Иванов Леонид Иванович

новые времена - новые заботы

ПОД СЧАСТЛИВОЙ ЗВЕЗДОЙ

Через двадцать минут город Шадринск, — сообщила проводница, возвращая мой билет. И сразу вспомнился Григорий Михайлович Ефремов, к которому я держал путь, вспомнилась и последняя встреча три года назад.

1

Началось-то тогда все с Терентия Семеновича Мальцева. Мы сидели с ним в просторной комнате, заставленной большими шкафами, полными книг, беседовали… А беседовать с известным колхозным ученым Терентием Мальцевым — это значит говорить об урожае или о том, что тесно связано с урожайными делами. В этот раз беседа тоже об урожае, но как бы с другой стороны: речь зашла о любви к земле. В последние годы в нашей печати много говорится о любви к земле, к родному селу.

Терентий Семенович начал издалека:

— Я частенько задумываюсь над судьбой хлебопашца… Крестьянина земля кормила, он любил ее, держался за свою землю, зато и работал на ней с большой охотой и не знал усталости, хотя и очень тяжело доставался мужику свой хлеб, очень тяжело. И вот организовали колхоз. В первые годы эта привычка — работать с охотой, без устали — сохранилась, я бы сказал — приумножилась. Большинство колхозников, скажем, в нашей артели, работали именно без устали, с любовью, рано поднимались, поздно уходили с поля. Конечно, попадались и лодыри, — такие всегда в деревне бывают, — но большинство-то работали замечательно! Это ведь у крестьянина в крови — сделать все добротно. Поле ли забороновать, стог ли сена сметать. Любил мужик своим уменьем похвастаться, да и полюбоваться делом рук своих. Ох, как дружно тогда работали!

— Но как разжечь в современном крестьянине тот огонек, о котором вы так восторженно рассказываете, как привить утраченную любовь к земле?

— Очень просто! — оживился Терентий Семенович. Но тут же, улыбнувшись, поправился: — Нет, не очень просто, конечно, а очень трудно…

Он начал припоминать историю своего колхоза, его взлеты и падения. И чаще всего это зависело от руководителей артели.

— Выходит, в современных условиях прививать любовь к земле должно через руководителей, агрономов?

— Да! — решительно произнес Терентий Семенович. — В современных условиях главное зависит, думается, от распорядителя. Если распорядитель сам искренне любит землю, работу на земле, то он всегда сумеет увлечь и своих помощников, привить им эту самую любовь. А при плохом распорядителе нельзя, конечно, ждать добра… Если сам он не любит работу на земле, не любит свое хозяйство, значит, загубит дело, разуверит и тех, кто еще не совсем утратил любовь к земле.

Слушаю неторопливую речь народного академика, а перед глазами проходит вереница знакомых мне распорядителей, как Терентий Семенович именует руководителей колхозов и совхозов. В их числе и сам Терентий Семенович! Да, эти всплывшие в моей памяти распорядители полюбили свое дело, работу на земле, потому-то и добились замечательных успехов. Я попросил Терентия Семеновича назвать кого-либо из своих знакомых, которых можно бы отнести к числу передовых распорядителей.

— Да возьмите хотя бы Ефремова! — быстро откликнулся Терентий Семенович. — Вы ведь знаете Григория Михайловича Ефремова? Сейчас он директор совхоза «Красная звезда». Лет десять назад принял совершенно разваленное хозяйство, а теперь оно одно из самых передовых в области — и по урожайности полей, и по всем другим делам. И все это, конечно, потому, что там подбирались добрые распорядители, любящие свое дело, свою землю. А при добрых распорядителях… Но на эту тему мы уже говорили. Обязательно съездите к Ефремову! — посоветовал Терентий Семенович.

Григория Михайловича Ефремова я вообще-то знал, но… больше по рассказам других товарищей. Видел же его несколько раз на совещаниях, однажды слышал его выступление. Конечно, читал о нем, так как в газетах о Ефремове частенько писали. А вот сейчас, когда о Ефремове напомнил Терентий Семенович, мне вспомнились рассказы Валентина Овечкина. Именно от него-то я больше всего и знал о Ефремове. А Валентин Овечкин давно был знаком с Ефремовым, ездил к нему и тогда, когда тот был директором Понькинской МТС, и позднее, когда он работал на посту директора совхоза. Валентин Владимирович откровенно любил Ефремова, часто восхищался им и его делами.

— Есть руководители, — говорил как-то Овечкин, — которые после себя никакого доброго следа на земле не оставляют: пошумят в общем и целом, а никакой доброй памяти нет. А есть такие, которые стремятся сделать как можно больше нужного и полезного для всего общества. Вот к таким относится и Ефремов.

Помнится, он подробно рассказывал, как Ефремов вывел Понькинскую МТС в число передовых по стране. Надо заметить, что эта МТС обслуживала и поля Терентия Семеновича. И, как я понял, главное у Ефремова — забота о людях!

— И ведь что любопытно, — с восхищением говорил Овечкин, — Ефремов-то всего лишь практик, сын крестьянина-бедняка, ему довелось походить в школу всего две зимы. Потом работал шофером, трактористом, комбайнером. В армии служил в танковых частях. И вот когда его МТС была в ореоле славы, Ефремову порекомендовали учиться. И он, уже не очень молодой, отец четырех детей, согласился стать студентом техникума, получил диплом с отличием!

Еще обращал внимание Овечкин на то, что Ефремов всегда в гуще людей, умеет работать с подчиненными. Тут, надо думать, сказалось то, что в армии он был политработником. Отсюда, заключил Овечкин, и его особая забота о людях.

И вот Ефремову предлагают стать директором свиноводческого совхоза. А ведь он механизатор, с мальчишеских лет на машинах… К тому же от Ефремова не скрывали, что совхоз доведен до развала, да он и сам об этом знал, так как усадьба его МТС была в нескольких километрах от совхоза. Но и это не все: предлагая Ефремову отстающий совхоз, в обкоме заранее уведомили, что к этому хозяйству присоединят еще и два соседних отстающих колхоза.

— Как бы ты поступил в этой ситуации? — улыбаясь, спросил тогда Овечкин. И, не ожидая моего ответа, сказал: — Можешь не раздумывать, знаю, что отбрыкивался бы и руками, и ногами. Да и любой другой отказался бы. Любой, но не Ефремов! Возможно, тут повлияло и то, что в те годы ширилось гагановское движение — приход передовиков в отстающие бригады и предприятия. Но мне-то думается — в обкоме партии решили поиграть на самолюбии Ефремова: вот, мол, на отстающий участок Ефремова не затянешь. Но Ефремов поступил, как и подобает коммунисту, — а в партии он с тридцать девятого года, — согласился в отстающий совхоз.

И еще одну интересную деталь сообщил мне тогда Валентин Овечкин: будто бы Елизар Мальцев одного из главных героев своего романа «Войди в каждый дом», Егора Дымшакова, писал с Григория Михайловича Ефремова, потому что знает его, бывал у него в МТС.

Все эти воспоминания мигом промчались в голове. А теперь и Терентий Семенович помогал дорисовывать портрет Григория Ефремова: ищет новое, советуется с передовиками, учеными.

Я спросил: чем все же можно объяснить успехи Ефремова и на новом поприще?

— А о секретах мы уже говорили, — ответил Терентий Семенович. — Любит свое дело! Правда, — тут Терентий Семенович усмехнулся, — работу со скотиной он не любил, как и я, между прочим, но когда выращивание скотины стало его главным делом, он, как всякий настоящий хозяин, сумел полюбить и свое новое дело.

Терентий Семенович считает Ефремова руководителем современным: он умеет оказывать доверие своим специалистам.

— У него в МТС был хороший агроном Синев, — продолжал Терентий Семенович. — Он приехал сюда после Тимирязевки. Ефремов предложил ему сразу же занять пост главного агронома, но Синев решительно отказался, попросил поставить сначала участковым агрономом. А потом уж согласился и главным и очень хорошо помогал колхозам, потому что дельный, знающий и настойчивый.

— А где Синев сейчас?

— Где же ему быть? У Ефремова, конечно… Когда ликвидировали МТС, то Синеву предложили большую должность в областном управлении, но он не захотел от земли отрываться. Тут его и перехватил Ефремов. Ну, конечно, и Синев с радостью, потому что знает: при Ефремове будет полным хозяином на земле, а в таких условиях дельному агроному, конечно, приятно работать. И хорошо он работает, уже в совхозе ему присвоили звание заслуженного агронома РСФСР. Вы с ним обязательно побеседуйте — умный и любящий землю человек.

Когда я стал прощаться, Терентий Семенович напомнил:

— Между прочим, Ефремов тоже был избран делегатом Двадцать третьего съезда партии. Вместе с ним мы ездили. Вообще Григорий Михайлович под счастливой звездой родился.

2

Началось с недоумения. В совхоз «Красная звезда» в тот раз я приехал поздно вечером и сделал это совершенно сознательно, полагая, что в разгар уборки хлебов днем никого из начальства на усадьбе не застанешь. А вот вечером, как это водится в совхозах, все командиры собираются у директора, докладывают о результатах работы за день, договариваются о планах на завтра. Но… здесь этот обычай, оказывается, не соблюдают. Хозяйка совхозной гостиницы сказала мне, что контора совхоза закрывается в пять часов.

— И во время уборки? — недоумевал я.

— Всегда так. — Она глядела на меня так, будто я с луны свалился и потому не знаю здешних порядков. Но все же пояснила: — Давно уж эдак-то у нас, Григорий Михайлович постановил.

Но и это я истолковал по-своему: значит, и в ночные часы руководители на полях, директор не разрешает им засиживаться в конторе.

Совхозная гостиница располагалась на втором этаже (в нижнем — комбинат бытового обслуживания) и, как выяснилось, была почти пуста. А ведь не так еще давно в страдную-то пору негде было разместить отряды уполномоченных… Хозяйка сообщила, что в гостинице проживают лишь художники из Свердловска — приглашены украшать Дворец культуры.

— Дворец-то, значит, только что построили?

— Нет, давно построен, но получше украшают они его…

Комната, отведенная мне, была весьма уютной, с большим окном и… с большим телевизором «Радий». Мне и в столице-то лишь раз довелось попасть в номер с телевизором…

Из окна комнаты в ночную пору ничего особенного не увидишь, лишь дальние и ближние электрические огни.

Утром поднялся пораньше — боялся упустить директора. Но в семь утра совхозная контора, расположенная в большом каменном доме, была закрыта. Отправился побродить по поселку, о котором слышал еще от Овечкина. Он говорил, что Ефремов построил центральную усадьбу заново, на новом месте — на бывшем картофельном поле,

Поселок этот больше походил на городок, хотя по размерам, конечно, уступал. Есть дома и многоэтажные, вообще много построек из кирпича. На краю поселка, вблизи прекрасной березовой рощи, высилось здание ремонтной мастерской, которая обнесена высокой оградой. А вблизи рощи — тихая улица, дома здесь утопают в зелени фруктовых и декоративных деревьев, в огородах и палисадниках много различных цветов. На этой улице все дома одноэтажные, но, как видно, весьма просторные. Уж не те ли, о которых рассказывал Валентин Овечкин — особнячки для специалиста…

Видел я и детский сад, где уже резвились ребятишки, видел и прекрасное здание средней школы. Оно, как видно, только что построено. Видел и водонапорную башню. А встретив машину с красными газовыми баллонами, понял, что здесь есть и газовые плиты.

Вернувшись в свою комнату, я словно бы иными глазами смотрел в широкое окно. И теперь мог в полной мере оценить вкусы здешних хозяев. Поселок построен на бугре, и отсюда далеко все просматривается. В долине, окружившей поселок, стоят деревянные дома. А дальше опять пригорок, на котором виднеются березовые колки, а местами и сосенки. Красиво и как-то очень уж просто здесь! Мне все это напомнило Кисловодск: кто бывал там, тот знает «Храм воздуха». Вот и совхозный поселок расположился в таком храме воздуха.

К конторе пришел в восемь утра. У подъезда стояли два мотоцикла и две легковые машины. А в самой конторе необычная для страдной поры тишина. Даже у директора не было посетителей.

За большим столом сидел Григорий Михайлович Ефремов. Фигура его напоминала гриб-боровик, у которого очень мощный корень, отливающая бронзой шляпка. Таким именно показался мне Григорий Михайлович: могучий в плечах, а гладко выбритая голова заметно загорела на солнце.

Почему-то трудно завязывался разговор. Я хотел было упрекнуть: странная тишина в разгар уборки. Но, пораздумав, спросил про урожай.

Григорий Михайлович надел на нос очки, — до этого они лежали на столе, — взял в руки сводку.

— Вот последние данные, — начал он негромко. — За день валки обмолотили с тысячи ста пятнадцати гектаров, через неделю должны завершить обмолот. А урожай чуть повыше семнадцати центнеров с гектара. Это чистый вес, без мусора. Кое-кто учет ведет по бункерному весу, мы бункерный не признаем, только чистое зерно.

Говорил он спокойно, как будто сообщал самое обычное. Но ведь цифры-то замечательные! Я знал, что в области обмолочена лишь треть урожая. А здесь — половина, и работы осталось на неделю.

Я сказал Ефремову, что слышал о нем от Овечкина. Округлое лицо Григория Михайловича сразу как-то подобрело, полные губы расплылись в улыбке.

— Прекрасный человек был Валентин Владимирович! — воскликнул он. — Первый раз мы встретились с ним в пятьдесят четвертом году в Кремле… С ним тогда были еще два писателя — Елизар Мальцев и Геннадий Фиш. С Елизаром-то я раньше был знаком, он наезжал в нашу МТС, а недавно прислал свою книгу «Войди в каждый дом». Пишет, что Дымшакова будто бы с меня писал. — Довольная улыбка пробежала по губам Григория Михайловича.

И разговор у нас пошел совершенно непринужденно. Я все же спросил: почему в разгар уборки такая тишь да гладь, контора только к восьми утра открывается?

В ответ Григорий Михайлович улыбнулся.

— Помню, в первый же вечер, как принял этот совхоз, собрались все специалисты в кабинете директора. Усадьба тогда была в другом месте. Доказывают мне, что управляющие фермами сидят у своих телефонов, ждут указаний директора. Так здесь было заведено: утром и поздно вечером все собираются к директору, обсуждают программу на завтра. Управляющие без директорского указания шага не могут сделать. Я спрашиваю: «Разве вы не знаете, что надо делать завтра?» Оказывается, хорошо знают, но ездили по полям и фермам один за другим, ничего не решая конкретно без директора. Короче говоря, работали не головой, а ногами. А я привык строить работу на доверии и на полной ответственности каждого специалиста за свой участок. Поэтому и здесь отменил все эти ежедневные планерки. Все вместе мы собираемся по окончании каждого месяца, когда сделаны экономические анализы работы каждой бригады, фермы. Тут мы заслушиваем отчеты ферм и участков, даем установки на очередной месяц.

— И люди быстро перестроились?

— Нет, это не так-то просто, — усмехнулся Ефремов. — Многие совсем отвыкли работать головой, с карандашом в руках. Понравилось быть простым исполнителем чужих распоряжений. Вот и заездили своего директора, развалили совхоз. Исполнителей много, а заботников нет. И трудно таких было перестраивать в духе, так сказать, доверия и взаимопонимания. Многих пришлось заменить молодыми, и молодые быстрее восприняли новый порядок. Каждый из наших теперешних специалистов в любое время может стать самостоятельным командиром. Возьмите Бориса Васильевича Синева, нашего главного агронома, — он в любое время заменит директора, да и так он мой первый заместитель.

Я начал уточнять детали в организации руководства.

Вот, к примеру, как строит свою работу сам директор. Первые три дня каждого месяца он в конторе. Участвует в анализе материалов о работе ферм, в приеме их отчетов. Затем выезжает на фермы. Но не ради обзора работы, а для детального ознакомления, для встреч с рабочими. Готовит беседу не только об итогах работы за минувший месяц и о задачах на очередной, но и о главных событиях в жизни страны, за рубежом. Директор бывает на каждой ферме обычно раз в месяц, но проводит там весь день: знакомится с производством, обходит все животноводческие помещения, проводит совещания по цехам — отдельно с животноводами, с полеводами, со строителями. В ходе этих встреч выслушивает и все претензии, рассматривает заявления рабочих.

В какой-то мере главные специалисты копируют директора: они в свои дни тоже выезжают на фермы, встречаются с работниками своей отрасли, на месте решают все возникающие вопросы.

Здесь стремятся как можно реже отрывать людей на совещания. Когда в начале месяца на центральную усадьбу вызываются заведующие фермами и бригадиры с отчетами, то в этот день проводятся и партийное собрание, и профсоюзное.

Григорий Михайлович утверждает, что сам он не решает вопросов, входящих в сферу того или иного специалиста.

— Одним словом, — подводит он итог беседы, — мы давно поставили задачу: каждый должен работать семь часов в день, поскольку у нас обычная рабочая неделя. Все, включая управляющих фермами и всех специалистов. Только так! Если специалист не спит ночами, все дни гоняет по участкам, то когда же он будет знакомиться с технической литературой, с новинками по своей отрасли? Когда будет с карандашом в руках анализировать результаты производственной деятельности?

Наш брат привык писать очерки о бессонных ночах директора и агронома в момент страды. А ведь в сельском хозяйстве весь год страдная пора: посевная, сенокос, хлебоуборка, взмет зяби, подготовка к зимовке… Я понимаю, конечно, что и у Ефремова не сразу привился этот порядок, но то, что он прогрессивен, не может быть никакого сомнения. В самом деле — пора уже упорядочить труд сельского специалиста. А то ведь своими писаниями о бессонных ночах сельских руководителей мы отпугиваем молодежь от учебы на агронома, на зоотехника.

И еще думалось мне: если уж здесь в самое напряженное время специалисты отдыхают нормально, как и в городе, то что же говорить о менее напряженных месяцах? И ведь не тормозит это работу. И выработка комбайнов здесь выше, чем у соседей, и темпы работ выше. Значит, в деревне можно нормально работать, нормально отдыхать. В этом я особенно убедился, когда побывал на полях и фермах совхоза и везде видел внешне спокойную, но полную напряжения работу и… совершенно выспавшихся и потому трезво мыслящих руководителей всеми службами.

3

Борис Васильевич Синев собрался на свои поля. Я набился к нему в попутчики.

— Что вас интересует? — несколько сурово спросил он.

Надо сказать, что на вид он человек серьезный, даже строгий, голос у него как у строгого учителя, в ответах лаконичен.

Я попросил Бориса Васильевича придерживаться своих целей поездки.

— Что ж, хорошо, — согласился он, усаживаясь за руль машины.

Отвечая на мои вопросы, Борис Васильевич сказал, что наведение порядка на земле совхоза и двух присоединившихся колхозов они начали с введения правильных севооборотов. В основу обработки почвы приняты мальцевские приемы.

Слушая рассказ, я исподволь посматривал на Бориса Васильевича, на его чуть вьющиеся темноватые волосы, слегка высветленные седыми ниточками.

— Сейчас я покажу вам наши солонцы, — замечает Борис Васильевич, притормаживая машину.

С левой стороны раскинулось просторное поле, окруженное березовыми и осиновыми колками. На поле посеян овес, он в общем-то созрел, но тут много и зеленых еще плешин.

Борис Васильевич шагает по овсу, осматривает зеленые участки, давит овсинки на одном участке, на другом, выносит приговор:

— Зрелый начнем косить, а зеленый уже не дозреет, придется убирать на сено.

— Но тогда недобор зерна?

— А что же делать? Каждый год так, потому что солонцы.

Уже в машине Борис Васильевич сказал:

— Вообще-то эти солонцы были уже выбракованы из пахотных угодий. Но мы решили обрабатывать их, и вот видите — хоть по тонне зерна, но дадут. Может, чуточку и побольше… — И он рассказал историю с этими самыми солонцами.

Когда началось освоение новых земель в Сибири, то и совхозу «Красная звезда» было установлено задание распахать целину. Однако хороших земель уже не было, поэтому распахали более тысячи гектаров солонцов. Но в пятьдесят пятом году с них даже семян не вернули. Повторилось это и в следующие годы. Так случилось не только здесь. И вот были созданы специальные комиссии по выбраковке из пашен напрасно распаханных участков. Здешнему совхозу было разрешено списать более 900 гектаров распаханных солонцов.

Эту эпопею я хорошо помню. Руководители совхозов очень радовались мудрому решению и сразу же выбраковали из пашни напрасно распаханные земли. Но в «Красной звезде» рассудили иначе: если эти 900 гектаров забросить, то долгие годы на них и трава не будет расти. А если попробовать обрабатывать? Пусть хоть пять центнеров зерна с гектара, но все же хлеб! Даже 400 тонн овса — это же не менее 700 центнеров мяса можно получить.

Так эти 900 гектаров оставили в севообороте. И постепенно нашли пути к получению нормальных урожаев и с солонцов: сеяли овес, подсевали донник. Убирали донник на сено — засевали поле овсом. Выбракованные земли были поставлены на службу!

Заканчивая рассказ, Борис Васильевич чему-то улыбнулся.

— А донник возродил у нас новую отрасль… Он же относится к медоносам, цветет почти все лето. Вот наш директор и завел пчел. На пасеке теперь более сотни ульев, людей кормим медом. В нормальный год каждая пчелиная семья дает до трех пудов меда.

Раз уж главный агроном упомянул о директоре, я спросил: какие качества директора ему особенно по душе? Вопрос этот, как я и ожидал, несколько смутил Синева. Он пожал плечами.

— Лично меня привлекает в нашем директоре твердость его слова. Если он что-то сказал или пообещал, обязательно выполнит, от своих слов не откажется, а ведь это очень важно! Ну, и полное доверие своим помощникам. Ни единого вопроса по моей, скажем, отрасли без моего ведома он не решает сам, хотя у него огромный опыт во всех отраслях сельского хозяйства. Ну, и в трудную минуту, — а такие случаются, — покривил губы Борис Васильевич, — директор защитит. С таким главным интересно работать.

Борис Васильевич побывал на двух токах, дал указание о местах складирования зерна, беседовал с местными агрономами, побывал у комбайнеров. И я имел возможность убедиться, что все здесь делается солидно, хозяйственно. Убедился и в том, что доверие оказывается полное. Управляющие фермами, как командиры на поле боя, имеют право тут же награждать отличившихся. Каждому управляющему на эти цели выделено из фонда директора по тысяче рублей. Свое решение о премировании управляющий согласовывает на месте с партийной и профсоюзной организациями.

4

Хорошо запомнилась мне и поездка с Ефремовым.

Еще на подступах к летнему свиноводческому лагерю увидели мы гордо развевающийся красный флаг.

— Это у свинарки Гуляевой, — сообщил Григорий Михайлович. — Раньше она была дояркой, награждена орденом Ленина и вот второй год уже ухаживает за свиньями. Получается у нее хорошо. Да и вообще у доброго работника на любом участке ладно выходит.

Я уже знал, почему передовая доярка стала вдруг свинаркой. Это в результате перестройки хозяйства на более узкую специализацию: всех коров свели на одну ферму, и там, где работала Гуляева, их не осталось.

Свиноводческий лагерь состоял из множества маленьких домиков, они очень похожи на те, что возводят теперь в пригородах владельцы дачных участков, только размером поменьше. Домики этого лагеря — их здесь более сотни — образуют замкнутый четырехугольник. В каждом домике живет одна матка со своими поросятами. Домик от домика в полуметре, но на этом пространстве оборудована столовая для поросят. Из домика в столовую сделали лаз, в него могут пролезть только поросята. Сама же «хозяйка» кормится в домике. Еще один лаз сделан в задней стенке домика, через него поросята в любое время могут выходить на прогулку по зеленой травке. Матка же гуляет отдельно, на внутреннем дворе лагеря.

К нам подошла Гуляева — миловидная, добродушного вида женщина лет сорока с небольшим. Улыбнулась:

— Нравятся наши малыши?

А в это время одиннадцать малышей крайнего домика прилипли к соскам матери и так сладко посасывали, что от удовольствия закрыли глазки, не обращая никакого внимания на гостей.

— Расскажи, как осваивала новую профессию? — просит Григорий Михайлович.

— Первый-то год все приноравливалась… Другой раз выпустишь поросят на прогулку, а они заиграются там и свой домик забудут. — Гуляева улыбнулась. — Их же на лужок-то высыплет сразу штук триста. В общем-то они быстро привыкают и к своей матери, и к своему домику. Но все же первый год было потрудней, конечно.

Вот соседка моя Степанида Сальникова всю жизнь на свиньях, так она в прошлом году только за экономию прямых затрат получила в премию семьсот рублей.

— Ты тоже получила, — возразил Ефремов.

— Получила, но поменьше…

А все же приятно слышать из уст свинарки такие слова: «экономия прямых затрат». Если рядовые рабочие разбираются в вопросах экономики, то можно ждать и экономии.

— Зато нынче много получишь, — заметил Ефремов, показав рукой на развевающийся флаг.

Татьяна Иосифовна слегка смутилась.

— Нынче, конечно, получше дело идет.

— Чего там получше, говори — отлично! — раздался голос подходившей женщины. — Шутка сказать — две нормы по привесу!

Это и была Степанида Сальникова. Она-то и рассказала, что нынче Гуляева всех свинарок обошла.

— Вот и флаг теперь у Татьяны, а то все у меня больше был. — Говорила это Сальникова без видимой зависти. По всему видно, что женщины дружат.

Я спросил про заработки. Ответила Гуляева:

— Кто не ленится, тот хорошо получает.

— Об этом чего говорить, — поддержала и Сальникова. — У нас с Татьяной более двухсот в месяц выходит, а самые главные премии впереди, вот сдадим поросят в откорм да подсчитаем годовую экономию.

Когда мы расстались со словоохотливыми свинарками, Григорий Михайлович констатировал:

— Настроение у женщин отличное!

Но из дальнейшей беседы выяснилось, что домики-то эти поставлены от нужды. Теперь везде поросят содержат в типовых помещениях, а в совхозе их пока не хватает. Потому-то и настроили почти три тысячи таких домиков.

А на другой ферме мы видели навесы, крытые соломой. Под ними размещались откормочные свиньи. И опять пришлось сооружать эти времянки только потому, что недостает типовых помещений.

— Что же получается? Домики на выпасах — из-за нужды, навесы тоже. Зачем же создавать эту нужду? — спросил я.

— Но наш коллектив решил за один год увеличить

производство свинины на тридцать две тысячи центнеров, — заметил Григорий Михайлович. — Свинарки взяли обязательство наростить нужное количество поросят. А раз так, то мы обязаны суметь и откормить их.

— Так, может, надо было планировать увеличение не на тридцать две, а на двадцать тысяч, то есть на столько, на сколько позволяют нормальные условия?

— Но мы же справляемся с взятыми обязательствами, — просто сказал Григорий Михайлович. — Мясо-то стране нужно именно сейчас, вот мы и приспособили все подручные средства.

Тогда я хорошо понял, что работники совхоза действительно много дополнительных трудностей взвалили на свои плечи. И это не могло не вызвать чувства глубокого уважения к ним.

А о том, как взваливали на себя трудности, Григорий Михайлович рассказал мне уже вечером.

Началось так. В Шадринске давно еще, лет сорок назад, был создан специальный откормсовхоз. Он принимал от колхозов и совхозов на доращивание свиней, крупный рогатый скот, откармливал его до самых высоких кондиций и сдавал на мясокомбинат. И пока в колхозах и совхозах с кормами дело обстояло плохо, они охотно сдавали свой скот для откорма. И откормсовхоз начал возводить современные свинарники — откормочники, надеясь на увеличение объема откормочных операций. Но… не учли изменений в жизни деревни. Когда государство заметно повысило закупочные цены на мясо, руководители хозяйств быстро поняли: теперь откормом выгодно и самим заняться! Тем более что все хорошо знали: самое-то трудное дело вырастить поросят, а откормить их проще — давай только кормов побольше. И перестали поставлять откормсовхозу свой молодняк. И хорошие помещения, полностью механизированные, стояли наполовину пустыми. Создалось странное положение: в колхозах и совхозах недостаток помещений сдерживал развитие животноводства, а в системе «Скотооткорм» помещения пустуют. И система забила тревогу. Областные организации требуют сдавать молодняк откормсовхозу, а Ефремов отказывается: мы, мол, и сами откормим свой молодняк. Но в то же время он понимал: помещения-то пустуют. И созрело решение: просить о передаче совхозу всех построек откормсовхоза, со всеми его планами производства мяса. А в то время совхоз «Красная звезда» имел план по сдаче мяса 17000 центнеров в год, а откормсовхоз — 22000. Эти-то планы Ефремов и попросил объединить.

Григорий Михайлович рассказал, как долго добивался он своего, сколько кабинетов пришлось посетить ему в Москве. Кое-кто там упрекал Ефремова:

— Тебе-то зачем лишние хлопоты? Или надеешься звание Героя получить?

Но к тому времени Григорий Михайлович уже был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Он и доложил это оскорбившему его собеседнику:

— Это звание я уже имею. Мне теперь можно бы и вполсилы работать, но мы коммунисты и на общее дело должны смотреть соответственно. Разве можно спокойно взирать на пустующие помещения для скота?

— Тебе никогда не заполнить эти помещения своими поросятами. Все равно нужен будет совхоз-репродуктор.

— Заполним своими! — решительно заявил Ефремов.

И вот пожалуйста — заполнил все своими поросятами, а помещений даже не хватает.

Ефремов принял откормсовхоз. И в первый же год после объединения государству было сдано 48290 центнеров мяса! Чистая прибыль хозяйства составила 2751 тысячу рублей.

Ночью в гостинице я пытался более четко понять действия Ефремова и его помощников.

Мне доводилось встречаться со многими руководителями колхозов и совхозов. Некоторые из них работают старательно, не жалеют своих сил ради выполнения планов производства и сдачи продукции. Они заслуживают похвалы. Правда, среди таких встречал я председателей и директоров, которые значительную часть своего таланта расходовали на то, чтобы добиться не очень обременительных планов: обосновывают это всем, чем угодно, умеют и слезу пустить, разжалобить вышестоящих товарищей. Они не стесняются при этом показать себя радетелями за честь коллектива. И таким потом частенько перепадают премии и другие поощрения.

Но попадались мне люди совсем иного склада — я назвал бы их неуемными. Они все чего-то ищут, им всегда кажется, что они могли бы сделать для общества гораздо больше, чем делали до сих пор, хотя установленные планы выполняли аккуратно. Они всегда готовы взвалить на свои плечи любую ношу, лишь бы помочь общему делу.

И если первые создают себе не будем говорить — легкую, но все же более или менее спокойную жизнь, то вторые словно бы нарочно обрекают себя на трудности. Не сразу поймешь таких. Иной раз невольно думаешь, что человек хочет прославиться хотя бы высокими обязательствами, тем более что спрос за невыполнение обязательств у нас почему-то не очень строгий. Но чаще всего среди этих людей я встречал руководителей, которые от высоких обязательств не получали материальных благ. Таков и Ефремов.

В самом деле: зачем было ему хлопотать о присоединении откормсовхоза? Что это могло принести лично ему? Да, пожалуй, ничего, кроме хлопот и забот. Зарплату он и до этого получал самую предельную, выше которой директору получать не положено. Предельную сумму премий — шесть месячных окладов в год — он зарабатывал в своем хорошо отлаженном хозяйстве.

Или взять историю с выбракованными из пашни солонцами. Сколько хлопот добавилось!

Выходит, люди подобного типа видят цель жизни в служении обществу, все свои силы и способности отдают этому благородному делу. И именно эти люди в первую очередь являются главной движущей силой нашего советского общества.

Давно приметил я, что мартовский Пленум ЦК партии в 1965 году сильно помог расправить крылья людям типа Ефремова. Григорий Михайлович высказывал свое восхищение важными решениями, направленными на доверие местным властям планировать свое производство, разрабатывать его технологию. Вскоре после этого совхоз «Красная звезда» в числе первых перевели на полный хозрасчет. И надо ли так сильно удивляться тому, что именно в последние годы во всю силу развернулся талант Григория Ефремова? Это же так естественно в наше время.

Говорили мы с Григорием Михайловичем и о нерешенных проблемах. Их, конечно, немало и в передовом хозяйстве: закрепление кадров молодежи, комплексная механизация на фермах и многое другое.

— Но самая неотложная и важнейшая проблема — это дороги, — заключил тогда Ефремов. — Нужны нам асфальтированные дороги! Чтобы связь между поселками совхоза была надежна в любое время года, чтобы на автобусе можно было ученикам приезжать в школу, уехать домой, как в любом большом городе. Тогда дети будут при родителях, а это очень важно. Сейчас дети с отдаленных ферм оторваны от дома, от родителей, живут в интернатах, в общежитиях. А потом удивляемся: у молодежи утратилась любовь к родной деревне… Тут и к родителям-то любовь утрачивается, потому что редко видят они папу и маму. Будут асфальтированные дороги — тогда с любого участка люди могут приехать и во Дворец культуры на центральной усадьбе, в магазин, и в свой выходной запросто в город съездят. Асфальтированные дороги я считаю самой главной проблемой! И уверен, что хорошие дороги не уведут молодежь из села, а закрепят ее на родных местах.

Григорий Михайлович очень увлечен был этой идеей. И деньги был готов выделить на дорожное строительство, но… никто не брался за постройку такой дороги и никто не обещал выделить строительные материалы…

5

И вот снова Шадринск.

Конечно, все эти годы я следил за сообщениями о совхозе «Красная звезда», радовался успехам. А успехи коллектива оценены весьма высоко! Уже в девятой пятилетке совхоз был удостоен сначала Диплома второй степени ВДНХ, а затем Диплома первой степени. А за успехи в соревновании и в ознаменование 50-летия СССР совхоз награжден юбилейным Почетным знаком.

Любопытно отметить, что не только производственными показателями славился совхоз «Красная звезда». В 1972 году в качестве экспонента ВДНХ фигурировала центральная усадьба совхоза с ее благоустроенными домами и культурными учреждениями. И удостоена Диплома третьей степени. В том же году народному университету совхоза вручен диплом «Лучшему народному университету России».

За последние три года десятки передовиков совхоза удостоены высоких правительственных наград. В их числе и Григорий Михайлович Ефремов награжден сначала орденом Октябрьской Революции, а затем орденом Ленина.

И еще я знал, что в третьем, решающем году девятой пятилетки коллектив «Красной звезды» взял обязательство продать государству 80000 центнеров мяса! Такого большого количества мяса ни один совхоз нашей страны еще не продавал.

Все последние годы коллектив совхоза щедро делился своим опытом. Сюда наезжали представители многих хозяйств из других областей Сибири и, несомненно, увозили отсюда много полезных новинок! И, как мне рассказывали некоторые из этих экскурсантов, Григорий Михайлович Ефремов особенно подчеркивал, что главной движущей силой в их коллективе стал хорошо отлаженный хозяйственный расчет и на его основе — боевое социалистическое соревнование за постоянное улучшение производственных показателей.

Как видно, эта мысль Ефремова дошла и до Министерства сельского хозяйства. По его заказу был создан специальный кинофильм об опыте организации хозяйственного расчета в свиносовхозе «Красная звезда». Этот фильм давно уже вышел на экраны страны и, несомненно, окажет большую практическую помощь работникам сельскохозяйственного производства.

Следует отметить, что одним из главных героев этого фильма была, естественно, Зоя Леонидовна Ефремова — главный экономист совхоза. Именно с приездом в совхоз Ефремовых здесь начали внедрять хозяйственный расчет во все звенья совхозного производства. Вот Зоя Леонидовна и поделилась опытом своей работы.

А вскоре Зоя Леонидовна стала героем и еще одного фильма, на этот раз телевизионного.

Сотрудники творческого объединения «Экран» решили создать документальный телефильм о Григории Михайловиче Ефремове. И назвали его «Дорога комиссара Ефремова». Фильм этот продолжается без малого час и смотрится с неослабевающим интересом. Телезрители увидели живого героя этого очерка Григория Михайловича Ефремова — человека энергичного, задорного, смекалистого. Он из тех, кто, как принято говорить, за словом в карман не полезет, в полемике весьма находчив, остер.

Из телефильма мы узнали кое-что интересное, характеризующее нашего героя как бы с другой стороны — не производственной, а житейской. И это новое «осветила» именно Зоя Леонидовна.

Я уже упоминал, что знаю Григория Михайловича больше по рассказам своих друзей, но они прежде всего интересовались Ефремовым-руководителем. И я с ним встречался, как правило, в условиях производственных, и беседы наши шли вокруг производства, о не решенных еще проблемах.

А Зоя Леонидовна приоткрыла еще некоторые черточки характера Григория Михайловича. Ну, хотя бы вот такую: оказывается, познакомила и сдружила их война. Зоя Леонидовна говорит, что полюбила Ефремова за веселый нрав. Комиссар Ефремов умел создавать среди бойцов «хороший настрой» именно благодаря своему неиссякаемому оптимизму. В трудные минуты, — а их было немало в первые месяцы войны, — Ефремов где шуткой, сказанной к месту, где личным примером умел вселить в души людей боевое настроение. За это его любили солдаты, любили и… девушки в военных шинелях. Среди них была и Зоя Леонидовна.

Однажды Ефремов спас Зою, а потом они поженились. Об этом было оповещено специальным приказом по воинской части.

И вот теперь, когда выросли четыре сына и все, как в народе говорят, удачные, Зоя Леонидовна упрекает бывшего комиссара Ефремова.

И за что же?

Надо сказать, что эти кадры телефильма, на мой взгляд, удались лучше многих других. Так вот, Зоя Леонидовна с нескрываемой любовью глядя на немолодого уже мужа, выговаривает ему:

— На семью внимания совсем мало уделял… Все делу, делу. То совещания, то прорывы, до домашних дел руки не доходили, в семье мало мы его и видели…

Григорий Михайлович молчит, лишь широко улыбается. И эту улыбку можно понять так: все верно — мало времени уделял семье, мало занимался с ребятами, — но ведь парни-то выросли хорошие! Значит, главное дело и по семейной линии сделано! А невнимание, о котором говорит жена, это все только кажущееся. Не было прорыва, вот и не бросался на его ликвидацию, как это приходилось делать на производстве.

И мне подумалось, когда смотрел фильм: наверное, Зоя Леонидовна так вот вслух, при всем народе, упрекнула мужа впервые, когда и сам-то упрек воспринимался как воспоминание о хорошем давнем прошлом. Она-то, думается, давно поняла, еще в армии, что ее Григорий Михайлович иначе не может, он весь отдается прежде всего общему делу, борется за успех общего, а потом уж… Но на «потом» не всегда доставало времени. И потому она стойко и спокойно несла груз семейных дел на своих плечах. У нее чуточку больше оставалось свободного от работы в конторе времени, и она отдавала весь этот остаток семье, детям.

Словом, мы увидели славную советскую семью, которой многие могут позавидовать!

И потому мне особенно приятно было узнать из газет, что Зоя Леонидовна Ефремова в апреле 1973 года награждена орденом Трудового Красного Знамени. Награждена как главный экономист передового совхоза. Но хочется думать, что это в какой-то мере и награда за всю ее трудовую жизнь — не только экономиста, но и матери.

В телефильме «Дорога комиссара Ефремова» мы видим Григория Михайловича, что называется, со всех сторон: на производстве — с рабочими и специалистами, в школе — на беседе с учениками, в кругу семьи. И везде он кажется одержимым любовью к земле, к ставшему родным хозяйству. И всегда он оптимист!

Да, такой человек может увлечь людей и на труд, и на подвиг!

Хочется сказать вот о чем. В омской областной газете писали, что аспирант Георгий Ефремов успешно защитил диссертацию на звание кандидата ветеринарных наук. А в другой газете более пространное сообщение: студенту Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства Александру Ефремову вручен диплом за номером 10000. Ясно, что юбилейный диплом вручен наиболее достойному выпускнику.

Тогда мне подумалось: не сыновья ли это Григория Михайловича? Георгий-то наверняка, потому что Ефремов еще в тот приезд говорил, что его старший сын аспирант ветеринарного института. А Александр?.. Но вот-вот будет ясность и с Александром.

