— Эдвард из Атлантик Бич,[25] — добавляет Джесс, — двухнедельная летняя интрижка.

Хлоя глубоко вздыхает, её рука трепещет на груди, и она трагично шепчет

— Данте..

— О, чёрт, точно! — Джесс прищёлкивает пальцами. — Тот студент по обмену. Реми выходит на международный уровень!

— Что ведёт, — заключает Хлоя, — прямёхонько к Джонатану. И к Декстеру. И вот сейчас…

— Пол, — печально говорит Лисса бутылке с пивом. — Идеальный Пол.

Который прямо сейчас входит в Бендо, останавливаясь для того, чтобы предъявить документы. Он замечает меня. И улыбается. Он пересекает помещение, как до этого делал Джонатан, не ведая о том, что вот-вот случится. Я глубоко вдыхаю, уверяя себя, что это так же естественно и правильно, как упасть в воду и инстинктивно плыть. Вместо этого, я так и сижу, пока он подходит ко мне.

— Хэй, — приветствует он меня, проскальзывая рядом.

— Хэй.

Он берёт мою руку, переплетая свои пальцы с моими, и внезапно я чувствую, что очень устала. Очередной разрыв. Очередной финал. У меня даже не было времени на то, чтобы прикинуть, как он себя поведёт, что-то вроде предварительной подсчётов, с которых я всегда начинала.

— Будешь пиво? — спрашвает он, — Реми?

— Послушай, — говорю, и слова вылетают сами по себе, даже думать не нужно. Это всего лишь рутина, холодный и безразличный эпизод, как будто подставляешь цифры в формулу. Я могла бы быть кем-то ещё, наблюдающим за происходящим, именно так я чувствую себя в этот момент.

— Нам нужно поговорить.

Глава 15

— За то, что она угомонила отвратительную миссис Такер, заставив ожидать своей очереди… — объявляет Талинга, покачивая своим бокалом.

— И за то, что она спасла жену судьи от навесной сушилки — подхватывает Аманда.

— И… — громче остальных добавляет Лола — за все те дни, когда она просто не могла мириться с нашим бардаком.

Пауза. Талинга всхлипывает, после чего протирает глаз своим пальцем с идеально подточенным длинным ногтем окрашенным в ярко красный цвет.

— …За Реми, — заканчивает Лола, и мы все вместе чокаемся бокалами, разливая шампанское на пол. — Детка, мы будем скучать по тебе.

Мы пьем. Это все что мы делаем, с тех пор как в четыре дня Лола официально закрыла салон на два часа раньше, чтоб мы смогли отметить мой уход по высшему разряду. В любом случае, до этого момента его с трудом можно было назвать рабочим днем. Талинга принесла мне букетик для запястья и настояла чтоб я его надела, поэтому весь день я отвечала на звонки и выглядела так, будто ожидала свою пару для выпускного бала с возможностью запрыгнуть в машину его отца. Но это было очень мило, так же как и торт, и шампанское и конверт с пятьюстами долларов, который они вручили мне, и все это только мне.

— На мелкие расходы — говорит Лола и прижимает его к моим рукам. — На важные дела.

— Как маникюр, — добавляет Аманда — и восковая коррекция бровей.

Этого было достаточно, чтоб я расплакалась, но я знала что это только заведет их. Девочки «Джои» любили поплакать. Тем более, это напомнило мне, что все действительно происходит. Стэнфорд. Конец лета. Начало моей настоящей жизни. Это уже не было чем-то надвигающимся, виднеющимся на горизонте, теперь это было у всех на виду.

Знаки были повсюду. Я получила тонну материала от школы по электронной почте, бланки и, сделанный в последнюю минуту, Список Важных Дел, а моя комната уже была заставлена коробками с четкими пометками на тех что останутся и те что я заберу с собой. Я не питала никаких надежд, что мама сохранит эту комнату как святыню Реми Которая Тут Жила. Как только взлетит мой самолет, она сразу начнет тут ковыряться, пытаясь понять впишутся ли в эти стены книжные полки, она давно хотела построить себе нормальную библиотеку. Когда я приеду домой, все будет другим. Особенно я.

Все уже готовы к отъезду. Лисса была плаксива как никогда, хотя ей ехать всего лишь в другой конец города, в общежитие с видом из окна комнаты на церковную колокольню. У Джесс работа в больнице, выполнение административной работы в детском отделении и начало вечерних занятий сразу после Дня Труда. Хлои была занята своими собственными сборами, покупкой новых шмоток, чтоб взять их с собой в школу, достаточно дальнюю, и продемонстрировать их мальчикам, которые еще не знают о ее репутации настоящей сердцеедки. Наше совместное времяпрепровождение, которое казалось будет вечным, закончилось.

Вчера вечером, я выкопала из задней части шкафа свой CD плеер, села на кровать, аккуратно вынула папин диск и положила его обратно в защитную коробочку. Плеер я брала с собой, но когда я начала укладывать диск в коробку вместе с остальными, что-то меня остановило. Просто потому что мой отец оставил мне в наследство надежду на то, что мужчина может меня подвести, не значит, что я должна смириться с этим. Или пронести напоминание об этом через всю страну. Поэтому вместо этого я положила его в ящик уже пустого стола. Однако я еще не запечатала коробку, так что я могу изменить свое решение.

— Итак, дамы — теперь говорит Лола, держа в руке бутылку шампанского — Кому обновить?

— Мне — отвечает Талинга, передавая свой бокал — И еще больше тортика.

— Тебе не нужно еще больше тортика — заявляет ей Аманда

— Но мне так же не нужно еще и шампанского — отвечает на это Талинга — Но черта-с-два меня это остановит.

Они все смеются, а потом звонит телефон и Лола бежит отвечать, все еще держа в руке бутылку. Я хватаю розочку в центре торта и сую ее себе в рот, чувствуя, как сахар тает на моем языке. Мне нужно было сохранить аппетит для сегодняшнего ужина, который готовит мама, одно из последних семейных торжеств, до того как я уеду. Настроение, которое она привезла из Флориды казалось до сих пор не покидает ее, что очень сильно помогает ей играть жену Дона. Она явно остановила работу над романом и мне было интересно, где теперь та Мелани. На маму было очень не похоже, останавливать работу над романом, особенно когда он подходил к концу. Но каждый раз, когда я чувствую это тревожное напряжение, я напоминю себе что с ней все будет хорошо. Она обязана быть в порядке.

Я подхожу к окну, потягивая шампанское и смотрю на стоянку. Мне видно, как через дорогу дверь офиса «Флэш Камера» открыта, я наклоняюсь к стеклу и упираюсь в него лбом, чувствуя эффект шампанского. Truth Squad вернулись на пару дней раньше. Я видела издалека Лукаса, поедающего картофельные чипсы напротив рынка «Майерс» и понимала что лучше подойти и спросить как все прошло в Вашингтоне. Но с тех пор как я уехала от желтого домика, оставляя их всех во дворе, позади себя, я очень четко ощутила что их судьбы ни коим образом не были переплетены с моей.

Я до сих пор думаю о Декстере. Он оставался незавершенностью, которая все еще давала о себе знать, а я ненавидела незавершенность. Делать все правильно — это не эмоциональный порыв. Это гораздо большее, чем нежелание ехать через всю страну с чувством, что я оставила включенным утюг или кофе-машину. Я убеждала себя, что это для моего душевного состояния. Необходимость.

И как только я думаю об этом, то вижу, как он направляется в сторону открытой двери «Флэш Камера», сразу узнав его по его неуклюжей кривой походке. Тогда я решаю. Как раз вовремя. Я допиваю свое шампанское, после чего проверяю помаду. Было бы здорово разобраться с этим последним делом и приехать домой вовремя к ужину.

— Куда ты уходишь? — зовет меня Талинга, когда я открываю входную дверь. Теперь они с Амандой включили стереосистему, которая хранилась в комнате для мытья волос, и танцуют в пустом салоне, обе босые, пока Лола кладет себе в тарелку еще тортика.

— Тебе нужно больше шампанского, Реми! Это же вечеринка, в конце концов.

— Я вернусь через секунду — говорю я — Налей мне еще бокал, ладно?

Она кивает и между тем вливает в себя еще один, а Аманда хихикая и покачивая своими широкими бедрами врезается в витрину с лаками для ногтей. Когда выхожу на жару, то слышу звук закрываемой за мной двери и как они все начинают хохотать.

Моя голова гудит, пока я пересекаю стоянку в направлении фотосалона. Когда я захожу во внутрь, то вижу Лукаса за прилавком, работающего за проявляющей машиной. Он поднимает на меня взгляд и здоровается.

— Хэй. Когда выпускной?