6

Я оказался единственным пассажиром, сошедшим в этот ранний час в Шадринске. И единственным встречающим был… Григорий Михайлович Ефремов. Лицо улыбчивое, по перрону шагает энергично. А ведь я знал, что он недавно из больницы. Упрекаю его: зачем в такую рань поднялся? И зачем встречать…

— Мы гостям всегда рады, — парирует Григорий Михайлович. — Тем более что вы все же не начальство наше, — весело смеется он.

Когда сели в машину, я напомнил Григорию Михайловичу о его Георгии, поздравил с сыном-ученым.

— Спасибо, — просто сказал Григорий Михайлович. — Он теперь над докторской диссертацией работает.

— В каком же институте?

— А он не в институте, он в нашем совхозе работает.

— Как же так? — удивился я. — Будущему доктору наук…

— Вот-вот, — перебил меня Григорий Михайлович, — я на этот счет много раздумывал, а потом поехал к Георгию в институт, говорю: «Практика тебе сначала нужна, а потом уж в доктора». И он со мной согласился. Пошли к руководству… Словом, Георгий теперь в совхозе.

— Работает ветеринарным врачом?

— Да, сначала работал врачом, но… Знаете нашу ферму Таволжаны?.. Что-то стала она от других приотставать. Вот мы и решили направить туда Георгия Ефремова: пусть дело по-научному ведет! — улыбнулся Григорий Михайлович. — Словом, на прорыв. Пусть учится и трудности преодолевать. Теперь он управляющий фермой, ну, и продолжает накапливать материалы для докторской.

А ведь Таволжаны — отдаленная ферма. Выходит Григорий Михайлович направил сына подальше от дома?

— На отдаленных фермах всегда потруднее работать, — заметил он.

Тут я напомнил о заметке в газете: не его ли сын получил диплом номер 10000?

— Мой! — воскликнул Григорий Михайлович. — Александр у нас молодец! Все время учился на «отлично», был ленинским стипендиатом.

— И где же он теперь?

— Как где? — даже удивился Григорий Михайлович. — В нашем совхозе! Инженером. Конечно, не главным, рядовым. Пусть все производство с азов освоит, потом это в жизни пригодится.

— Значит, два сына в родном совхозе?!

— Не два, а три, — с улыбкой поправил меня Григорий Михайлович. — Наш Михаил окончил Курганский сельхозинститут, тоже диплом с отличием получил. Он у нас зоотехник. В свой совхоз вернулся, работает старшим зоотехником. Не главным, а старшим, — уточнил Григорий Михайлович. — Главным у нас Лариса, дочь бывшего главного врача Борисова.

— Но главным зоотехником была Тамара Леденева…

— Теперь она главным экономистом.

А ведь главным экономистом работала Зоя Леонидовна — жена Ефремова. Почему сменили?

— Так Зоя на пенсию ушла.

После этого я спросил и о четвертом сыне Ефремова — о Леве.

— Мы уж так и решили: быть ему агрономом! Он увлекался агрономией, все с Синевым дружил. Но Александр повлиял на него, наговорил, как интересно в институте механизации и электрификации сельского хозяйства. Лев наш пошел по пути брата — в том же институте, уже на втором курсе.

Вот и оправдываются слова Терентия Семеновича Мальцева: кто любит землю и свое дело, тот сумеет передать эту любовь своим близким и подчиненным.

Тем временем наша машина миновала полусонные городские улицы, выскочила на окраину. Впереди показался длинный мост через реку. Григорий Михайлович объявил:

— Это наш мост! И дорогу отсюда до совхоза мы асфальтировали! Завершили первую очередь — заасфальтировали двадцать километров. Дороговато, правда, обходится — сто тысяч рублей за километр, — но надо! Будем на прибыли нажимать.

Григорий Михайлович заметно оживился, округлое лицо его словно бы одухотворилось. Он увлеченно заговорил о том, что принесут асфальтированные дороги, повторил то, что говорил и три года назад: хорошие дороги не уведут молодежь в город, наоборот, закрепят ее в совхозе. Потому что теперь почти каждый понимает: жить в сельской местности и работать тут во всех отношениях лучше, полезно для здоровья. А при наличии хороших дорог любой работник совхоза может в свой выходной день и тем более в свой отпуск выехать в город, купить что нужно, сходить в театр или музей, прослушать концерт. Тем более что теперь легковых машин на селе все больше и больше, а содержать легковую машину здесь несравненно легче, чем в городе.

— Асфальтированная дорога — это же главное звено, — повторяет он. — У нас уже более пятидесяти человек имеют свои легковые машины, у нескольких сотен свои мотоциклы, а в ближайшие два года еще не менее сотни обзаведутся своими машинами. Так при хорошей-то дороге на селе только и жить! Нынче мы еще семнадцать километров построим, две фермы свяжем с усадьбой, а в последнем году пятилетки завершим свою программу — все внутрихозяйственные дороги покроем асфальтом.

Но как удалось Ефремову организовать сооружение асфальтированных дорог? Мне пока что не доводилось слышать о колхозах и совхозах, которые за свой счет строили бы такие дорогостоящие дороги.

— О! — отмахнулся рукой Григорий Михайлович. — Длинное дело… Вообще-то случай помог… — И он начал живо рассказывать об этом счастливом случае.

В конце 1970 года Ефремов был приглашен на пленум ВЦСПС, выступил там с речью, в которой и высказал свои претензии насчет дорожного строительства: деньги есть, но никто не берется строить дороги, никто не дает материалы для асфальтирования дорог.

— А закончил свое выступление я так… Остается, мол, последняя надежда на профсоюзные органы. Дорога, говорю, — это же забота о людях, о лучшем удовлетворении их запросов, это же, говорю, и есть сближение с городом не на словах, а на деле! Ну, меня там поддержали аплодисментами, — не без удовольствия вспоминает Григорий Михайлович.

На другой же день, как рассказал Григорий Михайлович, его пригласили в Госплан, а после этого он ходил по министерствам, по главкам. Для строительства дорог в совхозе определили подрядчика. Но, как выяснилось, предприимчивый Григорий Михайлович, увидев, что называется, зеленый свет в этом деле, попутно выпросил подрядчика и на сооружение плотины.

Случилось так, что когда Григорий Михайлович закончил рассказ об эпопее с дорогами и плотиной, наша машина подкатила к этой самой плотине. О ней мечтал Ефремов еще три года назад. С помощью плотины должно образоваться большое озеро, на дальнем отсюда берегу которого, вблизи соснового бора, намечено построить совхозный санаторий современного типа.

— В плотину уже вложили четверть миллиона, — сообщает Григорий Михайлович. — А весь проект вместе с санаторием — миллион рублей. Так что в конце этой пятилетки будет и у нас свой санаторий.

— А вы, Григорий Михайлович, забыли рассказать, как добывали щебенку и асфальт, — напомнил водитель.

— Про это длинно рассказывать, — отмахнулся обеими руками Ефремов. — Строителей нам прикрепили, но у них нет никаких материалов, а для совхозов в плановом порядке ни асфальта, ни щебенки не предусмотрено. Стройка-то за счет прибылей… Ну, и пришлось проявлять самодеятельность, — усмехнулся Григорий Михайлович. — И щебенку нашли — знаете где?.. В Башкирии! Хорошо, что тамошние товарищи правильно поняли нас, хорошо помогли. Да и материалы для асфальтирования добываем по всему свету, больше в других республиках…

Много дополнительных забот взвалил на свои плечи Григорий Михайлович! Другим-то директорам совхозов спокойней — они не строят дорог и плотин…

— Вот наша новая контора, — провозгласил Григорий Михайлович, вылезая из машины.

Мне-то и прежняя их контора казалась вполне приличной. Но эта конечно же превосходит ту прежде всего но размерам — длинное двухэтажное здание. Три года назад на этом месте ничего не было. Быстро научились строить краснозвездинцы!

— В новой-то конторе, видимо, просторно разместились?

— Каждому специалисту отдельный кабинет, — ответил Григорий Михайлович. — А как же иначе! Это ведь не бюрократизм, кабинет — это рабочее место специалиста. В городах-то как? А ведь наши специалисты не меньшими делами ворочают, им тоже нужно место для раздумий, лучше в спокойной обстановке, особенно когда анализами надо заниматься. Нет, мы от города в этом деле не отстаем, — усмехнулся Григорий Михайлович. — Я хотел показать контору, но она закрыта, рано еще, сейчас зайдем в гостиницу, потом в столовую, к тому времени и контору откроют, — быстро распланировал он наше будущее время и круто повернул в сторону гостиницы.

Гостиница та же, она близко и от новой конторы. И комната мне досталась та же, что и три года назад, — с телевизором.

После завтрака Григорий Михайлович провел меня по некоторым комнатам новой конторы. Начал показ с кабинета научно-технической информации. Заметил, что здесь теперь собираются наиболее башковитые люди совхоза знакомиться с научной литературой, устраивают коллективные обсуждения своих замыслов, делятся задумками по более рациональному ведению дела в своих отраслях, на своих участках. В просторной комнате более десятка столов, удобные кресла. Из этой комнаты дверь в библиотеку, в которой подобрана научно-техническая литература, технические журналы, газеты.

— Здесь собирается наш мозговой трест! — улыбнулся Ефремов.

На втором этаже он показал зал заседаний, кабинеты некоторых специалистов и наконец привел в свой директорский.

Этот кабинет много просторнее прежнего, здесь есть место для большого стола, за которым проходят деловые совещания. На подоконниках живые цветы, многие из них уже цвели. Это в декабре-то!

Усевшись за свой стол, Григорий Михайлович приступил к делу.

— Мы хотели в вашем присутствии провести небольшое совещаньице, — начал он. — Короче — хотели воспользоваться вашим опытом.

Я недоуменно пожал плечами.

Григорий Михайлович пояснил:

— Курганский обком партии решил выпустить несколько брошюр о передовых колхозах и совхозах. — Эти брошюры предназначены для делегатов областной партийной конференции. В «Красную звезду» ради этой цели был прислан курганский литератор, но то, что он написал, не понравилось Ефремову и его помощникам. И они решили попробовать своими силами написать брошюру. Как раз сегодня намечено обсудить ее проект. — Тогда я приглашаю наших специалистов? — заключил Григорий Михайлович и нажал на кнопку звонка.

7

Первым пришел молодой человек, рослый, красивый.

Григорий Михайлович отрекомендовал:

— Вот это и есть Георгий Ефремов, кандидат ветеринарных наук…

Георгий явно смутился таким представлением, лицо его порозовело, как-то робко протянул руку, что-то сказал при этом, но чуть слышно.

А Григорий Михайлович продолжал:

— Ему как раз и поручено готовить брошюру о нашем совхозе. Он кое-что написал, сейчас доложит, обсудим… А вас попрошу помочь нам.

Скоро в кабинет зашли и другие приглашенные, расселись за боковым столом. Все знали, для чего собрались, поэтому Григорий Михайлович сразу же приступил к делу: попросил Георгия прочесть, что тот успел написать. Остальным же посоветовал критически отнестись к написанному Ефремовым и тем самым помочь в дальнейшей работе над брошюрой.

Георгий начал читать негромко, явно стеснялся товарищей — среди собравшихся он был самым молодым. Но с первых же строк было ясно, что писать он может, ему не чужда образность языка.

Слушаю Георгия Ефремова, и перед моими глазами восстанавливается история совхоза «Красная звезда».

Вообще-то я ее уже знал в общих чертах, а теперь она рисовалась передо мной в живых картинах.

Историю свою совхоз ведет с 1920 года. Тогда на землях, принадлежавших женскому монастырю и местным церковникам, создавалось советское хозяйство.

Любопытна заметка, опубликованная в уездной газете за 13 июня 1923 года: «Среди штатных рабочих нет специалистов. Штатными зачислены 80 монахинь, а специалисты-рабочие работают поденно. Администрация не выдает дров рабочим, а для нужд церкви отпускает в первую очередь… Политической и культурной работы не ведется. Председатель рабочего комитета профсоюза работников земли мать Аниманская во время занятий раздает благословения, в результате никакой профсоюзной работы вести не может. В рабочий комитет входят два белогвардейских офицера и две монахини. В совхозе настоящее гнездо черно-белых воронов».

Так начинался совхоз.

Позднее он расширился за счет земель крестьянских обществ, и крестьяне становились рабочими совхоза. Еще позднее к совхозу присоединились экономически слабые колхозы… И вот взлет! Именно взлет, потому что очень уж круто зашагал коллектив совхоза. Не так еще давно, в 1959 году, совхоз поставил государству 10153 центнера мяса. А в 1965 году этот показатель превысил 15000 центнеров. Увеличение за пятилетку хорошее — в полтора раза. И вот продажа мяса государству достигла 80000 центнеров. Правда, за это время к «Красной звезде» присоединился откормсовхоз. Но ведь откормсовхоз поросят не выращивал, он лишь откармливал тех, которых сдавали ему окружающие колхозы и совхозы. Но и при этом положении он никогда не поставлял государству более 15000 центнеров мяса. Если исключить эти тысячи, то все равно производство мяса за пятилетие увеличилось в четыре раза!

А как поднялись урожаи! Когда совхоз приняли Г. М. Ефремов и Б. В. Синев, сбор зерновых в тот год составил всего 7 центнеров с гектара. В последние же годы он устойчиво держится на уровне 20 центнеров, а в 1973 году достиг 24 центнеров. Соответственно возросли урожаи и кормовых культур.

С ростом производственных показателей крепла и экономика совхоза, что совершенно естественно: с каждым годом росло мастерство людей. Это сказывалось на снижение прямых затрат при производстве продукции, на повышении рентабельности производства. Росли и прибыли. Не так еще давно в совхозе радовались прибылям в 100–200 тысяч, а в 1973 году чистая прибыль приблизилась к огромной сумме в 5 миллионов рублей! А это в свою очередь позволило возвести все необходимые культурно-бытовые помещения, много жилых домов, благоустроить их.

В рукописи Георгия Ефремова перечислены новые постройки — клубы, школы, дома и, естественно, производственные помещения. Их очень много. Ведь совхоз теперь ежегодно выделяет из прибылей на строительство до двух миллионов рублей.

А все эти успехи в труде отразились и на благосостоянии членов коллектива, на их материальном благополучии. Вот несколько цифр, красноречиво говорящих об этих изменениях: в 1960 году среднемесячный заработок одного рабочего совхоза равнялся 59 рублям, в 1965 году он поднялся до 87 рублей, в 1970 — до 142. А в последние годы превышает 150 рублей. У животноводов и механизаторов он значительно выше!

При этом важно отметить, что рост производительности труда все эти годы почти в два раза опережал рост заработной платы. И несмотря на значительное увеличение производства, численность рабочих и служащих в последние годы сокращается. Даже в основной отрасли — в свиноводстве, где особенно велико увеличение производства, за последние три года численность рабочих сократилась с 362 до 308 человек. Здесь, конечно, сказалось повышение уровня механизации производства и особенно перевод свиноводства на поток — каждый месяц теперь откармливается примерно равное количество свиней.

— А вот о людях я еще не написал, — заключил Георгий Ефремов. — Надо посоветоваться, потому что передовиков у нас много, но о всех в маленькой брошюре не расскажешь.

И сразу начались предложения. Каждый специалист называл лучших рабочих своей отрасли. Я записал имена некоторых. Главный зоотехник первой называет Галину Максимовну Колчину. Кратко характеризует ее. В совхозе работает более двадцати лет, член партии.

В этом году вырастила уже 944 поросенка. А Нина Ивановна Жукова вырастила 1170 поросят!

Из тех, кто занимается откормом свиней, особенно отличилась Александра Денисовна Сапова. Прежде всего она обеспечила стопроцентное сохранение закрепленного за ней поголовья, добилась самых высоких среднесуточных привесов — по 566 граммов — и получила чистого привеса 1271 центнер.

Лишь немногим ниже показатели, достигнутые свинаркой Марией Александровной Аввакумовой.

— И хоть одну доярку обязательно включите, — просит главный зоотехник. — Все же у нас есть молочная ферма, и мы продаем в год пятнадцать тысяч центнеров молока.

Вот Анна Гавриловна Летягина ежегодно опережает других, в этом году она получила от каждой закрепленной коровы более 3800 килограммов молока.

Главный инженер называет имена лучших механизаторов, среди трактористов Василий Киприянович Усов, он работает в совхозе свыше пятнадцати лет и всегда впереди других. Еще дольше работает в совхозе комбайнер Дмитрий Николаевич Булычев. В 1973 году он намолотил больше всех зерна — 11328 центнеров!

А вот среди ремонтников давно на хорошем счету электрослесарь Александр Степанович Жиделев. В совхозе он 36 лет. Полторы нормы при отличном качестве — обычное дело для Жиделева.

Сам директор делает дополнения. Говорит, что надо сказать в брошюре о коллективе седьмой фермы, который в 1973 году явился инициатором Всесоюзного соревнования за высокие показатели в свиноводстве. И успешно выполнил принятые на себя обязательства.

Их главные достижения: среднесуточный привес свиней на откорме составил 526 граммов. Это намного выше плана. В 1973 году обеспечено валовое производство мяса 38000 центнеров!

В нашей стране пока не много совхозов, которые производили бы такое огромное количество мяса.

С общего согласия записываются имена руководителей фермы: управляющий Иван Анфимович Рыжков, зоотехник Анатолий Григорьевич Доброчасов, бригадиры Нелли Николаевна Борисова и Валентина Ивановна Маленьких.

Высказано много и других пожеланий. Секретарь парткома считает, что нужно больше сказать в брошюре о работе партийной и комсомольской организаций. Бухгалтер настаивает, чтобы подробнее был отражен хозяйственный расчет. Тем более что их совхоз в числе первых был переведен на полный хозяйственный расчет и уже накопил опыт.

Внесли дополнения главный агроном и ветеринарный врач.

Георгий Ефремов записывает все предложения.

И вот подошли еще к одному разделу рукописи, — может быть, наиболее существенному для будущих читателей. Дело в том, что о достижениях коллектива совхоза «Красная звезда» в Курганской области хорошо знают, о них часто пишут областные газеты. И естественно, что все интересуются опытом совхоза, тем, как в короткий срок сумели достичь рекордных результатов. Раскрытию опыта, наиболее оправдавших себя приемов работы, и посвящен очередной раздел брошюры. Но у Георгия Ефремова этот раздел пока еще не готов. Он высказал мысль о том, что каждый главный специалист совхоза должен написать для этого раздела. Агрономы — об организации полевого хозяйства, о наиболее оправдавших себя приемах агротехники, о лучших сортах возделываемых культур. Зоотехники — об организации работы на фермах. Механики — об эксплуатации машин. А экономисты совхоза — об опыте внедрения хозяйственного расчета.

И вот все оговорено. Директор закрывает совещание, просит специалистов срочно подготовить свои статьи для будущей брошюры, сдать их составителю. Определяет и срок завершения всей работы.

8

Борис Васильевич Синев по-прежнему и главный агроном совхоза, и заместитель директора по производству. Кабинет его напротив директорского.

Я зашел к Синеву в тот момент, когда он, как выяснилось, закончил подготовку своего раздела для брошюры. Я попросил ввести и меня в курс новинок в полеводстве.

— Пожалуйста, — просто ответил Борис Васильевич. — С чего начинать?

— Наверное, с урожая… Что нового в этом деле?

— Нового? — Борис Васильевич задумался, запустив пальцы правой руки в свою густую, заметно поседевшую шевелюру. — Что нового? — повторил он. — Севообороты свои мы пока не корежили, то есть не перекраивали. Но, — тут он улыбнулся, — все же намерены с будущего года на двух фермах внести некоторые изменения. Более полно использовать пашни. Но об этом, видимо, надо говорить тогда, когда будут результаты. А сейчас главная наша забота — кормовые культуры. Мы ведь очень мало продаем продовольственного зерна, нам нужны корма. И здесь главный резерв — в минеральных удобрениях! — Он раскрыл папку, в которой лежали исписанные листки — материал для упоминавшейся брошюры. — Пока маловато дают нам удобрений, а ведь дальнейший рост урожаев связан главным образом с химизацией. В этом году мы намолотили зерновых по двадцать четыре центнера с гектара. И за счет агротехники большой прибавки не будет. Значит, главное — удобрения! Мы не распыляем получаемые удобрения, а стремимся хоть часть посевов, но подкормить. И вот некоторые результаты…

Действительно, результаты просто замечательные! На поле площадью 190 гектаров по зяби высевался ячмень. Это поле было удобрено фосфорными и азотными удобрениями; фосфорных внесено по 60 килограммов (из расчета действующего вещества), азотных — по 80. И урожай — 49 центнеров с гектара! Такой украсил бы и кубанские поля. А ведь это в Сибири да еще на солонцеватых землях. Пшеница по пару, с внесением удобрений дала до 40 центнеров с гектара!

— А на солонцах урожаи много ниже?

— Конечно! — быстро ответил Борис Васильевич. — Но все же наша главная мечта — вовлечь в дело самые злые солонцы! Помните, в прошлый приезд мы смотрели овсы и донник на солонцах?.. Те поля мы считаем уже освоенными, теперь надо вовлечь в севооборот и другие солонцовые массивы.

— А как все же родят те, уже вовлеченные?

— Всегда больше десяти центнеров зерна с гектара, а в нормальный год бывает и побольше двадцати. Но, знаете, возникла и проблема. На солонцах у нас фактически двухпольный севооборот, я вам о нем уже рассказывал. Сеем овес, по нему подсеваем донник. Уберем донник — готовим поле под посев овса. И пока урожаи овса не превышали десять — пятнадцать центнеров, донник хорошо родил, иной год до сорока центнеров сена с гектара! А потом стали замечать: чем выше урожай овса, тем ниже укос посеянного по нему донника.

— В чем же дело?

— Теперь-то мы поняли, в чем дело, — усмехнулся Борис Васильевич. — Урожайный овес густой и высокий, значит, он сильно затянет всходы донника, посеянного под покров, и донник хуже развивается. Вот ведь какой неожиданной стороной повернулся к нам высокий урожай овса. Пока овес родил тонну, донник, что называется, не обижался, радовал нас хорошими урожаями сена и зеленой массы для силосования, а удвоился урожай овса, почти в два раза хуже стал родить донник.

— И где же выход?

— Ищем. Заложили несколько вариантов опытов. Путь, думается, в чистых посевах донника. Тут еще одна важная деталь: когда овес не очень высокий, то донник быстро развивается, и в следующем году примерно с двадцать пятого июня его можно уже косить, он в это время в цвету. А при хорошем овсе донник развивается медленнее, зацветать начинает не раньше пятого — седьмого июля, и урожай его ниже. Словом, проигрыш получается весьма ощутимый: донник душит покровная культура. Вот мы и решили попробовать возделывание донника не под покров, а в чистом виде. То, что урожай его будет намного лучше, чем при посеве под покров, это нам ясно, по насколько выше? Понимаете? Если в два раза выше, то овчинка стоит выделки, тогда большую часть донника будем высевать в чистом виде, а если, скажем, прибавит только в полтора раза, то нужно будет подсчитать: выгодно ли? Словом, подождем немного, скоро будет полная ясность. К тому же мы проверяем и влияние различных удобрений на солонцах… Наша агрохимлаборатория заложила девяносто шесть опытных делянок на солонцах, варианты самые различные, при четырех-пяти повторностях. Так что к тому времени, когда удобрения начнем получать по потребности, мы будем знать, как их более рационально применить на любых почвах.

Да, здесь далеко смотрят вперед!

Борис Васильевич положил в папку свои бумаги, отодвинул ее в сторонку. Заговорил о травах. Хозяйству теперь нужно большое количество сенной муки — для добавок в комбикорма. Животноводы настойчиво требуют высокобелковых кормов, поэтому агрономы совхоза изыскивают возможности для увеличения их производства: расширяют посев бобовых культур — гороха и вики. А сено в основном будет из многолетних трав. Совхоз освоил выращивание донника, теперь взялись за внедрение люцерны. Для начала семена купили, теперь и сами начали выращивать люцерну. А это позволит удвоить-утроить производство высокобелковых кормов. Да и пастбища улучшатся. Борис Васильевич говорит, что на солонцовых землях, вовлекаемых теперь в севооборот, они введут восьмипольное чередование культур: в первом ноле — зерновые, во втором — тоже зерновые, но с подсевом многолетних трав — люцерны в смеси с костром безостым, а затем шесть лет будут убираться многолетние травы.

Хорошие хозяева земли в совхозе «Красная звезда»! Приятно слушать главного агронома, у которого все заранее продумано, все обосновано. А под мечты подводится экспериментальная база — все будет проверено на месте, значит, будут найдены самые надежные варианты, приемы. Думается, что животноводы хозяйства могут быть совершенно спокойны за кормовую базу для скота.

— Но, наверное, есть и нерешенные проблемы?

— А как же. — Борис Васильевич улыбается. — Без этого не может быть, потому что жизнь выдвигает все новые, более сложные задачи. Вспомните — не так еще давно ставилась цель в масштабах страны получать стопудовый урожай зерновых. Естественно, что для Сибири этот показатель подразумевался значительно ниже. А теперь, когда урожаи у нас перевалили за двадцать центнеров, претензий стало больше, чем когда получали двенадцать.

Все это верно, конечно. Но какие же первоочередные проблемы в этом именно совхозе?

— Это не только для нашего совхоза, но вообще-то в первую очередь проблема животноводческих хозяйств, — заговорил Борис Васильевич. — Нужны высокоурожайные сорта серых хлебов. Конечно, нужны хорошие сорта и пшеницы, но нас больше волнуют такие культуры, как овес, ячмень, вика. Не так давно все они были в загоне, потому ученые прекратили заниматься созданием новых сортов этих культур, и теперь посмотрите, какая картина сложилась: высеваем ячмень сорта «винер», а ведь он создан еще в начале этого века и не обновляется. Правда, в последние годы появился новый сорт — «красноуфимский», довольно урожайный, но нынче он оказался похуже «винера». А возьмите овес. Десятки лет назад выведены сорта «победа» и «золотой дождь». Пора бы нашим ученым вывести и новые, более урожайные сорта. Думается, в новых сортах и заложен главный резерв дальнейшего повышения урожаев. — И снова повторил: — За счет агротехники больших прибавок уже не добиться.

Борис Васильевич хорошо отозвался о новом сорте вики «красноуфимский», но вот беда — трудно достать эти семена, мало их размножено.

Будем надеяться, что селекционеры услышат все же заказ производства на новые высокоурожайные сорта «серых хлебов». Тем более что не один Синев беспокоится об этом, его поддержат решительно все агрономы Сибири, да и не только Сибири.

Я заговорил о делах житейских — и прежде всего: доволен ли Борис Васильевич судьбой своей?

— Я однолюб, — усмехнулся он. — Теперь уж ясно: на всю жизнь в этом хозяйстве. Нравится мне здесь… И особенно нравится то, что в своей отрасли я полноправный хозяин! Без моего согласия никто не изменит ни севооборотов, ни агротехники, намеченной мной. Директор предоставил нам в этом отношении все права! Он никогда не отменит наших распоряжений, если они даже и ошибочны, а так иногда бывает, — улыбнулся он. — Но и в таких случаях Григорий Михайлович советует мне еще раз подумать о принятом решении. И тогда сам, как говорится, своими руками, исправляю ошибку. А нашему брату можно только мечтать о таком полном, безоговорочном доверии, так что… Ну, а насчет сибирской природы, то… Вы знаете, я вырос в Подмосковье, учился в Москве, но и в сибирской природе есть что-то свое, очень привлекательное! Ну, леса, конечно… Много в них грибов, а клубники сколько по окраинам! Я даже в свой отпуск никуда отсюда не уезжаю, ни единого раза в санаторий не ездил, хотя путевки мне предлагали. Здесь проводить отпуск приятнее, честное слово!

— Не потому ли, что агроному отдыхать приходится только зимой, а в это время и на юге…

— Почему зимой? — перебил меня Борис Васильевич. — Вы отстали. — Он улыбнулся. — Каждый год я ухожу в отпуск в июле. Что вы так смотрите?

Я действительно в недоумении. Сколько раз приходилось мне выслушивать сетования сельских специалистов, да и не только специалистов: «Отпуск получаем в зимние месяцы». А тут… Или действительно я отстал от жизни?

— Нет, мой отпускной месяц — июль, давно уже так заведено, — продолжал Борис Васильевич. — В это время посевная позади, сенокос только начинается, да он и без агронома начнется, тут от нас ничего такого особенного не требуется, здесь, пожалуй, роль инженеров возрастает — наладить механизацию. Словом, и на селе обстановка меняется к лучшему.

— Чем же занимаетесь во время отпуска?

— А чем хочу! — воскликнул Синев. — Я, например, увлекаюсь садоводством, у меня хороший сад. Увлечен и пчеловодством, завел несколько ульев. Все же очень приятно с пчелами общаться! Занимаюсь и столярной работой — это мое главное хобби. Ну, гуляю по лугам и лесам. Одним словом, и в отпускное время занимаюсь только любимым делом, — заключил Борис Васильевич.

9

Григорий Михайлович предложил посмотреть их седьмую ферму, которая занимается откормом свиней. В дороге он напомнил, что коллектив этой фермы является инициатором Всесоюзного соревнования свиноводов, успешно выполняет свои обязательства — произвести за год 38 тысяч центнеров свинины.

— Насколько мне известно, в Сибири только один совхоз в целом производит свинины больше, чем наша седьмая ферма, — говорит Ефремов. — Это Лузинский совхоз в Омской области. Нынче они продадут государству чуть побольше сорока трех тысяч центнеров мяса. Я ездил к лузинцам несколько раз, кое-что полезное мы от них переняли. Но там отстроен прекрасный свиноводческий комплекс. И вообще в их хозяйство государство вложило средств примерно в два раза больше, чем в наше, а ведь мяса-то в два раза больше сдает наш совхоз…

Да, это действительно так! И именно за это коллектив «Красной звезды» заслуживает особого уважения. По наличию капитальных помещений, хорошо механизированных, отвечающих современным требованиям, это хозяйство должно бы производить тоже примерно 45–50 тысяч центнеров свинины в год. Но здесь широко используют, как образно выразился Григорий Михайлович, все подручные средства — и домики-времянки, и просто навесы с соломенной крышей — и за счет этого добились большого увеличения производства мяса.

Городок, где откармливались свиньи седьмой фермы, расположился неподалеку от Шадринска. Огромные корпуса из железобетона, под шифером напоминали фабричные. Их, этих корпусов, здесь много, они выстроились в ряд, обнесены металлической оградой.

На ферму мы пошли в сопровождении зоотехника фермы Анатолия Доброчасова. Вот один из корпусов…

Жители его вели себя довольно шумно. Некоторые с визгом отталкивали соседа, но сразу же успокаивались, как только завоевывали место у автоматической кормушки. А те, что уже наелись, важно так разлеглись на цементном полу, вытянувшись во всю свою длину. Любопытно, что на отдых они укладывались как-то очень уж организованно — не где попало, а ближе- к стене, и ложились впритирку одна к другой, почти правильными рядами.

Мы двигались по переходу, устроенному в центре зала, над кормушками. Отсюда хорошо виден весь свинарник. Он разбит на пять секций, огороженных друг от друга оградой, в каждой секции, как сообщил Доброчасов, по пятьсот — шестьсот свиней. В углу каждой секции я заметил небольшие загородочки.

— А это санаторий, — улыбнулся Григорий Михайлович. — Сюда отбирают более слабых животных для усиленного кормления. В общей массе какие-то отстают в развитии, вот их и отбирают в санаторий, а как по-отъедятся — опять в общее стадо.

Людей в свинарнике не было, да им тут, кажется, и делать нечего. Воду свиньи пьют из автопоилок. Корма раздает машина — главный агрегат смонтирован у боковых ворот, в центре свинарника. Доброчасов продемонстрировал его работу: включил рубильник, и из главного агрегата транспортеры повезли корма в кормушки.

— Что же тогда тут делать свинаркам?

— У нас введена двухсменная работа свинарок, — начал Доброчасов. — Первая смена приходит к шести утра, до восьми убирает в свинарнике, то есть с помощью шланга водой смывает навоз с пола. Затем завтрак — у нас на ферме своя столовая. А затем до двух часов дня промывают кормушки, решетки и пересматривают животных — если обнаружат слабых, перегоняют их в санаторий. Вот и все, — заключил он.

— А вторая смена повторяет работу первой, — дополнил Григорий Михайлович. — Мы в скором времени и на другой ферме так механизируем откормочные корпуса.

Анатолий Доброчасов рассказывает, что и как они перестроили в связи с обязательством увеличить производство свинины на 25 процентов: изменили тип кормления, большую часть кормов стали давать увлажненными.

— А насчет моральных и материальных стимулов забыл? — бросил Григорий Михайлович.

— Ну, это само собой, — оживился Доброчасов. — Тут большую роль сыграла прогрессивная оплата за сверхплановый привес.

А оплата эта строится так: если, скажем, среднесуточный привес животных составил за год 400 граммов, то на каждый заработанный свинаркой рубль по существующим расценкам доначисляется 15 копеек. Если привес достиг 570 граммов, доначисляется уже 55 копеек. И так далее.

Все работники фермы заинтересованы в увеличении производства мяса: шоферы, электрики, слесари, грузчики тоже получают дополнительную оплату, если ферма в целом перевыполняет планы производства. И руководители фермы тоже.

Подошедшая к нам свинарка Мария Аввакумова рассказала о силе моральных стимулов.

— Ну как же, — бойко начала она, — всем нам любо, когда наша ферма знамя получает! А мы никак уже шесть годов держим переходящее знамя совхоза. Так ведь? — обратилась она к Доброчасову,

— Седьмой год, — поправил тот.

— Вот видите! Перед другими мы на виду, — улыбнулась она. — А наш управляющий Иван Анфимович Рыжков чуть не десять медалей от выставки получил. И многие рабочие получили уже по нескольку медалей. А на совещания передовиков от нас сколько ездит! Разве это не почет?

Тут Доброчасов заметил, что и сама Мария Александровна недавно удостоена ордена «Знак Почета», имеет много медалей. И в минувшем году вместе со своей напарницей Вяткиной добилась самого высокого привеса свиней — по 569 граммов в сутки!

Когда уезжали с фермы, Григорий Михайлович сказал:

— Тут все слаженно идет. Молодцы!

И заговорил о том, что они в последние годы переняли из опыта других. Вспомнил приезд в их совхоз группы работников из ГДР. Они дивились тому, что здесь в свинарниках-маточниках минусовая температура, а у них в ГДР в момент опороса свиней поддерживают температуру помещения до 27 градусов тепла.

— Наши свинарки доказывают гостям, что при холоде поросята крепче, выносливее. Гости обещали своим свиноводам сообщить об этом.

Григорий Михайлович начал рассказывать о том, как ведется свиноводство в Америке. В книге, которую он прочел, уделено много внимания ферме Люшустера — она как бы образцовая.

— Кое-что из опыта американцев мы у себя применяем. Скажем, вводим трехпородное скрещивание свиней. У Люшустера на ферме содержится пятнадцать тысяч свиней на откорме, а у нас в два раза больше.

— А если сравнить результаты Люшустера и ваши?

— Пока мы отстаем, — сказал Григорий Михайлович. — Но совсем немного. У Люшустера на каждого работника производится за год по тысяче двести пятьдесят центнеров свинины, а у нас — тысяча сто с небольшим. Но свинарка Аввакумова, с которой мы беседовали, получила в прошлом году тысячу двести двадцать семь центнеров привеса, а Александра Сапова — тысячу двести семьдесят один. Думаю, года через три-четыре наша ферма обставит и Люшустера. Особенно если комбикормовая промышленность будет выдерживать рецептуру приготовления кормов для свиней.

Когда возвращались на усадьбу, Григорий Михайлович завел меня на строящуюся плотину, оживленно заговорил:

— Видите, какой большой котлован будет? Сама природа создала тут место для большого озера. Вода пойдет как раз вон к тому сосновому бору, — он показал рукой в сторону видневшегося вдали бора. — Там, у бора, и санаторий будет. А в озере рыбу разведем. Для всех будет удовольствие: кому купаться, кому рыбу ловить, кому просто на лодочке прокатиться. Ну, а кому надо подлечиться, в санатории будут и грязевые ванны, и радоновые, все по-современному. А то, знаете, наши рабочие отказываются уже от путевок в дома отдыха. Только в санаторий…

Когда спускались с плотины, Григорий Михайлович продолжил:

— А пока нет своего санатория, из своего фонда выделил деньги на путевки. Каждый год тридцать шесть путевок в санатории. Это кроме тех, что выделяются по линии профсоюза, — уточнил он. — Теперь посмотрим нашу среднюю школу.

10

И вот мы стоим вблизи двухэтажного каменного здания школы. Она построена на высоком месте, отсюда весь поселок совхозной центральной усадьбы как на ладони. Виден заводской корпус ремонтной мастерской, во дворе которой десятки тракторов и различных машин, виден и центр поселка, где возведены Дворец культуры, контора, столовая, гостиница, магазин. За выросшими уже тополями и березками — жилой массив, в одной стороне многоэтажные дома, в другой деревянные особнячки. А здесь, по соседству со школой, образовался особый уголок — здание школьного интерната, в котором, как сообщил Григорий Михайлович, размещается 140 человек, жилой дом учителей. Он трехэтажный, с квартирами городского типа и с городскими же коммунальными удобствами.

Как-то трудно поверить, что не так еще давно здесь не было никаких построек. Первое здание начали возводить в 1958 году — и вот, пожалуйста, большой современный поселок.

— Здесь было картофельное поле, — напоминает Григорий Михайлович Ефремов. — Но место хорошее, светлое…

По всему чувствуется, что Григорий Михайлович горд за поселок, ставший и для него родным. Да почему бы и не погордиться!

По всему видно, что Григорий Михайлович любит строить! За последние годы он отстроил два хозяйства. Понькинская МТС стала в свое время и по отстроенности, и по успехам производства лучшей в Курганской области. А теперь вот и совхоз «Красная звезда» по отстроенности тоже лучший в области. Недаром же именно их центральная усадьба удостоена Диплома. Я напомнил об этой награде Григорию Михайловичу. Он улыбнулся:

— Вообще-то, говорят, было намечено дать нам Диплом второй степени, но приехали товарищи посмотреть наш поселок, и говорят: все вытягивает на вторую степень, но вот тротуаров асфальтированных нет, — потому и третья степень. А теперь скоро все под асфальтом будет…

Окинув взором школьное здание, почему-то вздохнул. А когда пошли дальше, заговорил мечтательно:

— Самые большие надежды возлагаю на школу! Потому проявили заботу и об учениках, и об учителях. В каких совхозах есть школьный городок и такие благоустроенные квартиры для учителей? — Сам ответил: — Пока нигде в нашей области нет. А мы пошли на это… Надеемся и на отдачу!

Прошагав с десяток шагов, остановился:

— Не так давно звонят мне из района: надо бы поощрить учительницу с одной из наших ферм — двадцать три года в одной школе работает. Конечно, стаж большой, и за это надо поощрять. Но я спрашиваю: многие ли ее ученики остались работать в своем родном селе? А мне отвечают: какое это имеет значение? Понимаете? — вдруг загорячился Григорий Михайлович. — Какое значение! Да самое главное значение имеет именно этот факт для оценки работы учителя сельской школы! Сама долго живет в селе, — значит, любит его, любит жизнь в деревне, стало быть, обязана эту свою любовь передать и своим ученикам! А как же иначе?..

Почему в одном хозяйстве люди охотно остаются, а из других бегут? Секрет тут, как считает Григорий Михайлович, в роли руководителя. Григорий Михайлович согласен с Терентием Мальцевым: если сам руководитель полюбил свое дело, свой совхоз или колхоз, он обязательно найдет путь к сердцам подчиненных, привьет и им эту любовь, а если нет любви к родному хозяйству, он, как говорится, не зажжет любовью и другие сердца.

— А вот надо бы спросить директоров совхозов, председателей колхозов да, если хотите, и районное начальство, — опять загорячился Григорий Михайлович, — спросить: «А ваши дети где трудятся? На кого учатся?..» На это дело надо так смотреть: если ты пришел к руководству колхозом по собственному желанию, по любви, то ты обязан привить эту любовь и своим детям! Пусть не всем, — вдруг у кого-то особые задатки проявились, пусть развивает их. Но ведь в жизни-то как получается? Идет председатель колхоза в свою школу, выступает перед выпускниками, скажем, десятого класса и горячо агитирует ребят остаться в родном колхозе, учиться на агронома или там на зоотехника. А среди выпускников сидит и его сын, которого он давно уже решил направить в город, а здесь распинается о любви к земле, к родному селу. Выходит, для других его слова? Так? И не понимает такой человек, что он тем самым роняет авторитет, да и не только свой… Ну, да вы знаете, конечно, что хочу сказать, — сразу тише заговорил Григорий Михайлович и вытер пот со лба. — Если горожане готовят своих детей к деятельности городского типа — на завод или еще куда, — это как-то понять можно. И мы хорошо знаем, что ни один городской папаша не настраивает своего сына стать, скажем, ветеринарным врачом или пойти на ферму дояром, скотником… Но если и сельские папаши будут ратовать за отправку своих детей только в город, то что же останется от деревни?

Григорий Михайлович глядит на меня, ждет ответа. А что ответить? Конечно, сам-то Григорий Михайлович в этом деле чист, что называется, он сумел передать своим детям любовь к земле, к селу. И он, естественно, имеет моральное право спросить своих собратьев командиров: «Сами-то вы всерьез любите свое дело или только службу несете? Считаете свое пребывание в деревне временным явлением? Если так, то у вас нет морального права выступать перед другими, агитировать их остаться в деревне».

Вопрос, конечно, сложный. Но все же мысли Григория Михайловича заслуживают внимания. Каждый районный и сельский глава должен, как говорится, личным примером показывать, как надо воспитывать своих детей в любви к родной земле.

— Ну, и как же поступили с той учительницей? — поинтересовался я.

— А, с учительницей… — словно очнулся от дум Григорий Михайлович и пошагал дальше. — За последние пять лет проследили путь всех ее учеников. Только один избрал сельскую профессию…

— Значит, и от поощрения ее воздержались?

— Почти… Конечно, это заслуга, что в селе больше двадцати лет учительствовала. Но для села-то польза невелика. Тут и другие, незаслуженные, грамоте-то ребят научили бы. А вот привить любовь к земле… Распорядился я дать премию, но если бы она помогла воспитать хотя бы десяток-два патриотов по одному за год работы, которые полюбили бы труд на земле и остались в родном селе, я не пожалел бы для поощрения никаких денег, как говорится, озолотил бы!

И он снова заговорил о роли руководящих работников и интеллигенции в деле воспитания хлеборобов и животноводов из числа молодежи. Опять загорячился:

— Вот ведь как было дело-то до последнего времени… Многие годы школьные воспитатели пугали деревенских ребятишек: «Плохо будете учиться — придется свиней пасти, в пастухи отправляться». Так ведь было? — Григорий Михайлович остановился, достал из кармана пробирочку, высыпал на ладонь горошинку — нитроглицерин, отправил в рот. Постояв немного, пошагал дальше. Продолжал тише: — Мы не можем благодарить школу за такую подготовку наших ребятишек. Сейчас работу школы как оценивают? По успеваемости учеников. И еще — у кого меньше второгодников, тот в соревновании победил. А если бы на мою власть, для сельских школ наряду с успеваемостью главным показателем поставил бы такой: скольким ребятишкам помогли привить любовь к сельским профессиям? Сколько хлеборобов и животноводов воспитали? Теперь именно сельская школа должна стать главным поставщиком квалифицированных кадров для колхозов и совхозов. Ведь не все идут в высшие учебные заведения, а при общем среднем образовании и рабочий класс будет пополняться только выпускниками средних школ. Так что… Тут невольно возникает и такой щепетильный вопрос: вот учитель нахваливает ребятишкам, скажем, профессию свиновода, будем говорить с заглядом вперед — оператора фермы.

А свою дочь с малых лет настраивает на другое, только не в деревню… Вопрос, конечно, сложный, но в принципе должно быть так: кто решил работать на селе, должен с любовью готовиться, значит, и своим детям прививать эту самую любовь. Иначе и учителя, и все мы окажемся в роли вредных болтунов!

Подойдя к конторе, Григорий Михайлович задержался у крыльца. Но, как видно, все, о чем он говорил, сильно волновало его.

— Тут, конечно, через палку гнуть нельзя. Не так давно в газете было сообщение, — сразу оживился Григорий Михайлович. — В Новосибирске, кажется, собрали в областной центр родителей, у которых не менее двухтрех детей продолжают дело своих отцов. Так, знаете, выяснилось, что у некоторых по восемь-девять ребят остались работать на селе. И вот на этом совете было высказано много добрых пожеланий. Все единодушно говорили, что надо с детства приучать ребят к сельскому труду. Один рассказывал, как своего сына маленьким еще брал с собой на трактор, на сенокосилку. Правда, наши законы не разрешают до определенного возраста пускать ребят на машины, но тот отец под свою ответственность действовал. И вырастил прекрасного механизатора!

Слушаю Григория Михайловича, и перед моим мысленным взором проходит целая галерея моих старых друзей, ныне Героев Социалистического Труда, которые действительно сумели передать детям свою любовь к земле, к родному селу. Вот несколько таких имен только в Омской области. Тридцать лет руководил Северолюбинским совхозом Константин Дмитриевич Никифоров. А его сын Геннадий теперь главный агроном соседнего совхоза, дочь Надя — ветеринарный врач. Долго директорствовал в совхозе «Боевой» Григорий Федорович Иванов. А до этого он возглавлял совхоз «Целинный» — с первой его борозды. И все дети пошли по пути отца: один сын — агроном, другой — землеустроитель, дочь оканчивает сельхозинститут, будет экономистом. В семье агрономов Климановых из того же совхоза «Боевой» сын Владимир тоже стал агрономом и работает в родном совхозе. У Ивана Федоровича Нечаева из совхоза «Омский» и сын стал агрономом, а теперь директором совхоза. А в Новосанжаровском совхозе сын директора хозяйства комсомолец Константин Кошкин стал комбайнером, и в 1973 году по намолоту зерна (он намолотил более 12 тысяч центнеров) занял первое место в области. И годом раньше тоже был в числе первых.

А возьмите Терентия Семеновича Мальцева. Трех агрономов вырастил он в своей семье! А Григорий Михайлович Ефремов? Все четыре сына специалисты сельского хозяйства. Потому-то он и имеет моральное право упрекнуть некоторых других родителей за то, что не прививают своим детям любви к земле.

И в кабинете Григорий Михайлович не остыл от возбуждения, продолжал высказывать свои упреки:

— В школах у нас возвеличивают некоторые модные профессии, но среди них нет сельских, хотя пора бы уже понять: нет более благородных и более почетных профессий, чем профессия человека, кормящего все человечество! Разве не почетна задача обеспечить людей научно обоснованной нормой питания? Вот мы за десять лет на голом месте, на бывшем картофелище, создали рабочий поселок, современный, удобный, дали нормальную жизнь сотням людей. Разве это не романтика?.. А заменить все старые поселки с примитивными деревенскими избами домами на современный лад не романтика?

Он вышел из-за стола, зашагал по просторному кабинету.

— Не так давно одна девушка пришла ко мне с жалобой. В семье уже решили, что после школы она пойдет работать свинаркой, туда, где и ее мать полтора десятка лет трудится. А потом какие-то добрые соседи начали подсмеиваться: нашли, мол, романтику — свиней кормить… Вот девушка со слезами говорит, что теперь и мать против, потому что вроде бы никакой романтики не заметила. Разозлился я!.. «Ты, говорю, скажи своей мамаше, что она десять лет назад на центнер свинины израсходовала двенадцать центнеров зерна, потому что не очень грамотна, ничего не читала о передовых приемах. А я грамотная, изучала химию, биологию, быстро освою современную технологию и при тех двенадцати центнерах зерна выращу не менее трех центнеров свинины». Разве это не похвально, не заманчиво? Превзойти родителей в мастерстве не романтика?

Григорий Михайлович вернулся к своему столу, опустился на стул, опять достал горошинку нитроглицерина.

— Вообще детей надо к труду приучать пораньше, — заговорил он совершенно спокойно. — Это и в деревне, и в городе одинаково важно. А то девчонка в шестнадцать лет, по нашему пониманию школьница, не умеет ни заплатку наложить, ни заштопать носки или перчатки. И ребята многие тоже ничего не умеют. Посмотришь в городе — слоняются от безделья, а на улице навыка к труду не приобретешь, там другие наставники, добра не жди… И в этом, конечно, главная вина на родителях. — Переждал немного, подумал. — Иная мамаша еще с пеленок нашептывает своему отпрыску, что будет он инженером или служащим каким-нибудь. И ребенка, и себя настроит на эту перспективу. А потом и думает: зачем к какому-то делу пристращать сына, все равно ему в служащих быть, на машине будет ездить. Вот отсюда и появляются оболтусы, бездельники. В ожидании манны с неба живут… Нет, так нельзя!

Часть вины Григорий Михайлович и в этом деле списывает на школу. Далеко не во всех школах стремятся привить ученикам трудовые навыки. Винит он и нашу промышленность. Надо бы, особенно в сельских школах, иметь различные машины, так сказать, в детском исполнении: вроде бы игрушечные, но чтобы на них можно было и пахать, и хлеб убирать, и грузы возить. Разве так уж трудно наделать таких аккуратненьких машин?

Думается, тут Григорий Михайлович очень прав! В век научно-технической революции молодых людей надо приучать к технике, к машинам как можно раньше. А это и любовь к делу, и интерес к машинам, раннее понимание значения труда. И нет сомнения, что молодой человек, освоив машину, будь то трактор или доильная установка, изберет более правильный путь в дальнейшей жизни. А то ведь для многих окончивших среднюю школу и не поступивших в институт наступает трагедия: он ничего не умеет…

Григорий Михайлович готов винить и писателей, и работников кино и театров, потому что и они не нашли средств для поэтизации сельского труда, для воспитания гордости у тех, кто работает на самых трудных участках — на ферме, на мощной машине.

— Недавно я встречался со школьниками старших классов, — говорит он. — Хорошо мы тогда побеседовали, откровенно и душевно… Начал я с ними, можно сказать, с самого грязного дела — с навоза. Как часто можно слышать суждение белоручки: «Ферма — это же навозом пахнет…» А я рассказал ребятам, что такое этот самый навоз! Сколько дополнительного зерна, картофеля можно собрать, внеся навоз в почву, как это повышает ее плодородие. А сколько волнующего в наблюдении над растениями, которые ты сам же посеял или посадил! Вот дороги мы асфальтируем, тогда ведь если завести свою машину, то в любое свободное от работы время можно поехать в город Шадринск — дорога отнимает полчаса в один конец. Можно в областной центр — от нас туда по асфальту-то два с половиной часа езды. И всегда, каждый час, каждый день, ты будешь чувствовать себя, живя в деревне, как горожанин на даче, куда он рвется при каждом удобном случае, — в городе-то задыхается, особенно в большом. А ребята сразу вопрос: «На машину-то надо сколько денег? Где их возьмешь?» А я как раз и ждал этого вопроса, — усмехнулся Григорий Михайлович. — Сейчас, говорю, некоторые заключают договора и едут на Крайний Север, проработать пять — десять лет в других условиях, на машину денег накопить. Это тоже правильный путь, говорю. Ну, а у нас можно ли заработать на машину?» Начали считать вместе… При средних заработках свинаря или свинарки, не говоря уже о механизаторах, — у тех заработки всегда выше, — в год можно свободно заработать две тысячи. Ну, расходы на питание в деревне невелики, особенно если иметь свой огород, а его имеют все, ну, курочек, поросеночка… Считали-считали, и вот что вышло: за пять-шесть лет можно накопить на машину, не стесняя себя в других потребностях. «Значит, говорю, окончил среднюю школу, пошел на работу в совхоз — и через шесть лет своя машина! А тебе к тому времени и самому-то двадцать три года…» Так в расчетах-то мы ориентировались на машину «Жигули». А на «Запорожец» и за три года можно скопить деньги любому нашему свинарю, да ведь и скоплены они уже у многих! Словом, как мне показалось, ребят немножко расшевелил, заставил подумать о своей жизни и с этой вот стороны. В общем, — заключил Григорий Михайлович, — нужно сильное слово при работе с детьми, с подростками. Слово — большая сила. Вспомните «Оптимистическую трагедию»! Да, слово большая сила! — повторил он.

На некоторое время воцарилось молчание. Было о чем призадуматься…

Ну, а как в совхозе «Красная звезда» решают эту проблему? Я знал уже, что определенные меры по трудовому воспитанию школьников принимаются: в прошлый еще приезд был в школьном трудовом лагере вблизи совхозного кирпичного завода. В лагере ребята-школьники сочетают отдых и спортивные игры с посильной работой на заводе и ежегодно вырабатывают до 400 тысяч кирпичей. А как теперь?

— И теперь так же, — ответил Григорий Михайлович. — Это вошло в норму. Кирпич они вырабатывают. Вообще надо сказать, что со школой у нас хороший контакт, мы теперь, как говорится, заодно действуем, в едином плане. Многие ребята работают на пришкольном участке. В этом году учащиеся нашей средней школы своими силами выращивали сорок гектаров картофеля — сами садили, сами ухаживали за посадками, сами все и убрали. И урожай хороший вырастили. И на будущий год сорок гектаров картофеля будут выращивать. Но самое главное — школьники обслуживают целиком один свинарник-маточник. В нем содержится восемьдесят свиноматок. В свинарник матки поступают за две недели до опороса. И вот ребята принимают опоросы, конечно, под наблюдением ветеринарных работников, и затем растят поросят два месяца, потом передают в откормочные свинарники. Скомплектована на добровольных началах бригада для обслуживания свиней, ребята дежурят в свинарнике в порядке очереди — по разработанному графику. Их рабочий день примерно три часа.

— И получается?

— А как же! — воскликнул Григорий Михайлович. — Они и с родителями советуются, и со специалистами. Добровольно же подбираются! Уже есть и свои герои, — широко улыбается Григорий Михайлович и по памяти называет нескольких школьниц: — Светлана Щепило, Нина Рыбина, Таня Суворева, Нина Луканина…

— И зарплату получают?

— Зарплата им начисляется по законным расценкам, но весь заработок идет в общий школьный фонд, расходуется по их усмотрению. Большая часть заработка уходит на экскурсии. В этом году на свои заработанные деньги ездили на экскурсию в Волгоград. А в будущем в другие места поедут. Нет, у нас со школой полное взаимопонимание наступило, — подчеркнул Григорий Михайлович. — И, честно говоря, думается мне, что наша забота об учителях дает уже заметную отдачу.

И он заговорил о том, что и сам он, и его ближайшие помощники частые гости в школе, ведут беседы со школьниками, настраивают их на добрые дела.

— И отдачу мы уже чувствуем! — заключил Григорий Михайлович. — Молодежи на фермах у нас все больше и больше, а это самое главное!

11

Одна из наших встреч с Григорием Михайловичем была посвящена не решенным еще вопросам.

— Самая главная проблема возникла при создании треста Свинопром в Кургане, — сразу загорячился Ефремов. — Трест не помогает нам, а мешает работать!

Он начинает рассказывать о натянутых отношениях, сложившихся с трестом, и все больше нервничает.

Трест создан сравнительно недавно, и отношения его с совхозами регулируются определенным положением и законами. Но, судя по рассказу Ефремова, руководители треста часто действуют напролом. Это не проходит, когда трест имеет дело с таким опытным руководителем, каким является Ефремов.

Вот один из красноречивых примеров.

В целом по тресту план поставок мяса государству не выполняется. В 1973 году под угрозой оказался даже твердый план, а уж о выполнении народнохозяйственного и говорить не приходится. В этих условиях руководители треста решили, как видно, маневрировать. Рассуждали они, надо думать, так: все равно нынче план не выполнить, а на сколько, это уже не имеет большого значения — ругать все равно будут. И они предложили совхозу «Красная звезда» задержать продажу мяса. Выполните, мол, народнохозяйственный план, — а он равен 66000 центнеров, — и больше не сдавайте, придержите откормленных свиней, а в январе сдадите их в счет плана 1974 года.

Такой подход к делу едва ли можно назвать государственным. Тут видна забота лишь о собственном благополучии: пусть провалили этот год, зато создадим резервы для будущего…

Естественно, что Григорий Михайлович решительно отверг эти маневры треста. Ведь коллектив совхоза на всю страну заявил, что в решающем году пятилетки продаст государству 80 тысяч центнеров мяса! И всей своей работой доказал, что это не пустые обязательства. А трест хочет сделать их пустомелями.

— Я объясняю директору треста, что так делать нельзя, — сердится Григорий Михайлович, — а у них свои расчеты… Не хотят понять, если бы мы их послушались, то был бы не только моральный позор, лишились бы многих материальных благ. — И он начинает перечислять материальные потери.

И в самом деле они весьма весомы. Ведь те 14000 центнеров свинины, которые трест запрещает сдавать в этом году, совхоз сдает нынче сверх плана, то есть по полуторной цене. Значит, если совхоз выполнит указание треста, недополучит чистой прибыли более чем полтора миллиона рублей! Стало быть, сократятся соответственно отчисления и в фонд директора, и в фонд материального поощрения. Свиноводы, самоотверженным трудом обеспечившие перевыполнение плана производства мяса, будут лишены заслуженных премий.

Но Григорий Михайлович больше говорит о моральном ущербе для коллектива. Ведь совхоз под его руководством никогда еще не нарушал своих обязательств по продаже продукции государству. А тут, в решающем году пятилетки, сознательно, ради каких-то корыстных интересов треста, отказался от выполнения своих обязательств? Нет, не таков Григорий Михайлович Ефремов, и не в таком духе воспитывает он коллектив совхоза. В тресте он заявил прямо: «Мы свои обязательства выполним!»

А ведь это ослушание начальства…

И начальство возмутилось. Начало засылать ревизоров, обижать краснозвездинцев даже в мелочах.

Григорий Михайлович перечисляет их.

Приказом по тресту совхоз «Красная звезда» критикуется за невыполнение квартального плана сдачи… металлолома. И это несмотря на то, что план-то фактически был перевыполнен на восемь процентов. Трест после протеста совхоза приказ свой отменил, но ведь вся система прочла тот приказ, и над Ефремовым другие директора при встречах посмеивались…

Давая справку обкому партии, начальство треста будто бы по ошибке (как они объяснили потом) отметили, что совхоз «Красная звезда» не заботится об откорме крупного рогатого скота и не поставил на откорм ни единой головы. А в действительности в то время на откорме стояло 450 голов — столько, сколько требовалось для выполнения плана.

Или вот еще. За первое полугодие совхозу было присуждено переходящее знамя обкома партии, облисполкома и облпрофсовета, его наградили почетной грамотой. Знамя было вручено совхозу в торжественной обстановке, а грамоту должен был вручать директор треста, тоже на собрании. Но трест выслал ее в совхоз со случайным попутчиком.

И пошло, и пошло… Григорий Михайлович начинает припоминать и более ранние стычки с трестом. Даже по вопросу о строительстве асфальтированных дорог. Он ходил в Москве по самым высоким инстанциям, искал строителей, трест же в это время требовал отказаться от строительства дорог, а деньги, выделенные на дорогу, передать на сооружение откормочного комплекса на 12 тысяч свиней. Ефремов доказывает, что совхозу этого комплекса не нужно, и без него обойдутся (что и подтверждено последующей работой), а вот без хороших дорог нельзя! И только вмешательство вышестоящих организаций помогло Ефремову добиться своего. Но вполне понятно, каждая такая победа в споре вызывала болезненную реакцию со стороны руководителей треста.

Григорий Михайлович считает, что трест обделяет их и специальными кормовыми добавками, и лимитами на смазочные материалы, вмешивается в планирование производства…

Именно взаимной неприязнью вызваны такие строки в докладной совхоза директору треста: «За последние два года работники треста Свинопром своими действиями дезорганизуют всю работу по увеличению производства мяса в совхозе «Красная звезда», сковывают творческий труд специалистов совхоза и хотят превратить их в оловянных солдатиков, не мыслящих самостоятельно, а только исполняющих механически волю треста».

Сказано, быть может, и резковато, но ведь таков Григорий Михайлович Ефремов — он привык говорить все прямо!

А понять работников треста действительно трудно. Ведь «Красная звезда» хотя и является одним из 14 совхозов треста, но производит мяса более трети от того, что делает весь трест. Казалось бы, в этих условиях трест должен всячески поддерживать краснозвездинцев, уделять им больше внимания. Но вместо поддержки спицы в колеса.

Начав с треста, Григорий Михайлович пошел дальше. Возбужденно шагая по кабинету, начал перечислять претензии в адрес Министерства совхозов и других ведомств, которые своими действиями, как считает Ефремов, не всегда поддерживают передовых, зачастую сводят на нет усилия коллектива совхоза. Думается, есть необходимость рассказать о некоторых суждениях Григория Михайловича. Они заслуживают серьезного внимания, потому что касаются не только совхоза «Красная звезда».

— Самое трудное сейчас — строительство, — начал Григорий Михайлович, усаживаясь за стол. — В первую очередь финансирование. До 1970 года мы имели право развернуть строительство за счет будущих прибылей, просили у банка ссуду, а в конце года гасили ее прибылями. А теперь все залимитировано!

Снова встал, заходил по кабинету.

— Вот ведь дикость-то в чем… Наше хозяйство в числе первых было переведено на полный хозяйственный расчет, и мы, как и многие другие совхозы, доказали, что очень правильная эта мера. И поначалу все вроде бы хорошо пошло: сумели получить прибыли — сами и расходуем их по своему усмотрению, то есть пользуемся правами, определенными Положением о государственных предприятиях. Но… Начинают ограничивать нас разными рамками, решетками, сводят на нет главное, что заложено в хозрасчете, — заинтересованность коллектива в результате своей деятельности. А ведь еще Владимир Ильич Ленин писал, что мы окажемся дураками, если не обеспечим свои интересы при хозяйственном расчете…

Григорий Михайлович, как было уже ясно, советуется с Лениным, знает его труды, умеет к месту привести его высказывания. Я не помнил высказывания Ленина, приведенного Ефремовым, но позднее я нашел его. Это в письме «В Наркомфин» В. И. Ленин писал: «Если мы, создав тресты и предприятия на хозяйственном расчете, не сумеем деловым купцовским способом обеспечить полностью свои интересы, то мы окажемся круглыми дураками» (том 54, стр. 150–151).

Надо отметить, еще в первые годы советской власти Ленин говорил, что в ближайшем будущем хозрасчет станет преобладающим, если не исключительным, типом ведения хозяйства.

А сейчас Григорий Михайлович продолжал возбужденно:

— Вот дураками мы теперь и выглядим! Прибыли заработали, положенные по закону фонды создали — можно бы вовсю развернуться, а тут тебе разные загородки.

Из последующего рассказа Григория Михайловича и я многое понял и тоже стал возмущаться. Еще три года назад директор совхоза мог сам, по своему усмотрению, строить за счет прибылей что хотел, точнее — то, что в первую очередь необходимо в хозяйстве. Теперь же не всеми прибылями он может распоряжаться сам, потому что на их расходование Министерство совхозов установило строгие лимиты. Вот и пример. На 1973 год совхоз запланировал вложить в строительство полтора миллиона рублей. Все сметы были уже составлены, но совхозу установили лимит расхода лишь на 700 тысяч. Объяснили это просто: пока нет возможности выделить необходимое количество строительных материалов.

Ефремов заявляет, что значительную часть строительных материалов они могут произвести на месте — изготовить потребное количество кирпича, использовать местные лесоматериалы. Но все напрасно, его доводы в расчет не принимают.

А ведь помимо прибылей совхоз может тратить на новое строительство деньги из фонда амортизационных отчислений. Но и тут все зависит от лимита, выделенного Министерством. А оно вот уже три года не выделяет такого лимита, и поэтому на счетах совхоза скопилось свыше 700 тысяч рублей амортизационных отчислений.

— И вот ведь как получается, — продолжает досадовать Григорий Михайлович. — Мы выделили из прибылей полтора миллиона на строительство, но лимит нам дали на семьсот тысяч, значит, к концу года останется неиспользованной прибыли восемьсот тысяч. И Министерство заберет ее в свое распоряжение, для других, отстающих хозяйств. Это называется «изъятие нераспределенных прибылей».

— Могут забрать и амортизационные отчисления?

— Нет, не могут. Тут установлен такой порядок: только с нашего согласия могут забрать. Но мы согласия не даем, а они, — ткнул он рукой ввысь, — лимита не дают. А ведь взамен выбывающих построек надо возводить другие, для этого и фонд амортизации создается, но мы не имеем права его расходовать, поэтому опять приходится мудрить. А мудрость эта нам же по шее…

Он приоткрыл эту «мудрость»: совхоз в создавшихся условиях вынужден строить помещения для скота взамен выбывающих, но за счет собственных оборотных средств. И все затраты на такие постройки списывать сразу на себестоимость продукции, тем самым искусственно удорожать ее. В результате искусственно же сокращается и сумма чистой прибыли хозяйства.

— Одним словом, — несколько успокоившись, заключает Григорий Михайлович, — от приказа о переводе нас на полный хозяйственный расчет остался только номер приказа.

— Но ведь вы строите много, не на семьсот тысяч… — начал было я, но Ефремов быстро отпарировал:

— Так вот и строим! То случай поможет, то нервы треплешь до предела. Вы знаете, почему мы строим нынче то, что намечали? Только потому, что мне удалось попасть к секретарю ЦК партии. А то у нас и дорог асфальтовых не было бы, потому что лимит мал…

Как все это похоже на Григория Михайловича!

— Но не только эти трудности в строительстве, — продолжает Григорий Михайлович. — На нас надвинулось настоящее бедствие! Уж очень дорого берут с нас строители. Это же разорительно! Посудите сами: по смете свинарник на две тысячи голов, построенный из железобетона, стоит четыреста тысяч рублей. А мы в пределах своих сил, хозспособом, строим свинарники на полторы тысячи голов из местных материалов: столбы кирпичные, стены деревянные, остальное все как и в железобетонном, но нам такой свинарник обходится в сорок семь тысяч. А ведь в нашем, как утверждают специалисты, микроклимат для животных лучше! Пока мы не очень богаты, почему бы не обходиться такими помещениями?

Вопрос, думается, резонный!

— А возьмите постройки молочной фермы, — продолжал Григорий Михайлович. — Теперь скотоместо для коровы стало стоить значительно дороже, чем сама корова, — это же страшно… Когда коров доили вручную, себестоимость молока у нас не превышала одиннадцати рублей за центнер, теперь нам построили оборудованные коровники, с машинным доением коров, с другой механизацией. Но себестоимость молока поднялась до шестнадцати рублей. Так-то и разориться можно… Надо что-то делать со строительными организациями. Следовало бы построже приглядеться к их нормативам и к стоимости объектов, а то ведь грустно получается: чем больше строим, тем больше разоряемся…

Григорий Михайлович высказал свое твердое убеждение: при полном хозяйственном расчете надо доверять руководителям совхозов больше! Все прибыли, за исключением положенных отчислений в страховой и другие фонды, надо оставлять в распоряжении хозяйства и не лимитировать их расходование, как это делается сейчас.

— Что мы, враги государству, что ли? — строго глядя на меня, говорит Григорий Михайлович. — Что мы, только во вред делу будем работать? Так думать наивно, а для нас еще и обидно… Самое правильное при полном хозрасчете — доведите нам твердый план по продаже продукции, ну, если тут нужен контроль, назовите предельный фонд заработной платы. А что сеять, как организовать животноводство, какие группы скота составлять на зиму, — словом, все вопросы технологии доверьте нам. Раз уж доверили все хозяйство, — а это же многие миллионы, — то доверьте решать и вопросы технологии, не расставляйте рогаток на нашей дороге. Больше будет заинтересованности в развитии хозяйства, в получении прибылей.

Поуспокоившись, Григорий Михайлович полистал бумаги на столе, в одну из них углубился, дочитал до конца.

— Между прочим, когда я был в ЦК, там озадачили меня своими вопросами, — заговорил Ефремов. — Вот, говорят, товарищ Ефремов, к нам в ЦК идут жалобы: в магазинах много свиного сала, шпига, а мясо не всегда купишь. У нас, мол, многие увлеклись откормом свиней жирных, а покупатель требует свиного мяса с сальными прожилками, или, проще сказать, бекона. Это, говорят, походит и на другие дела… Было время, когда в магазинах покупали любую одежду, потому что выбора большого не было, а теперь не все берут, а выбирают, что по моде да по расцветке подходит. В результате в магазинах оказалось много неходовых товаров, приходится уценять их, терпеть большие убытки. Как бы, говорят, и со свининой так не получилось. И под конец спрашивают меня: готово ли наше хозяйство перестроиться на производство свинины беконного типа? А я говорю: мы готовы! У нас идет массовое скрещивание свиней породы ландрас с крупной белой, а это дает возможность выращивать мясных свиней. Потом говорю: мы изучаем опыт американских свиноводов, а они жирных свиней не растят.

И Григорий Михайлович тут же продемонстрировал, что он в курсе американского опыта. Правда, он в курсе дел и наших передовых совхозов. Недавно ездил в Лузинский свиносовхоз.

Рассказав мне, что нового увидел в Лузинском совхозе, Григорий Михайлович заключил неожиданно:

— Но в Лузинский-то я ездил не за этим опытом…

Я напомнил, что в Омской области создана специализированная фирма «Омск-бекон» и что головным совхозом этой фирмы стал как раз Лузинский совхоз.

— Вот потому-то я и бегал туда, — сказал Григорий Михайлович. — Посмотрел, с чего они начали, что уже сделали по своей фирме…

Подобные фирмы — дело совершенно новое в нашей стране, создаются они в расчете на резкое увеличение производства именно бекона. Мне кажется, что в этом заложена интересная идея. Вот ее суть. В фирму включено несколько совхозов. И не только свиноводческих, но и зерновых. Ставится задача: фирма должна обеспечить производство бекона только за счет собственных кормов. В этом и заключено главное новшество. В настоящее время ни один специализированный свиносовхоз в стране на своих кормах не в силах произвести положенное количество свинины. Большая часть ее откармливается на привозных кормах.

Вот и фирма «Омск-бекон» создана с расчетом откорма только на своих кормах. Потому-то в фирму и включено несколько крупных зерновых совхозов, в которых десятки тысяч гектаров пахотных земель. Фирма будет иметь и собственный комбикормовый завод, что позволит вырабатывать такие корма, какие требуются по научно обоснованным нормам. Имеется в виду, что фирма будет иметь и свой мясокомбинат по производству бекона. Тогда не будет и споров с заготовителями о качестве сданной свинины.

На первый взгляд кажется, что эта новая форма производственных объединений сулит много выгод. К такому выводу пришли в Омске.

А вот Григорий Михайлович хотя и согласен с тем, что организация специализированной фирмы дело правильное и полезное, считает, что создавать фирму надо не так, как задумано в Омске.

— Фирма создана там из совхозов, находящихся в четырех разных районах, — замечает он. — Разве это разумно? Некоторые зерновые совхозы отстоят от свиноводческих больше чем на сто километров! Куда это годится… Значит, шоферы, занятые перевозкой кормов, будут часто ездить за кормами с ночлегом, а это уже плохо для семейных. И потом — четыре района, четыре хозяина в самих районах, а сколько начальства сверх того? И все по-своему могут понимать суть дела-то…

— А как же вы хотели?

— Надо в одном районе создавать фирму! — твердо произнес Григорий Михайлович. — Чтобы все было, как говорится, под рукой, чтобы расстояния для перевозок кормов и всяких грузов были самыми минимальными. А вот комбикормовый завод свой — это разумно! Только надо сделать так, чтобы все кормовые добавки — рыбная мука, рыбий жир и все другие — поступали фирме централизованно, без каких-либо посредников на месте. Нужна и своя автобаза — в центре фирмы.

Я заметил, что при создании омской фирмы подбирались наиболее крепкие хозяйства, более организованные во всех отношениях.

— Это не обязательно, — отмахнулся Григорий Михайлович. — На практике-то иной раз передовой за три года становится отстающим, а отстающий — наоборот. Так что не это главное… А вот чтобы дороги между всеми хозяйствами фирмы были асфальтированными, это очень важно. А если фирма в четырех районах, то когда дождешься асфальтированных дорог?

Григорий Михайлович продолжал развивать свои мысли дальше: как лучше организовать дело, как создавать совет директоров, принимать решения, вести планирование. Можно было подумать, что это ему именно поручили организовать фирму. Я так и сказал ему об этом.

По полным губам Григория Михайловича скользнула добродушная улыбка.

— Так дело-то идет вроде бы к тому… Нынче к нам приезжал товарищ Васильев — первый заместитель пред-совмина России. Знакомился с нашим хозяйством, побывал на фермах, беседовал с рабочими, со специалистами, а перед отъездом и подал эту мысль насчет фирмы «Бекон». Вот тогда все и закрутилось… И областные организации подключились, тоже поддерживают эту идею. Сначала хотели было создать фирму на базе треста Свинопром, в него входит четырнадцать совхозов. Но они разбросаны по всей области. Были и другие предложения. Мы стоим за то, чтобы создать фирму на базе нашего совхоза, объединив необходимую группу хозяйств в одном районе. Теперь эти мнения обсуждаются в верхах, чье победит, не знаю, но чувствую, что наше.

— Это почему же?

— А потому, что трест довел нам план продажи мяса на будущий год в большем размере, чем предусмотрено твердым планом на пятилетку. Значит, чувствует, что наш совхоз отойдет от треста, вот он и спешит списать на наш счет побольше плановых заданий, тогда оставшимся в тресте совхозам будет легче…

Никак не может забыть своих обид на трест Григорий Михайлович…

12

В начале 1974 года я снова приехал в совхоз «Красная звезда».

На этот раз застал Григория Михайловича за чтением журнала «Наука и жизнь». Расположился он по-домашнему — в пижаме с широкими рукавами, ворот рубашки расстегнут…

Оглядываю домашний кабинет директора крупнейшего совхоза. Ничего здесь лишнего. Много книг, журналов. Аккуратной стопкой на письменном столе газеты. По корешкам журналов на книжной полке можно узнать, какие выписывает и читает семья Ефремовых. «Октябрь», «Нева», «Огонек», «Роман-газета», несколько других, потоньше…

На книжных полках много справочной литературы, томы Большой Советской и Сельскохозяйственной энциклопедий. Между прочим, недавно мне довелось заглянуть в Сельскохозяйственную энциклопедию и во втором томе ее увидеть портрет Григория Михайловича Ефремова, прочесть его краткую биографию. Отдельно на полке выстроились сочинения В. И. Ленина. Много тут и книг художественной литературы. На видном месте мемуары советских военачальников. И это понятно — Григорий Михайлович сам прошел всю войну…

— Времени-то на чтение хватает? — спросил я, чтобы начать разговор.

— Хватает не хватает, а выкраивать надо, — ответил Григорий Михайлович. — Без этого жить нельзя в наше время. За новинками надо следить, да и душу можно отвести за чтением занимательной книги или книги, где есть над чем призадуматься… Словом, время выкраиваю и на чтение…

Мне хотелось получше узнать о тех, кто возглавляет хозяйства. И особенно о среднем звене. Кто же там главные помощники директора?

— Помощников много выросло, — начал Григорий Михайлович. — Есть с большим опытом, есть и совсем молодые, но, как говорят, ранние… Хороших людей у нас изрядно. Могу некоторых назвать. Вообще-то у нас много выдвиженцев — начинали рабочими, а потом выросли до руководителей. Такие особенно ценны… Возьмите Геннадия Николаевича Воробьева. После зоотехникума он работал у нас агрономом фермы и одновременно заочно учился в сельхозинституте, стал ученым агрономом. Мы выдвинули его управляющим фермой «Погадайка», и он хорошо ведет дело. Недавно награжден орденом Ленина.

Или вот Василий Сараев. Начал работать у нас бригадиром полеводства, а теперь агроном Песчано-Таволжанской фермы, и агроном хороший!

Ну, можно назвать еще Криворотову Тамару Дмитриевну. Была она рядовой свинаркой, потом ее выдвинули бригадиром, позднее — зоотехником фермы. Ее тоже наградили — орденом Трудового Красного Знамени.

Или возьмите Рыжкова, — оживился Григорий Михайлович. — Я о нем вам уже рассказывал, он теперь управляющий самой передовой, седьмой фермой. А начинал-то рядовым рабочим. Правда, хорошо работал и рядовым. Он у нас больше всех имеет медалей ВДНХ — целых девять! А теперь награжден орденом Ленина.

И особо надо сказать о Фрунзенской ферме. Она у нас считается молодежной. Начальство там молодое. Начнем с управляющего — Валерия Воложанина. Ему всего-навсего двадцать четыре года. Был зоотехником фермы, а теперь заочно учится в сельхозинституте. А Вере Шепла и Александру Обынцову по двадцать два года, они зоотехники. Механику фермы Александру Жиделеву двадцать семь лет, а самому «старому» по возрасту командиру — агроному Владимиру Сутормину — тридцать три года. И эта молодежь хорошо ведет дело, у нее же все впереди, опыта набираются жадно. Они еще покажут себя!

Вообще мы заботимся и о смене. Совхозных специалистов в вузах и техникумах сейчас десять человек. А из числа работающих в совхозе заочно обучаются двенадцать товарищей.

Я спросил о текучести кадров.

— Сами виноваты! — бросил Григорий Михайлович. Тут же широко улыбнулся. — Посмотрели товарищи телефильм «Дорога комиссара Ефремова» и засыпали нас письмами: разрешите приехать на работу в ваш совхоз. Многие и без писем приехали. Но что это за люди? В большинстве искатели «длинных рублей». Они думают, что у нас тут золотая жила — греби деньги зарплатой, и работать не надо. А когда узнали, что заработать можно, но и работать надо хорошо, то быстро повернули назад. Вот они и испортили нашу сводку по текучести кадров, — снова улыбнулся Григорий Михайлович. — А так костяк создался у нас хороший, надежный! Дальнейшие надежды возлагаем на своих, доморощенных. Стараемся улучшить условия жизни.

Он начал перечислять, что уже удалось сделать в этом направлении. А сделано немало. Газифицированы почти все дома и квартиры работников совхоза. На центральной усадьбе и на седьмой ферме водопровод проведен во все квартиры, здесь и водяное отопление тоже почти во всех домах. На ферме Таволжаны водопровод и водяное отопление в 30 квартирах и во всех общественных зданиях. На Фрунзенской ферме треть квартир с водопроводом, жители остальных берут воду из колонок на улице. Колонки водоразборные установлены на всех фермах, и везде ведутся работы по устройству водопроводов. Канализация пока оборудована на центральной усадьбе. Ну, а о сооружении очагов культуры уже говорилось — они теперь есть на всех фермах.

— И все же мы испытываем трудности с кадрами животноводов. Для обработки полей механизаторов у нас вполне достаточно. Тут только на период уборки урожая студентов или горожан подошлют недельки на две, и мы управимся. А вот в животноводстве кадры нужны постоянные. И в этом направлении предстоит много еще поработать всем нам — и партийной организации, и профсоюзу, и школе. Ну, о роли школы мы с вами уже говорили достаточно. А вот о дисциплине… Точнее, даже не о дисциплине, а о более широком круге вопросов, которые у нас именуются так — воспитание людей! Вот о воспитании… Я частенько задумываюсь над таким вопросом. На территории нашего совхоза раньше действовали четыре церкви. И попы вели ведь большую политическую работу. Вели они и культурно-массовую, вроде организации крестных ходов, оформления всяких праздников, соблюдение определенных обрядов, хоровое пение организовывали. Словом, они вели идеологическую работу. Мы говорим, что они учили дурному, но ведь надо признать — так приучили, что и до сих пор еще верующие сохранились, до сих пор дурман этот не выветрился. Значит, свое дело они делали хорошо. А почему так случилось?.. Да потому, что поп занимался не только массовыми мероприятиями вроде церковной службы, он ходил по всем домам, исповедовал всех, начиная с малых ребятишек, и отлично знал, что называется, кто чем дышит, кто о чем думает, у кого какая беда приключилась. Понимаете? А наши идеологические работники? Больше увлечены массовыми мероприятиями: собрания, слеты…

Григорий Михайлович убежден, что в каждой деревне, на каждой ферме нужны политические организаторы! Такие, которые знали бы, что называется, душу каждого человека, были бы и организаторами, и воспитателями.