Я вздрагиваю от этого вопроса, но потом понимаю, что он говорит о моем букетике на запястье, который теперь безжизненно свисает, будто он тоже выпил слишком много шампанского.

— Декстер здесь?

Лукас откатывается немного назад на своем кресле, и просунув голову в заднюю дверь, кричит.

— Декс!

— Что? — кричит он в ответ.

— Клиент!

Выходит Декстер, протирая руки о рубашку с беззаботной Чем-я-могу-Вам-помочь улыбкой, но когда видит меня, она меняется, но совсем чуть-чуть.

— Привет, — говорит он — Когда начнутся танцы выпускного бала?

— Неубедительно — бормочет Лукас, возвращаясь к машинке — И поздно.

Декстер игнорирует его и подходит к прилавку.

— Итак, — говорит он, подбирая пачку снимков и перебирая их — Что мы можем сделать для вас? Нужны уже напечатанные фотографии? Может размером побольше? Сегодня у нас специальное предложение для формата 6х4.

— Нет — отвечаю я, перекрикивая чанкающий шум машинки, на которой работает Лукас, выплевывая чьи-то бесценные воспоминания.

— Я просто хотела поговорить с тобой.

— Хорошо — отвечает он, не глядя на меня, продолжая возиться с фотографиями — Говори.

— Как все прошло в Вашингтоне?

Он пожимает плечами, — Тед закатил истерику за художественную целостность. Выбежал. Нам удалось умаслить их на еще одну встречу, сегодня договорились о выступлении еще на одной свадьбе сегодня, пока мы тут зависаем. В беде. Похоже, в последнее время много чего произошло.

Я просто стою с секунду, подбирая слова. Я замечаю, что он какой-то дёрганный, но больше все же подваленный.

— Ну что ж, — говорю я — Я скоро уезжаю и…

— Я знаю. — Теперь он смотрит на меня — На следующей неделе, да?

Я киваю, — И я просто хотела, в общем, объявить между нами мир.

— Мир? — он откладывает фотографии. На одной из той что лежит сверху я вижу позирующих женщин, все они улыбаются.

— А мы что, на войне?

— Ну — отвечаю я — Той ночью мы не очень хорошо расстались. Возле «Квик Зип».

— Я был немного пьян — признался он. — И…уф…возможно я не смог спокойно отнестись, как должен был, к твоим отношениям со «Спиннербейт».

— Отношения со «Спиннербейт» — медленно проговариваю я — теперь закончены.

— Ну, не могу сказать, что мне жаль. Они группа членососов и их фанаты…

— Ладно, ладно — перебиваю я — Я знаю. Ненавидишь «Спиннербейт»

— Ненавижу «Спиннербейт»! — бурчит Лукас.

— Послушай, — Декстер наклоняется ко мне через прилавок, — Ты мне нравилась, Реми. И возможно мы не смогли бы быть друзьями. Но, Господи, ты была убеждена не тратить на это время, так ведь?

— Я совсем не хотела чтоб это было неприятно — отвечаю я ему.

— И я хотела, чтоб мы были друзьями. Просто это никогда не срабатывает. Никогда.

Он обдумывает это. — Хорошо. Думаю, ты права. Может мы оба немного виноваты в этом. Я точно не был честным, когда говорил что смогу дружить с тобой. И ты точно не была честна, когда говорила, знаешь ли, что любишь меня.

— Чего-о-о? — говорю я уже громче. Это все шампанское. — Я никогда не говорила, что люблю тебя.

— Может не таким множеством слов — отвечает он, снова перетасовывая фотографии — Но думаю, мы оба знаем правду.

— Это исключено — говорю я, но чувствую теперь что незавершенность медленно сводится на нет, сильнее и сильнее затягиваясь узлом.

— Еще бы пять дней — решает он, подняв ладонь — и ты бы меня полюбила.

— Сомнительно.

— Ну, это уже вызов. Пять дней и тогда…

— Декстер, — говорю я — я шучу. Он снова кладет на стол фотографии и улыбается мне.

— Но теперь мы никогда не узнаем об этом, так ведь? Могло бы и получиться.

Я улыбаюсь ему в ответ — Возможно.

И вот, мы делаем это. Завершение. Жирной галочкой выбывает последний пункт из моего длинного списка. Я практически почувствовала как этот груз поднимается с моих плеч и слабое привычно ощущение того что все мои планеты выровнены и все, по крайней мере сейчас, бло правильно в этом мире.

— Реми! — я слышу, как кто-то кричит снаружи и обернувшись, вижу что в дверях нашего салона в шапочке для покраски стоит Аманда, щелкая своими пальцами — Ты пропускаешь танцевальную вечеринку. За ее спиной хохочет Талинга и Лола.

— Ничего себе — говорит Декстер, когда Аманда продолжает свой танец-стриптиз, не обращая внимания на проходящую мимо пожилую пару, которые несут пакет птичьего корма и неодобрительно смотрят на нее.

— Похоже, мы работаем не в том месте.

— Я должна вернуться.

— Хорошо, но прежде чем ты уйдешь, ты должна это заценить. Он выдвигает ящик, а затем достает стопку глянцевых фотографий, раскладывая их передо мной на прилавке.

— Свежие и лучшие кадры для нашей стены позора. Только посмотри.

Все они отвратительные. На одной позировал парень среднего возраста в стиле «Я культурист» с напряженными мышцами, а на его пузо был натянут маленький купальник «Speedo». На другой два человека, стоящих на носу корабля: мужчина улыбался, наслаждаясь этим, в то время как женщина была буквально зеленого цвета, и вы сразу понимаете, что на следующем фото будет ее рвота. В этой коллекции преобладала тема разврата и позора и каждый кадр был глупее и более отвратительней, чем предыдущий. Я настолько погрузилась в реакцию на снимок, где кошка пытается спариваться с игуаной, что практически не рассмотрела последнее фото с вполне соблазнительно позирущей женщиной в одном лифчике и трусиках.

— Ох, Декстер, — комментирую я. — Честно говоря…

— Эй, — он расправляет плеч, — Ты делаешь то, что должна сделать. Так?

Я собираюсь ответить на это когда вдруг кое-что понимаю. Я знаю эту женщину. У нее темные волосы, соблазнительная пухлая нижняя губа, она сидит на краю кровати и держит руки на бедрах так чтоб ее декольте было хорошо видно. Но самое главное я знаю что у нее за спиной: большой уродливый гобелен с изображением библейских сцен. Прямо у нее над головой, слева Главный Иоанн Креститель, во время служения для сбора пожертвований.

— О Боже мой! — восклицаю я.

Это комната моей мамы. И женщина на кровати эта Петти, секретарь Дона. Я смотрю на штамп с датой в углу фото: Август, 14. Прошлые выходные. Когда я осталась ночевать у Лиссы, а мама была во Флориде, решившая что теперь все будет хорошо.

— Действительно нечто, да? — спрашивает меня Декстер, выглядывая поверх фото.

— Я знал, что тебе понравится именно эта.

Я смотрю на него и теперь все встает на свои места. Завершение. Ага, как же. Эта была маленькая месть Декстера, его удар ножом в спину, когда я беззащитна. И вдруг я прихожу в такую ярость, что чувствую как к моему лицу поднимается вся кровь, горячая и красная.

— Ну ты и мудак — выплевываю я.

— Чего? — он раскрывает глаза.

— Ты думаешь что это игра? — резко отвечаю я, бросая в него фотографию. Она попадает ему в грудь, протыкая уголком, но он отступает, позволяя ей упасть на пол.

— Ты хочешь вернуться ко мне и так поступаешь? Боже, я хотела нормально уехать, Декстер. Я пыталась быть выше этого!

— Реми, — говорит он поднимая руки вверх. Позади него Лукас отталкивает назад свое кресло и смотрит на меня.

— О чем ты говоришь?

— Ах, ну да, конечно — продолжаю я — Все эти разговоры о вере и любви. А потом ты вытворяешь нечто подобное, просто чтобы причинить мне боль. И не только мне! Моей семье.

— Реми. Он пытается дотянуться до меня и взять меня за руку, чтобы успокоить, но я отстраняюсь, сильно отдергивая кисть, и сбиваю кассовый аппарат.

— Да брось ты. Просто скажи мне…

— Да пошел ты! — кричу я пронзительным голосом.

— Да в чем дело? — кричит он в ответ, затем наклоняется, чтоб поднять с пола фото. Смотрит на нее.