— В армии есть эти кадры, почему же у нас на селе не быть таким? — спрашивает Григорий Михайлович. — И надо не жалеть денег на содержание политорганизаторов. Лучше подсократить управленческий аппарат и в трестах, и в районе, и в областях. А то в самом деле — кто у нас ведет культурно-массовую и воспитательную работу в деревне? Заведующий клубом. А зарплата ему девяносто рублей в месяц — меньше, чем зарабатывает у нас самый последний рабочий. Нельзя так! — заключил Григорий Михайлович.

Он сделал уже и подсчет. В совхозе восемь населенных пунктов, значит, восемь политорганизаторов, платить им, скажем, по 250 рублей в месяц. За год меньше двадцати пяти тысяч… Невелики расходы, а пользу эти люди принесут огромную.

— Нужно только заняться подготовкой специальных людей на эти посты, — говорит Григорий Михайлович. — Тут райкомам партии придется поработать как следует по отбору людей на этот важнейший участок. Чтобы это были и культурные люди, и высокообразованные, а главное — умели бы с народом работать, разговаривать по душам.

Григорий Михайлович примолк, начал листать журнал, но, видимо, делал это машинально, потому что вскоре отложил его в сторону.

— И еще проблема, — негромко заговорил он. — Даже не одна, но в общем-то одного толка… Борьбу с пьянством плохо ведем. Решение партии и правительства по этому вопросу выполняется плохо, — быстро, как всегда, когда нервничает, начал «заводиться» Григорий Михайлович. — В нашем совхозе милиционер, или, как его называют, участковый, занял первое место в области. Нам завидуют: ни пьянства, ни хулиганства, мол, в совхозе нет. А ведь это не так!.. Конечно, не больше, чем у других, но и у нас есть эти беды, а участковый хитрый, не оформляет дела на пьянчуг и воришек, воспитательными беседами обходится, и я боюсь, что это приведет к большей беде. Разве это правильно, что работу наших карательных органов оценивают не по числу раскрытых преступлений, а по проценту снижения числа актов, составляемых на преступления?

Поостыв немного от возбуждения, продолжил тише:

— После постановления о борьбе с пьянством мы начали принимать меры, выявлять нарушителей, оформлять дела на них, а в области шум подняли: в совхозе «Красная звезда» преступность увеличилась… Не смешно ли? Карательные органы должны работать по-боевому, а не замазывать преступления. Раскрыл преступление, обнаружил преступника, — значит, поработал, а не выявил ничего — и зарплату ему не платить. А как же иначе?.. И особенно надо усиливать борьбу с воровством. Чтобы не только в лозунгах говорилось, что социалистическая собственность священна и неприкосновенна, а чтобы действительно она была неприкосновенна. А для этого надо строжайше наказывать за любой случай воровства! Тут ведь дело-то как обстоит: если воруют родители, то и дети их, как правило, этим занимаются. Как правило! — подчеркнул Григорий Михайлович. — Надо бы воров решительно изымать из общества и посылать на длительные сроки в трудовые колонии и в другие места, иначе толку не будет, воровство не прекратится.

Слушаю Григория Михайловича и про себя отмечаю: этому человеку все дорого! Не только производство волнует его, но и воспитательная работа, и все большие и малые жизненные дела. Побольше бы руководителей типа Ефремова!

Мне уже рассказывали, что Григорий Михайлович пробрал участкового милиционера за бездеятельность, за сокрытие преступлений и тот заметно оживил работу, составил несколько актов, кое-кого привлек к ответственности по закону. Но зато, как теперь выясняется, лишился первого места в соревновании, — значит, и премий за «службу».

13

Вечером я знакомился с результатами работы совхоза за 1973 год.

Коллектив «Красной звезды» и в третьем, решающем году девятой пятилетки работал весьма успешно. Главное свое обязательство совхоз перевыполнил, сдав государству 80050 центнеров мяса. А это ведь на 19 тысяч центнеров больше, чем предусматривалось государственным планом.

Валовое производство основной продукции перевыполнено, что называется, по всем статьям: по свинине на 26,8 процента, по мясу крупного скота — на 34,6, по молоку — на 6,7, по яйцам — на 23,1, по зерну — на 33,6 процента. Это позволило поставить продукции значительно больше, чем предусмотрено планом-заказом государства. О мясе уже говорилось, а молока продано сверх плана 2444 центнера. От каждой коровы в среднем надоено по 3084 килограмма молока.

Хозяйственный расчет, внедренный во все звенья производства, сказался на всех качественных показателях. Вот один из важнейших: затрата кормов на центнер привеса свинины составила 579 килограммов вместо 750 по норме. При этом на откорме свиней на центнер привеса затрачено 508 кормовых единиц, значительно меньше, чем в прошлом году.

После всего этого можно не удивляться огромной прибыли, полученной хозяйством. Она достигла 4944 тысяч рублей, или на полтора миллиона больше, чем намечалось по плану. Рентабельность производства составила 60 процентов!

Себестоимость главной продукции — свинины 81 рубль 60 копеек, что на 5 рублей 29 копеек ниже плана.

Значительно повысилась производительность труда, особенно в свиноводстве. Так, на центнер привеса свиней затрачено 8,2 человеко-часа вместо положенных по норме 15,2. Валовая продукция в расчете на одного рабочего, занятого в производстве, составила 13392 рубля. Это на 4192 рубля больше, чем предусматривалось планом, и на 1570 рублей больше, чем было произведено в 1972 году. А реализовано продукции в расчете на одного рабочего на 9025 рублей. Опять же намного больше, чем год назад и чем намечалось планом.

И еще одно любопытное сопоставление, которое красноречиво говорит о правильном развитии хозяйства. В сравнении с 1972 годом фонд заработной платы возрос в совхозе на 8 процентов, а производство продукции в сопоставимых ценах увеличилось на 16 процентов.

Среднемесячный заработок рабочего составил 142 рубля.

Показатели просто великолепные!

Коллектив совхоза добился наконец поставленной задачи: наладить равномерное производство мяса, работать без рывков. Вот таблица, показывающая производство свинины по месяцам 1973 года: каждый месяц привесы свиней не опускались ниже 6000 центнеров, но и не поднимались выше 7000. Поэтому более равномерной стала и продажа мяса государству. Заработал тот самый конвейер, о котором мечтал Григорий Михайлович Ефремов. При этом в первом полугодии было сдано 40518 центнеров мяса, а во втором лишь немного меньше. А ведь еще в 1970 году совхозу пришлось только за один декабрь сдать чуть ли не 40 тысяч центнеров свинины. Теперь и получение поросят стало равномерным — примерно по 7000 в месяц.

Для большей убедительности работу совхоза «Красная звезда» можно сравнить с достижениями Шадринского района в целом. Один из важнейших показателей — производство валовой продукции на одного работающего; так вот, в «Красной звезде» он в 2,8 раза выше, чем в колхозах, и в 1,6 раза выше, чем в совхозах района. Затраты кормов на центнер привеса в совхозе в полтора раза ниже, чем в колхозах района. А ведь Шадринский район один из самых передовых в Курганской области. Значит, с краснозвездинцев можно брать пример другим хозяйствам не только района и не только Курганской области.

14

Еще в Кургане, когда я заходил в областные организации, мне сказали, что вопрос о создании фирмы «Бекон» в принципе решен, что генеральным директором будет Григорий Михайлович Ефремов. Добавляли, что в Москве при рассмотрении представленных вариантов фирмы победил ефремовский. Некоторые товарищи выражали свое недоумение:

— Удивительный человек этот Ефремов. Мы советовали ему включить в состав фирмы лучшие свиноводческие хозяйства области. И зерновые тоже. Тем более что Москва шла на этот вариант весьма охотно. Тогда новая фирма с первых шагов заработала бы нормально. А Ефремов гнет свою линию: хочет, чтобы все хозяйства фирмы были в одном районе, на одном земельном массиве. Не хочет понять, что в этом случае не меньше половины хозяйств, влившихся в фирму, будут из числа средних и отстающих.

Надо сказать, что слова эти произносились хотя и с некоторым удивлением, но все же не без уважения к Ефремову. Но как все сказанное похоже на Григория Михайловича! Опять берет на свои плечи больше, чем предлагают, опять ему преодолевать многие трудности…

И вот я снова в совхозе, у Григория Михайловича Ефремова.

На этот раз он сильно возбужден. Только что вернулся из Москвы, был и в Ленинграде, где проходило Всероссийское совещание директоров фирм. Довелось ему беседовать с предсовмина республики. Явно доволен этой беседой.

— Главные вопросы обговорены, наши предложения одобрены, — заключает он рассказ о поездке.

Спешу спросить: почему он и отстающие-то хозяйства считает возможным включить в состав фирмы? В Омске в фирму подобраны наиболее крепкие, а здесь…

— Тут несколько моментов приходится учитывать, — начал Григорий Михайлович. — Что значит совхоз, переданный в состав фирмы и, так сказать, выведенный из района? Ведь его показатели в районный план уже не входят. И какое же будет отношение районного руководства к этому «чужому» совхозу?.. Во всяком случае, не самое лучшее, это совершенно ясно. Дело тут не только в руководстве, контроле, хотя и это имеет значение. Но возьмите такие житейские вопросы, как выделение мотоциклов и автомашин для продажи в личное пользование, вообще снабжение товарами через магазины…

Нет, такое хозяйство в районе будет на положении пасынка.

Теперь возьмите другое. Создай фирму в нескольких районах, кто обеспечит нас хорошими дорогами? При наших-то огромных расстояниях? А при плохих дорогах, сами знаете…

Эту линию Ефремова я достаточно хорошо узнал.

— Меня упрекают: «Зачем и отстающие хозяйства включаешь в состав фирмы? — продолжал Григорий Михайлович. — А я отвечаю так: если направление на создание фирм дело прогрессивное, то фирма должна доказать это на примере работы с отстающими хозяйствами! Я считаю, что это дело прогрессивное, значит, мы обязаны доказать это на фактах. А если объединить все самые передовые, тогда просто доказывать преимущества. Это не убедит никого. Наш совхоз тоже был самым отстающим… Сами знаете. Но самое главное, как мне думается, — надо в полную силу использовать практический опыт наших специалистов. У нас же подобрались очень деловые, опытные главные специалисты. С их помощью я надеюсь быстро наладить полеводство и животноводство во всех хозяйствах фирмы. Думаете, наши специалисты не знают условий работы Шадринского района? Знают! Земли у соседей, как считает наш главный агроном Борис Васильевич Синев, получше наших, особенно в южной части. Так что порядок можно навести.

И он начал развивать свои мысли, рисуя будущее фирмы «Бекон». Полевое хозяйство во всех участках фирмы будет перестроено в интересах свиноводства и вообще животноводства, потому что хозяйства фирмы имеют крупный рогатый скот, так что и говяжье мясо будет производиться, и молоко. Будет свой комбикормовый завод, свое автотранспортное хозрасчетное объединение, свое строительное управление, в состав которого Ефремову хотелось включить и передвижные колонны по дорожному строительству и по благоустройству жилых поселков.

Размечтавшись, Григорий Михайлович все ускоряет шаги, все круче делает повороты.

Глядя на него, я вдруг вспомнил кадр из телефильма «Дорога комиссара Ефремова». Армейский фотограф-любитель зафиксировал момент, когда комиссар Григорий Ефремов, первым в части узнав о победе над фашистской Германией, бежит сообщить эту радостную весть своим товарищам: обе руки его высоко выброшены вверх, рот широко раскрыт — ясно, что из груди его вырывается радостный крик о победе!

Вот и сейчас Григорий Михайлович словно перед радостным взлетом. Взвалил на свои плечи огромный груз и рад этому, возбужден, как перед боем, исход которого ему совершенно ясен.

Да, очень правы те, кто утверждает, что Ефремов родился под счастливой звездой!

15

Наступил завершающий год девятой пятилетки.

Я внимательно следил за сообщениями о работе коллектива совхоза «Красная звезда», при встречах с кур-ганцами узнавал о его новых успехах. И, конечно, радовался им. Узнал я и о том, что организация фирмы на некоторое время отложена. Решено получше изучить опыт уже действующих фирм подобного типа, с тем чтобы учесть его при создании новой, так что краснозвездинцы продолжали трудиться, так сказать, в прежнем составе, выполнять ранее определенные им задания на пятилетку. Они и за 1974 год продали государству более 80000 центнеров мяса, снова получили большие прибыли.

Приехав в совхоз, я встретился на этот раз с секретарем парткома совхоза Анатолием Иосифовичем Мочаловым. И не только потому, что директор совхоза был в Москве, на совещании. Мне хотелось на трудовые успехи коллектива взглянуть, так сказать, глазами партийного руководителя.

Сообщив уже известные мне цифры о результатах минувшего, 1974 года, Анатолий Иосифович начал называть имена наиболее отличившихся тружеников совхоза. И особо подчеркнул, что ведущую роль играют коммунисты, среди них свинарки Мария Аввакумова, Матрена Черных, Нина Вяткина, комбайнеры Александр Зуев, Анатолий Щуплецов, Александр Ермолаев и многие другие. А вот коммунист Антонина Константиновна Балеевских в 1974 году вырастила 1705 поросят и во Всесоюзном соревновании свинарок заняла первое место!

Секретарь парткома заметил, что строительство асфальтированных дорог идет по плану и большинство отделений ферм теперь связаны с центральной усадьбой надежными дорогами. А затем начал припоминать некоторые эпизоды борьбы за успешное выполнение производственных заданий.

Из его рассказа видно, что партийная организация совхоза ведет большую, целенаправленную работу — организация соревнования, контроль за выполнением принятых обязательств и т. д. Вот красноречивый пример тому.

В 1973 году восьмая ферма не выполнила своих социалистических обязательств. В январе 1974 года было решено заслушать на партийном комитете отчет партийной организации фермы. Заседанию парткома, как это давно уже принято здесь, предшествовала большая подготовительная работа: авторитетная комиссия под руководством секретаря парткома произвела детальную проверку всех дел фермы. В состав комиссии были включены руководители передовой седьмой фермы — Рыжков и Доброчасов. Пять дней провели они непосредственно на производстве, обнаружили недостатки в организации кормления и содержания скота. С такой же тщательностью работали и другие 13 членов комиссии. А затем состоялось обсуждение на парткоме. Заседание, как сообщил Мочалов, прошло по-деловому, причины недостатков были вскрыты, внесены и предложения по их устранению. В принятом решении парткома эти предложения были одобрены, высказана просьба к директору совхоза рассмотреть вопрос о пригодности двух нерадивых бригадиров. Директор согласился с мнением партийного комитета, освободил этих бригадиров, на их место подобрали более деловых людей, — в частности, по рекомендации парткома, с другой фермы был направлен опытный бригадир-коммунист Виктор Мельников.

Через месяц партком заслушал информацию Мочалова о выполнении решения по восьмой ферме, в марте, а затем в апреле снова возвращался к этому вопросу. К тому времени положение на ферме улучшилось, все пункты решения парткома были выполнены. К июлю коллектив восьмой фермы оказался передовым в совхозе, был награжден почетной грамотой обкома КПСС.

— А вот работу второй фермы сам директор попросил обсудить на парткоме, — говорит Мочалов. — Там был допущен падеж скота, не выполнялись принятые обязательства.

На это заседание парткома в апреле были приглашены все бригадиры, специалисты ферм — всего 86 человек. Повторилась рассказанная выше история: к рассмотрению положения дел на второй ферме партком возвращался в мае, затем в июне. Пришлось ставить вопрос о замене заведующего фермой. А итог отрадный: в сентябре коллектив фермы вошел, что называется, в норму, выполнил свои обязательства по производству продукции животноводства, первым в совхозе завершил уборку урожая, помог соседям.

На обсуждение парткома и общих собраний коммунистов совхоза выносятся самые злободневные вопросы труда и жизни коллектива: о ходе капитального строительства, выполнении плана заготовки кормов, механизации трудоемких процессов в животноводстве, организаторской работе по выполнению плана социально-экономического и культурного развития совхоза, о плане на очередное пятилетие. И каждое решение остается под контролем парткома до полной его реализации.

После всего этого можно не удивляться тому, что коллектив совхоза уже в октябре 1975 года досрочно выполнил план девятой пятилетки по продаже мяса государству. Страна к тому времени получила от краснозвездинцев 332 тысячи центнеров мяса. А до конца года было сдано еще 27 тысяч центнеров — это уже сверх задания на пятилетку. Таким образом, сдача мяса в завершающем году девятой пятилетки превысила 85 тысяч центнеров!

В «трудовом паспорте» коллектива что ни показатель, то рекорд. Производство мяса в девятой пятилетке по сравнению с восьмой увеличилось на 73 процента. Затраты кормов на центнер привеса свинины снизились на 17 процентов и составили 5,7 центнера кормовых единиц. На треть уменьшились и затраты труда. Потому-то и производство продукции возросло на 21,2 миллиона рублей, или в полтора раза. А фондоотдача на рубль основных средств составила 1 рубль 44 копейки. Прибыль совхоза за пятилетие превысила 19 миллионов рублей.

За этими сухими цифрами — самоотверженный труд, творческий поиск дружного коллектива свиносовхоза «Красная звезда».

Коллектив хозяйства с еще большим воодушевлением принялся за выполнение новых, еще более сложных задач, поставленных перед тружениками сельского хозяйства XXV съездом КПСС.

О ГЛАВНОЙ ХЛЕБНОЙ КЛАДОВОЙ СТРАНЫ

Никогда не забыть мне одной встречи с известным колхозным ученым, народным академиком Терентием Семеновичем Мальцевым. Вообще-то я много раз встречался с ним, написал о нем книгу, но та встреча запомнилась больше других. Говорили мы об урожае. И это совершенно естественно: с чего бы ни начался разговор с Терентием Семеновичем, он неизменно приведет к урожаю, к тому делу, которому Терентий Семенович посвятил всю свою жизнь.

— Зона-то наша сильно обширна, — говорил Терентий Семенович. — В Сибири и Северном Казахстане яровой пшеницы размещается не меньше половины всех ее посевов по стране — до двадцати миллионов гектаров. Только яровой пшеницы! — подчеркнул он. — Найдите такой надежный прием, который поднял урожайность пшеницы хотя бы только на один центнер с гектара, сколько бы получилось добавки в государственные закрома?

Голубые глаза Терентия Семеновича смотрят на меня, лукаво искрятся, ждут ответа.

Подсчитываю в уме, называю результат: прибавится 120 миллионов пудов пшеницы.

— Вот видите! — воскликнул Терентий Семенович. — А допустите малейший промах в агротехнике, убавьте урожай на центнер — вот и выпало из государственного закрома сто двадцать миллионов пудов хлеба. Или не сумей убрать урожай вовремя да качественно, — а это у нас, к сожалению, случается, — вот и потерял сотни миллионов пудов пшеницы. И какой пшеницы!

В Сибири и Северном Казахстане выращивается большое количество так называемой сильной пшеницы, богатой клейковиной. Мука из такой пшеницы считается улучшителем: без ее добавок не испечь пышного хлеба из других сортов, возделываемых, скажем, на юге страны, не изготовить и макарон типа спагетти. Поэтому большое количество сильной пшеницы вывозится отсюда в другие районы страны, за границу.

— Наша зона теперь стала, конечно, самой главной хлебной кладовой страны, — продолжал Терентий Семенович. — Конечно, Украина иной год сдает государству тоже до миллиарда пудов хлеба, но она сама почти весь этот миллиард и потребляет на свои нужды. Сибирь продает государству, как правило, тоже миллиард пудов зерна, но на свои нужды расходует не больше двадцати процентов, а все остальное остается в государственном резервном амбаре. Ну, и Казахстан в этот резервный амбар поставляет тоже не меньше. Так что главная хлебная кладовая государства — у нас! И нам, конечно, надо особенно заботиться, чтобы эта кладовая с каждым годом пополнялась. Тем более что резервы повышения урожайности полей у нас тут особенно велики. Сравните урожаи по отдельным районам и областям — вот и увидите эти резервы. Их можно взять без большого труда, без дополнительных капитальных затрат, лишь правильно применяя известную уже агротехнику. А если эту агротехнику продолжать совершенствовать да поискать новые приемы, тогда в нашем резерве будет дополнительно не центнер зерна с гектара, а пять — десять, а то и больше!

При каждой встрече с Терентием Семеновичем я, разумеется, расспрашивал его о новинках в агротехнических приемах, обо всем том, что могло сказаться на росте урожаев. Спросил об этом и сейчас.

— Резервы большие, очень большие, — повторил Терентий Семенович. — Возьмите хотя бы улучшение сортов зерновых культур. Или минеральные удобрения, которых пока что нам дают очень мало. А сколько дополнительного хлеба можно получить за счет сокращения потерь при уборке урожая! Но, конечно, самый главный резерв — в изучении человеком природы-матушки, ее секретов. Человек излишне самоуверен, когда речь заходит о покорении природы. У нас частенько говорят и пишут, конечно, что надо покорить природу, воевать с нею. А правильно ли это? Надо ли нам ополчаться на нее? На ту самую природу, которая и человека создала, и кормит и поит его, помогает дальнейшему его совершенствованию?

Терентий Семенович опустил голову на грудь, о чем-то призадумался. А подняв голову, заговорил вдруг как-то по-особенному вдохновенно, доверительно:

— Не воевать надо с природой, а дружить! Внимательно изучать ее тайны, ее повадки, иначе говоря — получше понять ее законы, вести дела с нею на основе, как теперь принято говорить, полного взаимопонимания. Пора уже понять, что только в дружбе с природой можно получить от земли больше, чем мы получаем. Силой тут ничего не добьешься, разве что испортишь все дело.

— А как же тогда понимать высказывание Мичурина о том, что нельзя ждать милостей от природы, что их нужно именно взять?

— Это высказывание правильное, — ответил мне Терентий Семенович. — Ждать милости, сидя сложа руки, бесполезно, конечно. Так я понимаю Ивана Владимировича. Сам-то он не воевал с природой, а познав ее законы, создавал при ее же помощи те сорта и растения, которые могли лучше родить, лучше размножаться. А что значит взять милости природы? Это опять же, конечно, сначала познать ее законы, а не выступать в роли грабителя. Возьмите простой пример: приезжали мужики на жительство в Сибирь, выбирали самый подходящий участок земли, начинали распахивать его, засевать и делали это до тех пор, пока земля переставала хорошо родить. Тогда мужик забрасывал этот участок, принимался обрабатывать другой, благо земли свободной тогда было много. Такой порядок использования земли ученые даже назвали системой земледелия — переложной системой. И ведь что удивительно — безо всякой помощи человека природа восстанавливала плодородие выпаханного участка, в почве накапливалось органическое вещество. А если бы человек помог природе в этой работе по восстановлению плодородия! Как бы тогда все было хорошо! Без войны с природой мы могли бы брать от нее столько, сколько нужно нам…

Примолк на короткое время, вроде собираясь с мыслями, потом продолжил так же вдохновенно:

— У нас, конечно, с природой сложились несколько иные отношения, иное взаимопонимание. Мы не ждем милостей от природы, но, конечно, и не воюем с нею… Хотя в общем-то воюем, но… как бы это пояснее выразить… Сравнить можно с игрой в шахматы. Да, правильно! — еще больше оживился Терентий Семенович. — Шахматисты борются, но не воюют же, а, сражаясь, взаимно обогащаются. Вот представьте себе шахматную доску с множеством клеток-полей. За доской сидят двое — Человек и Природа. При этом белыми фигурами всегда играет Природа, за ней право первого хода: она определяет начало весны, приносит суховеи, дожди, заморозки. Это все коварные ходы Природы. И, чтобы в этих условиях не проиграть, Человек должен уметь правильно ответить на любой ее ход. В распоряжении Человека, как у шахматиста, множество вариантов, но всякий раз он должен находить единственно правильный! Только тогда он выиграет, будет с максимальным урожаем!

Конечно, — после небольшой паузы продолжал Терентий Семенович, — Природа то ли из любви к Человеку, то ли из-за халатности, — тут он улыбнулся, — иногда делает и слабые ходы, посылает в помощь Человеку обильные дожди в самое нужное время, и тогда Человек легко выигрывает. И очень часто, конечно, спешит провозгласить: несмотря на капризы Природы, я то-то и то-то сделал, так-то и так-то сходил, — словом, хвастлив Человек иногда бывает, излишне самоуверен. А ведь он не имеет права рассчитывать на постоянные подачки, он все время должен играть в полную силу своих знаний и опыта. И вот что особенно надо усвоить: у каждого шахматиста есть свое излюбленное начало, свой стиль игры. Кто играет с одним и тем же противником, тот, конечно, все это может намотать себе на ус, и тогда выигрыш более обеспечен. У нашей сибирской природы тоже есть свои излюбленные ходы, некоторые из них очень коварные. Пожалуй, самый сильный ход Природы — это ход засухой. Из каждых пяти партий… то есть из каждых пяти лет, конечно, — усмехнулся Терентий Семенович, увлекшись шахматной терминологией, — из пяти партий в двух, а чаще в трех она применяет этот самый опасный ход. Поэтому нам, живущим в Сибири, обязательно надо знать защиту против этого хода. Остальные ходы Природы тоже полны коварства, но на многие из них мы нашли уже наилучшие ответы. Тут и передовые приемы агротехники, и оптимальные сроки сева. А вот засуха — это, конечно, сложнее… И еще один ход Природы силен — это ход сорняками! Правда, опытные хлеборобы и против этого хода нашли уже защиту, но многие, к сожалению, очень многие при таком ходе Природы часто теряются и в конечном счете проигрывают. А вот от засухи… Я всю жизнь ищу наиболее правильный ответ именно на этот коварный ход Природы.

Да, всю свою жизнь Терентий Семенович посвятил этому. И теперь можно смело утверждать, что он нашел достаточно надежный ответ на ход Природы засухой, потому что за последние десять лет колхоз, в котором работает Терентий Мальцев, снимает урожаи не ниже 18–20 центнеров с гектара, а в 1973 году получил на круг по 27 центнеров! И я хорошо знал, что именно в засушливые годы на некоторых полях Терентий Семенович получает урожай выше, чем в благоприятные по осадкам. Я напомнил об этом.

Терентий Семенович улыбнулся.

— Так это же на чистых парах! В засуху мы берем с них хлеба больше, чем в нормальный год. Но этому есть свои объяснения. Вообще же, как мне кажется, мы нашли наиболее надежный ответ против засухи. Это — безотвальная обработка почвы и правильный севооборот с обязательным полем чистого пара!

А вот теперь давайте попробуем разобраться с урожайными делами других хозяйств Сибири и Северного Казахстана.

ХОД ПРИРОДЫ — ЗАСУХА…

По проселочной дороге мчались две машины, оставляя позади густой хвост пыли. Она оседала медленно, лениво… По обеим сторонам дороги убранные и не убранные еще поля пшеницы. Она очень низенькая, колос у нее мелконький, и все растения от жары и пыли потемнели, поскучнели…

В головной машине рядом с шофером сидел рослый, плечистый человек с очень строгим лицом, в очках с золотой оправой. Он следил за пробегавшими полями, плотно сжав свои тонкие губы. Но вот он спросил:

— Неужели у вас везде такие плохие хлеба?

— Засуха, — негромко ответил сидевший позади секретарь Омского обкома партии. — Все районы охватила…

Высокий гость из Москвы весь день провел на полях области. Побывал в самых южных районах, граничащих с землями Северного Казахстана, а теперь держал путь в центральные, лесостепные районы области.

— Все же засуха очень сильной была, — повторил секретарь обкома. — Даже старожилы не помнят такой сильной.

Казалось, высокий гость из Москвы удовлетворен этим объяснением. Он не задает больше вопросов, его строгие глаза теперь устремлены в сторону показавшейся защитной лесной полосы с высокими, стройными березами.

— Замечательные березы, — одобрительно произнес он, и его строгие глаза сразу как-то подобрели. — Наверное, лет двадцать, как посажены березки-то? — обернулся он к секретарю обкома.

Тот в свою очередь глянул на соседа — директора совхоза «Боевой». Директор понял этот взгляд, заспешил:

— Да, около двадцати… — Проведя правой рукой по гладко выбритой голове, добавил: — Наш главный агроном Климанов начинал их сажать, а он в совхозе уже двадцать лет.

— Как зовут вашего агронома? — поинтересовался москвич.

— Николай Михайлович Климанов, — ответил директор. — И жена его, Мария Терентьевна, в совхозе с момента окончания института. Она у нас семеноводством занимается.

— Это отлично, когда агроном в одном хозяйстве двадцать лет, — совсем мягко заговорил москвич. — Это замечательно! Но только… А плоды где? — теперь уже строже глянул он на директора. — Урожай где? — Он перевел взгляд на секретаря обкома.

Однако этот строгий взгляд совсем не смутил директора.

— А вот за этой самой защитной полосой и плоды можно посмотреть, — ответил он. — Наша земля оттуда начинается. А это — поля соседей…

Скоро головная машина нырнула под сень развесистых берез защитной полосы. Вблизи березы казались поскучневшими, их листочки сильно припудрены пылью. Но за березами показалось… просторное поле рослой, веселой пшеницы.

— Вот же хлеба! — живо воскликнул москвич.

Машина остановилась. Высокий гость поспешно вышел из нее, быстро зашагал к пшеничному полю.

Директор совхоза нагнал его, заговорил торопливо, словно боялся, что не успеет всего высказать:

— Это не самая лучшая у нас… Есть и погуще.

Москвич остановился у кромки пшеничного поля, обеими руками обхватил стебли пшеницы, свел их вместе. Крупные колосья сразу ощетинились, словно бы обиделись на такую бесцеремонность.

Секретарь обкома и другие товарищи, вышедшие из второй машины, молча любовались гордо стоящей пшеницей.

— А теперь, Григорий Федорович, — повернулся москвич к директору совхоза, — рассказывайте… — Он отпустил пшеничные стебли, они разомкнулись и, плавно покачиваясь, быстро успокоились. — Расскажите, почему при общем бедствии в области с урожаями здесь выросла отличная пшеница? Выкладывайте все секреты, — улыбнулся он.

Григорий Федорович смутился, ответил не сразу. Сначала провел широкой ладонью по бритой голове, наконец заговорил:

— У нас агроном достаточно опытный… Все же двадцать лет в совхозе, в одном хозяйстве. Поля он хорошо изучил, самые надежные приемы применяет. В нашем хозяйстве урожаи всегда повыше, чем у соседей…

— Нет, нет, вы не просто об урожаях вообще, — перебил его москвич. — На других ваших полях, которые вы сами нам показывали, тоже не очень-то густо намолачивают — центнеров по десять, не больше. А здесь сколько будет?

— Мы определили по двадцать одному центнеру с гектара.

— Вот видите! В чем же секрет? Почему не на всех полях так?

Григорий Федорович как-то виновато посмотрел на секретаря обкома, опять заговорил об опытности их агрономов. По всему было видно, что ему не хочется выдавать какой-то важный секрет, потому он и мнется, уходит от прямого ответа.

Но москвич все точнее и конкретнее ставит вопросы. И наконец задает такой, на который ответить общими словами, как это делал Григорий Федорович до сих пор, нельзя. Он спросил:

— Что на этом поле сеяли в прошлом году?

Григорий Федорович смущен совершенно. Глаза его смотрят в сторону, на лесную полосу. Он снова погладил ладонью свою бритую, коричневую от загара голову и наконец сокрушенно произнес:

— Неудобно говорить, но здесь был чистый пар. Нынче по чистому пару пшеницу сеяли…

— Что ж тут неудобного? — усмехнулся москвич.

— Так фактически чистые-то пары в нашей области запрещены. — Григорий Федорович глянул на секретаря обкома.

— Как и в других областях Сибири, у нас направление на пропашную систему земледелия, — ответил секретарь обкома. — Ставка на занятые пары…

— А еще есть у вас посевы по чистым парам? — спросил москвич.

— Есть… У нас на каждом отделении по одному полю севооборота отведено под чистые пары, и нынче по парам сеяли около девятисот гектаров.

— А на остальных отделениях урожай по парам каков?

— Самая хорошая пшеница на Южном отделении, — ответил директор. — Там думаем намолотить побольше тридцати центнеров с гектара.

— Так это же как на Кубани! — воскликнул другой москвич — заместитель министра сельского хозяйства.

А Григорий Федорович словно бы хочет снять впечатление, произведенное его сообщением об урожае по чистым парам. Он говорит, что чистые пары особенно резко выделяются урожаями только в засушливый год, когда же погодные условия благоприятны для урожая, тогда разница в намолотах по пару и хорошей зяби не так заметна.

— Но все же есть, — возражает ему секретарь обкома.

— Центнеров на пять-шесть с гектара, — это и в самый лучший год бывает, — соглашается Григорий Федорович. — А вот нынче на парах урожай в три раза выше, чем на самой лучшей зяби, потому что лето сильно засушливое.

А москвич, повернувшись к секретарю обкома, строго выговаривает:

— Почему же чистые пары под запретом? Как их можно запрещать, особенно тем хозяйствам, которые умеют выращивать вот такие урожаи даже в засуху? — кивнул он на присмиревшую пшеницу. — Разве можно выбрасывать такое сильное оружие из своего арсенала? Ведь последствие пара сказывается на урожае не один год. Так ведь? — повернулся он к директору.

Григорий Федорович, как видно, совсем осмелел. Протянув руку в сторону пшеницы, воскликнул:

— Вы только посмотрите! Ни единой соринки на полосе! А это же гарантия высокого урожая и в будущем году, и в последующие.

На лице секретаря обкома недоумение. Видимо, ему в диковинку получать нечто вроде выговора от москвича за чистые пары. Ведь они в те годы действительно были под запретом! И не только в их зоне, но и во всей стране. Он счел нужным напомнить об этом высокому гостю. Но теперь уже тот ушел от решительного ответа.

— У нас кое-где пары превращали в место для разведения сорняков, — сердито выговаривал он. — Нарастает на них всякая трава, по ней скот пускают пастись и рады, что выход нашли. А сорняки успевают обсемениться, засоряют поле. Кому нужны такие пары? С такими надо нещадно бороться!

Секретарь обкома промолчал. А москвич попросил директора совхоза учесть урожай по каждому паровому полю отдельно и результаты обмолота сообщить ему в Москву.

Директор совхоза «Боевой» Григорий Федорович Иванов выполнил это поручение — сообщил в Москву результаты. Копия этого сообщения хранится и у меня. Поле, на котором были высокие гости, дало урожай пшеницы почти по 24 центнера с гектара. Еще более урожайным оказалось паровое поле Южного отделения — там намолотили по 33,2 центнера пшеницы с гектара!

И это в особенно засушливый год, когда в Омской области средний намолот хлебов не достиг и семи центнеров с гектара, когда и в других областях Сибири (исключая Курганскую) урожай был не выше.

Специалисты располагают уймой фактов, подтверждающих со всей очевидностью, что в засушливые годы урожай по чистым парам в три-четыре раза и даже больше превышает намолот, полученный с посевов по зяби и весновспашке. Значит, против самого коварного хода Природы — засухи — найдена надежная защита. Но ведь действительно в те годы, о которых шла речь, чистые пары в Сибири и Казахстане (как, впрочем, и в других зонах) были, мягко выражаясь, «не в моде». И только самые смелые и упорные люди, такие, как Терентий Семенович Мальцев, Николай Михайлович Климанов (с ним читателя я еще познакомлю), осмеливались оставлять под чистыми парами какое-то количество земли. И всегда выигрывали на этом!

Преимущество чистых паров можно показать и на более крупных примерах.

В первое пятилетие массового освоения целины (1954–1958 годы) самый высокий урожай собрали алтайские хлеборобы — в среднем по 11,7 центнера с гектара. А вот Курганская область за те годы получила лишь по 7, 9 центнера. Тогда это не вызывало недоумения, потому что все в Сибири знали: алтайские черноземы нельзя сравнивать с курганскими солонцами, которых здесь предостаточно.

Но последующее развитие земледелия в этих областях пошло разными путями. На Алтае широко внедряли так называемую пропашную систему, без чистых паров, но с большими площадями пропашных культур, особенно кукурузы. А в Курганской области придерживались мальцевских приемов агротехники и мальцевских севооборотов, в которых первое поле проходило паровую обработку, то есть сохраняли чистые пары. И если в годы восьмой пятилетки на Алтае под чистыми парами было занято менее пяти процентов пашни, то у курганцев примерно пятнадцать процентов. И вот как выглядят урожаи за восьмую пятилетку. В Курганской области в среднем по 16,3 центнера с гектара — выше, чем в любой другой области Сибири. В Алтайском же крае урожай за восьмую пятилетку оказался почти в два раза ниже, чем в Курганской.

Пример наглядный и весьма убедительный!

Следует отметить, что за несколько лет в Алтайском крае по примеру Т. С. Мальцева решительно изменили систему земледелия. Теперь там все колхозы и совхозы имеют в севообороте чистые пары (до 15 процентов пашни). Перешли они и на безотвальную обработку почвы. И думается, что их высокие урожаи за последние три года связаны в первую очередь именно с этим обстоятельством, чему можно только радоваться. То же самое произошло и в северных областях Казахстана. Там до последнего времени под чистыми парами было занято до 14–20 процентов пашни. Зато и урожаи значительно увеличились.

В этих условиях, казалось бы, нет необходимости заводить разговор о роли чистых паров. Но, к сожалению, приходится разговор этот вести. И вот почему.

В последние годы в Сибири и Северном Казахстане природные условия складывались весьма благоприятно для урожая. Явление это для названной зоны не совсем обычное. Сорок лет живу я в Сибири, но помню лишь три случая, когда по два года подряд для урожая создавались хорошие погодные условия. Чаще же всего благоприятные для урожая годы чередовались с засухами. А тут подряд четыре года сравнительно высокие урожаи хлебов. В Омской области они составили около 15 центнеров с гектара, на Алтае в 1972 году достигли рекордного показателя — 20 центнеров!

Как мне кажется, эти-то благоприятные годы породили у некоторых руководителей весьма благодушное настроение. Кое-кто уже склонен утверждать, что теперь об урожае нечего особенно беспокоиться, все теперь, мол, в наших руках, все ясно.

Бесспорно то, что в последние годы сибирские и казахстанские земледельцы сделали немало для повышения урожайности полей. Во многих хозяйствах были освоены правильные севообороты с полем чистого пара, внедрены наиболее прогрессивные приемы обработки почвы и посева, многие поля обрабатываются теперь, как правило, по-мальцевски — безотвальными и плоскорезными орудиями. Все это конечно же сказалось на росте урожаев.

Но никак нельзя забывать, что погода в Сибири капризна, что обязательно будут и засушливые годы. Разве можно забыть то, что в 1969 году многие хозяйства этой зоны собрали с гектара лишь по 3–5 центнеров зерна? А такие годы могут повториться, обязательно повторятся! Нельзя забывать и того, что и в самые благоприятные годы, какими были 1972-й и 1973-й, разница в урожаях по отдельным районам, скажем, Омской области составляла до 10 центнеров с гектара, а по отдельным хозяйствам она еще значительней. Следовательно, резервы роста урожайности здесь огромны, надо умело, с учетом опыта передовых, побыстрее ставить их на службу народу.

К сожалению, приходится наблюдать, как в ряде мест начали уже пренебрегать правильными севооборотами, чистыми парами. Мне не раз доводилось быть свидетелем того, как весной, которая предвещала засушливое лето, некоторые руководящие товарищи говорили:

— Лето обещают засушливое, надо увеличить посевные площади, тогда выйдем из затруднения за счет общего валового сбора зерна.

В годы же, когда весна предвещала благоприятные условия для урожая, те же товарищи говорили уже так:

— Год обещает быть урожайным, надо как можно больше засеять зерновыми, чтобы увеличить валовой сбор зерна.

А за счет чего можно весной увеличить посевную площадь, если план сева был составлен, исходя из наличия земельных угодий? Источник только один — сокращать площади под чистыми парами. В планах-то они обычно предусматриваются. И всякий раз, когда я слышу по радио или читаю в газетах, что такой-то район или такая-то область перевыполнила план весеннего сева, становится грустно: ведь это означает то, что потеснены чистые пары, подорваны в какой-то мере основы будущих урожаев.