— Я не…

Но я уже иду ко входной двери. В моей голове продолжает мелькать мамино лицо, ее витающий запах духов и оптимизм, огромное старание справиться со всеми замужествами. Она была готова к решению бросить все, и даже свой собственный голос, только чтобы остаться с этим человеком, который не только изменяет, но и хранит тому доказательства. Ублюдок. Я ненавижу его. Я ненавижу Декстера. Я была близка к желанию признать свою неправоту о возможности того, что действительно может сделать сердце. Я сказала, дай мне доказательства и она попыталась. Она сказала, что это не осязаемо, я не смогу это четко обозначить. Но против любви доказательства были неоспоримые. Легко утверждать. И вы могли бы, на самом деле, подержать их в руках.

* * *

Новости о Доне оказались завершением моей вечеринки. Что было хорошо, потому что Аманда уже спала в кабинете по коррекции бровей, а Талинга и Лола доедали торт, сравнивая чья любовь в их жизни самая жалкая. Мы окончательно прощаемся и я ухожу, с конвертом, который они мне подарили, с бесплатным любимым кондиционером для волос, обремененная осведомленностью что последний муж моей мамы оказался самым худшим из всех. Который, кстати, очень мало говорил.

Пока я еду домой убивая свой кондиционер и пытаясь успокоится, моя голова проясняется. Я быстро прихожу в себя после шока от вида Петти в маминой комнате и на ее кровати, такая быстрая реакция происходит только с плохими новостями. Я так злюсь на Декстера, за то что он показал мне это фото, и пока я ехала я задавалась вопросом, почему я никогда не замечала эту его двуличную мелочную злую сторону? Он хорошо ее скрывал. И это было подло, втягивать во все мою семью. Причинить мне боль, ладно. Я бы это пережила. Но моя мама была другой.

Я въезжаю на подъездную дорожку и глушу двигатель, просто сижу в машине пока, жалостливо ноя, не останавливается кондиционер. Меня пугает то, что я должна сделать. Я понимала, что кто то другой ничего бы не рассказал, просто позволил бы этому фальшивому браку пойти на самотек. Но я не могу себе этого позволить. Я бы все равно не смогла уехать, зная, что моя мать застряла здесь и живет в такой лжи. И поскольку я твердо убеждена по своему опыту, что с плохими новостями нужно поступать как Сорви-его-быстро-как-пластырь, я должна ей рассказать.

Однако пока я иду от подъездной дорожки к дому, чувствую что что-то не так. Не могу точно сказать что именно, это скорее необъяснимое предчувствие. И даже до того как я натыкаюсь на баночки «Эншур», разбросанные впереди на дорожке, на траве и закатившиеся под кусты, а одну и на ступеньке лестницы, будто ждет что ее вернут на место, я уже чувствую что опоздала.

Я толкаю входную дверь и слышу как она о что-то ударяется: еще одна баночка. Они были повсюду, разбросанные по всему холлу, который я пересекаю, чтоб попасть на кухню.

— Мам? — зову ее я и слышу, как мой голос эхом отзывается в кабинете, позади меня. Без ответа. Я вижу на столе еду, приготовленную для нашего большого семейного ужина: стейки, початки кукурузы, почти все еще лежит в пакетах из супермакета. Рядом с ними лежит стопка писем и один открытый конверт, адресованный маме ровными письменным почерком.

Я пересекаю комнату, перешагивая через еще одну банку «Эншур», направляясь к ее рабочей комнате. Занавеска опущена, давний знак Я-занята-прошу-меня-не беспокоить, но в этот раз я отодвигаю ее в сторону и захожу во внутрь.

Она сидит на своем стуле перед печатной машинкой. Из нее торчит копия фотографии, которую я бросила в Декстера. Она установлена в машинку как обычный печатный лист бумаги, до того как его прокрутят во внутрь.

Странно, но мама выглядит очень спокойной. Видимо вся ее ярость была вымещена на разбросанных повсюду баночек «Эншур», и теперь она сидит тут со стоическим выражением и рассматривает лицо Петти, позирующую с надутыми губами, глядя прямо на нее.

— Мам? — я снова зову ее и осторожно накрываю ладонями ее руки, — Ты в порядке?

Она сглатывает и кивает. По ней видно, что она плакала. Под глазами черные размазанные пятна от туши. Думаю это самое тревожное. Даже при самых худших обстоятельствах, моя мама всегда была собранной.

— Они сделали это в моей комнате — говорит она — Это фото. На моей кровати.

— Я знаю — отвечаю я. Она поворачивает голову и с любопытсвом смотрит на меня, но я отступаю, понимая что лучше умолчать о факте существования еще одной копии.

— Я имею ввиду покрывало. На заднем фоне.

Она переводит взгляд обратно на снимок и с секунду мы вдвоем просто смотрим на него и только звук холодильника для изготовления льда нарушает тишину, выплевывая новую партию.

— Я промахнулась — наконец произносит она.

Я беру ее руки и сажусь, пододвигая свой стул ближе к ней.

— Я знаю, — тихо говорю я.

— Ты вернулась из Флориды в прекрасном настроении, а потом ты узнаешь что это крысеныш…

— Нет — рассеянно говорит она, перебивая меня. — Я промахнулась. Все эти «Эншур» и ни одна не попала. У меня отвратительная меткость. А потом она вздыхает.

— Даже одна принесла бы облегчение. Хоть какое-то.

Мне понадобилась секунда чтоб понять. — Так это ты разбросала все эти баночки? — спрашиваю я ее.

— Я была очень расстроена — уточняет она. Затем шмыгает носом и вытирает его бумажной салфеткой, которую сжимает в руке.

— Ох, Реми, мое сердце просто разбито.

Меня позабавила представленная картина, как она обстреливает Дона пустыми банками «Эншур» — а это без вопросов смешно — но как только я услышала ее слова все испаряется.

Она снова всхлипывает и крепко сжимает пальцами мою руку.

— Что теперь? — спрашивает она, беспомощно размахивая салфеткой размывая белым пятном мое последнее видение.

— Куда мне теперь идти дальше?

Моя уснувшая язва урчит в животе, словно отвечает на этот позыв. И вот я здесь, в шаге от отъезда, а моя мама на данный момент снова брошена на произвол судьбы и нуждается во мне как никогда. Я чувствую еще одну вспышку ненависти к Дону, который так эгоистично оставил меня с бардаком, а сам безнаказанно улизнул. Я пожалела, что меня тут не было, когда все всплыло наружу, у меня был хороший удар. Я бы не промахнулась. Без шансов.

— Ну, — говорю я — сначала, тебе следует позвонить тому адвокату мистеру Якобсу. Или Джонсону. Он что- нибудь унес с собой?

— Только одну сумку — отвечает она, снова вытирая глаза.

Я уже чувствую, как это происходит, короткий щелчок и я перехожу в режим антикризисного управления. Это не было похоже на давний уход Мартина. Может тропинка немного удлинилась, но до сих пор присутствовала.

— Хорошо, — продолжаю я — Итак, нужно назначить ему определенное время, чтоб он смог вернуться и забрать все свои вещи. Он не может прийти когда ему будет удобно и одному из нас желательно при этом присутствовать. И скорее всего нам нужно связаться с банком и заморозить наш общий счет, на всякий случай. Не то чтобы у него нет собственных денег, но в первые несколько дней после расставания люди иногда ведут себя очень странно, согласна?

Она не отвечает мне, просто смотрит в окно на задний двор, где от ветра покачиваются деревья.

— Смотри, я найду номер адвоката — говорю я, поднимаясь со стула — Он наверно уже не на рабочем месте, поскольку сегодня суббота и все такое, но мы хотя бы сможем оставить сообщение, поэтому когда он вернется, то первым делом…

— Реми.

Я останавливаюсь на полуслове и вижу что теперь она повернулась и смотрит на меня.

— Да?

— Ох, дорогая — тихо говорит она — Все в порядке.

— Мам, я понимаю, ты расстроена но очень важно чтобы мы…

Она протягивает руку и тянет меня вниз, заставляя сесть на обратно стул.

— Я думаю, — начинает она, но потом останавливается. Глубоко вдыхает и продолжает — Я думаю, что пришло время мне самой справляться со всем этим.

— Охм… — говорю я. Странно, но моя первая реакция это чувство оскорбленности.

— Я просто подумала…

Она слабо улыбается мне, а потом хлопает по руке.

— Я знаю — говорит она — Но ты не думаешь, что с тебя уже достаточно?

Я тупо сажусь. Это именно то чего я всегда хотела. Официальный выход, момент когда я, наконец буду свободна. Но это ощущалось не так как я себе представляла. Вместо победы я почувствовала странное одиночество, как будто неожиданно все исчезло, оставляя меня наедине со звуком моего бьющего сердца. Это меня напугало.

И будто почувствовав это или увидев все на моем лице, она тихо продолжает,

— Реми, все наладится. Пришло время позаботиться о себе, для разнообразия. Я могу начать прямо сейчас.

— Почему именно сейчас? — спрашиваю я ее.