В самом деле — что значит, если истощенное уже поле, предназначенное агрономом для отдыха, то есть под паровую обработку, все же засеять? Конечно, какой-то урожай соберут с него, но ведь потом-то это поле с каждым годом будет родить все хуже и хуже, с каждым годом будет засоряться все больше и больше. И потому общий недобор урожая с этого поля оказывается куда выше, чем тот, первый. Все это давно доказано многолетними опытами и практикой. Беда-то еще и в том, что, ликвидируя чистые пары, хозяйства тем самым нарушают чередование культур, ломают правильные севообороты. А они и до сих пор не освоены еще в доброй половине хозяйств…

Выступать в защиту чистых паров приходится еще и потому, что весной 1973 года во многих районах, особенно в Северном Казахстане, чистые пары сильно потеснили, чтобы перевыполнить план весеннего сева. К увеличению валовых сборов зерна это не привело, все области этой зоны снизили урожай зерновых в сравнении с 1972 годом. Бесспорно, что это и в последующие годы приведет к недобору хлеба. И тем не менее весной 1974 года во многих областях снова был перевыполнен план сева, снова потеснены чистые пары…

Создается впечатление, что некоторые товарищи не желают замечать высоких урожаев, снятых по чистому пару. Но вот несколько примеров из практики благоприятного 1973 года. В Омской области средний намолот зерна превысил 15 центнеров с гектара, в то время в совхозе «Комсомольский» паровые поля дали пшеницы от 28 до 36 центнеров с гектара, в совхозе «Сосновский» — от 30 до 36. Я приводил уже показатели урожаев по чистым парам в совхозе «Боевой» в условиях засушливого года. А вот в условиях благоприятного 1973 года, когда средний намолот зерна здесь составил 18 центнеров с гектара, с парового поля площадью 300 гектаров на отделении «Боровое» сняли яровой пшеницы по 31,4 центнера и с остальных паровых полей намолотили около 30 центнеров зерна с гектара.

Подобных примеров можно привести сколько угодно. И не только по Омской области. В Алтайском крае, где в 1973 году урожай зерновых в сравнении с 1972 годом снизился почти на 7 центнеров с гектара, с паровых полей взяли по 25–30, а местами до 40 центнеров зерна. Да, чистые пары в условиях Сибири — самый верный ответ Человека на ход Природы засухой. Но и этим далеко не исчерпывается роль чистых паров в делах урожайных.

ХОД ПРИРОДЫ — СОРНЯКИ

Сорняки тоже бедствие, часто не меньшее, чем засуха.

Но если продолжать пользоваться шахматной терминологией, сорняки — это не ход, придуманный Природой. Скорее это ошибки и небрежности Человека, хорошо используемые затем Природой. Когда поле засорено, то Природа сама решает, сделать ей ход, скажем, овсюгом, или сурепкой, или осотом и молочаем. Тут она полная хозяйка: не каждый год пускает в ход сурепку, в разное время выпускает овсюг. Но если поле свободно от сорняков, то Природа бессильна использовать ход сорняками.

Особенно сильно поля Сибири и Казахстана были засорены в начале шестидесятых годов. Вновь освоенные целинные земли к тому времени поизносились, так как их использовали без отдыха, без паровой обработки. А в те годы борьбу с сорняками можно было вести только с помощью паровой обработки, так как гербицидов почти не было. И сорняки буквально захватили некоторые поля. Помню, мы ездили по Северному Казахстану с Валентином Овечкиным и на некоторых массивах вели подсчет сорных и культурных растений. На иных получалась такая пропорция: на квадратном метре растений пшеницы насчитывалось 140, а растений овсюга — 400–500.

По мере освоения правильных севооборотов, с полем чистого пара, снижалась и засоренность полей. В последние годы в этом направлении проделана значительная работа и в Сибири, и в Северном Казахстане. Сошлюсь на пример упоминавшегося уже совхоза «Боевой».

Уже более четверти века наблюдаю я за работой агрономов этого хозяйства Николая Михайловича Климанова и его жены Марии Терентьевны (ныне оба они Заслуженные агрономы РСФСР). Урожаи здесь всегда выше, чем у соседей, заметно выделяются и среди передовых хозяйств области. И вот лет пятнадцать тому назад к этому совхозу прирезали земли двух соседних колхозов, в которых полеводство было сильно запущено. Сбор зерна с гектара в колхозах был всегда ниже, чем в совхозе, в два-три раза, поля сильно засорены. После этой прирезки поля совхоза «Боевой» расширились почти в два раза, на прирезках были организованы два новых отделения — «Ленинское» и «Боровое». Вот с того времени я и стал следить, как Климановы будут наводить порядок на этих прирезках.

Климанов начал с того, что в первый же год ввел на прирезках правильный севооборот, в котором первое поле — паровое. Агротехнику же применил ту, что хорошо оправдала себя в последние годы на полях совхоза. И вот первые результаты: через три-четыре года урожаи на прирезках увеличились почти в два раза! Но все же сборы зерна там были каждый год центнера на три-четыре ниже, чем на старых совхозных полях. И понять это просто: старые поля прошли уже два цикла правильного севооборота.

В один из моих приездов в совхоз «Боевой» Николай Михайлович Климанов показал бывшие прирезки, что раскинулись вдоль Полтавской дороги.

Слегка прихрамывая на правую ногу (последствия ранения на войне), Николай Михайлович шагал по этой самой Полтавской дороге и рассказывал историю поля, на котором буйно зеленела пшеница.

— Мы с вами много раз уже разговаривали о роли чистых паров в борьбе с сорняками, — начал он. — Вот это поле, — протянул он руку в сторону пшеницы, — наглядный пример… К нам эти земли перешли перед весной 1957 года. И после проведенного землеустройства это самое поле сложилось из нескольких различных участков, потому что в колхозе севообороты не были освоены. Все участки были с осени вспаханы на зябь. Но вспашка мелкая. Через колхозных бригадиров я разузнал историю каждого участка. И все они в один голос утверждали, что самые низкие урожаи колхоз собирал именно с полей вдоль Полтавской дороги. И вот весной сунулись мы со щупом в несколько мест этого поля и ужаснулись — так много оказалось тут семян овсюга. Ну, мы думали, что весной уничтожим овсюг уже хорошо известным приемом: будем провоцировать рост овсюга и уничтожать его всходы предпосевной обработкой. Поэтому поле засевали самым последним — уже в конце мая. Сеяли своими сортовыми семенами, все делали, как и на своих полях, но семян овсюга хватило и на лето. На каждом квадратном метре насчитывалось по пятьсот — шестьсот растений овсюга! Понимаете?

— Неужели пятьсот?.. Ведь если на квадратном метре вырастет пятьсот стеблей пшеницы, это же урожай не менее, как двадцать пять центнеров зерна?

— Очень правильно! — поддержал мои расчеты Климанов. — Но овсюг вытеснил пшеницу, и мы собрали тогда лишь около трех центнеров зерна с гектара.

— И решили поле пропаровать? — попытался я угадать дальнейшие события.

— Нет. Паровать нам было чего и без этого поля. Мы опять вспахали поле на зябь, провоцировали снова всходы овсюга весной. Помните, в нашей зоне пятьдесят восьмой год был очень урожайным?.. А на этом поле опять уродило мало, все заполнил овсюг — так много накопилось в земле семян этого сорняка. Не убавилось овсюга и в пятьдесят девятом году. Ну, короче говоря, за первые три года нашего уже хозяйничания на этой земле мы собрали вот на этом самом поле чуть побольше десяти центнеров зерна. Это за все три года, вместе взятые. И тут подошла очередь этого поля под паровую обработку. Ну, скажу прямо — обрабатывали на совесть! Несколько раз культивировали, чтобы уничтожить всходы овсюга и других сорняков, и смогли очистить землю. Урожай в шестьдесят первом году, уже по чистому пару, собрали хороший — по двадцать два центнера с гектара! Понимаете?.. За три года по зяби десять центнеров, а после одного года отдыха — двадцать два. А ведь помните, прошлый год не очень-то благоприятным был для урожая. Область взяла что-то около девяти центнеров с гектара…

— Значит, нынче здесь второй хлеб после чистого пара?

— Да, второй год пшеница. Сколько даст, по-вашему? — Николай Михайлович испытующе глянул на меня.

— Я определил — пятнадцать центнеров с гектара.

— Не меньше, — согласился Климанов.

Все это в те годы не было для меня большой новостью. Я знал, что многим передовым хозяйствам были прирезаны земли отстающих колхозов и опытные руководители делали примерно так, как и Климанов. Скажем, в Северолюбинском совхозе, где больше двадцати лет директорствовал Герой Социалистического Труда Константин Дмитриевич Никифоров, прирезки тоже не радовали, были сильно засорены. Как же начал наводить порядок Никифоров? А очень просто: в первый же год третью часть прирезок пустил под паровую обработку, на второй год — еще одну треть, и через три года фактически бросовые земли стали давать урожаи лишь чуть ниже, чем давно окультуренные совхозные поля.

Так получилось и в совхозе «Боевой». В 1973 году, когда средний урожай по совхозу составил 18 центнеров с гектара, разницы в урожаях на старых отделениях и на прирезках уже не было заметно. Больше того — самый высокий урожай пшеницы при посеве по чистому пару был собран именно на прирезках — на отделении «Боровое» — по 31, 4 центнера с каждого из 300 гектаров!

И тут невольно возникает уже другой вопрос: что же произошло со старыми землями, которые прошли три цикла правильного севооборота? Почему там хлеб родит не лучше, чем на прирезках?

С этими вопросами я обратился к Николаю Михайловичу Климанову при последней встрече с ним.

— А вина тут в чистых парах, — улыбнулся он. Видя недоумение на моем лице, пояснил: — На старых-то совхозных отделениях у нас был введен десятипольный севооборот, а на прирезках мы ввели семипольный. Значит, на старых под чистыми парами только десять процентов, а на прирезках — пятнадцать. Понятно?.. Там поле парует только через десять лет, а здесь через семь. Вот лишние-то пять процентов чистого пара и помогли прирезкам сравняться со старыми полями.

Николай Михайлович высказался вообще за семипольные севообороты для других хозяйств, где правильное чередование культур все еще не осуществлено. Тогда с сорняками быстрее сумеют справиться.

— Но с сорняками теперь успешно борются с помощью гербицидов, — заметил я.

— Конечно, гербициды помогают, — охотно согласился Климанов, — но… Лучше-то все же, когда с помощью агротехники это делается. Гербициды уничтожают все же выросшие уже сорняки, те, что высосали из почвы определенное количество влаги и питательных веществ. Понимаете?.. Есть и еще одно «но». В Сибири за последние годы посажено много полезащитных лесополос. Они сильно помогают урожаю. Но если на полях, обнесенных лесополосами, применять гербициды, то с лесополосами надо прощаться: они уничтожат их, особенно когда разбрасываются с самолета… Так что самый верный и, если хотите, самый дешевый и самый эффективный способ борьбы с сорняками — чистые пары! — заключил Николай Михайлович.

Но еще и сейчас широко распространено мнение, что чистые пары все же изживут себя, когда в землю можно будет вносить минеральные удобрения в полной потребности. Тогда, мол, полям не надо будет передышки для накопления питательных веществ в почве. Я напомнил об этом Климанову.

— Возможно, что так когда-то вопрос встанет, — раздумчиво заговорил Николай Михайлович. — Но, думается, произойдет это не так скоро. Особенно в нашей засушливой зоне. Пары-то у нас главное средство борьбы с засухой, земля, проходя паровую обработку, накапливает значительные запасы влаги впрок, потому и урожаи по пару всегда выше, чем по самой лучшей зяби. А удобрения минеральные хорошо показывают себя во влажной почве. К слову сказать, — заметно оживился Николай Михайлович, — именно в чистом пару минеральные удобрения особенно эффективны!

Он рассказал о результатах своих многолетних опытов по применению минеральных удобрений. Различные дозы их вносили и по зяби, и по весновспашке, и по парам. И вот результаты почти пятнадцатилетних опытов: при внесении минеральных удобрений по зяби обеспечивается прибавка урожая в два центнера зерна на каждый центнер удобрений, а при внесении центнера удобрений в чистом пару сбор зерна повышается, как правило, на четыре центнера.

— Так что и минеральные удобрения особо эффективны в чистом пару, — заключает Николай Михайлович. — Знаете, если весна сухая, — а у нас она чаще всего сухая, — то эффекта от внесения минеральных удобрений почти нет. И это понятно: недостает влаги в почве. Скажу больше: бывали в нашей практике случаи, когда минеральные удобрения снижали урожай. Да-да! Это при сильной засухе. Гранулы если оказываются рядом с семенами и из-за недостатка влаги медленно растворяются, то они нередко губят, травят семенное зерно. Понимаете? Так что в нашей зоне без чистых паров не обойтись! Если хотите, я вам приведу еще много других доводов в их пользу.

Природа продолжает довольно часто применять ход сорняками. Особенно в самые последние годы, когда на полях Сибири и Казахстана многие миллионы гектаров земли стали обрабатывать плоскорезами.

Здесь надо сделать небольшое отступление.

Последние годы в Сибири и Северном Казахстане широко внедряется безотвальная обработка почвы по методу колхозного ученого Т. С. Мальцева. Сам автор этой системы на своих полях осуществляет такие приемы: первое поле севооборота паровое — пашется безотвальными плугами на глубину 30–40 сантиметров, летом верхний слой почвы обрабатывается дисковыми лущильниками — по мере появления сорняков, а осенью снова перепахивается безотвальными плугами, но уже в поперечном направлении. Перед посевом опять применяются лущильники, и таким путем сорняки уничтожаются почти полностью. Затем в течение трех или четырех лет это поле уже не пашется, а лишь обрабатывается поверхностно — опять же дисковыми лущильниками, что способствует уничтожению появляющихся сорняков. Обнаружить сорную растительность на полях Т. С. Мальцева почти невозможно!

Такой метод обработки почвы вполне оправдал себя в лесостепных районах. Но практика показала, что в голой степи частое применение дисковых лущильников может привести к сильному распылению почвы и вызвать эрозию ее. Поэтому казахстанские ученые на основе теории Т. С. Мальцева о безотвальной обработке почвы разработали комплекс противоэрозионных мероприятий, В условиях степи очень важно сохранить стерню на поверхности поля. Она защищает землю от эрозии, способствует лучшему накоплению снега зимой. Осуществить это намерение помогло применение плоскорезных орудий, как это делается и в Канаде. В этом случае стерня и с нею верхний слой почвы практически не обрабатываются.

Но беда в том, что этим обстоятельством хорошо пользуются сорняки. Им тут раздолье. Осуществив плоскорезную обработку полей, агрономы скоро увидели, что сорняков на полях стало больше. И они забили тревогу. И эта тревога привела к тому, что, например, в Омской области за последние два-три года площадь плоскорезной обработки сократили почти в два раза — испугались сорняков…

Это не могло не взволновать всех, особенно тех, кто разрабатывал противоэрозийную агротехнику.

Я решил поинтересоваться: чем же заменили плоскорезную обработку те, кто от нее отказался?

В Омском управлении совхозов мне посоветовали побывать в совхозе «Комсомольский». Я уже знал о большом успехе коллектива этого хозяйства: за последние четыре года здесь средний урожай зерновых превысил 20 центнеров с гектара! Такого высокого, а главное — устойчивого урожая никто в области за эти четыре года не получал. В управлении меня предварили, что в «Комсомольском» применяют безотвальную обработку почвы.

И вот мы беседуем с директором совхоза Дмитрием Васильевичем Соловьевым. Я его знал и раньше, когда он работал главным инженером другого совхоза. А в этом директорствует уже семь лет. Хозяйство расположено на юге области, в степной зоне, но на его территории есть и березовые колки.

Я попросил Дмитрия Васильевича рассказать, как показала себя плоскорезная обработка почвы. Но он сразу же и озадачил меня:

— А плоскорезы мы не применяем. Точнее — применяли, но отказались от них. В нашей зоне в осенние месяцы, когда готовится зябь под будущий урожай, земля, как правило, сильно сухая, потому что влагу из нее забрал урожай. А сухая земля плохо поддается плоскорезу, выворачивается на поверхность большими глыбами, и нам после плоскорезов приходилось пускать другие орудия, чтобы как-то выровнять поверхность поля, разбить глыбы. Нет, от плоскорезов мы отказались, — повторил Дмитрий Васильевич. — Но обработка полей у нас все же безотвальная.

Из последующего рассказа Дмитрия Васильевича стало ясно, что в совхозе придерживаются типично мальцевской агротехники, но применяют ее творчески. Землю под зерновые культуры не пашут, производят лишь поверхностную обработку поля. Но если Т. С. Мальцев перед посевом пускает на поля дисковые лущильники, то здесь ограничиваются культиватором. При этом и культивацию, и посев выполняет один агрегат — сеялка-культиватор марки «СЗС-9». И только на полях, где появятся сорняки, — а это случается, когда после паровой обработки сеют по непаханому третий год, — впереди сеялки пускают дисковый лущильник.

Интересно отметить, что в совхозе «Комсомольский» и паровое поле не пашется, а обрабатывается лишь культиватором. Правда, как сказал Дмитрий Васильевич, за лето дается до пяти следов культиватора — по мере выпадания осадков и появления сорняков.

— Значит, у вас землю совсем не пашут? — удивился я.

— Под зерновые культуры не пашем, — ответил Дмитрий Васильевич. — Но поля, предназначенные под посев кукурузы, а также поля из-под многолетних трав распахиваем отвальными плугами, а это ежегодно около пяти тысяч гектаров. Так что через пять-шесть лет каждое поле подвергается вспашке.

Совхоз «Комсомольский», внедрив названную агротехнику, обеспечил получение дешевого зерна: центнер его здесь обходится в три рубля с небольшим.

И еще одна важная деталь: получая такие высокие для условий Сибири урожаи, совхоз почти не использует пока что минеральные удобрения. Скажем, в 1973 году в расчете на гектар пашни минеральных удобрений было внесено всего лишь… 4 килограмма.

Практический опыт совхоза «Комсомольский» оказался привлекательным для других хозяйств Омской области и в последние годы внедрен на многих тысячах гектаров. И везде достигнуты хорошие результаты.

Это лишний раз свидетельствует о том, что не может быть единого шаблонного агромероприятия, гарантирующего высокие урожаи зерновых культур! А плоскорезная обработка в последнее время становится шаблоном, ее пытаются внедрить во всех зонах — и в голой степи, и в лесостепной полосе. Дошло до того, что по настоянию казахстанских ученых промышленность прекратила выпуск дисковых лущильников, потому что, мол, они распыляют почву. А ведь дисковыми лущильниками пока что пользуются многие районы, вся Курганская область, где придерживаются мальцевских приемов агротехники и, к слову сказать, вот уже лет десять получают самые высокие урожаи зерновых среди областей Сибири и Северного Казахстана. Я знаю, что руководителям Курганской области пришлось добиваться выпуска лущильников специально только для их зоны. Здесь справедливо считают лущильник самым надежным орудием в борьбе с сорняками.

Заключая свой рассказ об урожае и принятой у них агротехнике, Дмитрий Васильевич Соловьев заметил:

— При нашей агротехнике в севообороте обязательно должно быть поле чистого пара. Иначе рассчитывать на повышение урожаев бесполезно.

Беспокойство Дмитрия Васильевича Соловьева о чистых парах имеет основания: в 1973 году по распоряжению треста площадь чистых паров в совхозе была сокращена весьма значительно. Вместо чистых паров появились так называемые занятые.

— А на занятые лучше бы и не смотреть, — с досадой произносит Соловьев. — Наросло столько сорняков, что пришлось эти посевы убирать не на зерно, а на сено и на силос…

В связи с этим разговор о чистых парах есть необходимость продолжить, потому что роль их не ограничивается только борьбой с засухой и сорняками.

ГИМН ЧИСТЫМ ПАРАМ

Очень хорошую книгу написал Федор Трофимович Моргун. Называется она «Думы о целине». Федор Трофимович был в числе первых покорителей казахстанской целины, одно время возглавлял совхоз, был и начальником Целинного краевого управления сельского хозяйства, и секретарем обкома партии. В своей книге он подробно рассказывает об освоении целины. И многие разделы книги — это гимн чистым парам! Автор рассматривает значение чистых паров со многих сторон — не только агротехнической, но и социальной. И со всех сторон чистые пары имеют решающее значение как для урожая, так и для настроя людей.

Мне хотелось лишь дополнить этот гимн чистым парам несколькими новыми строчками, тоже, на мой взгляд, очень важными.

В один из засушливых годов я отправился в упоминавшийся уже совхоз «Боевой». В тот год многие массивы в хозяйствах Омской области вообще не убирались, так как пшеница на них засохла на корню в жаркие дни июня — июля. А в «Боевом», как мне сказали, выращен вполне приличный урожай.

Подходя к току, я почувствовал биение пульса жатвы. То и дело подкатывают машины с зерном, на площадках шуршат сортировки, глухо погромыхивает элеватор, сооруженный на краю просторного тока. Значит, здесь есть урожай!

У ворохов зерна на асфальтированной площадке большая группа людей. Поначалу я подумал, что это студенты, но скоро понял ошибку — люди не очень молоды и одеты не по-студенчески. Издали еще узнал Николая Михайловича Климанова. Он без головного убора, льняные волосы порастрепались…

Подошел ближе. В пригоршнях Климанова увидел золотистые зерна пшеницы. Он держит их как-то особенно бережно, словно боится уронить и разбить. А когда закончил пояснения, не бросил зерна, а наклонился к вороху, бережно ссыпал их из пригоршни.

Выяснилось, что к Климанову приехали слушатели областной совпартшколы. Это уже четвертый поток за неделю…

Николай Михайлович рассказывал о нормах высева и подкреплял свои выводы опытами не только прошлых лет, но и этого года. Когда он сообщил, что в их совхозе на гектар высевается до двухсот килограммов пшеницы, один из приезжих высказал удивление:

— Кто же вам разрешает такие нормы? Везде считается нормой полтора центнера на гектар…

Николай Михайлович улыбнулся.

— Вы правы насчет нормы в полтора центнера. Так, к сожалению, многие и планируют. Но повышенные нормы разрешает урожай!

Он пояснил суть дела. В совхозе за основу берут не весовую норму семян, а количество всхожих зерен на квадратный метр площади. И потому если высевать крупные фракции семян, то весовая норма, естественно, должна быть повышена. Если же сеять мелкими зернами, то хватит и полтора центнера на гектар. Но сеять-то надо, как заметил Климанов, крупными фракциями, — тогда гарантируется более высокий урожай. И он рассказал об интереснейшем опыте этого года.

На одном поле на соседних участках была высеяна пшеница сорта «саратовская-29». В обоих случаях семян высеяно из расчета 550 всхожих зерен на квадратный метр. И посев произведен в один день — 27 мая. Но на одной части поля посеяны крупные фракции пшеницы, с весом 40,5 грамма в тысяче зерен, а на второй — более мелкие, тысяча зерен весила около 32 граммов. Следует заметить, и это подчеркнул Николай Михайлович, что практически во многих хозяйствах высеваются и более мелкие семена.

И вот урожай. На 144-гектарном участке, где высевались крупные фракции, получено в этом очень засушливом году по 17, 5 центнера пшеницы с гектара. А на втором участке, площадь которого 38 гектаров, намолочено лишь 11, 65 центнера с гектара.

— Понимаете, что тут получается? — спросил Климанов. — Каждый грамм дополнительного веса тысячи зерен дал прибавку урожая по семьдесят восемь килограммов на гектаре. Каждый грамм! — подчеркнул Николай Михайлович. — На основе этих опытов можно уверенно говорить о повышении урожаев при прочих равных условиях только за счет размера семенных зерен. Отсортируйте получше семена, отберите на посев самые крупные, поднимите вес тысячи зерен хотя бы на три грамма против обычного — и можете смело рассчитывать на два центнера прибавки урожая с каждого гектара. Без всяких дополнительных затрат.

Это сообщение сильно заинтересовало слушателей. Они попросили рассказать об опытах и по другим сортам.

Климанов достал из кармана свою книжечку.

— Вот результаты по наиболее распространенному в Сибири сорту пшеницы «мильтурум-553».

В руках у всех слушателей появились блокноты, книжечки, тетради. Да и как не записать такие цифры!

На участке в 188 гектаров были высеяны семена с весом тысячи зерен 34,9 грамма, а рядом, на 29-гектарном участке — с весом 29,7 грамма. Урожай на первом участке — 15,65 центнера с гектара, на втором — 11,26. И этот опыт в условиях нынешнего засушливого года.

— Как видите, — заключил Климанов, пряча свою книжечку, — здесь каждый грамм дополнительного веса семян дал прибавку урожая уже по восемьдесят четыре килограмма на гектар. К тому же надо учесть: когда сеем крупные зерна, то и вырастают в большинстве случаев более крупные. Так что помимо прибавки урожая непосредственно в этом году полученное крупное зерно несет в себе заведомую прибавку урожая и в будущем.

По тому, как слушатели реагировали на эти сообщения Климанова, можно догадаться, что все это для них ново и очень интересно.

Сразу раздалось несколько возгласов:

— А как научиться выращивать крупные зерна?

— При ранних посевах зерно вырастает, как правило, мелкое, — ответил Климанов. — Но особенно на качество зерна влияет качество земли. На истощенном и плохо обработанном поле зерна вырастут мелкие. Если, скажем, крупные зерна посеять по плохо обработанной зяби, то прибавка урожая в сравнении с посевом мелкими зернами будет, но вырастут зерна все же мелкие. Вот потому-то, — громче заговорил Климанов, — под семенные участки надо обязательно иметь хорошо обработанные чистые пары! Я вам называл нынешний результат; на паровом поле сеяли пшеницу с весом зерен около тридцати пяти граммов, но из этого урожая мы уже отобрали много пшеницы на семена с весом тысячи зерен по тридцать девять — сорок граммов. Так что, — улыбнулся Николай Михайлович, — когда будете в роли руководителей, не забывайте о роли чистых паров. Уже в самом зерне, выращенном на чистых парах и оставленном на семена, как бы заложена гарантированная прибавка урожая не менее чем по три-четыре центнера с гектара. Вообще пары во всех случаях оправдывают себя. В прошлом году, например, нас тоже прижали с чистыми парами, у нас их осталось только пять процентов. Но зерна они дали нам пятую часть всего урожая. Понимаете?

Слушатели попросили рассказать поподробней о роли чистых паров.

Николай Михайлович охотно исполнил эту просьбу. Сказал о роли чистых паров в борьбе с сорняками, с засухой, о том, что в паровых полях и минеральные удобрения в два раза эффективнее, чем на других предшественниках. И сообщил еще одно любопытное обстоятельство.

Каждый агроном знает, что полевая всхожесть семян всегда ниже лабораторной. Но Климанов несколько лет проверял полевую всхожесть семян на своих полях по разным предшественникам и вот что выяснил: при посеве пшеницы по чистому пару полевая всхожесть семян достигает, как правило, 90 процентов, но те же семена, высеянные по хорошей зяби, обеспечивают лишь 80 процентов всхожести, а будучи посеяны по весновспашке — не более 70 процентов.

— Одним словом, — еще раз подчеркнул Николай Михайлович, — с какой бы стороны ни рассматривать чистые поры в севообороте, они во всех случаях оправдывают себя, гарантируют высокий урожай.

Хочу напомнить, как мужественно в свое время защищал чистые пары колхозный ученый Терентий Семенович Мальцев. Система безотвальной обработки почвы, предложенная им, начинается с парового поля. «Ликвидировать пары, — писал он в одной из своих статей, — значит оставить себя беззащитными перед стихией в тяжелый год».

Но в распоряжении сибирских земледельцев есть много и других резервов повышения урожайности полей, увеличения сбора зерна. На некоторые из этих резервов необходимо обратить внимание.

РЕЗЕРВЫ

Я уже отмечал отрадный факт: за последние три-четыре года земледельцы Сибири достигли значительных успехов в повышении урожаев зерна. Но вместе с тем начинает тревожить и такое положение: многие передовые хозяйства и отдельные районы с урожаями уже, что называется, затоптались на месте. Для примера можно привести хотя бы и Курганскую область, которая, как уже отмечалось, собирает самые высокие урожаи зерна в Сибири. Достигнув 16–19 центнеров с гектара, урожаи больше уже не повышаются.

Что же произошло? Хлеборобы остановились на достигнутом, почивают на лаврах? Нет, этого никак не скажешь о трудолюбивых курганских земледельцах, которые много лет уже показывают пример наиболее правильного использования земли. Тогда что же?

Думается, многие передовые хозяйства уже исчерпали в основном возможности повышения урожаев за счет агротехнических приемов обработки почвы. Конечно, с каждым новым циклом освоения севооборотов плодородие полей будет несколько повышаться, но не столь стремительно, как хотелось бы и как того требуют интересы дела. Думается, дальнейшее значительное повышение урожаев связано прежде всего с удобрением полей, с внедрением новых, более урожайных сортов зерновых культур.

Хорошо известно, что зауральские и сибирские хлеборобы в расчете на гектар пашни минеральных удобрений получают много меньше, чем любая другая зона страны. К тому же основная часть получаемых удобрений идет здесь не под зерновые культуры, а под кукурузу на силос, под овощи и технические культуры.

Мне доводилось бывать на Кубани. В колхозе имени Ленина Курганинского района высокими урожаями отличается бригада Алексея Буркова. Но и минеральных удобрений там вносят в расчете на гектар пашни не менее семи центнеров. А в большинстве районов Сибири этот показатель не достигает и 30 килограммов…

Сейчас линия в химизации сельского хозяйства определена так: выделять больше минеральных удобрений тем зонам, где наиболее высока отдача урожаем. Конечно, это справедливо! Но вот вопрос: достаточно ли хорошо изучены у нас эти самые зоны? Многие сибиряки в этом сомневаются. Известно, что на Кубани, например, считается хорошо, если за центнер внесенных удобрений получена добавка зерна в два центнера. Но у сибирских земледельцев есть много примеров, когда окупаемость минеральных удобрений значительно выше.

Я уже приводил пример по совхозу «Боевой». При внесении минеральных удобрений в чистый пар каждый центнер их окупается минимум четырьмя центнерами добавочного зерна!

В Курганской области, где я часто бываю, о влиянии удобрений на урожай очень красноречиво свидетельствует опыт сортоиспытательных участков. Почти ежегодно они собирают с гектара на десять центнеров зерна больше, чем в среднем колхозы и совхозы области. При этом речь идет об урожаях немалых: начиная с 1969 года средний сбор зерна на сортоиспытательных участках достигает 30 центнеров с гектара! А секрет в том, что на участках и семена получше, и, в отличие от обычных хозяйств, здесь побольше вносят минеральных удобрений — до двух центнеров на гектар.

В Долматовском районе Курганской области четыре года велись эксперименты по эффективности минеральных удобрений. И вот результаты: при внесении азотных и фосфорных удобрений под яровую пшеницу в пределах до двух центнеров на гектар прибавка урожая составила до семи центнеров за центнер удобрений. А в Шадринском совхозе-техникуме, где много уже лет испытываются различные дозы удобрений, эффективность их оказалась даже выше, чем в Долматове. Надо сказать, что совхоз-техникум в отдельные годы получает с гектара более 30 центнеров зерна.

Я располагаю многими другими примерами, подтверждающими то, что в Зауралье и Западной Сибири окупаемость минеральных удобрений выше, чем во многих других зонах страны. Но тут уместно будет призвать на помощь сибирякам академика Д. Н. Прянишникова. Еще в 1928 году он приезжал в Зауралье, был на полях Шадринского района, знакомился с работой ряда хозяйств, в том числе и совхоза-техникума, и после этого написал в одной из статей следующее: «В качестве первоочередной зоны химизации по яровой пшенице выдвигается Зауралье».

Первоочередная зона химизации! А ведь академику Прянишникову можно верить! Он хорошо разбирался в удобрениях. Однако планирующие органы и до сих пор держат Зауралье и Сибирь фактически на голодном пайке.

В деле с минеральными удобрениями есть еще одна весьма щепетильная сторона… На Кубани говорят о том, что каждый рубль, затраченный на покупку минеральных удобрений, приносит не менее двух-трех рублей прибыли. Произвели такие подсчеты и сибиряки. Курганцы, например, считают, что у них каждый рубль, истраченный на удобрения, оборачивается четырьмя рублями прибыли. Выходит, что получающий больше удобрений имеет в сравнении с другими своеобразную «фору» в виде чистой прибыли, извлекаемой из удобрений. Это обстоятельство никак нельзя не учитывать хотя бы при установлении закупочных цен на зерно по зонам. Во всяком случае, пока что обиженными и обделенными оказались сибирские хлеборобы.

И еще об одной очень важной стороне урожайного дела.

Передовые хозяйства Сибири уже реально испытывают трудности, вызванные отсутствием подходящих сортов яровых пшениц. Сибирские селекционеры не могут пока порадовать хлеборобов новыми высокоурожайными сортами. Не случайно же сибирские поля все больше и больше занимают сорта, выведенные в Поволжье и для Поволжья. В связи с этим первый секретарь Курганского обкома Филипп Кириллович Князев однажды сказал мне так:

— Конечно, мы с большим уважением относимся к селекционерам Поволжья. Но их пшеницы у себя используем только потому, что нет подходящих местных сортов. Ведь Зауралье отличается от Поволжья суммой плюсовых температур, солнечной радиацией, континентальностью климата. И потому нам очень нужны свои сорта, которые не уступали бы знаменитым «безостой» и «мироновской».

На одном из давних уже межобластных совещаний выступал Т. С. Мальцев. Тогда он слезно просил сибирских селекционеров побыстрее создать для Сибири такие сорта яровых пшениц, которые не полегали бы и при урожае порядка 50–60 центнеров с гектара.

Почему именно Терентий Семенович первым забил тревогу, просит новые сорта пшениц? Да потому, что он уже ощутил на себе «удары судьбы». В его колхозе паровые поля могут родить по 50–60 центнеров пшеницы с гектара, для этого в почве достаточно всех необходимых питательных веществ и влаги. Но… не дают высоких урожаев его поля. Редкий год яровая пшеница на его паровых полях не полегает, и случается это только в сильную засуху. И именно в засушливые годы с паровых полей здесь намолачивают по 30–40 центнеров пшеницы. В благоприятные же годы, когда буйная пшеница рано полегает, урожай ее обычно лишь немногим превышает 20 центнеров. Иначе говоря, недобирается добрая половина урожая.

Сибирские хлеборобы надолго запомнили 1970 год. Тогда пшеница выросла отличная, но вот беда — самые лучшие массивы ее рано полегли, а это привело к резкому снижению урожая, да и очень сильно затруднило уборку хлебов. Известно, что рано полегшая пшеница и зерно дает плохое.

Именно в последние годы, когда повысились урожаи, сибирские хлеборобы почувствовали реальную опасность, вызванную отсутствием высокоурожайных, неполегаемых сортов пшеницы для Сибири. В равной степени это относится и к Северному Казахстану. Вот ведь перед какой проблемой встало сибирское земледелие: чем лучше будет ухожено поле под яровую пшеницу, тем больше опасений за урожай — если рано поляжет, большой недобор зерна.

Досадно, конечно, что сибирские селекционеры и ученые оказались в большом долгу перед хлеборобами. Разве не странно, скажем, и такое положение: в Сибири, где сравнительно короткое лето, возделываются сорта пшеницы с более длинным, чем в других зонах, вегетационным периодом.

Теперь нужны чрезвычайные меры по укреплению сельскохозяйственной науки в Сибири, по оказанию действенной помощи сибирским селекционерам в работе по выведению новых сортов зерновых культур.

И не только пшеницы — как яровой, так и озимой. Но и так называемых «серых хлебов» — ячменя, овса, вики и других.

Были годы, когда посевы этих самых «серых хлебов» в Сибири искусственно сводились почти на нет. Тогда-то ученые и прекратили работу по выведению новых сортов овса, ячменя, по усовершенствованию старых. Теперь положение изменилось. Площади под «серыми хлебами» расширяются, но рост их урожайности сдерживается отсутствием новых высокоурожайных сортов. Возделываемые сейчас сорта ячменя — «винер», овса — «победа» и «золотой дождь» — выведены многие десятки лет назад.

А ведь нельзя забывать, что теперь многие животноводческие совхозы, особенно свиноводческие, выращивают в основном эти самые «серые хлеба» — овес, ячмень. И им очень нужна помощь селекционеров.

Коли зашел разговор о «серых хлебах», то хотелось обратить внимание еще на один важный резерв увеличения производства зерна.

Известно, что в севообороте под «серые хлеба» выделяются наиболее истощенные поля. По пару возделывается обычно яровая пшеница, и вторым хлебом после пара идет тоже пшеница, а потом уж овес и ячмень. После уборки овса и ячменя поле идет обычно под паровую обработку. Иначе говоря, под «серые хлеба» отводятся самые худшие земли. И тем не менее урожай овса и ячменя ничуть не ниже, чем, скажем, яровой пшеницы не только в Сибири, но и в целом по стране.

А если бы создать этим культурам равные условия? Можно совершенно уверенно сказать, что «серые хлеба» дали бы урожай раза в полтора выше. Тут можно сослаться на некоторые факты.

В Сосновском совхозе в 1973 году заложили такой эксперимент: посеяли на втором отделении 150 гектаров ячменя по чистому пару. До этого ячмень по пару никогда не сеяли, так как пар всегда (и везде) отдается под пшеницу. И вот урожай — 36 центнеров с каждого гектара! Пшеница, высевавшаяся по пару, тоже хорошо уродила — в среднем около 24 центнеров, а на самом лучшем участке 29 центнеров, — то есть сильно уступила урожаю ячменя.

Уже отмечалось, что сибиряки получают минеральных удобрений недостаточно, потому «серым хлебам» их вообще не достается. А вот совхоз «Красная звезда» Курганской области хозяйство свиноводческое. Здесь мало сеют пшеницы, но зато много ячменя и овса. И потому имеют возможность часть удобрений дать и под «серые хлеба». Результат 1973 года: на поле, площадь которого 190 гектаров, ячмень высевался по зяби. И это поле было хорошо удобрено — фосфорных и азотных удобрений внесено в общей сложности 140 килограммов на гектар. И урожай ячменя — 49 центнеров с гектара!

Для наглядности назовем и урожай пшеницы. Она высевалась по чистому пару, получила те же нормы удобрений, что и ячмень, и дала тоже отлично — почти по 40 центнеров зерна с гектара.

А если бы и ячмень сеялся по пару? Такой вопрос я задал главному агроному совхоза Борису Васильевичу Синеву.

— Тогда ячмень дал бы минимум пятьдесят пять центнеров, — заверил Борис Васильевич.

Он припомнил случай, когда несколько лет тому назад они одно паровое поле заняли ячменем, и, несмотря на то что удобрений тогда не вносили, сбор ячменя превысил пятьдесят центнеров с гектара.

Думаю, что сибирские агрономы согласятся с таким выводом: при равных условиях «серые хлеба» дадут урожай примерно в полтора раза выше, чем пшеница яровая.

Отсюда и возникает вопрос: а почему бы не потеснить посевы яровой пшеницы, увеличив соответственно площади под овсом и ячменем?

Сразу же слышится гневное возражение: да разве можно допустить снижение площадей продовольственных культур?!

Но давайте обратимся к реальной жизни. Известно, что у нас в стране не хватает фуражного зерна («серых хлебов») для скота. И потому значительная часть урожая яровой пшеницы идет на корм скоту. А по своим кормовым достоинствам пшеница не всегда лучше того же ячменя. Так зачем же выращивать пшеницу на корм скоту, если на той же земле можно вырастить ячмень и овес, которые и более урожайны, и более дешевы?

Так что вопрос этот далеко не праздный. Решая его, никак нельзя забывать, что замена яровой пшеницы ячменем или овсом — это по крайней мере тонна добавочного зерна с каждого гектара.

Речь, разумеется, идет о замене пшеницы на тех площадях, с которых она сейчас расходуется на корм скоту.