— Так правильней, — просто отвечает она — ты не чувствуешь это? Просто такое чувство…

Чувствовала ли я? Все казалось таким запутанным, все и сразу. Но потом я кое-что понимаю. Наша страна настолько огромна, что разделит не только наши с ней разные взгляды на жизнь, но так же появится многокилометровое расстояние, которое нельзя будет взять и пересечь только лишь для одного взгляда или прикосновения.

Моя мать не была готова, она была подавлена. И возможно она и лишила меня детства, детства, которое я думала, что заслуживаю, но еще не слишком поздно для нее, вернуть мне свой долг. Это как сделка, года за года. Что прошло, за то, что будет.

Но сейчас, я резко придвигаюсь ближе, пока мы не касаемся друг друга. Колено к колену, рука к руку, лоб ко лбу. На этот раз, вместо того чтоб убежать я обнимаю ее, ощущая притяжение, почти магнетически удерживающее нас. Я знаю, что так будет всегда, независимо от расстояния, которое я проложу между нами. То взаимное сильное чувство, которое мы испытываем друг к другу, плохое и хорошее, оно привело нас сюда, где начинается моя собственная история.

Глава 16

За час до приезда на ужин Криса и Дженнифер Энн, я собираю во дворе и в доме все баночки и складываю их в мусорную корзину, наслаждаясь лязгом металла. Мама принимает душ, настояв на том что ужин должен состояться, несмотря на все то что произошло. И хотя я делаю все возможное, чтоб войти в свою новую роль, не принимающей активного участия в этом расставании, от некоторых привычек избавиться очень сложно. Или может так я себя убеждаю, когда снимаю с кухонной стены голую женщину и закидываю ее за холодильник.

После нашего разговора, мама рассказала мне ужасные подробности. Судя по всему, отношения с Петти продолжаются довольно давно и начались они до того как мама и Дон познакомились. Петти была замужем, а их роман чередовался расставаниями и примирениями, ультиматумами и отступлениями, когда наконец Дон не сказал что если она не намерена всерьез уйти от мужа, то он будет двигаться дальше. Дон женился на моей маме, однако это оказалось катализатором для ее очередного разрыва и как бы они не пытались держаться друг от друга подальше, они все-таки не смогли, как выразился сам Дон «бороться с чувствами». Мама вздрогнула, когда повторила эту фразу, я уверена что тоже бы вздрогнула, повторяя эти слова. Это Петти отправила фотографии, ей надоело ждать. Дон, по словам мамы, даже не отрицал ничего, просто вздохнул и пошел в спальню собирать вещи. Думаю — это о многом сказало. Какой продавец автомобилей не попытается хотя бы поговорить о его съезде?

— Он не мог, — ответила мама, когда я спросила ее.

— Он мудак, — сказала я.

— К сожалению — согласилась она. Она так нормально реагировала, что мне было интересно может она просто до сих пор в шоке? — Все в итоге зависит от времени.

Я обдумываю это, пока складываю стейки на тарелку, потом подхожу к новому модному грилю и открываю его. После пятнадцатиминутной борьбы с высокотехнологичным оборудованием которое, предположительно и идиот сможет зажечь, я решаю что все таки мне нравятся мои целые брови и откапываю из-за стопок походных стульев наш старый гриль от «Вебер». Немного угля, чуть розжига и я в деле.

Ковыряясь в углях я продолжаю думать о Декстере. Если тогда он был простым незавершением, как маленький незакрепленный кончик веревки, то теперь это целый висящий канат, с помощью которого один буксир может вытянуть все что угодно. Еще один положительный опыт, после дурацких отношений с парнем пополняет свод заповедей. Это было то самое место, которое я ему заготовила с самого начала.

Крис и Дженнифер Энн подьезжают, когда я уже на кухне укладывая в тарелку чипсы и сальсу. Она идут через лужайку, держась за руки и несут свои фирменные контейнеры. Я могу только представить, как Дженнифер Энн отреагирует на последние семейные новости, учитывая, что она посчитала мой цинизм к этому браку отвратительным. Полагаю, что Крис мгновенно переключится на режим защиты мамы, а в тайне будет рад получить обратно свой хлеб, горбушки и все остальное.

Они входят через парадный вход, болтая и смеясь. На самом деле, слишком уж позитивные. Они приближаются к кухне и я замечаю как они оба краснеют, а Дженнифер Энн расслаблена, как никогда, будто в этот день она получила двойную дозу повышения самооценки. Крис тоже выглядит слишком счастливым, по крайней мере пока не замечает пустое место на стене, над столом для завтрака.

— Вот черт! — говорит он и его лицо грустнеет. Рядом с ним Дженнифер Энн, все еще улыбается.

— Что случилось?

— Ну… — говорю я — Вообще то…

— Мы помолвлены! — выкрикивает Дженнифер Энн, вытягивая перед собой левую руку.

— У Дона была любовница и он ушел чтоб быть с ней — заканчиваю я.

В течении минуты стоит оглушительная тишина, пока до Дженнифер Энн доходят мои слова, а я неуклюже отступая, наконец вникаю в ее новости. Потом мы одновременно выпаливаем — Что-о-о?

— О Боже мой! — стонет Крис, натыкаясь глухим ударом спиной к холодильнику.

— Вы помолвлены? — спрашиваю я.

— Это просто… — говорит Дженнифер Энн и накрывает лицо рукой. Теперь мне видно кольцо на ее пальце: с приличного размера камнем, таким блестящим, что отсвечивает свет на раковину.

— Как замечательно! — я слышу как говорит Мама и обернувшись, вижу что она стоит позади меня со слезами на глазах, но улыбающуюся. — Подумать только! Это просто замечательно!

И это кое-что говорит о моей матери, о ее безоговорочной и абсолютной вере в любовные истории, которые она не только пишет, но и проживает. Именно поэтому она может говорить это, когда не прошло и двух часов, после того как ее пятый брак растворился в луже обмана, ужасным клише и разбросанными баночками «Эншур». И пока я наблюдаю за тем как она пересекает комнату и обнимает Дженнифер Энн, я чувствую к ней уважение, на которое не была способна три месяца назад. Все это время моя мама была сильной, когда как я была слабой. Она падала, ей было больно, но она чувствовала. Она жила. И во всем круговороте ее опыта у нее до сих пор была надежда. Вдруг в этот раз все получится. А может и нет. Но пока ты не окажешься в игре, ты никогда не узнаешь об этом.

* * *

Мы едим за столом во дворе из бумажных тарелок. Благодаря маме у нас Бразильские бифштексы, импортный салат из артишоков и свежеиспеченный итальянский хлеб. Дженнифер Энн принесла макароны с сыром, салат из листьев айсберга, заправленный соусом «Тысяча островов» и желе «Джелло» со взбитыми сливками. Могло произойти столкновение миров, но когда все разговоры переходят к теме свадьбы и подготовке к ней, стало ясно что тут мы сходимся во мнениях.

— Я просто понятия не имею с чего начать — жалуется Дженнифер Энн. Они с Крисом весь ужин держаться за руки, что немного отвратительно, но терпимо, учитывая их новый статус «Помолвлены».

— Зал для приема гостей, торты, пригласительные и все остальное. Это сводит с ума.

— Все не так плохо — говорю я ей, протыкая вилкой лист салата, — Просто берешь папку, блокнот и дважды все пересматриваешь. И не рассматривай «Инвернесс Инн», потому что они завышают цены и в их туалетах никогда нет бумаги.

— Ох! Свадьба это всегда так весело! — щебечет мама, потягивая вино из бокала. И я замечаю как на секунду по ее лицу проходит волна грусти, но она тут же качает головой и улыбается Крису.

— Все что вам двоим понадобится: помощь, деньги…просто дай мне знать. Пообещай.

— Мы обещаем — отвечает Крис.

Пока я убираю тарелки, они продолжают болтать о возможных датах, местах и всех тех вещах, о которых я думала примерно в это же время в прошлом году, когда мама готовилась стать невестой. Было как то нелепо в том, что одна свадьба заканчивается, когда начинается другая, как будто во вселенной происходит обмен информации или что-то в этом роде, специальное требование для сохранения той же даты.

Я открываю входную дверь, оборачиваюсь и снова оглядываю задний двор, на который опускается темнота. Я слышу их то повышенные то заниженные голоса и на секунду закрываю глаза, просто прислушиваясь. Этот момент делает реальным мой отъезд, а еще больше то что после моя семья и эта жизнь будет продолжаться без меня. И опять я чувствую то нарастающее одиночество, но прогоняю его. Все еще находясь тут, в дверях, я впитываю в себя эти звуки. Этот момент. Прячу его глубоко внутри, чтобы вспомнить, когда я буду нуждаться в этом больше всего.