До сих пор разговор шел об урожае, о резервах его роста. Но не менее важна проблема уборки взращенного урожая.

НЕ ТОТ ХЛЕБ, ЧТО НА ПОЛЯХ, А ТОТ, ЧТО В ЗАКРОМАХ

Это мудрое изречение часто приходит на память, особенно в последние годы, потому что с заметным ростом урожайности полей в Сибири и Северном Казахстане весьма заметны и потери взращенного уже хлеба. Последние четыре года были сравнительно благоприятными для урожая в этой зоне, но каждый год какая-то часть хлебов уходила под снег.

Не так уж трудно представить и размеры потерь урожая на тех массивах, которые убирались в преддверии зимы. Они огромны. Правда, у нас никто не подсчитывает эти потери, но думается — в отдельные годы они определяются сотнями миллионов пудов уже выращенного хлеба.

Никогда не забыть мне еще одной встречи.

У кромки обширного поля, устланного толстыми рядами скошенной пшеницы, стоит Кирилл Александрович Хорошун — директор Нижнеиртышского племзавода, что в Омской области. Стоит, склонив голову, заложив руки за спину, тонкие губы его плотно сжаты, клочковатые седые брови нахмурены, на лице горькая тоска…

Никак не осмелюсь заговорить с ним, хотя мы знакомы десятки лет.

Вот он пошагал по стерне, склонился над хлебным валком, обеими руками перевернул его, начал мять колосья…

— Нет, ничего не получится, — тяжело выдохнул он, бросив на валок пшеничные стебли. — Тут надо пятнадцать градусов тепла, чтобы просушить валок, а ведь октябрь на исходе, откуда ждать такого тепла?

Конечно, в конце октября ждать тепла бесполезно. Но, может быть, мороз выручит? Многие надеются на заморозки, мороз тоже ужимает влагу.

— Не очень выручает, — снова вздохнул Кирилл Александрович. Его клочковатые брови сердито задвигались. — Мы тоже на заморозки надеялись, пускаем комбайны только под утро, когда хоть немного подморозит, но потери очень большие. А это ведь хлеб…

Он снова склонился над валком, мял пшеничные колосья в одном месте, в другом.

— … Здесь же наросло больше двадцати центнеров с гектара… А вот как их взять?..

Нижнеиртышский племзавод давно уже славится высокими урожаями. Кирилл Александрович одним из первых в области внедрил весь комплекс мальцевской агротехники и теперь пожинал плоды. За последние десять лет самый высокий урожай зерновых получился именно в этом хозяйстве — почти по 15 центнеров с гектара! Это в среднем. А в лучшие годы сбор зерна превышает 20–22 центнера. За умение выращивать высокие урожаи Кирилл Александрович Хорошун удостоен звания Героя Социалистического Труда. Мне говорили, что и нынче самый высокий урожай в Саргатском районе вырастили именно нижнеиртышцы. Но убирается он трудно: в валках чуть не половина хлебов…

Секретарь парткома совхоза сказал мне, что вчера на бюро райкома партии очень сильно критиковали Хорошуна — за отставание на обмолоте валков. Требуют убирать их любыми средствами. А валки-то и так дважды уже переворачивали вручную, на эту работу мобилизовывали весь совхоз. Не без досады, как мне показалось, сказал:

— Если бы наш дед (так уважительно в районе и совхозе зовут Кирилла Александровича) пошел по пути других руководителей, то молотить бы осталось много меньше, но он отказывается обмолачивать сырые валки, потому что потери очень большие.

Вот и я решил сказать, что многие хозяйства молотят и такие валки, какой только что прощупывал Кирилл Александрович.

Он приподнял свои клочковатые брови. Его усталые глаза глядели на меня с упреком, и я невольно отвел свои.

— И у нас в районе молотят всякие, любой влажности, — устало произнес он. — Теряют не меньше половины урожая, вот беда-то в чем… Мы тоже пробуем убирать, потому что и на мороз не остается надежды. Сейчас я покажу вам нашу уборку…

Усталой походкой зашагал к машине, уселся за руль, нажал на стартер.

За первым же березовым колком по полю, устланному валками, ползали четыре комбайна. Двигались они медленно-медленно…

Хорошун остановил машину у соломенной копны, выйдя из машины, начал рыться в соломе и мякине.

— Видите, сколько зерна остается в колосьях и просто в мякине?

В его руке оказалось несколько совсем не вымолоченных колосьев.

Я высказал догадку, что, может, молотилка плохо отрегулирована.

— Так мы же молотим на два ряда…

И только тут я понял: комбайны идут парами — один вслед другому. Первый подбирает хлебный валок, пропускает его через молотилку и обмолоченную солому снова расстилает по полосе. А комбайн, идущий вслед за первым, подбирает эту массу и снова перемолачивает. Он-то и оставляет уже копны соломы.

К нашей пристроилась еще одна машина. Из нее вышел главный агроном совхоза. Сразу начал докладывать:

— Результаты обмолота, Кирилл Александрович, такие: после первого промолота получается около одиннадцати центнеров с гектара, и вторичный обмолот дает почти по семи центнеров…

— После этого в соломе и полове остается еще не менее четырех, — подвел итог Хорошун.

— Да, не меньше, — согласился агроном. — Но в других-то хозяйствах только на один раз обмолачивают. Вон за тем колком, — показал он, — как раз идет молотьба…

— Это я знаю, — вяло отмахнулся Хорошун. — Вчера представитель области требовал молотить валки любой влажности. Ему нужна сводка по обмолоту, а сколько при этом потеряем хлеба, ему наплевать, — начал вдруг горячиться Кирилл Александрович. — Была бы сводка об обмолоте, а про хлеб никто не спросит, хоть совсем не намолачивай зерна, никакого взыскания за это не будет. Но ведь речь идет о хлебе!

До этого я побывал в нескольких районах области и видел, что везде вели обмолот переувлажненных валков, пропуская массу лишь через один комбайн, то есть работали, как выразился Хорошун, на сводку, теряя не меньше половины выращенного хлеба.

Невольно возникал вопрос: а что делать в создавшихся условиях? Ждать хорошей погоды в ноябре? Потому руководители и стремились взять хоть часть урожая, чтобы не потерять весь. Но сразу же возникал и другой вопрос: а почему создалась такая трудная обстановка? Только ли погода виновата?

За сорок лет жизни в Сибири я повидал всяких уборочных — и легких (правда, очень редко), и трудных, и очень трудных. Но вот что особенно тревожит: наиболее обширные площади необмолоченных валков уходят под снег именно в последние годы. Это тем более странно, что ведь уборочных агрегатов с каждым годом все больше и больше, да и машины стали более мощными. За последние десять — двенадцать лет нагрузка на комбайн в Сибири сократилась примерно в два раза. В чем же дело? Я ехал к Хорошуну как к опытнейшему хлеборобу поговорить на эту тему. Но понял — ему не до теоретических рассуждений. И вот сам пытаюсь успокоить его: и в других хозяйствах много не обмолоченного еще хлеба.

— Нам от этого не легче, — бросил Хорошун. — А мне тяжко оттого, что я виновен в больших потерях хлеба. Лично я…

— Но зачем же так, Кирилл Александрович? — взмолился агроном. — Вашей особой вины не вижу…

— А я вижу, — упорствовал Хорошун. — Нынче в области была принята установка: сначала все хлеба уложить в валки, а затем всеми силами навалиться на обмолот. Ну, и я, как мальчишка, пошел на поводу у этой шаблонной установки. До этого-то, сам знаешь, мы всегда часть полей, особенно урожайных и чистых от сорняков, оставляли для прямого комбайнирования, и это всегда выручало нас: после дождя валки молотить нельзя неделю, а стоячий хлеб обдует ветерком, и через три-четыре часа его можно убирать… А когда все в валках, нет и возможности для маневра…

Кирилл Александрович примолк, наблюдая за приближающимися комбайнами.

— Надо еще медленней ходить комбайнам, — сказал он и, словно очнувшись от дум, продолжал: — Каждый год в районе мы первыми отмолачивались, а нынче я, старый дурак, поддался шаблону, все свалил в валки. У нас поля-то между колками, продуваются плохо, вот и засели… Никогда не прощу себе этого промаха!

— Так ведь вся страна убирает раздельным способом… — начал было агроном, но Хорошун перебил его сердито:

— Вот и ты не одернул меня, тоже оказался на поводу у шаблона. Вся страна… Она очень разная, страна-то… Одно дело Кубань — там косить хлеба начинают в июне, в самое жаркое время года. Пройдет дождь на валки — жаркое солнце за несколько часов просушит их. А мы осенью косим, когда дни прохладные и короткие уже. Значит, и подход к этому делу должен быть иным. Бойся, Андрей Михайлович, шаблонных установок, больше раздумывай о конкретных условиях. Даже в нашей области… В южных степных районах лесов нет, ветры продувают хорошо, а у нас леса…

Подошли комбайны. Хорошун жестом руки остановил их, попросил комбайнеров еще убавить скорость движения.

— А о раздельной уборке надо подумать пообстоятельней, — более спокойно продолжал Хорошун. — Мало того, что мы треть или даже половину нынешнего урожая теряем, но и будущий сильно подрываем. Эти вот поля на зябь уже не распашешь, а ты, агроном, хорошо знаешь: нормальная зябь дает урожай центнера на три-четыре выше, чем весновспашка. А мы и эти добавочные центнеры уже загубили… Нет, если останусь жив, такого промаха не допущу! Не меньше половины хлебов буду оставлять для прямого комбайнирования.

В середине дня посыпал мелкий дождик, вскоре он перешел в снег. Агроном по телефону доложил директору, что теперь намолот зерна сократился почти наполовину. Хорошун распорядился остановить комбайны.

— Как же так, Кирилл Александрович? — взмолился сидевший рядом секретарь парткома. — Завтра нам опять на бюро отчитываться…

— Не могу своими руками губить выросший хлеб, — бросил Хорошун.

— Так под снег же уйдет весь…

— Лучше уж под снег. Весной обмолотим, хоть корм скоту будет, а так загубим все. Знаешь, какой влажности идет зерно? Чуть не сорок процентов…

В начале ноября выпал уже настоящий снег, подведя, так сказать, черту под уборку урожая. Тогда, в 1970 году, в Сибири и Северном Казахстане под снег ушли сотни тысяч гектаров хлебов. Никто не подсчитывал, сколько потеряли в октябре — ноябре при обмолоте переувлажненных хлебных валков до снега. Думаю, что десятки миллионов пудов.

Больше тысячи гектаров с хлебными валками ушли под снег и у Хорошуна. Весной их обмолотили, получив более шестнадцати центнеров зерна с гектара. Правда, зерно это было пригодно лишь на корм скоту. И, выходит, потери зерна не менее тонны с гектара.

И в последующие годы, включая и 1973-й, в ряде районов Сибири и Северного Казахстана значительная часть хлебных валков уходила под снег. Снова огромные потери выращенного уже урожая…

Как тут не задать вопрос: правильно ли мы убираем свой урожай? Нет ли тут тактических и технологических просчетов?

Я, конечно, не берусь выносить категорических суждений на сей счет, но считаю крайне необходимым осветить некоторые стороны этого важнейшего вопроса.

Уборочные площади зерновых культур в Сибири и Северном Казахстане сейчас несколько ниже, чем были в 1955–1956 годах, так как теперь увеличились площади чистых паров и многолетних трав. И нагрузка на комбайн теперь сократилась примерно в два раза. В большинстве хозяйств она не превышает 200 гектаров. Казалось бы, что и страда теперь должна проходить в два раза быстрее. Но так, к сожалению, не получилось. В 1950–1955 годы в Сибири хлеба под снег не уходили, а теперь уходят.

Могут возразить: тогда урожаи были ниже. Это верно лишь отчасти. В 1950-м, 1954-м и 1956 годах сборы зерна с гектара в большинстве районов почти не уступали нынешним.

Что же изменилось за это время? Только одно — технология уборки урожая. Раньше зерновые убирались только прямым комбайнированием, теперь же раздельным способом: сначала скашиваются в валки, а затем уж обмолачиваются.

В условиях Сибири раздельная косовица впервые частично была применена в 1956 году. И уже тогда некоторые хозяйства, которые особенно преуспели в новой технологии уборки урожая, недобрали много хлеба: осень оказалась дождливой, много хлебных валков приросло к земле. Но новый способ уборки хлебов был сразу же признан прогрессивным и, следовательно, единственно возможным. Стали косить на свал все хлеба, в том числе и низкорослые, которые потом и не подбирали, так как колосья сквозь стерню проваливались на землю и подобрать их можно было разве что руками. Понадобилось специальное решение правительства, осуждающее шаблонный подход к применению раздельной уборки хлебов.

Почему же в те годы прямое комбайнирование заменили раздельной косовицей? Главный мотив: зерно при прямом комбайнировании поступает на тока с повышенной влажностью. Его надо сушить, а зерносушилок тогда было очень мало не только в колхозах и совхозах, но И на элеваторах. Поэтому на подработку и сушку влажного зерна (с помощью лопат) приходилось выделять много людей. А при раздельной косовице обещано было поступление от комбайнов сухого зерна.

Теоретически все это было обосновано убедительно: хлеб, пролежав в валках с неделю, хорошо просохнет, даже недозревшие зерна в колосе «дойдут».

Но вот беда — уборка в Сибири проходит в осенние месяцы, когда просыхание валков идет очень медленно. К тому же в эти месяцы довольно часты дожди. А выпал дождь на валки, то — тут очень прав Хорошун — им потребуется не меньше недели на просыхание.

А если опять дождь, то…

Так оно чаще всего и получается — дожди идут. И теперь валки убирают, не дожидаясь полного их просыхания (можно и не дождаться этого до снегов), поэтому и зерно от комбайнов очень часто поступает не менее влажное, чем было при прямом комбайнировании.

Я знакомился с бухгалтерскими отчетами совхозов Омской области и Алтайского края и убедился: расходы на подработку и сушку центнера зерна с внедрением раздельной уборки не снизились, а даже повысились. Выходит, самый главный довод в пользу раздельной уборки не оправдался. К этому надо добавить и следующее: в последние годы на хлебные элеваторы зерно поступает с большей влажностью, нежели раньше.

Этими своими рассуждениями я совсем недавно поделился с тем же Кириллом Александровичем Хорошуном. К слову сказать, теперь его совхоз убирает хлеба вовремя, потому что отказался от шаблонных рекомендаций и часть хлебов убирает прямым комбайнированием.

— Нам тогда казалось, — начал он, — что при раздельной уборке мы сильно выигрываем. Но… — Тут он развел руками. — Семьдесят третий год был на редкость удачным в смысле погоды — осень почти без дождей. На юге области многие рано управились с уборкой, но в других-то районах…

Об этом я знал. В южных районах Омской области в течение августа и сентября (редчайший случай!) не было дождей. И это помогло хлеборобам. Но в других районах погода была обычной, и хлеба молотили из валков до глубокой осени. А в соседней Курганской области их так и не сумели обмолотить полностью.

— Но, выходит, при хорошей погоде раздельная косовица себя оправдывает?

Кирилл Александрович скептически улыбнулся.

— Так в хорошую-то погоду и прямым комбайнированием убирать легко. Посудите сами: нагрузка на комбайн двести гектаров, значит, максимум за семнадцать-восемнадцать дней можно все убрать напрямую. А при раздельной уборке ни одно хозяйство в такой срок еще не укладывалось.

Но авторы раздельной уборки особенно упирали на то, что при этом способе зерновые культуры можно скашивать несколько раньше, чем при прямом комбайнировании, когда надо ждать полного созревания массива. И тем самым как бы выигрывать несколько дней в уборке. Не совсем дозрелый хлеб, уложенный в валки, «дойдет» при лёжке.

— Некоторый резон в этом есть, — согласился Хорошун. — Но опять лишь при расчете на хорошую погоду.

— А засоренные хлеба! — вспомнил я еще один довод в пользу раздельной косовицы. Все знают, что прямому комбайнированию особенно мешали сорняки, в частности осот и молочай. В момент уборки они еще зеленые и, попадая в молотилку, сильно увлажняли намолоченное зерно. А при скашивании на свал сорняки подсыхают в валках и почти не влияют уже на влажность зерна.

— Опять же, если погода хорошая, солнечная, — улыбнулся Хорошун. — При дожде сорняки не высохнут. Но вообще-то сорные хлеба лучше убирать раздельным способом. В этом мы убедились. Но вот дело-то в чем… Это ведь раньше, когда вводили раздельную уборку, большая часть хлебных массивов была сорной. Теперь же у нас, к примеру, совсем нет сорных хлебов. Да и в других хозяйствах их все меньше и меньше. Так что этот прием рассчитан на нерадивых хозяев, запустивших свои земли.

Метко подмечено! Но этим Хорошун сказал не самое главное. О главном он напомнил позднее:

— Вот вы говорили о возможности более раннего скашивания хлебов… Скажу вам прямо: здесь-то именно и таится самая большая опасность для урожая.

Вот ход его суждений на этот счет: состояние хлебов определяется на глазок. А глазомер у каждого агронома различен: одному может казаться, что хлебный массив уже в состоянии восковой спелости и его можно косить на свал, другой сочтет, что этот массив должен постоять еще денька три-четыре. А хлебные поля в Сибири просторны — от 400 до 600 гектаров каждое. Посмотришь с одного конца — вроде можно косить на свал, а другой край этого поля, может быть, еще зеленоват. Но если начнут косить с одного конца, то не устоять и другому: в тот же день все поле будет уложено в валки.

А тут еще шум поднимут: такое-то хозяйство уложило в валки половину хлебов! Развертывается соревнование, кто быстрее завершит косовицу. И тут уж некогда смотреть на состояние хлебов — валят, сколько смогут.

— Очень опасно разжигать соревнование во время косовицы на свал, — вздыхает Кирилл Александрович. — И сорта посеяны разные, и не все отсевались в один день, значит, и созревание хлебов различно. Тут-то нужен индивидуальный подход к каждому полю. А когда шумят: «Вали!» — то тут чаще всего губим урожай. При преждевременном скашивании пшеницы и других зерновых теряется и намолот, ухудшается и качество зерна. Я знаю, что в прошлые годы, особенно в семьдесят первом, много хлебов скосили раньше времени и зерно получилось щуплым.

Тут мне вспомнились жалобы заготовителей. Тогда мне дали даже справку по Щербакульскому району: почти половина сданного на элеватор хозяйствами этого района зерна имела очень низкую натуру, зерно оказалось щуплым, оно не успело налиться, так как хлеба были скошены слишком рано.

Помнится, тогда в областном управлении сельского хозяйства мы подсчитывали примерные потери урожая из-за преждевременного скашивания хлебов, потому что щуплое зерно сдавали не только хозяйства Щербакульского района. И недобор в том же Щербакульском районе вырисовывался в четвертую часть урожая. И щуплое зерно пригодно лишь на корм скоту.

Припомнилось мне и более далекое… Как-то вместе с писателем Валентином Овечкиным ездили по полям Омской области. И однажды, наблюдая за работой комбайна, подбирающего валки, обратили внимание на то, что при мощных валках зерно в бункер тянулось жиденькой струйкой.

— Комбайн не отрегулирован, плохо вымолачивает, — определил Овечкин.

Но он ошибся. Комбайнер, когда мы с ним начали беседовать, сердито выговаривал:

— Рано скосили это поле. Зерно не образовалось, вот теперь ни хлеба совхозу, ни заработка комбайнеру. Сами полюбуйтесь нашими валками.

Мы порылись и в валках. И верно, валок мощный, значит, хлеба стояли стеной, но колосья в большинстве пустые… Рановато скосили, — быть может, боролись за первое место в районе по косовице…

Валентин Овечкин тогда страшно возмущался таким, как он выражался, способом уничтожения урожая.

— Очень уж опасное это дело, — повторил Кирилл Александрович. — При прямом комбайнировании эти ошибки исключены, на зеленый хлеб никто комбайны не пустит.

В числе отрицательных последствий раздельной уборки Хорошун, как и в прошлый раз, назвал то, что теперь мало стали подготавливать ранней зяби, потому что хлеб в валках иной год лежит и месяц, и полтора. А мало ранней зяби — большой недобор будущего урожая.

— Отстаем от жизни, — бросил Хорошун. — Когда вводили раздельную уборку хлебов, была одна обстановка, теперь другая… Тогда лишь отдельные хозяйства имели свои мощные зерносушилки и сортировки, да и на элеваторах их было не так много. Теперь же все изменилось. Недавно я ездил в Сосновский совхоз, посмотрел их механизированные амбары. Вы бывали там?

Я тоже видел эти амбары, писал о них. В Сосновском совхозе убирают зерновых культур более 20 тысяч гектаров. А с подработкой и сушкой зерна успешно управляются два механизированных амбара. Каждый из них за сутки может отсортировать и просушить до тысячи тонн зерна, поступающего от комбайнов.

— В нашем механизированном амбаре мы тоже за сутки успеваем просушить и отсортировать все зерно, что намолотят все наши тридцать комбайнов, — замечает Хорошун. — Да теперь в любом колхозе или совхозе есть мощные сортировки и зерносушилки. Они справились бы с подработкой и сушкой зерна и при прямом комбайнировании.

Я выкладываю еще один довод в защиту раздельной косовицы. Утверждалось, что при обмолоте из валков производительность комбайна выше, чем при прямом комбайнировании.

— Если валок хорошо просох, то это правильно. А если влажный, что в наших условиях бывает чаще всего, то, пожалуй, наоборот, при прямом комбайн обмолотит большую площадь.

— Одним словом, вы за прямое комбайнирование?

— Я за то, чтобы этот вопрос решать не шаблонно, а с учетом конкретной обстановки. Где условия позволяют, зачем дважды возиться с хлебом — сначала в валки свалить, потом их подбирать? А где-то в степной зоне, например, определенную часть хлебов можно убирать и раздельно. Словом, надо все проверить, подсчитать. Я же твердо убежден: повсеместное применение только раздельной уборки нанесло очень большой ущерб. Его трудно подсчитать, но он огромен. Сколько хлеба недобрано только из валков, попавших в последние пять-шесть лет под снег. А сколько хлеба потеряно при вынужденном обмолоте сильно увлажненных валков? Это же страшные потери…

— Но я беседовал с многими механизаторами, и почти все они за раздельную косовицу, — заметил я.

Кирилл Александрович опять усмехнулся в ответ.

— Этот способ уборки только механизаторам и выгоден. Что вы улыбаетесь? Думаете, я неправ?.. За последние годы нагрузка на комбайн снизилась у нас примерно в два раза, а это ведь должно бы привести к сокращению сезонного заработка комбайнеров. Но этого не произошло. Комбайнеров выручила раздельная уборка: сначала он укладывает хлеб в валки, а эта работа хорошо оплачивается, а затем подбирает их и еще раз получает столько же, сколько получал за гектар и при прямом комбайнировании. Вот потому механизаторы за раздельный способ уборки. Вам не доводилось наблюдать такую картину — сегодня уложили пшеницу в валки, а завтра уже подбирают их?

Да, это я видел много раз. Иногда на свал косили совершенно созревшие и сухие хлеба, а на другой день (бывали случаи — в тот же день!) эти валки подбирали. А ведь при этом совершенно неизбежные потери зерна от осыпания.

— Вот видите! — воскликнул Хорошун. — Тонкая штука… Всяким делом надо умело руководить, направлять. И тут надо иметь в виду еще одно обстоятельство. Большую часть хлебов в последние годы в валки укладывают с помощью комбайнов. Само по себе это уже расточительство: мощная машина используется даже не вполсилы, а на пятую часть своей силы. И только потому, что мало у нас жаток. И вот что получается: подготовленный к уборке комбайн, скосив на свал двести — триста гектаров хлебов, уже в значительной мере изнашивается и свою главную работу — обмолот валков — проводит, как говорится, не в расцвете своих сил. Потому-то и выработка комбайнов на подборе валков не растет, остается весьма низкой.

Вот, оказывается, как много сторон у одного дела! А Кирилл Александрович снова повторяет, что надо разумно сочетать раздельную уборку с прямым комбайнированием. Скажем, оказались в хозяйстве сорные хлеба — все их скосить на свал, чтобы сорняки засохли в валках, не мешали нормальному вымолоту зерна. Выросли в засушливый год хлеба низкие — все их оставить для прямого комбайнирования. Ожидается дождливая осень — не спешить все хлеба укладывать в валки, готовиться к прямому комбайнированию. А в залесенной местности большую часть хлебов убирать напрямую.

— Словом, нужен творческий подход к делу, — заключает Кирилл Александрович. — И, как мне кажется, это соображение начинает постепенно брать верх. В прошлом году газеты сообщали, что и в Казахстане, и в Курганской области, да и в Тюменской многие массивы хлебов убирали напрямую. Да! — вдруг спохватился он. — Прошлой осенью я возвращался из Москвы и в Тюмени купил областную газету. В ней очень умная статья. Сейчас я найду ее…

Он полез в свой стол, достал несколько папок и в одной из них нашел газету, передал ее мне.

В «Тюменской правде» за 25 ноября 1973 года опубликована большая статья А. Нохрина, директора совхоза «Емуртлинский». Он рассказывает о том, как совхоз добился высоких урожаев и как они организовали уборку хлебов. Вот его суждение: «Вероятно, следует по-другому смотреть и на прямое комбайнирование. В истекшие годы удавалось раздельно убирать весь хлеб. И мы увлеклись, стали укладывать в валки даже тот, который вполне можно молотить на корню. Нынче в совхозе раздельную уборку сократили почти на треть и при прямом комбайнировании намолотили в среднем с гектара более тридцати центнеров. Из валков такого хлеба не смогли взять».

Тут следует заметить, что совхоз этот собрал в среднем с гектара по 25, 6 центнера зерна.

И дальше директор пишет: «Этот урок необходимо учесть еще и потому, что значительно поднялась культура земледелия, хлеба стали чище, ровнее. Это, а также установки для сушки зерна дают право на расширение прямого комбайнирования».

Выходит, директор совхоза «Емуртлинский» высказал в своей статье то, что говорил и Кирилл Александрович Хорошун.

— Очень правильно пишет мой собрат, — заметил Хорошун. — Надо же и вперед заглядывать. Через три-четыре года нагрузка на комбайн и в Сибири будет не выше ста — ста двадцати гектаров. Тогда при прямом комбайнировании весь хлеб можно убрать за восемь — десять дней. Зачем же рисковать, укладывая его в валки, а потом ждать у моря погоды? Пока-то не дождались и очень много хлеба потеряли…

Думается, очень прав Кирилл Александрович!

Конечно, могут быть предложены и другие способы уборки урожая в Сибири. Испытывается, например, и такой прием: с помощью комбайна скошенная хлебная масса сначала измельчается и затем отгружается на пункты переработки вороха — из него отбирается зерно, а все остальное остается на корм скоту. Но как бы то ни было, надо согласиться, что шаблонное применение раздельной уборки хлебов нанесло ущерб делу, привело к большому недобору выращенного урожая. И потому этот способ уборки хлебов должен быть критически пересмотрен. Ради повышения сборов зерна, ради его удешевления.

Словом, да здравствует творчество! Почет ему везде, но многократно — на хлебной ниве, чтоб не скудела, а возрождалась она и крепла, чтоб с каждым годом полнели наши закрома.

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ[1]

1

Председатель крайисполкома Несгибаемый пришел к Павлову на квартиру без предупреждения. Он только что прилетел из Москвы, где «проталкивал» всевозможные заявки края, и вот теперь, глядя на Павлова широко раскрытыми глазами, выговаривал:

— Пришлось мне, Андрей Михайлович, попортить отношения с Шаталовым из Госплана. Вы же знаете его? Вообще-то он понимает нужды сибиряков, помогает, и все же…

— А разошлись-то в чем? — улыбнулся Павлов. Он знал, что Несгибаемый всегда хорошо отзывался о Шаталове.

— Началось так… — Несгибаемый передохнул. — К Шаталову мы пошли вместе со своим собратом из Кулундинской области, он добивался нарядов на мясо сверх установленных фондов, говорил, что с мясными продуктами у них перебои, в результате цены на рынке подскочили. Кулундинцы же снизили производство мяса потому, что кормов заготовили мало, а кормов мало потому, что все еще сказывается былое увлечение пропашной системой земледелия — без паров и многолетних трав. Шаталов ко мне: придется, мол, помочь кулундинцам за счет ваших фондов, потому что вы перевыполнили план и имеете право на расходование мяса сверх установленного. Вот я и вскипятился, наговорил резкостей насчет нечеткого планирования сельского хозяйства. Все же, сами знаете, Андрей Михайлович, Госплан тут не безгрешен, факты у меня были, вот и высказал их Шаталову.

— А с фондами на мясо-то чем кончилось? — затревожился Павлов.

— Наши фонды не убавили, но кулундинцам подкинули сверх положенного! А надо бы их покритиковать как следует: животноводство запустили.

— Ну, а как расстались с Шаталовым?

— Прохладно… И теперь сам себя браню. Надо же было этим кулундинцам подвернуться!

— Да ты присаживайся, Михаил Андреевич, — спохватился Павлов. — С дороги же…

Усевшись в кресло, Несгибаемый закурил.

— Вот бывает так… Но и в самом деле, Андрей Михайлович, есть ошибки и у Шаталова. Теперь-то я хорошо знаю, кто у него планирует сельское хозяйство. Почти все женщины, милые, хорошие, неглупые, но сами не работали в сельском хозяйстве, а сибирскую специфику и вовсе мало знают. Укажешь на ошибку — разводят руками: «А мы и не предполагали, что у вас не так, как на Кубани…» Вот и все! Был там большой знаток Сибири, но и тот недавно ушел на пенсию. Между прочим, в нашем крае работал, был директором совхоза.

— Это кто же?

— Богданов. Только вы его не знаете. Он давно еще был директором Ситниковского совхоза, мне многие говорили про него — хороший директор, оттуда в Госплан взяли. Он и по сей день поддерживает связь с совхозом. Человек влюблен в дело — такой не ошибается и в планировании. Вы с кем надо поговорили бы на эту тему. — Несгибаемый посмотрел на Павлова, сунул в пепельницу недокуренную папиросу. — С Богдановым, бывало, встретишься — умнее делаешься. С полуслова все понимает, а если какие запросы твои урежет, и то не обижаешься: докажет, что ты тут чрезмерно требуешь…

— Ну, и сейчас не одни же эти «милые женщины» все вопросы решают, — перебил Несгибаемого Павлов.

— Верно. Но Госплану Богдановы нужны…

— С этим вряд ли кто будет спорить, — сказал Павлов. И спросил: — А где еще базарные цены на мясо высокие?

— Да почти везде подскочили. Думаете, и у нас не поднимутся? Этот процесс — как в сообщающихся сосудах.

Павлов понимал: если на рынке мясо вздорожало, это не могло не отразиться на материальном благополучии людей, на их настроении. Правда, в краевом центре в магазинах есть выбор колбасных изделий, есть окорока, буженина. Это он в последние месяцы сам видел, так как по давней привычке часто «прогуливается» по магазинам и столовым. А вот свежее мясо — не всегда. Значит, надо идти на рынок. И тут вдруг вспомнилась поездка в Уковский район.

Как раз перед его приездом секретарь райкома пригласил к себе трех девушек — молодых специалистов, и Павлов попросил продолжать беседу при нем. Оказывается, девушки задумали уезжать, прожив в районе каких-нибудь три или четыре месяца. Они были явно смущены, отвечали робко, односложно: «Да», «Нет»… Сетовали на неустроенность с жильем… Секретарь кое-что пообещал, словом, уговорил девушек остаться.

На другой день Павлов зашел в районную чайную и увидел там этих самых девушек. На столе перед ними стаканы с чаем, мятные пряники, конфеты, пачка печенья. Присев к их столу, Павлов выяснил, что эти пряники и конфеты — основная пища молодых специалистов.

А в столовой на завтрак нет ничего мясного, сегодня и яиц не было…

— Зато в обед бывают щи пустые, — усмехнулась одна из девушек.

Вчера, слушая девушек в райкоме, Павлов внутренне упрекал их в изнеженности. Сам-то он, после учебы приехав в МТС и больше года снимая у старушки угол, питался не ахти как. Но он понимал, что положение изменилось и смешно требовать от молодых людей своеобразной «закалки» в плохих условиях. «Да они просто молодцы! — подумал он о девушках. — Вчера ни слова не сказали про то, как в чайной кормят…».

Приглашенные в райком снабженцы только руками развели: малы фонды на мясо и другие продукты.

Павлов решил разобраться. И что же? Фонды нынче выделены такие, какие район запрашивал у края. В прошлом году хватало и этих фондов, даже не все выбрали. Теперь же не хватает.

Секрет приоткрывался с неожиданной для Павлова стороны. Раньше потребкооперация закупала мясо по дешевой цене у тех, кто держал свой скот. А в последнее время стало трудно найти желающих продавать мясо, вот и заговорили о фондах.

Павлов уезжал из района в тревожном настроении и только дома несколько успокоился: из принесенной справки было видно, что в целом по краю поголовье скота в личной собственности не убавилось. Вот в Уковском районе оно действительно сократилось, и довольно значительно. Павлов подумал, что это чисто местная проблема.

Об этом он и рассказал сейчас Несгибаемому.

— Положение-то гораздо серьезнее, чем нам казалось, — заметил тот. — Моя беготня по комнатам Госплана принесла много информации, а информация, как там шутили, мать интуиции. — Он усмехнулся. — Вот говорят: возрос спрос населения на мясные продукты! Но дело не только в этом. Производство мяса в стране мало увеличилось, да плюс этот удар со стороны частного сектора: по Федерации только коров убавилось чуть не на восемьсот тысяч.

— Но у нас в крае…

— Только-только удержались на прежнем уровне, — подхватил Несгибаемый. — Но тенденция-то наметилась. Вот и вы рассказывали про Уковский район…

Павлов хорошо запомнил, как после мартовского Пленума ЦК сельские жители начали спешно обзаводиться своими коровами, им помогали в этом и колхозы, и совхозы — продавали телочек. Что же сейчас происходит?

— Тут много причин, — сказал Несгибаемый, поднимаясь из кресла. — Помните, как в шестьдесят седьмом мучились со сдачей молока и мяса? В очереди на мясокомбинат стояли по десять дней, бывало, тысячи голов скота угоняли обратно в хозяйство, потом снова, уже истощенных, доставляли на мясокомбинат. А молоко? Мы тогда всем набивались со своим сливочным маслом, потому что не хватало складов. Молоко от населения запретили покупать — девать некуда. А все почему? Несвоевременно спланировали сооружение мясокомбинатов, холодильников. Вот так людей расхолодили… — Несгибаемый сделал два шага от кресла, опять вернулся и сел. — Для чего увеличивать поголовье скота, если с ним только мученье? Тем более что от продажи мяса почти все хозяйства имели убыток. А каково колхозникам? Молоко не берут, зачем корову держать? А нет коровы, нет и теленка на мясо. Теперь селяне сами съедают овечек, гусей, уток — то, что прежде на рынок вывозили.

— Что же ты раньше-то молчал?

— А я и сам только в эти дни на сей счет просветился, — усмехнулся Несгибаемый.

2

Павлов поручил председателю крайплана Сергееву подготовить анализ развития животноводства в крае, сопоставив его с данными по республике и по стране. И первый же выходной день выделил на эти анализы.

Сергеев, как и всегда, в готовой справке красным карандашом подчеркнул наиболее важное.

Листая таблицу за таблицей и опять возвращаясь к уже просмотренным, Павлов выписывал некоторые цифры, и постепенно перед ним вырисовывалась определенная закономерность в развитии животноводства: взлеты и падения почти одновременно в крае, в республике, по стране. Особенно четко видно это на графике продуктивности коров. А Павлов знал, что удойность коров — это барометр, отражающий состояние всего животноводства. Если снижаются удои, то ниже и привесы молодняка. Это и понятно: лучшие корма в первую очередь дают корове, а потом уже откормочному поголовью.

И вот она, кривая продуктивности коров. 1953 год. Удои в колхозах не достигли и тысячи килограммов. Затем начался подъем — по двести, триста килограммов прибавки в год. Те же буренки вдруг становились высокопродуктивными животными. Так плодотворно в первые годы сказывались на развитии всех отраслей сельского хозяйства, особенно животноводства, известные решения сентябрьского Пленума ЦК.

Но вот линия постепенно выпрямляется: удои коров держатся на одном уровне год, второй… Затем кривая пошла под гору. Началось это падение в конце пятидесятых годов, а приостановилось лишь в шестьдесят третьем. Удои снизились до уровня пятьдесят шестого. Значит, в развитии животноводства как бы потеряно семь лет…

Потом снова подъем, особенно крутой в шестьдесят пятом — шестьдесят шестом. А к шестьдесят восьмому их край восстановил наивысший прежде показатель, да и страна приблизилась к нему. Но и этот рост связан с определенными мерами партии и правительства. Это же после мартовского Пленума шестьдесят пятого года кривая удоев пошла вверх. Но она уже опять выравнивается. Так что же? Решения Пленума исчерпали себя? Смешно об этом говорить, но вот факт… Значит, необходимо какое-то новое срочное мероприятие, пока эта кривая не покатилась вниз.

Павлов всматривается в цифры по республике. Вот производство молока за минувший год. В частном секторе оно ниже уровня 1960 года, потому что коров стало меньше. И производство мяса снизилось. Но беда не только в этом. В колхозах и совхозах поголовье растет очень медленно, и этот рост никак не перекрывает сокращение скота в личной собственности.

Теперь Павлову видна общая картина. Спрос на мясо в стране повысился не потому, что каждый гражданин стал есть больше, а потому, что заготовки в минувшем году не возросли. А ведь потребность в молоке и мясе с каждым годом увеличивается, потому что растет население, особенно городское, растет заработная плата.

Вспомнились сетования Несгибаемого на недостатки в планировании. Конечно, многое можно было предвидеть, чтобы своевременно принимать соответствующие меры.

Но сейчас-то задача ясна: надо резко увеличить производство животноводческой продукции! Павлов раздумывает уже над планом конкретных действий: тщательно проанализировать положение в животноводстве, пригласить ученых, опытных практических работников, обсудить вопрос на бюро, а может, и на очередном пленуме крайкома…

Павлов особенно внимательно изучает таблицы по своему краю. Вот жирно подчеркнутая Сергеевым цифра 2670. Столько молока в среднем на корову было надоено в совхозах края. Когда же? Павлов глянул в верхний ряд таблицы — это было еще в 1956 году. А в 1968-м — на триста килограммов меньше!

Павлову стало жарко, он расстегнул ворот рубашки… Не знал он этих цифр, не знал! И теперь пытается понять: что же произошло с совхозами? За эти годы совхозов в крае стало больше, новые организовались на базе отстающих колхозов. Это конечно же сказалось на показателях. Однако вот и возражение: в оставшихся-то колхозах удои коров теперь одинаковы с совхозными.

Павлов снова листает таблицы. Вот показатели удоев по лучшим совхозам. Приречный племзавод — гордость края. Удои коров в минувшем году 4485 килограммов. Павлов знал, что это самый высокий показатель по Сибири, один из лучших в стране. Он и сам в своих выступлениях ссылался на этот передовой коллектив. Но вот такой цифры он почему-то не знал: оказывается, еще в 1953 году, то есть пятнадцать лет назад, надоили здесь от каждой коровы в среднем по 5485 килограммов. Ровно на тысячу больше! На тысячу… Павлов даже подумал: не опечатка ли? Но в крае сейчас нет хозяйства с удоем свыше пяти тысяч. А ведь «Приречный» не укрупняли… Что же? Ухудшились породные качества скота? Тогда совсем плохо. Отсюда во все области Сибири продаются на племя бычки и телочки!

В других передовых совхозах удои коров тоже ниже, чем были в середине пятидесятых годов. Единственное хозяйство — Лабинский совхоз, где директорствует Герой Труда Никаноров, — достигло и чуть превзошло показатель далекого 1956 года. Здесь в минувшем году надоили по 4500 килограммов!

Павлов не имел обыкновения тревожить своих помощников в выходные дни, а тут не удержался, позвонил Сергееву. Тот мгновенно поднял трубку, — вероятно, тоже сидел за рабочим столом.

— Чем занимаешься? — спросил Павлов.