После ужина и десерта Дженнифер Энн и Крис упаковывают свои контейнеры и уезжают домой, вооруженные всем дерьмом которое сохранилось от организации маминой с Доном свадьбы — брошюры, прайс-листы и номера всех служб от аренды лимузинов до лучшего в городе мастера по макияжу. Благодаря моему знаменитому цинизму я не сомневалась что он нам снова понадобится и оказалась права. Просто не для тех целей, о которых думала.

Мама целует меня и отправляется в постель, со слезами на глазах, но в целом она в порядке. Я поднимаюсь в свою комнату и еще раз проверяю собранные коробки, пересматриваю несколько пунктов и упаковываю последние мелочи. Затем я сажусь на кровать, ерзаю и слушаю стрёкот кондиционера, пока мое терпение не лопается.

Когда я подъезжаю к «Квик Зип», заказывая самый большой стакан диетической колы, то удивляюсь увидев машину Лиссы, припаркованную перед таксофонами. Я подкрадываюсь к ней сзади, со стороны отдела со сладостями где она стоит и выбирает между Скиттлз и Шприи, держа по пачке в каждой руке. Я тыкаю ее пальцами в поясницу, от чего она вскрикивает и подбрасывает их в воздух.

— Реми! — она бьет меня по руке с раскрасневшимся лицом. — Боже, ты напугала меня.

— Извини — говорю ей. — Не могла удержаться.

Она наклоняется и поднимает конфеты.

— Не смешно — ворчит она. — И вообще, что ты тут делаешь? Я думала сегодня ты на вашем большом семейном вечере.

— Была — говорю, направляясь к автомату по разливу напитков. Было странно, что даже такие мелочи, уже сейчас, навевают на меня ностальгию и я безмолвно восхищаюсь моментом пока набираю стакан и кладу в него лед.

— Я имею ввиду, он закончился. Ты не поверишь, это было больше чем семейный вечер. Тебе нужен стакан?

— Конечно — отвечает она и я протягиваю ей его. Мы молчим с секунду, пока я наполняю свой, вовремя останавливая струю, чтоб уменьшить пузырьки. Плюс, когда ты нажимаешь кнопку для новой порции, ты получаешь дополнительную порцию сиропа, что делает колу еще вкуснее. Я беру крышку и трубочку пока Лисса проделывает тоже самое со своим 7UP. Я пробую свой напиток и замечаю что Лисса сегодня очень хорошо выглядит, надела кажется новую юбку и накрасила ногти на ногах. К тому же пахнет хорошо, легкий цветочный аромат и я почти уверена, что она загнула ресницы.

— Итак — говорю я — Признавайся. Что делаешь сегодня вечером?

Она хитро улыбается и кладет конфеты на кассу. Пока парень пробивает их, она небрежно отвечает — У меня свидание.

— Лисса, — говорю я — Не может быть.

— Три семьдесят восемь, — говорит парень.

— Я оплачу и ее — говорит ему Лисса, кивая на мой стакан.

— Спасибо — удивленно говорю я.

— Да без проблем — она передает парню пару сложенных купюр, — Ну ты же знаешь, что мы с ПиДжи ходили все вокруг да около.

— Ну да — отвечаю я, когда она берет сдачу, мы направляемся к двери.

— А лето подходит к концу. И когда мы были на фестивале «КаБум», я просто решила, а черт с ним. Я устала ждать, и разгадывать собирается ли он делать шаг. Поэтому я сама спросила его.

— Лисса, я впечатлена.

Она делает изящный глоток через трубочку и расправляет плечи.

— На самом деле, это оказалось не так трудно, как я думала. Это было даже…мило. Воодушевленно. Мне понравилось.

— Берегись, ПиДжи — поддразниваю я, когда мы подходим к ее машине и садимся на капот — Это уже совершенно новая девочка.

— Я выпью за это — отвечает она и мы чокаемся.

В течение минуты мы просто сидим тут и наблюдаем за дорожным движением перед нами. Еще одна суббота у «Квик Зип», одна из многочисленных за всю нашу многолетнюю дружбу.

— Что ж — наконец начинаю я, побудимая своими размышлением — мама и Дон расстались.

Она выдергивает трубочку изо рта и поворачивается ко мне.

— Нет.

— Да-а.

— Не может быть! Что случилось?

Я рассказываю ей, начиная с того места, как увидела фотографию в салоне «Флэш Камера», останавливаясь на определенных моментах, чтоб она могла покачать головой, уточняя о некоторых деталях и называя Дона всеми словами, которыми я уже назвала его тогда, что собственно не остановило меня произнести их снова, так на всякий случай.

— Боже! — говорит она, когда я заканчиваю. — Это отстой. Бедная твоя мама.

— Знаю. Но думаю с ней все будет хорошо. Ах да, Крис и Дженнифер Энн помолвлены.

— Да ладно? — спрашивает она в шоке. — Не могу поверить, что ты стоишь тут, спокойно разговариваешь со мной и попиваешь колу, когда у тебя такие грандиозные новости, Реми! Господи!

— Извини, думаю просто сегодня был слишком долгий день.

Она громко вздыхает, все еще расстроенная из-за меня.

— Что за лето. Сложно поверить, что всего пару месяцев назад твоя мама и Дон поженились, а меня бросили.

— Это было паршивое время для отношений — соглашаюсь я — Достаточно, чтоб навсегда отказаться от любви.

— Нет — сразу отвечает она, нисколько не соглашаясь с этим. — Ты никогда по-настоящему не сможешь это сделать.

Я делаю глоток своего напитка и откидываю с лица волосы.

— Наверно — говорю я ей — Я уже. В смысле, я не верю, что все может действительно получиться. И последняя ситуация с Доном только подтверждает это.

— Подтверждает что?

— Что отношения отстой. И я была права, когда порвала с Декстером, потому что с ним никогда бы ничего не получилось. Даже через миллион лет.

Она секунду думает об этом.

— Знаешь что? — наконец говорит она, скрещивая ноги — Честно говоря, я думаю, что все что ты говоришь это куча дерьма.

Я чуть не давлюсь своей трубочкой — Чего-о?

— Ты слышала меня — она заправляет за ухо несколько своих локонов.

— Реми, сколько я тебя знаю, ты всегда думала, что во всем разбираешься. И тогда что-то происходит этим летом, от чего тебе становится интересно была ли ты права в итоге. Я думаю, что ты всегда верила в любовь, глубоко внутри.

— Не верила — твердо возражаю я — Это все происходило со мной, Лисса. Я сталкивалась с таким, что…

— Я знаю — перебивает она, подняв руку. — Я в этом новичок, не спорю. Но если ты и вправду не веришь в это, зачем ты до сих пор продолжаешь? Так много мальчиков, так много отношений. Для чего?

— Секс — отвечаю я, но она только качает головой.

— Нет. Потому что часть тебя хочет найти ее. Доказать что ты ошибаешься. У тебя есть эта вера. Ты знаешь, что она есть.

— Ты ошибаешься — говорю я ей — Я давным-давно потеряла веру.

После моих слов она смотрит на меня с пониманием.

— Может ты не верила, думая что потеряешь. В смысле…

— Лисса.

— Нет, просто выслушай меня — она смотрит на дорогу и снова поворачивается ко мне, продолжая, — Может ты просто спрятала ее в неположенное место, понимаешь? Она была. Просто ты искала не в том месте? Из-за того что потеря означает уход навсегда. Но когда что-то не на своем месте, это значит что оно все еще где-то рядом. Просто не там, где ты думаешь.

Пока она говорит это, в моей голове проносятся размытые лица всех парней с которыми я встречалась. Они быстро проносились, плавно перетекая друг в друга, как страницы в одном из моих старых ежедневников мечты с Барби, и ни один из них ничем не отличается. У них было нечто общее и теперь я задумаюсь над этим — красивые лица, хорошая фигура как составляющие группу качеств, которую я нарисовала в своем мозгу для еще одного списка. По факту, я все время, таким образом методично подбирала парней и делала шаг вперед, только убедившись, что они подходят под мой профиль.

За исключением, конечно одного.

Я слышу громкий сигнал и подняв глаза виду Джесс, остановившуюся возле нас. К моему шоку, на пассажирском сиденье сидит Хлои.

— Хэй — здоровается Джесс и выходит, хлопая дверью — Никто ничего не сказал мне о встрече. Что нового?

Лисса и я просто сидим, уставившись на них. В итоге она продолжает, — Что черт возьми происходит сегодня, кстати? Все сошли с ума? Что вы тут делаете вместе?

— Не стоит слишком волноваться — решительно говорит Хлои, — У машины спустило колесо у торгового центра и никто из вас не ответил на мои звонки.