— Да вот сижу, эти самые цифры обсасываю, неторопливо, как всегда, ответил Сергеев.

— Ну, и какие мысли?

— В основном грустные…

— У меня создалось впечатление, — продолжал Павлов, — что у нас не очень правильно подобраны кадры. Я — агроном, Несгибаемый и Гребенкин — тоже агрономы, ты — экономист. Ни одного зоотехника у руководства. Потому и провалы.

— Это еще как сказать…

Павлов мысленно видит, как покривились в усмешке тонкие губы Сергеева.

— Как раз, Андрей Михайлович, вина на агрономах… Я завтра покажу вам свои разработки. Животноводство-то скачет взад-вперед только потому, что агрономы не производят нужного количества кормов. Тяжелая зимовка из-за бескормицы — продуктивность летит вниз, а восстанавливать ее очень трудно. Одним словом, — заключил Сергеев, — зоотехники слишком добры к агрономам, в том числе и к руководящим. Шуму не поднимают, не называют вещи своими именами. А вина-то на агрономах!

Павлов извинился за беспокойство, кладет трубку. Опять смотрит таблицы. Показателей обеспеченности скота кормами он не находит, но и без того памятны эти трудные зимовки. В иные годы сотни людей из края выезжали в другие области, за тысячи километров, чтобы собирать там с полей солому, прессовать ее, грузить в вагоны или на баржи. Павлов помнит тогдашние подсчеты Сергеева: центнер привозной, зачастую полусгнившей соломы обошелся дороже центнера выращенного на своих полях овса… Однако это было ведь в самом начале шестидесятых годов. Теперь нет таких сокрушительных провалов с кормами. И все-таки продуктивность скота никак не назовешь высокой.

А что же с индивидуальным скотом? Потолок достигнут вскоре после мартовского Пленума, когда с этого сектора были сняты многие ограничения. А дальше — сокращение поголовья коров на два процента…

Павлов еще раз нарушает свое правило — звонит Гребенкину, просит зайти на квартиру.

— Что случилось? — весело произнес Гребенкин, заходя к Павлову.

— Случилось ЧП! — не принимая его веселого тона, сказал Павлов. — Ты у нас секретарь по сельскому хозяйству, с тебя и спрос… Ты не знаком с этими анализами? — кивнул он на таблицы.

Гребенкин пожал плечами, протянул свою единственную руку к бумагам, сел в кресло-качалку.

— Да не спеши, Сергей Устинович, я подожду, — улыбнулся Павлов. Ему не хотелось, чтобы Гребенкин обиделся за резкий прием. Хорошо ведь известно, что Гребенкин больше многих других в крае сделал для сельского хозяйства. Он, единственный из аппарата крайкома, в свое время поехал работать председателем колхоза, вывел отстающее хозяйство в передовое. Потом его избрали секретарем крайкома, и там он оказался на высоте. И теперь Павлов доволен им.

Гребенкин, помогая подбородком, листал таблицы.

Чтобы не мешать ему, Павлов вышел, попросил приготовить чаю. А когда вернулся, Гребенкин, как видно, был готов к беседе — таблицы лежали у него на коленях.

— Ну что сказать? — поднял голову Гребенкин. — Шагаем в ногу со всеми. — Он усмехнулся. — Не лучше, но и не хуже.

— Значит, доволен результатами нашей деятельности?

— Планы мы перевыполняем…

— А кое-где с мясом плохо, на рынке берут до четырех рублей за килограмм. Это тебя не волнует?

— Значит, так было и запланировано, — в том же тоне продолжал Гребенкин. — Планы-то мы перевыполняем! Вы же сами говорили, что нашему краю собираются переходящее знамя дать.

Павлов хорошо знаком с подобными приемами Гребенкина: умеет так повернуть суть вопроса, что нападающая сторона невольно становится обороняющейся. Вот и сейчас Павлову фактически нечего возразить Гребенкину! Он понимал, что все сказанное Гребенкиным лишь злая ирония. Однако она может быть и защитой, совершенно не пробиваемой защитой! В самом деле, какие могут быть претензии к тем, кто перевыполняет установленные задания по закупкам молока и мяса?

— А ведь дело-то, Сергей Устинович, серьезное, — только и мог сказать Павлов.

— Конечно, серьезное, — строго выговорил Гребенкин, качнувшись в кресле. — Я, Андрей Михайлович, честно скажу: радовался, когда было принято решение устанавливать план-заказ государства не по тем заданиям, какие раньше существовали, а по сниженным. Нам дали почувствовать реальность планов, уверенность в своих силах. Дело прошлое, но когда работаешь изо всех сил, а задания выполнить не можешь, руки опускаются… Очень уж напряженными были тогда планы, часто просто нереальными. И это угнетало людей. Потому и радовались, когда тот порядок получил как бы осуждение. А вот теперь думаю, Андрей Михайлович, что на вооружение приняли другую крайность и она может вызвать…

— Расслабленность?

— Совершенно точно, Андрей Михайлович! Расслабленность. Планы по продаже молока, мяса, зерна и других продуктов снизили, надеялись на подъем энтузиазма, да так оно и получилось в первые годы, это факт! А все же и расслабление уже заметно. Произошла переоценка в понимании своих задач… Да вот вам пример: Егоров из Кулундинской области задается — в прошлом году перевыполнил план поставок зерна на семь процентов. Столько о них писали! И ведь что удивительно: вроде все уже забыли, что их области еще недавно доводился план сдачи зерна — триста миллионов пудов. Правда, они ни разу его не выполняли, но все же до двухсот восьмидесяти миллионов дотягивали. Помните? Ну вот. А теперь у них план-заказ на сто шестьдесят миллионов, они продали сто семьдесят, то есть на сто миллионов меньше, чем когда-то, и уже герои! За двести восемьдесят миллионов, бывало, поругивали, а за сто семьдесят — хвалят! Потому Егорову прощается и снижение урожаев.

Теперь Павлов понял ход мыслей Гребенкина. В самом деле, после мартовского Пленума в целом по стране план-заказ на зерно снижен почти на тридцать процентов прежних планов заготовок. И сделано это с определенной целью сильнее заинтересовать хлеборобов в увеличении продажи зерна, потому что сверхплановое оплачивается теперь в полтора раза дороже. Материальная заинтересованность хлеборобов! А моральная? Это уже в большей степени относится к руководителям районов и областей. Тут прав Гребенкин, послабление ведет к расслаблению…

И еще больше эта расслабленность чувствуется в животноводстве. Здесь твердые планы-заказы тоже были несколько снижены в сравнении с прежними, но, в отличие от хлеба, за сверхплановую сдачу молока и мяса пока что нет поощрительной оплаты. В этих условиях и сами животноводы, как видно, расслабились. План-заказ перевыполнили, скажем, на пять процентов, и все довольны! А предоставленная всем возможность продать сверх плана 30–35 процентов зерна и 8 — 10 процентов продуктов животноводства все же воспринимается как доброе пожелание: кто не исполнит его, наказанию не подлежит.

«Да что ссылаться на Егорова, — думает уже Павлов. — И наш край перевыполнил заказ по зерну на пятнадцать процентов, но ведь прежний-то план был выше на тридцать!»

Тут же полезли в голову новые оправдания: у Егорова в области урожаи за эти годы снизились, а у нас увеличились все-таки. И тут Павлов невольно усмехнулся: вот она, расслабленность в действии…

Да! Прав Гребенкин: с этим нужно бороться.

Гребенкин все посматривал на примолкшего Павлова и, как видно, уловил ход его мыслей.

— Это вам, Андрей Михайлович, надо войти с предложением в правительство.

— С каким предложением? — спросил Павлов.

— Надо считать планы-заказы своеобразной расчетной нормой. Что сдано сверх этого заказа, оплачивается поощрительно. А контролировать особо строго нужно планы производства продукции! Производства! — повторил Гребенкин. — Потому что в конечном-то счете важно произвести определенное количество зерна или мяса, а как всем этим добром распорядиться, государство скажет: скоту ли скормить зерно, на элеватор ли сдать… Важно произвести! И этот показатель принимать во внимание при оценке работы хозяйства или района! А при подведении итогов соревнования, скажем, по зерну, победителем считать только тех, кто перевыполнил план-заказ государства не менее чем на тридцать процентов. Вот тогда все встанет на свои места, и с этой самой расслабленностью будет покончено.

Павлов с признательностью глядит на Гребенкина: умело раскрыл все стороны нового порядка в планировании заготовок.

— А с животноводством положение сложное, — продолжал Гребенкин. — Позавчера я ночевал в Лабинском совхозе, у Никанорова…

— Они же надоили по четыре с половиной тысячи килограммов молока на корову, превзошли все прошлые показатели…

— Вот-вот… Превзошли! А я обрушился на Никанорова: почему двенадцать лет самих себя догоняли! А он посмеивается: отстал, мол, ты от жизни… мы, говорит, среди передовых хозяйств страны совершили такой прыжок, что впору ждать второй звезды Героя Труда. И прижал меня! Да, — вдруг спохватился Гребенкин, — у меня же она осталась в кармане. — Он поднялся, вышел в прихожую и скоро вернулся с пожелтевшим газетным листом. — Вот, полюбуйтесь, Андрей Михайлович…

То была «Совхозная газета» за 1953 год. На второй странице опубликован список совхозов страны, в которых удои коров превышали 4000 килограммов. Таких хозяйств тогда было 212. Павлов обратил внимание на подчеркнутое. Это совхозы их края. «Приречный» за 1952 год надоил 5335 килограммов и занимал 23-е место. А «Лабинский» с удоем в четыре с небольшим был на 193-м месте.

— Понимаете суть-то? — спросил Гребенкин. — Я жму на Никанорова, а он показал мне эту газету и сводку министерства за прошлый год. Его совхоз-то с удоем в четыре пятьсот оказался на девятом месте в стране! А «Приречный», снизивший удои чуть не на тысячу, теперь на четвертом месте!

— В чем же дело? Может быть, поголовье коров в совхозах сильно увеличилось?

— Так если и увеличилось, то ведь за счет своих лучших племенных телок, — отпарировал Гребенкин. — Нет, Андрей Михайлович, тут дело в другом. Необоснованно бросаемся из стороны в сторону: то беремся за высокие удои коров, то вдруг выступаем против высоких, хотя настоящих рекордов у нас достигали лишь немногие хозяйства. Надо было всемерно поддерживать такие достижения. Я сам с этого года возьмусь за «Приречный»! — неожиданно заключил Гребенкин. — Не сумеем за два-три года подтянуться до уровня пятнадцатилетней давности — сам подам в отставку, если раньше не выгонят.

Это прозвучало как клятва. И Павлов знал, что Гребенкин не отступится от своего слова.

— Теперь смотрите, что происходит с индивидуальным скотом, — Гребенкин взял таблицы. — Третья часть всех коров в крае находится в личной собственности. Третья часть! Двумя третями занимаемся все мы, тысячи ответственных работников, отводим сотни тысяч гектаров пашни под кормовые культуры, используем все луга и пастбища. А той третью кто озаботился? Матрена да Марья. Ни лугов у них, ни силоса, ни концентратов. А ведь живет та треть! Да и удои тех коров ничуть не ниже. Мы со всеми своими землями не можем две трети досыта накормить, а Матрена и Марья без земли, без лугов как-то прокармливают… За это же надо благодарить их! И всеми силами поддерживать.

Павлову горьковато от этих слов Гребенкина. Сам он против личного скота у сельских жителей никогда не выступал, но и особой заботы о нем не проявлял. И, видимо, напрасно. Конечно, не в плане они, эти коровы, и ему, руководителю, нет до них никакого дела. А ведь еще на мартовском Пленуме ЦК было прямо сказано, что нельзя сбрасывать со счета возможности личного хозяйства. Значит, надо ставить их на службу. Тут что-то уже упущено, придется поправлять.

Павлов взял у Гребенкина таблицы. Вот они, показатели по республике: частный сектор производит 36 процентов мяса и столько же молока. Мы пока еще не готовы отказаться от такого резерва.

— В этом деле надо как следует разобраться… — продолжал между тем Гребенкин. — Вот тоже недавно был я в колхозе «Россия», и там председатель говорил, что за три года почти половина колхозников лишились коров. При этом выразил удовлетворение: меньше, мол, будут кормов растаскивать. А мне думается, что и тут мы допустили расслабленность. Если бы председатель на колхозных фермах соответственно увеличил поголовье скота, тогда другое дело. А то колхозники съели сто восемьдесят коров, а на ферме за три года прибавилось лишь три десятка. И мы тут проспали, Андрей Михайлович. Надо-то было так: обязать этого председателя запасти корма и для общественного стада, и для скота колхозников. В плановом порядке. Или вот пример другого рода. Позавчера звонил Григорьев — директор Березовского совхоза. Он по другому делу звонил, но я спросил и про частных коров. Он заявил, что в последние годы коров у рабочих стало в полтора раза больше. Понимаете? Нам надо разобраться в причинах этого явления: почему тут так, а там иначе?

У Павлова назревал план действий: надо самому побывать и в Березовском совхозе, и в колхозах, чтобы лучше понять, что же происходит в частном секторе и как управлять этим процессом. И одновременно, конечно, продолжать поиски путей увеличения производства животноводческой продукции в общественном хозяйстве. Скоро совещание актива, и эта поездка будет очень кстати.

Договорились, что Павлов на два дня уезжает в районы, а Гребенкин организует подготовку необходимых материалов.

— А теперь чай пить! — пригласил Павлов.

Проводив Гребенкина, он тут же позвонил в Березовский совхоз Григорьеву, чтобы предупредить его о своем приезде.

Не удержался, спросил: действительно ли у них поголовье коров личной собственности выросло в полтора раза?

— Не меньше! — подтвердил Григорьев. И в свою очередь спросил: — А это как — плохо или хорошо? Как начальство на это смотрит?

Павлов уклонился от прямого ответа, но попросил Григорьева сделать подсчеты: сколько примерно продукции производят частники, куда она расходуется.

Потом Павлов звонил еще в некоторые районы, при этом узнал, что особенно резко снизилось поголовье индивидуального скота в колхозе «Путь к коммунизму».

«Там же живет Варвара Петровна! — вспомнил Павлов. — И с ней можно потолковать…»

Так определился маршрут: к Варваре Петровне, там же встретиться с председателем колхоза, затем к Григорьеву, оттуда к Соколову в колхоз «Сибиряк», а затем к Коршуну.

3

Апрельское солнце пригревало хорошо! И это было приятно. Но больше радовался Павлов тому, что солнце не в состоянии быстро согнать с полей снега: только на возвышенных местах виднелись проталины. Да и на проталинах земля не черная, как обычно, а сероватая, со стерней. Стерня-то и помогла нынче накопить снега на полях.

В крае широко начали применять приемы обработки почвы и посева, рекомендованные колхозным ученым Терентием Семеновичем Мальцевым. А главное в этом комплексе — безотвальная обработка. Павлов доволен, что сами агрономы убедились в ее преимуществах: он сторонник полной свободы действий для агрономов. Вскоре после мартовского Пленума ЦК крайком принял решение, запрещающее кому бы то ни было отменять указания агрономов хозяйств по части технологии выращивания урожая. Это сыграло свою роль.

Теперь большинство, абсолютное большинство агрономов взяли власть над землей в свои руки!

— Значит, Андрей Михайлович, сначала в Ясную Поляну? — уточняет шофер Петрович.

— Да, в Ясную, к Варваре Петровне. Не забыл ее?

— Еще бы! — усмехнулся Петрович. — В прошлый раз она давала нам перцу! Помните? — в свою очередь спрашивает Петрович.

Павлов хорошо помнит эту поездку. Да и всегда Варвара Петровна была в этом смысле «на высоте», она не стеснялась высказывать ему «правду-матушку» и тогда, когда он был председателем райисполкома, и теперь не боится. До сих пор в его ушах звучат ее слова: «А я бы сделала так: мужиков поставила бы коров доить! После этого и облегчение на фермы пришло бы, это уж и к колдуну не ходи!» Так она ответила тогда на обычный вопрос Павлова «А что бы вы сделали, если бы вам поручили руководить?».

Павлов знал — слабо еще механизирован труд на фермах, очень плохо. Но тогда в разговоре с Варварой Петровной было нащупано важное звено — двухсменная работа доярок. Сама Варвара согласилась уйти с должности помощника бригадира и стать опять дояркой, чтобы показать, как надо работать на двухсменке. С этого началось движение за двухсменную работу животноводов, и вот Павлов с легким сердцем может доложить Варваре Петровне, что в две смены работают почти три четверти доярок края!

Но и теперь он не скажет ей, что с механизацией ферм дело наладилось. Нет еще умных машин для раздачи кормов, для уборки навоза, да и хороших доильных агрегатов не всем хватает.

— Она, Варвара-то, поди, совсем забогатела теперь? — усмехнулся Петрович.

То, что Варвара Петровна стала богаче, чем два года назад, Павлов не сомневался. Он вспомнил, как вручал ей орден в районном клубе — за высокие трудовые показатели.

«Да, этот барометр наверняка показывает хорошую погоду», — думает Павлов. За Варварой Петровной он наблюдает уже лет двенадцать. Бедно жила она вначале. Трое ребятишек, муж умер… Работала дояркой, подрабатывала тем, что пускала квартировать разных уполномоченных, готовила им еду.

Вот и сверток с асфальта, вот Ясная Поляна завиднелась лесом антенн.

— А тогда было вроде бы пять или шесть антенн, — заметил Петрович.

Машина остановилась у дома Варвары Петровны, и хозяйка мигом оказалась рядом.

— Андрей Михайлович, дорогой ты наш! — нараспев заговорила она. — Как чуяло мое сердечко: вот-вот заедет Андрей Михайлович! — Она сильно сжала его узкую руку в шершавых ладонях. — Вот спасибочко-то! Вот хорошо-то!

Павлов заметил, что Варвара Петровна навеселе: глаза блестят, язык немножко заплетается, лицо раскраснелось.

— А я только от сынка приехала, в гостях была… У меня же выходной сегодня, Андрей Михайлович! Да пошли скорее в хату, — торопила она.

— А председатель на месте? — спросил Павлов.

— Где же ему быть? — усмехнулась Варвара. — Ох, и тяжелый день этот понедельник! — покрутила она головой. — Гуляем шибко, Андрей Михайлович, одного воскресенья в неделю никак не хватает, ей-богу, не хватает. — Она рассмеялась. — Председателю по понедельникам приходится бегать, высунув язык на плечо…

Павлов попросил Петровича разыскать председателя.

В избе Варвары Павлов сразу увидел новинку — телевизор с большим экраном.

— Значит, с покупкой!

— Второй год уже… Да все больше ребята мои: купи да купи, мама, когда приедем, чтобы вроде не забыли про городскую жизнь, — снова весело смеется Варвара. Она приняла от Павлова его пальто, пристроила на вешалку. — Так вы туда же, к телевизору, в комнату, и проходите, Андрей Михайлович. Идите-идите, а я тут мигом…

Павлов начал отказываться от еды, сказал, что заехал на полчасика о деле поговорить, но Варвара заявила решительно:

— Нет уж, Андрей Михайлович, так не пойдет! В които веки заглянет наш главный руководитель — и так сразу его отпустить? Нет, не обижайте меня, Андрей Михайлович… Проходите, а я скоро, теперь у нас все на городской лад, и с закусками быстро управляемся…

Павлов огляделся. Тесно в этой половине от мебели и вещей. «Надо расширять крестьянские хаты», — подумал он и вышел на кухню. Варвара вылезла из подпола, выставив на пол посудины и свертки. Павлов спросил про ребят.

— Все пристроены, Андрей Михайлович… Старший, Ваня, вы его знаете — на центральной. Механизатор он хороший, и бабенка ему попалась подходящая — учителка, уж второй раз меня в бабушки произвели, вот и ездила внучатков посмотреть.

— А вы никак пополнели? — улыбнулся Павлов.

— А как не толстеть-то, Андрей Михайлович! — воскликнула Варвара. — От лени и безделья не худеют…

— Вас-то бездельницей, наверное, никто еще не называл.

— Так и сейчас не называют, права не имеют, я же на пенсии и работаю, так что… А вот вы про ребят спросили. Дочка Лизавета в городе, на швейной фабрике. И сына младшего отправила в город — в техникуме он, а потом на завод пойдет. Чего теперь мне? Только пить да гулять!

Еще в прошлый приезд Павлов узнал, что Варвара настроила младших детей уезжать в город. А ему очень хотелось на селе видеть потомков вот такой работящей женщины, какой он знал Варвару. Но так не получилось, и он чувствовал в этом не ее вину, а больше свою, как руководителя края: не удержали на селе детей отличной работницы. «Ну пусть, — думает Павлов, — не остались они на ферме, как их мать, но на зоотехника или агронома могли учиться?» Досадно Павлову, и он не знает, как продолжить разговор с Варварой. А Варвара тем временем сняла со стола в комнате клеенку, постелила скатерть, торопливо расставила закуски.

— Петрович вернется, колбаски принесет, — сказал Павлов.

— Да вот она, колбаска, — откликнулась Варвара из кухни, неся блюдце с нарезанной колбасой.

— Что, в совхозе колбасу продают? — удивился Павлов.

— Нет, это из города. Вчера Лизавета приезжала, а когда сама езжу, тоже привожу в запас.

И тут Павлов увидел, что стол накрыт не так, как в тот приезд. Тогда было свиное сало, холодец, яйца, капуста. Правда, и теперь огурцы с капустой на тарелку положены, но появились чисто городские закуски — колбаса, сыр, шпроты…

— По-городскому зажили, Андрей Михайлович! — воскликнула Варвара, подставляя стулья к столу. — Присаживайтесь, гостенек наш дорогой! — пригласила она. — А выпивка у нас деревенская… Стояла в шкафу поллитровочка, сама удивляюсь: как уцелела вчерашний день! Пьем теперь много, Андрей Михайлович, вот беда-то! А чего не пить? Мне ведь только пенсии платят чуть не семьдесят рублей, да и заработок весь отдают.

— Вы по-прежнему дояркой работаете?

— Не, Андрей Михайлович, я теперь, — Варвара неожиданно весело рассмеялась, — я теперь, как тут по телевизору говорили, вроде как тренером работаю.

— Это как? — не понял Павлов.

— Ну, как у футболистов… Бегает, пока помоложе, по мячику бьет, а отбегается, его тренером — молодых обучать. Вот и я доярок тренирую теперь, вроде как помощник зоотехника, а когда беда какая — за подменную доярку. Называюсь я инструктором по машинной дойке.

Да в общем, Андрей Михайлович, работа не ахти как выматывает, не то что бывало… Вот и лень пришла. Ей-богу, лени много… За своей коровой и то неохота ухаживать, продала я свою корову, Андрей Михайлович, вот телевизор купила, — кивнула она в угол. — С соседкой Матреной так постановили, обе сразу. Молочко, брат, покупаем у других, зажили как барыни…

Этот хмельной лепет Варвары Петровны не очень радует Павлова. Не на такой разговор рассчитывал он, собираясь взглянуть на свой «барометр». Ему трудно понять, почему Варвара отказалась от коровы. Работать при двухсменке стало легче, об этом она сама говорила, дети повседневной заботы не требуют. А корова все же доход приносит…

— Дался вам, Андрей Михайлович, этот самый доход, — отмахнулась Варвара. — Кажись, и в тот раз вы все про доход говорили. Ну, хорошо это, Андрей Михайлович, с коровы доход — я не понимаю, что ли? — Она глядит своими большими серыми глазами на Павлова. И вдруг вскрикивает: — Жить-то повольготней захотелось, Андрей Михайлович. Всю же жизнь в тяжелой работе, а года уходят, когда и пожить повольней-то? Мне уже пятьдесят семь годов… Недавно от нас уехал в райцентр лучший комбайнер, всегда был впереди всех, хоть на тракторе, хоть на комбайне, да вы его, наверное, помните, Андрей Михайлович, — Каширин… Василий Каширин. Помните?

Павлов хорошо помнит Каширина — ему тоже вручал орден.

— Уехал… Приезжал к нему сам секретарь райкома, уговаривал остаться, чего только не обещал! Василий-то с этим отъездом много терял… Ему за выслугу лет каждый год начисляли никак рублей по четыреста, а он в райцентре на движок работать-то настроился, а там не платят за выслугу. Секретарь-то тоже считал, сколько Василий потеряет в своем заработке. Чуть не половина выходит. А Василий зарядил одно: «Дайте мне пожить по-человечески». Вот так и сказал, сама слыхала, Андрей Михайлович… Он говорит, как после войны пришел, так и не выпрягался из работы, все время надо было спешить: когда посевная, до солнца вставать, когда уборочная — тут и говорить нечего, чуть свет выходит, работай до большой росы… И зимой не успеваем с ремонтом машин, работать приходилось, не считаясь со временем. А ведь и верно, Андрей Михайлович, у нас в деревне все так — не считаясь со временем! Да вы и сами знаете, если не забыли… Помните, уполномоченным были, у меня первый раз квартировали, — улыбнулась Варвара. — До солнца разбужу вас, как сама на ферму соберусь, а вы соскочите с кровати — и сразу: «А трактора работают?» Тоже боялись опоздать к началу-то… Так вот Василий и сказал: «Дайте под конец жизни пожить нормально. Чтобы к каким там часам пришел и знаешь точно, когда уйдешь, и в остальном времени сам себе хозяин». Вот так и сказал! Никакие, говорит, большие заработки мне теперь не нужны. Стало быть, и ему повольготней пожить хочется. И они с женой коровы лишились — хлопот много, а в райцентре особенно…

Примолкла Варвара. Задумался и Павлов: не для этого грустного разговора ехал он сюда…

— Чего пригорюнились-то, Андрей Михайлович? — вдруг спохватилась Варвара. — Нагнала я вам тоски, а вы не слушайте меня, старую! Это я под горячую руку. Конечно, правду я вам сказала, чистую правду! Только другой раз и сама думаю: чего же это с тобой, Варварушка, приключилось? Сколько годков ждала зажиточной жизни, а дождалась — и вроде скучно… Я еще в прошлом году собралась на пенсию, да пришел Орлов, наш председатель, усовестил, и опять вот работаю… И Матрену уговорила. Погодки мы с ней, дружим, телевизор-то напополам купили, только у меня поставили, ко мне каждый вечер приходит, сидим, смотрим: везде у нас живут-то уж дюже складно! Все, что надо, есть, а веселья сколько! Смотрим-смотрим да с расстройства по рюмочке пропустим, — рассмеялась Варвара и сразу спохватилась: — А мы тут засохли совсем! — Долила стопки. — Давайте, Андрей Михайлович, за хорошее за все с вами выпьем!

Павлов решил до конца выяснить, почему Варвара продала свою корову. Она вытерла рукой губы, вздохнула.

— Я и раньше говорила вам, Андрей Михайлович, трудно управляться с коровой-то… Главное — корму где добыть? Кажинный год летом и осенью побираешься; там вырешат покосить маленько, там соломки выпросишь, там ребятишек ночью пошлешь к силосной яме — украдут маленько… Это я как на духу говорю, Андрей Михайлович. И вот набегаешься, намучаешься и каждый раз зарок себе даешь: последний год держу, ну ее к дьяволу! А чем ребятишек кормить? И другой год мучаешься, и третий… А теперь все дети выросли. Как барыня живу. У нас тут учительница корову держит, так у нее литру молока покупаю. Двадцать копеек в день, зато никакой тебе заботушки ни летом, ни зимой.

— А все же какая-нибудь скотина осталась?

— Не… Без коровы-то и поросенка трудно выкормить. Пять куриц да петух — вот и вся моя скотина, — опять рассмеялась Варвара. — Куры-то яички уже несут вовсю, три-четыре каждый день, на еду хватает, и для ребят припасаю… Может, яичек сварить, Андрей Михайлович?

Павлов отказался.

— Тогда колбаской-то закусывайте, да вот сыр, — пододвинула она тарелку к Павлову.

Павлову не до еды. Ему понятны доводы Варвары. Но тогда почему в Березовском совхозе так много коров в личной собственности? Значит, происходит что-то непонятное для него? Ему хочется уехать поскорее, он уже сожалеет, зачем послал за Орловым, — ситуация-то ясная. Варвара мастерски разъяснила все. Он спросил про жизнь колхоза и колхозников.

— Живут теперь хорошо, Андрей Михайлович, — просто ответила Варвара. — При плохой жизни от коров не отказывались бы… Чуть не у всех телевизоры. Только, Андрей Михайлович, не так дружно как-то стали мы жить, разбрелись: кажинный в свою хату, к телевизору, будто сурки. Как какое собрание объявят, не шибко идут. Бывало, чуть скажут — собрание! — бежишь, опоздать боишься: вдруг чего интересное пропустишь. Теперь трудно стало собирать… Как хуторяне стали. Еще когда мало телевизоров было, так в те избы, где есть, наберется народу, все же как-то повеселее: пошутишь, посмеешься, — а теперь кажинный по-своему… А мы с Матреной. Вот к рюмочке другой раз за помощью и бежишь. И тоже от хорошей жизни — зарабатывают хорошо, а копить не привыкли…

Приехал Орлов. Варвара усадила его и Петровича за стол.

Павлов рассеянно слушал сообщение Орлова о производственных делах. Уловил, правда, что к севу колхоз в общем готов, недостает лишь запасных деталей на два трактора. Спросил про животноводство.

— Животноводство? — сверкнув карими глазами, заспешил Орлов. — План по сдаче молока выполнили, квартальный имею в виду, и по мясу тоже…

— А прибавка против прошлого года большая?

— Прибавки почти нет, — сокрушенно покрутил головой Орлов. — Удои маленько пониже, с кормами у нас туговато…

— А сколько колхозников лишились коров в этом году? — все больше нервничая, спросил Павлов.

— Да, пожалуй, семей полсотни за весь-то год…

— Больше, — возразила Варвара. — Только в нашей деревне восемнадцать коров продали…

— Может, и побольше, — согласился Орлов.

— Ну, и как вы на это смотрите?

— Подальше от хлопот, Андрей Михайлович! С этими индивидуалами возни столько, что… Тому дай участок, у того не хватило сена на зиму, тому отходов выпиши, — сплошное мучение.

— Значит, доволен, что колхозники остаются без коров?

По тону, каким были произнесены эти слова, Орлов, как видно, догадался о настроении Павлова, замялся, но все же ответил в том же духе:

— Замучили меня индивидуалы, Андрей Михайлович… Как на всех напастись кормов? Да некоторые и поворовывают.

Павлову ясно: вот откуда все идет. Нет у руководителя желания повозиться с кормами, проявить какую-то заботу сверх положенного по штату. И он задал последний вопрос Орлову: перекроет ли колхоз недобор молока, потерянного из-за продажи коров колхозниками?

— Это если считать весь удой? — спросил Орлов.

— В прошлом году те полсотни коров дали примерно полторы тысячи центнеров молока. В общегосударственный фонд…

— Так его сами хозяева потребляли, — усмехнулся Орлов. — У нас закупок тут не было.

— А масло или сметану они на рынок возили?

— Это было… Излишки продавали.

— Да, поди, всей семьей ели молоко и сметану, — чуть не выкрикнул Павлов, и Орлов сразу как-то съежился.

— Установки на поддержку индивидуалов не было же.

— Значит, колхоз эти полторы тысячи не перекроет? А кто же за вас будет прибавлять? Теперь и колхозников будем кормить продуктами из города? Вот и Варвара Петровна уже на городскую пищу переходит, — кивнул Павлов на закуску. — Вы считаете это правильным?

Орлов молчал. На висках показались капли пота.

Молчание нарушила Варвара:

— А ведь и верно… Из города продукты в деревню приходится возить. Бывало, наши колхозники то и дело выпрашивали у бригадира лошаденку, чтобы на рынок чего отвезти продать, а теперь никто не ездит. Задумает если овечку или кабана резать, к нему набегут свои же деревенские: тот килограмм, другой два — и разберут. Я и сама мясо покупаю у своих деревенских…

Павлов все же переборол себя, попытался спокойно объяснить Орлову, что невмешательство в это дело может привести к весьма нежелательным последствиям, что надо изыскивать корма и для скота колхозников, потому что вся произведенная продукция в конечном счете попадает на общий стол советских людей, и она сейчас пока что очень нужна.

— Тогда и в планах надо предусматривать частный скот, — заговорил Орлов после некоторого раздумья.

— Может быть, и так. Даже обязательно так! — поправился Павлов. — Надо понять, что не чужой нам этот скот. А разве в создании кадров деревни этот скот не играет роли?

— Играет… Я понимаю это, Андрей Михайлович. Только вот дело-то какое, — заспешил Орлов. — Молодые колхозники, ну, которые только семьи создали, совсем отказываются коров заводить.

— Так потому и не заводят, что насмотрелись, как старшие мучаются со скотом-то, — бросила Варвара.

Павлов поднялся. Варвара спохватилась:

— Как же, Андрей Михайлович, а чаёк? Да вы и колбаски ни единого кусочка не попробовали…

Павлов усмехнулся. Полезет ли ему в рот эта колбаса? Его и так досыта накормили сегодня.

Прощанье на этот раз было тягостным. Так казалось Павлову, так оно было и на самом деле.

— Чем-то обидела я вас, Андрей Михайлович, а вот чем, не могу в толк взять, — завсхлипывала Варвара. — Уж простите, если чего не так…

Павлов холодно простился. И потом всю дорогу до «Березовского» корил себя за то. Ведь Варвара честно рассказала ему о некоторых явлениях в жизни деревни, и он обязан поблагодарить ее… И вот теперь думал: надо будет извиниться перед Варварой Петровной.

4

Григорьев, как всегда, подтянут, одет опрятно.

— А мы ждем, ждем — нет начальства! — улыбаясь, говорил он, провожая Павлова в свой просторный кабинет.

Павлов давно уже уважительно относится к Григорьеву прежде всего за его постоянное стремление к новому, передовому. Григорьев исколесил страну в поисках новинок, и теперь Березовский совхоз для многих стал образцом в механизации производства. Березовцы первыми создали механизированные амбары по подработке и сушке зерна, поступающего от комбайнов, и если раньше на токах было занято в смену до четырехсот человек, то теперь работает десять — двенадцать. Три года уже этот самый крупный по производству зерна совхоз обходится и в уборку без помощи горожан.

Григорьев первым осуществил механизацию раздачи кормов, используя систему фиксаторов, подсмотренную им при поездке в Чехословакию. Теперь эта новинка пошла в производство.

— С чего начинать? — осведомился Григорьев, усаживаясь за стол и запуская по привычке пятерню в свои вьющиеся еще, но уже поседевшие кудри.

Павлов напомнил о вчерашнем поручении.

— Мы тут подготовили, что вы просили, — начал Григорьев, забирая со стола расчеты. Однако начал не с цифр. — Мы, Андрей Михайлович, на это дело смотрим вот с какой позиции… Есть, на наш взгляд, крестьяне оседлые, есть неоседлые. Кто обзавелся своим домом, завел корову, поросенка, овечек, птицу, этот уже оседлый крестьянин. А живет человек на селе без всего этого — он еще не оседлый, вроде как кандидат в крестьяне. Он в любой момент может оставить крестьянское дело. Понимаете? Вот этим мы тут и руководствовались, — заключил свое вступление Григорьев. — Вы же, наверное, помните, как нам однажды досталось? Вы и приезжали разбираться насчет моих выговоров…

Павлов помнит ту встречу. Тогда он был секретарем по сельскому хозяйству и приезжал в совхоз по поручению первого. Григорьеву объявили два строгих выговора за то, что отказался выполнить директиву района о ликвидации скота в личной собственности рабочих. После второго выговора встал вопрос о доверии директору. Павлов тогда еще понял правоту Григорьева в этом вопросе, свое мнение доложил и на бюро крайкома, настаивал на снятии выговоров. Но тогда его предложение не прошло. Григорьеву объявили третий выговор.

К счастью, горячка насчет индивидуального скота прошла, и Григорьев остался на месте.

Но после беседы с Орловым Павлову стало ясно, что тенденции того времени сохранились. А как теперь в Березовском?

— У наших рабочих и служащих к началу этого года было чуть более полутора тысяч коров, — сказал Григорьев. Он взял очки со стола, надел их.

— А сколько же коров в совхозе?

— Около трех тысяч…

«Чего же я удивлялся? — подумал Павлов. — Как раз третья часть у рабочих и служащих. И в стране соотношение такое же…»

— За последние три года наши рабочие увеличили поголовье коров, как я уже докладывал, почти в полтора раза, — продолжал Григорьев. А затем он начал называть такие цифры, что Павлов не удержался, забрал у него расчеты.

Оказывается, кроме полутора тысяч коров рабочие держат свыше двух тысяч овец, две с половиной тысячи свиней, сорок тысяч голов птицы…

А Григорьев, следя за Павловым, дополняет:

— Это, Андрей Михайлович, поголовье, которое в зиму оставлено. А вот еще цифры… Конечно, приблизительные. — Он передал Павлову другой листок с расчетами по производству мяса.

В течение года рабочие и служащие у себя дома забили на мясо три тысячи свиней, столько же овец, около тысячи голов молодняка крупного рогатого скота и свыше ста тысяч голов разной птицы…

— А сбоку две цифры особые, — продолжал комментировать Григорьев. — Эти животные не забиты, а проданы: пятьсот телят у своих рабочих купил совхоз, а четыреста голов — потребкооперация, в порядке комиссионной торговли.

И вот заключительный итог: частный сектор в «Березовском» произвел за прошлый год 45 тысяч центнеров молока, 9 тысяч центнеров мяса и свыше 10 миллионов штук яиц. Иначе говоря, к тому, что совхоз получил от своих ферм, как бы добавление еще 60 процентов молока и мяса. И если яйца перевести в мясо, то это еще тысяча тонн!

— Подспорье заметное, — резюмировал Григорьев.

«Подспорье, — мысленно повторяет Павлов. — Именно подспорье! — И думает: — А что, если бы тогда Григорьев испугался выговоров и «провернул» мероприятие по ликвидации скота в личной собственности? Сколько бы надо было выделять для снабжения людей совхоза мяса и молочных продуктов? Сами бы съедали не меньше половины совхозного производства».

Павлов поинтересовался: сколько же теперь расходуется совхозной продукции внутри хозяйства?

— Совсем мало, — быстро ответил Григорьев. — Выделенный лимит мы и на треть не используем. Молоко и мясо идет только на детские учреждения, в интернат и в столовую — там в основном приезжие да строители питаются.

— А всего населения?

— Семь тысяч восемьсот человек.

— И все, что в личном хозяйстве производят, сами съедают?

— Нет, что вы, Андрей Михайлович! — возразил Григорьев. — Я же говорил: пятьсот телят нам продали, четыреста — в кооперацию, немало продуктов на рынок вывозят. От нас автобус ходит в город три раза в день, так что…

— А где берете корма на такое поголовье?

— В основном солома, — ответил Григорьев. — Раньше большую часть соломы сжигали на поле, а теперь все идет в дело. У нас же зерновыми засевается двадцать пять тысяч гектаров, соломы много, для своего хозяйства и половину не использовать…

Но, как выяснилось в ходе дальнейшей беседы, не только соломой кормят коров. В хозяйстве заведен порядок, по которому каждой семье, имеющей скот, разрешено накосить на территории совхоза тонну сена среди защитных полос, в перелесках, — словом, там, где с машиной не въедешь и совхоз все равно не использует такие угодья. А рабочие заготавливают сено вручную. Затем каждой семье совхоз продает две тонны соломы.

— Но свиньи и птицы солому не едят, — усмехнулся Павлов.

— А концентраты! — воскликнул Григорьев, — У нас же пятьсот механизаторов, все они зарабатывают зерно на законных основаниях. Кроме того, мы имеем право продавать определенное количество зерна всем рабочим. Мы этим правом каждый год пользуемся в полной мере. А если говорить честно, Андрей Михайлович, то бывают трудные годы, когда и сверх меры пользуемся. В позапрошлом году, сами знаете, засуха сильная была, сена мало, соломы тоже. И план по зерну не выполнен. Мы тут посоветовались и решили взять на себя большую ответственность: продали восемьсот тонн зерна рабочим, чтобы поддержать их скот, — иначе перерезали бы половину. Потом наверстать трудно.

— Значит, государственным зерном?