— Представьте мое удивление — ехидно добавляет Джесс — Когда я оказываюсь ее последней надеждой.

Хлои корчит ей рожицу, которая не выражает ничего кроме раздражения.

— Я сказала тебе спасибо — говорит она Джесс — И я куплю тебе этот напиток «Зип», как и обещала.

— Мы договаривались на пожизненные напитки «Зип» — отвечает Джесс — Но сейчас я просто возьму одну колу. Самую большую, лайт и со льдом.

Хлои закатывает глаза и идет в магазин. Лисса соскальзывает с капота и трясет свой стакан, — Пора пополнить — говорит она, — А тебе?

Я передаю ей свой стакан и она следует за Хлои, держа по стакану в каждой руке. Джесс подходит и садится на бампер, сама себе улыбаясь — Мне нравится, что она обязана мне — говорит она, наблюдая за тем как Хлои наливает напитки и болтает с рядом стоящей Лиссой. Судя по тому, как она смотрит на нее, широко раскрыв рот, я понимаю, что она слушает подробную историю мамы и Дона. Поэтому я рассказываю все Джесс, получая такую же реакцию и к тому времени, как они возвращаются все уже в курсе событий и с напитками в руках.

— Мудак — решительно заявляет Хлои, делая глоток своего напитка. Потом она морщит лицо, кашляет и говорит, — Фу-у-у. Это же кола лайт.

— Слава Богу — отвечает Джесс и они меняются стаканами, обе морщась, — Поэтому то что я пью, на вкус как дерьмо.

— Так, погодите, дайте разобраться — начинает Хлои, игнорируя ее слова, — Петти отправила твоей маме фотографии?

— Ага — отвечаю я.

— И она напечатала их в салоне «Флэш Камера».

— Правильно.

Хлои сглатывает, обдумывая это.

— И Декстер знал что это именно она и какие могут быть последствия, поэтому он показал их тебе, чтобы вернуть тебя, а потом бросить.

— Именно так.

Наступает момент тишины во время которой был слышен звук плавающего льда и скрип трубочек. Наконец, Джесс нарушает тишину, — Что-то не вижу в этом никакой логики.

— Я тоже, когда теперь задумалась об этом — соглашается Лисса.

— Нет никакой логики — отвечаю я, — Просто он придурок. Он понимал что это единственный способ причинить мне боль, поэтому он это сделал когда я пыталась загладить свою вину и потеряла бдительность.

Снова тишина.

— Ну что? — спрашиваю я раздраженно.

— Я думаю, — осторожно начинает Хлои — что на самом деле, нет никаких гарантий того что он был в курсе что вы знакомы.

— Неправда. Он видел ее на пикнике моей матери. И она так же была на «Тайотафэйре»

— Но не голой, — указывает Лисса.

— Какое это имеет отношение? Голая или нет, лицо то одинаковое.

— Но, — вмешивается Хлои — Как он мог узнать, что это Дон фотографировал ее? Или даже, что это было в комнате твоей матери? Я имею ввиду, что даже я там никогда не была. А он?

Теперь замолкаю я, и в моей голове начинает складываться логическая цепочка. Я из-за своего шока, предположила, что Декстер видел комнату моей матери, особенно тот отвратительный гобелен. Но видел ли он? Все что он знал, это фото женщины, работающей на моего отчима и получающую кайф от фотографирования в нижнем белье в чьей-то спальне. Чьей угодно спальне.

— Я всей душой с тобой буду злиться на Дектсера, — говорит Хлои, постукивая своими ногтями по капоту автомобиля. — Но это должно быть по уважительной причине. Посмотри правде в глаза Реми Старр. Тут ты не права.

И это так. Я с такой готовностью обвинила во всем Декстера, от разрушенного брака мамы до моего исключительного доверия к нему, которое я очень долго ни к кому не испытывала. И ни в чем из этого не было его вины.

— О Боже мой, — тихо произношу я. — И что теперь?

— Иди, найди его и извинись, — решительно заявляет Лисса.

— Не надо есго искать, просто признай, что это была ошибка, и двигайся дальше, — возражает Хлои.

Я смотрю на Джесс, но она только жмет плечами и говорит.

— Понятия не имею. Все зависит от тебя.

Я кричала на него. Послала его, бросила в него фотографию и вышла, даже когда он пытался объяснить. Я бросила его, потому что он хотел от меня больше, чем быть безликой, этот летний бойфренд с запахом солнечного света и хлорки, сделанный как на заказ.

Так что же изменится? Ничего. Даже если я пойду к нему, уже слишком поздно, у нас не осталось времени для укрепления фундамента, до того как нас разбросает по разным берегам и тем более все знают, что такие отношения никогда не срабатывают.

То же самое сказала мама. Все в конце концов сводится ко времени. Одна секунда, одна минута, один час все может изменить. От этого так многое зависит, крошечные отрезки, которые объединяясь строят жизнь. Как слова рождают историю…и что там говорил Тед? Одно слово может изменить мир.

Эй, именно это и сказал мне Декстер, когда в тот самый первый день подсел ко мне. Это было одно слово. Если бы я на минуту дольше разговаривала с Доном в его офисе, Декстера могли позвать и он бы уже уехал когда я вышла. Если бы мы с мамой приехали за новой машиной в другое время, Дона могло бы и не быть в салоне. И если бы Дженнифер Энн не нужно было менять масло в определенный день, на определенной неделе, и она бы не проходила обслуживание в сервисном центре «Джифи Люб», то она вообще бы не встретила Криса. Но что-то каким-то образом позволило всем этим путям пересечься. Ты не найдешь это в списке или решишь как уравнение. Это просто происходит.

— О Господи, — неожиданно произносит Джесс, дергая отворот моих джинс, — Ты только полюбуйся.

Я поднимаю глаза, все еще находясь в своих мыслях. Это Дон. За рулем блестящего, совершенно нового, только из салона, Ленд Крузера, паркующегося на другой стороне «Квик Зип». Он не видит нас, когда выходит из машины и блокируя пультом двери заходит в магазин, как всегда приглаживая свои редкие волосы на голове.

— Господи, — отвечаю я. — Кстати, о времени.

— Чего? — шепчет Лисса.

— Ничего.

Мы все наблюдаем, как он подходит к автомату «Квик Зип», берет баночку с аспирином и пакет картофельных чипсов, которые как я полагаю выбраны в качестве еды для прелюбодеев. Даже когда он выходит он не замечает нас, так как смотрит на газеты на стойке у кассы. Потом он выходит, возится с крышкой аспирина и идет обратно к своей машине.

— Мудак, — говорит Хлои.

И это правда. Он причинил маме сильную боль, и я ничего не могу сделать, чтоб заставить ее почувствовать себя лучше. Кроме одного.

Дон заводит машину и направляется в нашу сторону. Я поднимаю свой стакан с диетической колой, чувствуя рукой ее вес.

— О, да, — шепчет Лисса.

— На счет три, — говорит Джесс.

Он не видит нас, пока не равняется с машиной Лиссы и к этому моменту я уже замахиваюсь, мой стакан парит в воздухе и врезается прямо в лобовое стекло, разбрызгивая газировкой весь блестящий капот. Он жмет на тормоза, слегка сворачивает и в это время в него врезаются еще два стакана, один в заднюю дверь а второй прямо в люк. И к удивлению, самый лучший удар принадлежит Лиссе. Он идеально попадает в полуоткрытое отверстие люка, от удара крышка разрывается посылая волну со вкусом льда и 7UP прямо ему на лицо и вниз под рубашку. Он замедляет ход, но не останавливается, а стакан вылетает из окна когда он врывается в дорожное движение и уезжает прочь, оставляя мокрые следы на дороге.

— Отличный выстрел, — хвалит Джесс Лиссу. — Превосходная дуга.

— Спасибо, — отвечает Лисса, — Хлои тоже была хороша. Ты видела эту силу удара?

— Все дело в запястье, — говорит Хлои, пожимая плечами.

А потом мы просто сидим там. Я слышу гул от «Квик Зип» над головой, который исходит от свечения вывески, и на минуту забываюсь в нем, вспоминая, как на этом же месте, не так давно стоял Декстер и махал мне в след. С раскрытыми руками. Звал меня обратно или прощался. А может немного и того и другого.

У него всегда был тот бесстрашный оптимизм, который заставлял испытывать неловкость таких циников как я. И я подумала, а что если этого достаточно для нас двоих? Хотя, находясь здесь, я никогда не узнаю об этом. А время идет. Решающие минуты и секунды, каждая способная изменить все.

И я уезжаю, с глядящими мне в след подругами, которые расположились на капоте Лиссиной машины. Пока я выезжаю на дорогу, я сморю в зеркало заднего вида и вижу их: они машут мне, подняв руки к верху, и громко кричат мне в след. Отражение в зеркале, словно рамка, удерживающая эту картинку с их прощанием со мной, подталкивающие меня вперед, прежде чем я медленно пропаду из вида, постепенно уплывая, пока не отвернусь.

Глава 17

Из своего прошлого опыта я знаю в городе всего девять приличных залов для выступлений, и в пятом по счету нахожу Truth Squad.

Я вижу белый фургон, как только въезжаю на парковку гостиницы в Ганновере. Он стоит около черного входа, рядом с грузовиком, обслуживающим торжественные мероприятия. Выйдя из машины, я тут же слышу музыку — слабый бит бас гитары. Через огромные окна здания я вижу танцующих там людей. В центре находится невеста, напоминающая размытое белое пятно, которая, придерживая полы платья, возглавляет танцующих конга.[26]

В вестибюле я прохожу мимо девушек в ужасных голубых платьях, украшенных сзади бантом. Не лучше выглядит вращающаяся ледяная скульптура в виде свадебных колокольчиков. Знак рядом с дверью говорит мне, что там проходит прием Мидоус и Дойла. Я проскальзываю внутрь и стараюсь двигаться вдоль задней стены, чтобы остаться незамеченной.

Группа на сцене, и они в своей фирменной одежде «Джи Флэтс». Декстер поет песню старого Детройта, в которой я узнаю один из часто исполняемых ими каверов, а позади него Тед бренчит на гитаре в какой-то невероятно скучной и раздражающей манере. Словно пребывание там причиняет ему боль.

Песня заканчивается эффектно, благодаря Джону Миллеру, который встал и начал аплодировать. Но еле-еле, а потом и вовсе с тяжелым вздохом сел на место.

— Привет всем! — в микрофон произносит Декстер. У него такой голос, словно это он хозяин всего это представления. — Давайте еще раз поздравим Джанин и Роберта! Новоиспеченную семью Дойлов!

Все поднимают бокала, пока невеста с широкой улыбкой на лице целует окружающих.

— Следующая песня — особый подарок жениху от невесты, — продолжает Декстер, поглядывая на Лукаса. Тот кивает. — Но остальные могут подпевать.

Группа бодро играет вступительные аккорды, и я с трудом узнаю мелодию из недавно вышедшего блокбастера. Это пауэр-метал баллада очень слезливая, и даже Декстер, который держится лучше всех в группе, что бы ни произошло, кривится, когда ему приходится пропеть «Буду любить тебя, пока звезды не погаснут, а мое сердце не обратится в камень»… На втором припеве Тед вообще начинает нести полную отсебятину и останавливается только тогда, когда приходится сосредоточиться на гитарном соло, которое должно феерически подвести к последнему куплету. Но жениху с невестой до этого нет дела. Они смотрят друг другу в глаза и танцуют, прижавшись телами так близко, что едва двигаются.

Песня заканчивается, и все аплодируют. Невеста плачет, ее молодой муж вытирает ей слезы с глаз, а все остальные умиляются происходящему. Ругаясь, группа покидает сцену. Тед и Лукас орут друг на друга, Декстер с Джоном Миллером плетутся позади. Они исчезают за боковой дверью, когда начинает играть записанная на диск музыка, а персонал выкатывает на танцпол четырехъярусный торт, украшенный розочками.

Как только дверь закрывается, я хочу последовать за ними, но что-то останавливает меня. Я делаю шаг назад, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Боже, одно дело прийти сюда в порыве угасания страданий по Дону, но, с другой стороны, сделать задуманное настоящее безумие.

Это как ехать не по той стороне дороги или полностью опустошить бак с бензином и не успеть его заполнить. Это полностью противоречит моей природе и всему тому, во что я до этих пор верила.

Так что же завело меня так далеко? Вереница бойфрендов. Репутация холодной и жестокой суки. И огромная стена, которую я выстроила вокруг себя. И никто, даже имея самые лучшие намерения, не может ее разрушить. Хотя мне этого и хочется. Единственный способ добраться до меня — это незаметно подкрасться, врезаться в мою стену и разрушить барьеры прошлого, что больше похоже на миссию камикадзе. Каков будет итог — никто не знает.

Той ночью в «Квик зип» он, сердясь, сказал мне, что все, что он говорил мне с нашей первой встречи, было правдой. После этих слов была пустота, я ничего не помнила. Но сейчас, опершись о стену, я все вспомнила.

«Я тут подумал, что, не смотря ни на что, у нас есть кое-что общее. Естественное притяжение, если тебе угодно».

Это было сразу после того, как он в меня врезался. Рука до сих пор побаливает.

И тогда мне казалось, что должно произойти что-то грандиозное.

Неожиданно я вспомнила, как нелепо это тогда прозвучало. Гадалка из автосалона предсказала мою судьбу.

Нашу. Что нам предназначено быть вместе.

Предназначено. Он меня совсем не знал. Просто увидел в другом конце комнаты.

«А ты разве это не чувствуешь?»

Тогда — нет. Хотя, где-то глубоко внутри, возможно что-то и было. А когда я позже не смогла это в себе отыскать, оно само стало меня преследовать.

— Они собираются резать торт, — кричит какая-то женщина в зеленом блестящем платье, когда я, оттолкнувшись от стены, направляюсь к боковой двери. На половине пути я теряюсь в толпе людей, которые оставляют на столах свои бокалы и идут на танцпол. Я блуждаю среди костюмов, смокингов, мятых платьев и тяжелого облака парфюма, пока не добираюсь до другой стороны комнаты. Дверь на парковку открыта, и как только я прохожу через нее, то вижу, что группы уже нет. Только шкурка от мандарина валяется на земле.

Позади себя я слышу барабанный бой, а затем грохот тарелок. Шафер поднимается к микрофону и держит свой бокал высокоподнятым. Джон Миллер сидит за барабанной установкой и ковыряет в зубах, Лукас тайком наливает еще пива в кружку, что стоит позади сцены. Тед с кислой миной стоит около усилителя, словно он проиграл какое-то пари. Я вытягиваю шею, чтобы найти Декстера, но в этот момент тучная женщина в розовом становится перед дверью, закрывая мне обзор. И я неожиданно понимаю, что уже слишком поздно.

Скрестив руки на груди, я выхожу на свежий воздух. Снова неподходящее время. Мне сложно отделаться от мысли, что вселенная подает мне знак, намекая, что не нужно делать то, что я запланировала. Я попыталась. И ничего не вышло. Все кончено.

Боже! Кто смог бы так жить? С кучей догадок, которые могут свести с ума. Когда просто плывешь по жизни, получаешь тумаков то тут, то там. Не знаешь, к чему стремиться. И в один прекрасный день эта безысходность поглотит тебя. Все это полное сумасшествие, глупость и…

И тут я замечаю его. Сидит на бордюре под фонарем, колени прижаты к груди. За одну секунду время перестало существовать, а все кусочки мозаики собрались вместе. Позади меня шафер произносит витиеватую речь. Он пьян, но его эмоции бьют через край. «За счастливую пару», говорит он, и все повторяют. Их голоса сливаются в один: «За счастливую пару».

Сжав посильнее пальцы, я иду к Декстеру. Я слышу поздравления, когда молодые разрезают торт. Поэтому последние шаги этого долгого путешествия я делаю быстро, почти бегу, пока не опускаюсь на асфальт и толкаю его. Потому что я знаю, что так и должно все начаться. Нужно в него врезаться.

Я толкаю его, и он пугается. Но, восстановив равновесие и придя в себя, он просто смотрит на меня и не произносит ни слова. Потому что мы оба знаем, что на это раз начать должна я.

— Привет, — все-таки говорит он.

— Привет.

Я смотрю на темные пряди его волос, вдыхаю запах его кожи, замечаю, что на манжетах дешевого смокинга торчат нитки. Он просто смотрит на меня. Не отстраняется, но и не приближается. Неожиданно у меня начинает кружиться голова. Знаю, что этот прыжок неизбежен, что я не просто стою у обрыва и отталкиваюсь, я уже прыгаю.

— Ты действительно веришь, что, только встретившись, мы уже были предназначены друг другу? — спрашиваю я его.

Он внимательно на меня смотрит и говорит:

— Ты же здесь, правда?

Только между нами была огромная пропасть, которую не измерить в милях, футах или дюймах. Между нами было много невысказанного — о прошлом, о будущем. Но эта пропасть была большой только для меня. Но вот я приближаюсь к нему, сокращая ее, а он ждет на другой стороне. Пройти осталось совсем чуть-чуть, но, в конце концов, я запомню только это.

И я целую его, завершая тем самым лето и позволяя кругу замкнуться. Я падаю и не боюсь однажды встретиться с землей. Наоборот, я притягиваю его ближе, кладу руку на шею и чувствую его пульс. Он учащенный, как и мой. Обнаружив это, я надавливаю сильнее, словно это все, что нас связывает.

Ноябрь

Глава 18

Мелани знала, что нее был выбор. Было время, когда она бегала за Люком и за охраной, которую он нанял. А в еще более далеком прошлом Брок, кажется, нашел ответ на вопросы, которые не давали ей спать по ночам и заставляли сердце часто биться, когда она не понимала, как там оказалась. Выбор был очевиден, и в то же время нет. Как только Мелани зашла в поезд, который довезет ее до Парижа, она выбрала место у окна и села, приложив руку к стеклу. Сельская местность быстро сменилась прекрасной линией горизонта, которая была фоном огромному количеству воспоминаний. Она отправилась в настоящее путешествие, чтобы узнать, что делать дальше. Как только поезд тронулся и начал набирать скорость, она откинулась на сиденье и стала наслаждаться движением вперед, словно где-то там ее ждет судьба.

— Реми?

Я поднимаю взгляд и замечаю свою соседку, стоящую в проеме двери нашей комнаты.

— Да?

— Почта пришла.

Она подходит и садится рядом, разделяя письма на две стопки.

— Какая-то школьная ерунда. Предложение оформить кредитку. Что-то от Свидетелей Иеговы… это, должно быть, тебе…

— Наконец-то. Так давно его ждала.

Анджела из Л.А, преподает аэробику на полставки и никогда не застилает за собой кровать. Она не идеальная соседка для меня, но мы уживаемся.

— О, этот большое письмо точно твое, — говорит она и вытягивает манильский конверт[27] из-под своего учебника по матанализу, который принесла с собой. — Как книга?

— Хорошая, — отвечаю я и, положив закладку, закрываю ее. Это всего лишь еще не опубликованный новый роман Барбары Старр под названием «Выбор», но уже три девушки из корпуса попросили взять почитать ее, когда я закончу. Думаю, конец истории их удивит, как было с редактором и публицистом моей мамы. Я сама была немного шокирована, читая рукопись в самолете по пути домой. Понимаете, обычно в романах мы все ждем, что героиня в конце останется с мужчиной, каким именно — неважно. Но Мелани, наоборот, решила ничего не решать. Она задвинула свои воспоминания о прошлом в дальний ящик и отправилась через весь мир, чтобы начать все заново, заводя при этом непродолжительные романы. Думаю, для концовки неплохо. Именно так, не так давно, я хотела и сама поступить.

Анджела уходит в библиотеку, а я беру конверт и открываю его, высыпая его содержимое себе на колени. Первой я вижу стопку фотографий, перевязанных резинкой. На первой я щурюсь от солнца. Но что-то с этим фото не так: оно не очень четкое. Сверху смазан край, а по левому от меня падают странные тени. Просмотрев остальные фотографии, я понимаю, что они все с дефектами. На большей половине запечатлен Декстер, на некоторых я вместе с Джоном Миллером. Попадаются даже с изображением колеса и мандарина. И у всех те же дефекты. Неожиданно я вспоминаю те испорченные камеры со свадьбы, которые Декстер с ребятами таскали с собой все лето, и понимаю, откуда эти фото. Все-таки снимки получились, как и предсказывал Декстер. Они не идеальны, как говорила я, но вышло неплохо.

Потом я замечаю завернутый в картон диск, аккуратно перевязанный лентой. На ярлыке написано «РАБЕР РЕКОРДС», а ниже, маленькими буквами TruthSquad. Первую композицию я отлично знаю. Она называется «Картофельная песня. Часть первая». Вторая мне знакома еще лучше.

Я достаю свой Вокмэн, надеваю наушники, ставлю диск и жму на плэй. Пока считываются данные, в ушах немного шумит. Я пропускаю первую песню, как и большинство людей, и перехожу сразу ко второй. Слушая вступление, я ложусь поперек кровати и достаю последнее фото из стопки.

На нем мы с Декстером в аэропорту в тот день, когда я возвращалась в школу. Верх получился смазанным, а в правом нижнем углу какой-то отблеск, но это все равно хороший снимок. Мы стоим около окна, моя голова лежит у него на плече, и мы оба улыбаемся. В тот день я грустила, но не так, словно это конец нашей истории. Как и Мелани, я летела в новую жизнь. И в это путешествие я брала как частичку прошлого, так и будущее.

В наушниках играет песня, и ее первые слова о том, что нужно начать сначала в новом джазовом ретро-стиле. Я переворачиваю фото и вижу, что на обратной стороне что-то написано черной ручкой. Все смазано (кто бы сомневался!). Там говорится: «Округ Колумбия, Балтимор, Филадельфия, Остин… и ты. Скоро буду».

Я увеличиваю громкость и позволяю голосу Декстера заполнить мои уши. И хотя я слышала ее уже много раз до этого, когда она заиграла, у меня перехватило дыхание.

В этой колыбельной всего несколько слов

И незамысловатая мелодия

В этой пустой комнате тихо

Но ты все равно ее слышишь

Куда бы ни пошла

И если я когда-нибудь тебя разочарую

Это колыбельная будет по-прежнему играть…

Я знаю, что никаких гарантий нет. Никто не знает, что будет со мной, с ним или с кем-то еще. Ничто не длится вечно, но бывают и исключения. Как хорошая песня, книга или воспоминание, к которым ты можешь вернуться в самые отчаянные времена. И погрузившись в них, надеяться узнать человека, который когда-то был с тобой. Нас с Декстером разделяет целая страна. Но я чувствую, что он ко мне вернется. Так или иначе. А если нет, то, как и раньше, я могу встретить его на полпути.

Но сейчас я сижу на кровати и слушаю свою песню. Написанную человеком, который тогда меня почти не знал, зато сейчас знает лучше остальных. Возможно, она станет хитом, как и предсказывает рекорд-компания, а для группы, где бы они ни были, будет навевать ностальгию. А может ее вообще никто никогда не услышит. В этом все и дело: неизвестно, что будет дальше. Но прямо сейчас мне не хочется думать о прошлом или о будущем, я просто хочу потеряться в словах. Поэтому я ложусь, закрываю глаза и позволяю им заполнить мой разум. Новые и старые, они поднимаются и опускаются в такт моему дыханию. И вскоре, я засыпаю.

Примечания

1

Знак зодиака.

2

SealyPosturepedic — Матрасные системы SealyPosturepedic представляют собой полноценное спальное ложе, состоящее из пружинного матраса Sealy, имеющего двухступенчатые титановые внутренние пружины PosturepedicTitaniumDSx (759 катушек) и пружинного стабилизирующего основания с латексной поверхностью, выполняющего роль амортизатора.

3

Небольшая американская курьерская компания XIX века, поддерживавшая конную почту в Северной Америке.

4

Автосервис.

5

Конфеты Nestle RAISINETS, изюм, покрытый шоколадом.

6

1 фут = 0,305 м.

7

Название одного из сказочных народов — персонажей сказки писателя Ф. Баума «Волшебник из страны Оз»; в произведениях А. В. Волкова, основанных на этой сказке — жевуны.

8

Consumer Reports — журнал организации «Consumers Union» (Союз потребителей), США. Публикует обзоры и сравнительные описания потребительских товаров и услуг, базирующиеся на откликах пользователей и результатах тестирований, проводимых в лаборатории журнала.

9

Восточный варан.

10

Авторская музыкальная композиция (часто известная) в исполнении другого музыканта или коллектива.

11

Город в США, штат Мичиган.

12

«Песня Картошки» — дословно.

13

Квалификационные испытания.

14

Программа углублённого изучения предмета.

15

Служба почтово-посылочных перевозок.

16

Местный антибиотик, мазь для заживления ран и предотвращения возникновения инфекций.

17

Фотоаппарат с фотовспышкой.

18

Обезьяна.

19

«Елочка» — немецкая песня.

20

«Эншур» — напитки, обеспечивающие полноценное и сбалансированное питание.

21

Перефразировал известную фразу: «Никакого везения, просто умение».

22

Gap Inc. — американская компания, крупнейший ритейлер одежды в США и владелец второй по величине в мире сети магазинов по продаже одежды.

23

Болезнь, характеризующаяся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего больной полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

24

Город в Северной Каролине.

25

Город в Северной Калифорнии.

26

Латиноамериканский танец.

27

Большой конверт из канатной («манильской») бумаги желтоватого цвета. Используется для пересылки крупной (многостраничной) корреспонденции.

Content

Сара Дессен
Колыбельная

Июнь Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Июль Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Август Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Ноябрь Глава 18

Примечания