— А если бы не продали зерна, люди скармливали бы скоту печеный хлеб. Вы знаете, сколько его уходит там, где не помогают частникам кормами? Пусть кто-нибудь попробует подсчитать! А потом вот еще что надо иметь в виду. Когда держат свой скот, Андрей Михайлович, то и земля на приусадебном участке используется на все сто. Осенью я прошелся по огородам, и знаете, сразу видно, где чей огород. Кто скота не держит, у того на огороде так… горох для баловства, картофеля немного, морковь, всякая мелочь. Всегда какая-то часть земли пустует. А вот кто со скотом, у того, что называется, под самую завязку! И картофеля много, и свеклы. Кое-кто в уголке и ячменя посеет. И отходы с огорода — капустный лист, ботва — все идет в дело, все перерабатывается в продукцию. А разве это плохо? — Переждав, добавил: — Сто мешков картофеля на семью — это же обычный урожай в нашем совхозе. А с прошлого года мы еще вот что ввели: совхозные посевы свеклы целиком отдаем для выращивания всем желающим. Совхоз обрабатывает землю, засевает своими семенами, а вся остальная работа, вплоть до уборки, — за тем, кто взял участок для обработки. Берут по пятнадцать соток, по двадцать. Мы платим за работу по законным расценкам и потом продаем каждому десятую часть собранного урожая. И все довольны: рабочие приобрели хороший корм для своего скота, а хозяйство без особых хлопот получило приличный урожай свеклы.

— И много это дало?

— Кому? — не понял Григорьев. — Ах, вот что… В прошлом году таким путем выращено три тысячи шестьсот тонн свеклы, значит, рабочим досталось триста шестьдесят тонн. Тут, Андрей Михайлович, соображение вот какое: при ручном уходе за свеклой урожай ее все же значительно выше, чем при машинной обработке. Раньше мы, правда, получали плановый урожай — по двести центнеров с гектара, но ведь рабочие вырастили в среднем почти по триста… Всем выгодно! — подчеркнул Григорьев.

— Значит, у вас крестьяне оседлые?

— Не все еще. Но абсолютное большинство.

Этот вопрос Павлов задавал по инерции. Мысль его шла уже дальше. Березовский совхоз первым в крае отказался от помощи горожан. Больше того — образовался излишек рабочей силы. Григорьев уже требует строить у них швейную фабрику, чтобы занять всех женщин. Но фабрики пока нет, так пусть домохозяйки свеклу выращивают, мясо и молоко производят. В конечном счете это занятие тоже на пользу общества. Видимо, не только механизация решила здесь проблему кадров, но и эта самая оседлость. Было бы у того же Орлова побольше оседлых крестьян, не плакался бы он вчера насчет нехватки механизаторов и доярок. Выходит, буренки являются пока большим подспорьем не только в производстве мяса и молока.

И еще об одном подумал Павлов: а если бы этого скота у рабочих не было, но весь он был бы сохранен и поставлен на государственные фермы, то сколько людей потребовалось бы для ухода за ним? И сколько бы надо было поставить дополнительных помещений для этого скота? Он спросил об этом Григорьева.

— Таких подсчетов мы не делали, — ответил тот. — Но это сейчас подсчитают. — Он надавил на один из клавишей аппарата, стоящего на столе, бросил: — Зайди, пожалуйста! — И к Павлову: — Экономиста пригласил.

Вошел экономист. Григорьев объяснил ему задачу. Тот быстро записал исходные цифры, ушел к себе.

Павлов перевел разговор на проблему закрепления кадров, молодежи на селе. Он часто наезжал в этот совхоз и хорошо знал, что эту проблему решили здесь не какие-то отдельные меры, а целый комплекс их. Здесь самый лучший в крае Дом культуры, спортивный зал, отличная больница, летний стадион. Зимой — хоккейные площадки, начато строительство плавательного бассейна. Все квартиры газифицированы, и теперь Григорьев занялся водопроводом. Словом, здесь создано то, о чем многие сельские жители еще только мечтают. А что нового придумал неуемный Григорьев?

— На эту тему мы тут много дискуссий провели, — начал Григорьев. — На открытом партийном собрании дважды обсуждали молодежную проблему, с комсомолом советовались, с учителями. Помните, мы предлагали установить должность заместителя директора по культуре? Дали нам эту должность, вот только где подобрать человека, чтобы сам был, как тут у нас говорят, и культурный, и физкультурный… Без помощи города, видимо, не обойтись, таких людей надо где-то готовить, такие кадры теперь нужны больше, чем агрономы…

— Ну, и что же все-таки решили после всех дискуссий?

— План мы приняли такой… — Григорьев вышел из-за стола, подошел к Павлову и, жестикулируя обеими руками, начал рассказывать.

Оказывается, здесь уже разработана пятилетка по быту и культуре. Развертывается строительство своеобразного лагеря, в который на все лето будут вывозить ребятишек. Малых — с детсадами, а школьников — на свой режим, так чтобы отдых и физкультурные занятия сочетались у них с трудовым воспитанием: вблизи лагеря будут возделываться подходящие для ребячьих рук культуры. Руководить этой работой будут специально назначенные педагоги. В лагере создается искусственное озеро — и для купанья, и для разведения рыбы, которым будут заниматься сами ребята. С определенного возраста все они будут проходить курс по овладению современными машинами.

— Словом, — заключает рассказ Григорьев, — думаем организовать трудовое воспитание по-настоящему. Тут очень умные нужны наставления и наставники. И без помощи ученых-педагогов нам, конечно, не обойтись…

Рассказал Григорьев и о других наметках разрабатываемого плана. Будет расширена больница, появятся кабинеты для водных процедур и грязелечения, новое, современное оборудование. Подобрано место для постройки совхозного дома отдыха на берегу реки.

Увлеченно рассказывал Григорьев! Видно, хорошо уже выношено все это в его седой голове. Павлов с восхищением глядел на него, уже представлял себе все эти и лагеря, и озера, и ребятишек, познающих машины…

Вошел экономист, передал Григорьеву свои расчеты. А тот, взглянув на них, воскликнул:

— Это что же! Еще один совхоз надо создавать!

Вот они, расчеты. Чтобы обеспечить содержание скота, находящегося сейчас в личной собственности березовцев, по существующим нормам нагрузки, с учетом трудовых затрат на производство нужного количества кормов, необходимо создавать совхоз на 700 человек рабочих и служащих. А чтобы разместить этот скот в типовых помещениях, нужно затратить более двух миллионов рублей на их строительство и оборудование…

Павлов не сразу поверил в эти расчеты. Забрал бумаги у Григорьева, придвинулся к столу, сам начал прикидывать.

— Учтены лишь животноводческие постройки и никаких подсобных, — пояснил экономист.

Расчеты были верны. «Вот это подспорье, — думает уже Павлов. — Сейчас-то все частное поголовье содержится как бы между делом. И где бы мы взяли этих дополнительных семьсот человек? И с каких строек сняли бы два миллиона рублей, материалы на скотные дворы? Выходит, эти силы и средства сэкономлены для государства: затрат никаких, а производство мяса и молока идет!»

Павлов попросил дать ему экземпляр всех подсчетов. Теперь он за поддержку тех, кто создает такое подспорье.

После беседы Григорьев предложил поехать на ферму, которая, как сказал он, полностью механизирована.

Когда проезжали одно из отделений совхоза, директор обратил внимание Павлова на дома:

— Многие строят новые, собственные! А некоторые, видите, пристройку делают, но большую, на две комнаты. Вообще мода у нас пошла — новый дом чтобы не меньше трех-четырех комнат. Мода хорошая! А ведь кто возводит в совхозе такой просторный дом, тот думает тут жить, верно ведь? Значит, тот тоже оседлый… Между прочим, в постройке нового дома своя корова и другая живность играют далеко не последнюю роль…

Это уже понятно Павлову.

Машина остановилась. В механизированном коровнике, куда привел Григорьев Павлова, было все не так, как в большинстве подобных помещений. Здесь двести коров — по сто в ряду. У стен коровника обильная соломенная подстилка, которая убирается всего два раза в зиму с помощью бульдозера. Содержание коров беспривязное, но понятие это несколько условное. Когда транспортерная лента начинает подавать корм, коровы, как рассказал Григорьев, со всех концов устремляются к кормушкам, просовывают головы в окошечки, и когда они увлекутся едой, скотник включает фиксаторы, так что животным обратно голову не вытянуть.

— Пока едят, а затем пока их доят с помощью машины, они стоят как бы на привязи, — объясняет Григорьев. — Надо выпустить на прогулку — фиксаторы отключаются, животные свободны. Раньше, чтобы отвязать коров и после прогулки снова привязать, требовалось много времени. Теперь это время полностью экономится. Но главное в нашей механизации то, что доярок мы избавили от самой тяжелой работы — от разноски кормов. Теперь они раздают только концентраты, нормируя их, конечно, что не так уж трудно. Теперь здесь нет проблемы кадров. Зоотехник даже завел список желающих пойти доярками — это его резерв.

— На продуктивности механизация сказалась?

— У нас средний надой в пределах трех тысяч килограммов на корову. Между прочим, наши инженеры работают над тем, чтобы механизировать и раздачу концентратов в зависимости от удоя коров.

— Но ведь корова каждый раз может оказаться в другом стойле, — возразил Павлов.

— Это так, — улыбнулся Григорьев. — Но у нас коровы разбиты на три группы. Самым удойным на рог повесим соответствующий значок, — например, красный. Коровам с этой меткой скотник будет отсыпать из дозатора, скажем, три порции концентратов. А коровам с синим знаком — две. Дело сейчас за дозатором, но он будет!

Вот она, комплексная механизация, о которой давно мечтают животноводы. Недавно Гребенкин сообщил Павлову грустную цифру: в крае 40 тысяч коров не закреплено за постоянными доярками. Доит их кто попало и как попало. А вот здесь можно рассчитывать на планомерное повышение и продуктивности животных и производительности труда животноводов. Но вот вопрос: двор-то этот по оригинальному проекту сделан, в других хозяйствах таких нет. Павлов напомнил об этом Григорьеву, и тот ответил:

— Это общая беда, Андрей Михайлович… Мы как-то узнали, что Коршун наладил пневматическую уборку навоза в коровниках, я сам туда сбегал, посмотрел — очень здорово! У него на центральной ферме двенадцать однотипных коровников. Всей этой пневматикой управляет один техник! Разнотипность скотных дворов мешает комплексной механизации, тут что и говорить.

Павлов вдруг решил, что поедет сейчас не к Соколову, а прямо к Коршуну. Давно хотелось обстоятельно поговорить с ним: ведь Коршун всю жизнь в животноводческих совхозах, знаток этого дела, у него продуктивность коров перешагнула за 4 тысячи килограммов. К Соколову тоже надо, но это потом…

Григорьев пригласил закусить, но Павлов спешил — дело-то к ночи.

— Вы же, Андрей Михайлович, ни разу не побывали в квартире директора, — обиделся Григорьев. — И вообще остались бы переночевать, посмотрели бы, как у нас во Дворце народ вечерами отдыхает.

— Как-нибудь в другой раз задержусь, — пообещал Павлов.

5

Коршун оказался в конторе один, он просматривал почту.

— Что-то подолгу директор засиживается! — весело начал Павлов, протягивая руку.

Александр Кириллович Коршун, немолодой уже, седоволосый с густыми клочковатыми бровями, поднялся, худощавое лицо его осветилось улыбкой.

— Здравствуйте, Андрей Михайлович… Почты много идет, за выходные дни скапливается. Выносят решения, чтобы поменьше было директив, но бумаг не убывает…

— А почему, как вы думаете?

— Очень уж много теперь ступенек стало, видно, и здесь в моду входит строительство высотных зданий, — усмехнулся Коршун.

Павлов понял намек на громоздкость и многоступенчатость управленческого аппарата, но почему именно теперь, как подчеркнул Коршун, стало больше ступеней?

— Ну как же, Андрей Михайлович? — сказал Коршун. — В тридцатые и сороковые годы совхозы были подчинены своему тресту, а трест Москве — вот и вся лестница. Так или иначе, но вопросы решались быстро. Теперь же смотрите как получается с совхозами. Районному начальству они подчинены, тресту совхозов тоже, и все равно к нам идут директивы и из краевого управления сельского хозяйства, и из министерства, да не из одного, из обоих… Вон сколько, — кивнул он на бумаги в папке, — из всех инстанций.

— А что же не назвали райком, крайком?

— Это уже само собой разумеется, — улыбнулся Коршун.

— А что бы вы предложили?

— Так ведь много раз предлагали, — бросил Коршун, и седоватые брови его сердито, как показалось Павлову, задвигались. — Толку-то?

— И все же, Александр Кириллович, что?

— А чего мы стоим? — Коршун пододвинул Павлову стул, опустился на свой и после паузы продолжил: — Я совхозник, и мое мнение может быть пристрастным… До войны, знаете ли, директора племенных хозяйств и многих крупных совхозов входили в номенклатуру наркома. Это сказывалось и на подборе кадров, и, как бы это точнее выразиться… — Коршун прикрыл глаза, нахмуренные брови его опять задвигались. — Ну, воспитывало более уверенных в себе директоров. А в нашем деле без риска не обойдешься, производство сложное, часто решать надо немедленно, и тут уверенность нужна. Если директор знал, что без наркома его из-за каких-то мелких придирок никто не снимет с поста, он действовал решительно…

— Продолжайте, продолжайте, Александр Кириллович!

— Когда руководитель начинает чувствовать себя уверенно, он уже не похож на того, который все время оглядывается да прячется за согласованные решения. Так вот мы, Андрей Михайлович, и воспитали целую плеяду безвольных директоров… Подумайте сами: сколько над директором вышестоящих теперь? В районе три организации, любая из них может ставить вопрос о непригодности директора, а разве серьезный директор на всех угодит? Три начальника, у каждого свой характер… В крае все начальники над директором, в министерстве — тем более. Не о себе, Андрей Михайлович, пекусь, но раз уж зашел разговор, поимейте в виду эту ненормальность. Теперь совхозы в несколько раз крупнее, чем в сороковые годы, по тому времени все нынешние директора были бы в номенклатуре министра… Возьмите положение в промышленности. Разве директора крупного завода райком может снять с поста? Нет! И крайком не всегда властен над ним. А директора совхоза? Не угоди секретарю райкома, — а секретари тоже всякие бывают, много их стало из нашего же брата, из специалистов, значит, каждый со своим опытом, со своими замашками, — так вот возрази ему, и он может ставить вопрос о непригодности и добьется снятия. А директора не валяются на дороге…

Коршун сунул в папку недочитанные бумаги.

— Я наблюдаю за соседними районами… Смотришь, иной директор год-два пробыл в одном совхозе — уже снимают или переводят в другой район, потому что, видите ли, не сработался с местными властями. — Коршун говорит это сердито, и брови его двигаются тоже сердито. — А что директор сделает в хозяйстве за год-два? Только присмотрится да правильный ход мыслям даст насчет будущего. Словом, Андрей Михайлович, надо взять директоров совхозов под более высокую защиту, — заключил Коршун и, машинально раскрыв папку с бумагами, сразу же прикрыл ее.

— Я сейчас опровергну ваши доводы, Александр Кириллович, — улыбнулся Павлов. — Коршун директор совхоза, Никаноров, ваш друг, тоже… От всех остальных совхозов вы ушли далеко вперед по урожаям, по продуктивности скота. Почему же вам-то местные организации не мешают?

Брови Коршуна взметнулись вверх, и Павлов увидел выцветшие, но отдающие синевой смеющиеся глаза.

— Так это потому, Андрей Михайлович, что и я, и Никаноров подчинены непосредственно Москве, а иначе меня тут давно бы не было!

Павлов, что называется, прикусил язык. Он совсем забыл, что директора племенных заводов находятся в непосредственном подчинении министерства…

— Я обещаю вам, Александр Кириллович, подумать об этом разговоре, посоветуюсь с товарищами.

— Очень надо об этом подумать, Андрей Михайлович. Управленческий аппарат и в районах, и в крае не мешало бы подсократить. И ущерба не будет, если директора будут более самостоятельны. Надо учесть, Андрей Михайлович, что в совхозах кадры специалистов, как правило, опытнее, чем в районном управлении. Агроном, который с интересом, творчески, работает на земле, ни за что не пойдет в канцелярию. И плохо, когда любители канцелярий пытаются руководить более опытными собратьями. Правда, опытного, самостоятельного специалиста они не собьют, однако крови немало могут попортить. А вот молодых часто сбивают! И если уж партия дала нам право самим планировать производство и всю технологию, пусть не мешают самостоятельно хозяйствовать! — решительно заключил Коршун.

«Вот вам и тихий мужичок», — подумал Павлов, вспомнив, как аттестовывали Коршуна многие.

Павлову приходилось уже встречаться с Коршуном. Однажды ездил с ним по полям и подсмотрел очень важную новинку — ежедневную регулировку культиваторов и лущильников на специально подготовленных площадках. Теперь везде в крае делают так, как в «Иртышском». У Коршуна же Павлов проводил однажды краевое совещание агрономов. И это в связи с тем, что Коршун первым освоил мальцевскую систему обработки земли, доказал ее большие преимущества. Его опыт и лег в основу применяемой теперь в большинстве районов агротехники.

Но вот так — один на один о проблемах не беседовали. И теперь Павлов ждал разговора, ради которого и ехал сюда.

— А вы обедали сегодня? — задал Коршун традиционный вопрос гостеприимного хозяина.

— Честно говоря, нет, но пока еще не проголодался…

— Тогда пойдемте на квартиру. Правда, хозяйка моя к ребятам уехала, но что-нибудь приготовлю, накормлю, — улыбнулся Коршун, направляясь к вешалке.

Павлов обрадовался: хорошо, что так, — никому не помешают, если засидятся.

— Чем же ребята заняты у вас в городе?

— Двое студентов у меня, будущие медики. А один журналист, на телевидении работает, деревенские дела освещает.

— Шофера надо где-то пристроить, — напомнил Павлов.

— Гараж рядом, а заночует у нас, места хватит.

Квартира директора совхоза не отличалась от городских. Правда, горячая вода в ванну поступала не из теплосети, а из водонагревательной колонки, но колонка работала на газе, на кухне — газовая плита, отапливался дом от водяных батарей.

Коршун сказал, что у всех специалистов квартиры такие же, а газом пользуются все жители совхоза.

Павлов не без удовольствия помогал Коршуну хозяйничать на кухне — чистил картошку, резал лук, как это иногда приходилось делать и дома. Скоро кухня наполнилась ароматом, предвещавшим аппетитный ужин. Вот теперь Павлов понял, что проголодался. Он в дороге еще упрекал себя за игнорирование колбасы у Варвары. Но колбасу достал из холодильника и Коршун, предложил поджарить с яичками. На этот раз Павлов не отказался от такого блюда, однако спросил:

— Город грабите колбасой-то?

— Привозим иногда… Корову теперь не держим.

— А рабочие ваши?

Коршун сказал, что почти все рабочие имеют скот в личной собственности.

— Значит, и у вас крестьяне оседлые?

— То есть? — не понял Коршун.

Павлов рассказал, как у Григорьева заботятся об индивидуальном скоте и что именно там нашли столь неожиданное применение слову «оседлость».

— Да, в этом смысле оседлые. Но насчет заботы мы пошли дальше Григорьева.

— Дальше-то вроде бы и некуда, — усмехнулся Павлов.

Но оказалось — есть куда! Коршун резонно заметил, что плохо, когда механизаторы в горячую пору ночами или в свой выходной день спешат в луга и леса, чтобы запасти для своей коровы сено. Это сказывается на их основной работе, на производительности труда. Люди нервничают: удастся или не удастся? Поэтому совхоз решил взять на себя заботу о кормах для коров механизаторов. И теперь люди с полным напряжением сил работают на своих участках, в том числе и на заготовке кормов.

— Но есть у нас нарушение, — признался Коршун. — Мы выделяем каждому механизатору, имеющему скот, бесплатно три тонны сена.

— А это-то зачем же?

— Вот так решили… Как бы особое поощрение для трактористов и комбайнеров. Это примерно двести пятьдесят тонн сена. Убытки относим на фонд директора. Правда, — вдруг оживился Коршун, — есть одна оговорка: если механизатор допустил нарушение трудовой дисциплины, то сено даем уже за плату.

— А другим рабочим?

— Другим отводим участки на свободных землях — по лесам, низинам, бесплатно даем конные грабли, косилки. Но тут привилегия животноводам: для них мы подкашиваем нужное количество травы, только сушат и стогуют сами. За косьбу тоже ничего не берем…

Все это неожиданно для Павлова. Он лишь нащупывает пути помощи частному сектору, а тут уж вон как далеко пошли! Начали уточнять детали, и оба так увлеклись, что Петрович, читавший газету, заглянул на кухню:

— Горелым пахнет, товарищи повара…

Действительно, картошка подгорела…

Когда уселись за стол, Коршун налил рюмки. И Павлов не отказался выпить. Поели, убрали со стола, Петровича отправили спать в одну из трех директорских комнат, а сами засели за тем же столом. Разговор продолжался.

Коршун, как и Григорьев, утверждал, что наличие подсобного хозяйства у рабочих способствует закреплению людей. Здесь тоже не прибегают к помощи горожан в период уборки урожая. Но наличие частного скота вызывает и не очень приятное явление. Когда нет кормов, некоторые люди готовы переступить черту дозволенного. Воруют совхозное сено. Иные работники животноводства попались на хищении концентратов, их судили. Но судом не все поправишь, нужно думать о мерах, которые предотвратили бы подобные преступления. Рассуждая так, руководители совхозов пришли к выводу, что надо продавать рабочим ценные зерноотходы и другие концентраты — по два-три центнера на семью.

— В первую очередь дояркам и скотникам. Покупают охотно. И вот уже два года не замечаем случаев хищения концентратов. Между прочим, — улыбнулся Коршун, — мы и еще одну меру ввели: работающим на токах тоже продаем зернофураж или пшеницу в пределах законных норм, из первых намолотов. Тоже, по нашим наблюдениям, действует хорошо. Никто не набирает зерна даже в карманы…

Павлов посматривал на Александра Кирилловича и припоминал все, что знал о нем. Это он, Коршун, в течение десяти лет строил лучший в крае племенной завод «Приречный». Потом из этого хорошо налаженного хозяйства Коршуна в 1949 году перебрасывают в самый отстающий тогда Иртышский совхоз. Коршун выводит его в передовые и заслуженно получает звание Героя Социалистического Труда. «Какой же он у нас умница. Великолепный воспитатель… Ему бы на партийной работе быть».

Не стесняясь и не рисуясь, Павлов просто попросил совета:

— Как же дальше вести общественное животноводство?

— А вины-то больше на агрономах, — говорит Коршун, повторяя слова председателя крайплана Сергеева, будто вместе с ним думали об этом. — Топтание на месте, провалы и новые подъемы — все это на семьдесят процентов зависит от агрономов. — Он смотрит на Павлова, ждет реакции.

— Поди, не на семьдесят? — защищается агроном Павлов.

— Если не больше, Андрей Михайлович. Я примерчик приведу из нашей практики. Однажды мы взяли шефство над соседним колхозом, это еще в пятидесятые годы. Каждый год давали им по двадцать племенных телок, выделяли племенных бычков, чтобы стадо улучшить. Потом своими силами, из своего кирпича построили два коровника. А что получилось? Наши племенные телки, когда стали коровами, молока давали меньше, чем беспородные. До скандала дело доходило, колхозники в райком жаловались: плохих, мол, телок им дали. Я поехал туда, посмотрел. Наши коровы по живому весу раза в полтора превосходят колхозных. А стоят все вместе, кормов получают поровну. Вот и секрет! Кормов нашим коровам хватало лишь на поддержание жизни, о продуктивности и говорить нечего.

— И чем же все кончилось?

— Кончилось-то так… К нашему совхозу присоединили этот колхоз, и в первый же год удои коров там удвоились, а наши, те, что плохими у них прослыли, стали давать молока в три раза больше. И только потому, что кормить их стали по обоснованным кормам, с учетом веса и продуктивности.

— Правильно, — резюмировал Павлов.

— Я к тому его привел, что главное в кормах! — снова подчеркнул Коршун и тут же начал излагать свою, как он выразился, «стратегию» в животноводстве.

В самый короткий срок, считает он, надо в каждом хозяйстве создать переходящий страховой фонд кормов для скота. В условиях Сибири он должен составлять 30–40 процентов годовой потребности. В трудную зиму страховой фонд можно расходовать, чтобы не допустить снижения продуктивности скота, а летом из первых же укосов надо немедленно пополнить его! Страховой фонд может быть использован лишь с разрешения вышестоящей организации!

— Только не районной, — заметил Коршун, — потому что тогда запасных кормов не останется, их раздадут нерадивым хозяевам.

Помолчав, Александр Кириллович принялся подробно обосновывать свою мысль:

— Посудите сами, Андрей Михайлович, когда снижаются удои коров и привесы молодняка? После засушливого лета, когда хлеб и кормовые не уродили. А если одну зиму плохо кормить корову, это скажется не только на данной лактации, но и в будущем. Это вы поймете как агроном! Первое поле севооборота у нас паруется, чтобы после отдыха и очищения от сорняков оно могло родить нормально еще шесть-семь лет. Так ведь? А ну, не дайте этому полю паровой обработки и семь лет подряд сейте. Урожаи-то будут все ниже и ниже…

— Это точно, — согласился Павлов.

— Вот-вот, — кивнул Коршун. — Между прочим, в Сибири не чувствуется роста урожаев именно из-за недопонимания этой простой истины. Так и с животными. Корова перенесла тяжелую зимовку из-за бескормицы: мало дала молока, принесла слабого теленка, который плохо развивается, плохо прибавляет в весе. И еще полбеды, если он потом на мясо пойдет, съели — и все. А вот если слабую телочку на племя пустят, то недоразвитость скажется не только на ее молочной продуктивности, но и на потомстве… Думается мне, Андрей Михайлович, что многие племенные заводы страны попортили стадо именно по этой причине. Племя-то стало хуже! Это после увлечения кукурузой, когда и племенных коров держали в основном на кукурузном силосе, — значит, на голодной белковой норме. Возьмите совхоз «Приречный». Еще в сорок девятом году, когда я там работал, были десятки коров с суточным удоем в сорок — сорок пять литров, теперь же, спустя почти двадцать лет, таких коров единицы…

— Ладно, это я уяснил, Александр Кириллович, — сказал Павлов. — Но как создавать страховой фонд, если уже сейчас приходится делить остатки кормов, брать у тех, кто их приберег, и спасать скот у других?

— Вот этот путь и есть самый неправильный!

— Но ведь скот-то государственный, Александр Кириллович! — воскликнул Павлов. — Что же, пусть пропадет?

— А представьте, что в следующем году и у хорошего хозяина излишка кормов уже не будет. Как станет спасать нерадивых?

Тут Коршун, что называется, припер Павлова к стенке.

— А между прочим, Андрей Михайлович, — продолжал он, — к такому положению мы и шагаем. Сейчас забирают не только излишки кормов, но районные товарищи заставляют нас кормить свой скот похуже, чтобы других выручить. Будет ли в следующем году радивый хозяин проявлять большую заботу о заготовке кормов про запас? И что же мы выиграли? Нерадивые не развернутся, они уже привыкли к постоянной помощи за чужой счет. А у радивых отбили охоту запасать корма впрок. Выходит, проигрываем во всех отношениях, а в воспитательном особенно! Волей-неволей, а поощряем-то бездельников… Что, не верно?

— Продолжайте, Александр Кириллович, я слушаю, — сказал Павлов. Про себя же отметил: «И тут он прежде всего усматривает воспитательную роль. Настоящий партийный работник!»

— Так вот, Андрей Михайлович, с этих позиций надо предъявить несколько иные требования и к районному руководству. Некоторые товарищи активизируются только тогда, когда надо спасать скот от гибели. Изыскивают корма у одних, отдают их другим. Они хорошо понимают, что им в целом за район отвечать, и действуют так, словно работают тут последний год…

Тут Павлов перебил Коршуна, сказал, что если приходится спасать скот именно сейчас, то надо все резервы использовать, раздумывать некогда.

Но Коршун упорно стоит на своем:

— Вот я и говорю! Если мы тут последний год живем, то все правильно! А если думаем работать много лет, то зачем рубить тот самый сук, на котором сидим? Понимаете? Да вот вам конкретный пример… Товарищи из района вообще-то редко заглядывают к нам. Это с тех пор, как нас подчинили Москве. Наши показатели в районную сводку не входят, вот и махнули на нас рукой. А недавно целой бригадой явились — за кормами. Мы каждый год кормов заготавливаем с резервом, и каждую весну у нас этот резерв забирают. Надоело все это, Андрей Михайлович… Москва ругает нас за разбазаривание страхфонда, а не дать корма — намекают насчет партийной ответственности. Да и по-человечески жалко: общее дело-то страдает.

— Вот-вот, — оживился Павлов, — общее!

— Да, общее, — согласился Коршун, и по его губам скользнула ехидная улыбочка. — Вот теперь и у нас не стало страхового запаса. Приходится снижать норму своему скоту, но ведь в результате и мы центнера два молока на корову недобираем…

— Но у вас хватает кормов?

— Я же говорю: пришлось отдать самые лучшие корма. Потому что к концу зимовки мы всегда оставляем самое ценное сено, лучший силос из сеяных трав. Ведь в сильные морозы животные охотно поедают любой корм, а к весне не то… Словом, мы с нерадивцами поделились, и теперь получится так: если у соседей за счет наших кормов суточные удои коров прибавятся, скажем, на литр, то наши коровы недодадут два-три литра. А как это на общем уровне отразится, вы и сами понимаете…

Коршун примолк, потом встал, сходил на кухню, принес оттуда чайник, налил в стаканы, а выпив чай, продолжал:

— Вы, Андрей Михайлович, как я понимаю, не согласны с такой постановкой вопроса… Но, мне думается, надо бы запретить, категорически запретить перераспределение кормов между хозяйствами. И еще одно: строже спрашивать с районных руководителей именно за отстающие хозяйства. Честно говоря, сильный директор не очень-то нуждается в помощи районных организаций. Нуждаются слабые. Если, скажем, райком не смог отстающий колхоз или совхоз подтянуть до нормального уровня, значит с руководителей надо строго взыскивать. А как же иначе! — Коршун неожиданно для Павлова пристукнул кулаком по столу, но тут же, успокоившись, продолжал: — Однажды я попал на соревнование велосипедистов, болельщиком, конечно… Так вот у них командный зачет производится по показателям последнего в команде. Интересно было наблюдать, как команда проявляет заботу об отстающих: каждый, когда надо по очереди, берет на себя лидерство, чтобы дать передохнуть уставшему товарищу. Очень интересное соревнование, а в воспитательном отношении созвучно нашему времени… Вот и работу райкома надо оценивать по показателям самого отстающего в районе хозяйства. Сейчас-то судят по средним показателям, и если в районе есть два-три крепких хозяйства, то начальство может спать спокойно, пока не заездят этих передовиков.

— Тогда и крайком надо так же оценивать? — усмехнулся Павлов.

— Правильно! По показателям самого отстающего района. А то возьмите наш: мы в совхозе в прошлом году собрали двадцать один центнер зерна с гектара, а район тридцать. В среднем же — подходяще, во всяком случае, терпимо. Нет, Андрей Михайлович, надо конкретизировать ответственность каждого руководителя за свою работу! Нельзя прятаться за спины других, это портит людей, мешает общему делу.

Коршун склонил голову, длительное время молчал, и Павлову подумалось, что он устал. Все же ему шестьдесят шесть лет, встает рано, это Павлов хорошо знал по прошлому приезду. Но Коршун просто призадумался и вот заговорил опять, даже более оживленно, чем прежде:

— Надо, Андрей Михайлович, в планах каждого хозяйства предусматривать закладку кормов в страховой фонд. С учетом этого планировать структуру посевов, может быть, потеснить другие культуры в пользу кормовых…

— Даже зерновые? — не выдержал Павлов.

— Любые! — резко выговорил Коршун. — Раз начинается важнейшее дело, значит, любые! А если не хотите потеснить зерновые, тогда сократите поголовье скота ровно на столько, чтобы излишек кормов заложить в страховой фонд. Говорят, нельзя сокращать, а я пошел бы временно и на эту меру, потому что кому польза от учтенных хвостов? Разумнее меньше скота держать да получше кормить его — толку будет больше. У нас очень заботятся о росте поголовья. Но вы и сами знаете, что во многих хозяйствах за зимние месяцы молодняк не только не прибывает в весе, но даже худеет! Это приносит двойной убыток государству…

— Почему же двойной?

— Двойной — это скромно сказано… Ведь все корма, съеденные зимой этим молодняком, как бы пропали зазря. Дальше: за тот привес, что был раньше накоплен, уже уплачено и кормами, и деньгами. А когда истощенный молодняк выходит на траву, он начинает давать привесы по килограмму в сутки, скотники получают не по труду большие деньги за сверхплановый привес. Газеты даже шум поднимают: какие высокие привесы! А писать-то надо о том, что деньги выплачены зря и что следует взыскать их с виновных руководителей.

Переждав немного, спохватился:

— Да, Андрей Михайлович, вы спрашивали: как же быть, если в конце зимовки кормов у кого-то не хватило? Тут вам решать! Бывают, конечно, и объективные причины. Тогда помочь. Но не за счет соседей, а из государственных фондов. Не разоряйте радивых хозяев, Андрей Михайлович! — взмолился Коршун.

— Я сдаюсь, Александр Кириллович, — поднял обе руки Павлов. — Мне возразить нечего. Эти предложения мы обсудим. Но вы уж, пожалуйста, продолжайте. Ваш совет по созданию прочной кормовой базы для скота?

— В нашей зоне чем-то другим заменить кукурузу…

— Но ведь коровы хорошо ее поедают!

— Вы тоже, наверное, с удовольствием кушаете арбуз. Все его любят. Но на арбузах долго не проживешь. Арбуз — это лакомство после сытного обеда. Так и кукурузный силос, когда он хорошо приготовлен. Коровы его едят, это верно, да толку от такой еды мало. Мы в этом достаточно убедились и теперь сеем кукурузы совсем не много, ради разнообразия рациона и для осенней подкормки скота — она до заморозков все же зеленая остается. А в кормовом отношении эта самая неважная культура. Да и урожаи ее в Сибири низкие. Наши экономисты показывали мне анализы. Меньше всех кормовых единиц с гектара дает именно кукуруза.

— А чем заменить?

— Любая замена будет выгодней, Андрей Михайлович. Мы прикидывали… Если для силоса, то лучше всего брать подсолнечник в смеси с викой и овсом — и урожай выше, и качество корма лучше. А у нас, например, неплохо идет белый донник. Это прекрасный корм, хорошо родит и на солонцовых землях, урожай его более ровный по годам и всегда высокий. Он годится и на сено, и на силос. Ну, и, конечно, люцерна. Мы освоили ее, семена сами выращиваем. В прошлом году часть люцерны силосовали, до трехсот центнеров зеленой массы с гектара взяли за один укос! Представляете? Сенную муку из нее же готовим, ну, и сенаж попробовали заложить, для начала недурно получилось…

— Но нет же пока семян в достаточном количестве, ни люцерны, ни донника. О доннике я давно что-то не слышал.

— Нет, мы белый донник культивируем.

— А еще у кого в районе есть белый донник?

— Ни у кого…

— Ну что за дикость! — злится Павлов.

— Вот за это-то и надо бы спросить с районных руководителей.

— Видимо, районные руководители вам сильно досаждают, вы все время о них…

— Не в этом дело, Андрей Михайлович, — отмахнулся Коршун. — Но они могли бы получше разобраться, где перспектива, а где застой. Раньше, когда в нашем районе было семьдесят колхозов и совхозов, им было трудно за год побывать в каждом хозяйстве. А теперь-то, Андрей Михайлович, шесть совхозов и три колхоза. Зато аппарат районный стал более многочисленный, все на легковых машинах, суеты много, а… — Он не договорил, развел лишь руками.

Павлов встал.

— Спасибо, Александр Кириллович! Извините, что я вас мучил своими прозаическими вопросами. — Он посмотрел на часы. — Второй час уже, вам отдыхать надо…

— Да я привык мало спать, Андрей Михайлович…

— Или у вас еще что-то есть сказать?

— Совсем маленько, Андрей Михайлович. — Коршун подождал, пока Павлов опустился на стул. — Мы все говорили о кормах… А надо подумать о людях. О животноводах. У нас хозяйство животноводческое, главная фигура — все так говорим — доярка, скотник… В любой отрасли народного хозяйства люди ведущей профессии на привилегированном положении, у них и зарплата повыше. А вот для животноводов в животноводческом хозяйстве нет этих привилегий. Зарплата у них ниже, чем у механизаторов, у строителей, у других подсобных рабочих. Надо бы устранить эту несправедливость. А то ведь с кадрами животноводов все хуже и хуже… „

— Понятно, Александр Кириллович!

— И еще. Все же надо подумать о закупочных ценах на продукты животноводства. В крае у нас рентабельных животноводческих совхозов единицы. А производство убыточной продукции кого же вдохновит?

Павлов мог бы сказать Коршуну, что руководители края еще в прошлом году внесли соответствующие предложения. Он знал, что вопрос о ценах рассматривается правительством.

— Видите ли, Андрей Михайлович, — продолжал Коршун. — Надо во всем избегать несправедливости. Наши животноводы по удоям коров на одном из первых мест в Сибири, и корма у нас недорогие, но прибыли от молока почти нет, от мяса — тоже. Только продажа племенного скота и выручает, потому что цены высокие. На каждом собрании полеводы подсмеиваются над животноводами: в убыток работаете, плохо! Разве не обидно животноводам, да еще передовым? Может, не такой уж грех снизить цены на зерно, а поднять на молоко и мясо? Точнее — создать всем отраслям примерно равные возможности для получения прибылей.

— И это обсудим, — ответил Павлов, доставая из кармана записную книжку. И когда кончил заметки, спросил: — Мне говорили, что у вас действует пневматическое устройство для уборки навоза?

— Да, первую зиму работает, и очень хорошо.

— А больше в районе ни у кого таких устройств нет?

— Насколько я знаю, и в крае еще никто подобного не сделал, — язвительно бросил Коршун.

— Все, Александр Кириллович, — поднял еще раз руки вверх Павлов. — Спасибо за ваши упреки по моему адресу…

— Лишь бы на пользу делу вышло, — улыбнулся в ответ Коршун и пригласил Павлова в отведенную ему комнату.

6

Павлов умел вставать в любое назначенное им самим время. Работая в МТС, он обычно давал себе команду на подъем в пять утра, став председателем райисполкома — поднимался в шесть, а переехал в город — «превысил» этот показатель еще на час…

А здесь, в совхозе, укладываясь спать, он решил проснуться в шесть часов, рассчитывая, что и Коршун поднимется не раньше: все-таки зима, слишком рано вставать нет необходимости, да и легли поздно.

Первое, что он увидел, проснувшись, — яркий луч солнца, пробившийся сквозь заснеженные тополя в окно. Глянул на часы — начало седьмого… Живо поднялся, оделся и, выйдя из своей комнаты, осторожно приоткрыл дверь к Коршуну. Кровать была заправлена, в комнате никого. Петрович же спал, его храп доносился из-за стены.

«Идиллия!» — усмехнулся Павлов. Умываясь, провел рукой по подбородку: можно не бриться.

На улице было светло и от яркого солнца, и от белого-белого снега, какой в городе можно увидеть лишь сразу после бурана. Легкий морозец приятно освежал, дышалось легко. Тополя, окружающие директорский дом, припудрены инеем, не шелохнутся даже. А под ними в кустах возятся воробьи.

Вздохнув полной грудью, Павлов подумал: жаль, что молодые не понимают прелестей сельской жизни. А когда поймут, может, будет уже поздно, потому что определится жизненный путь… И вспомнят про деревню, когда начнут принимать всевозможные пилюли и капли, что здесь легко заменяет сама природа.

Павлов вышел на главную улицу. Это был бульвар. Посередине прямой и длинной улицы широкая полоса деревьев. Здесь березки соседствовали с тополями, а по краям сирень и акации. Павлов пошагал по певучему снегу вдоль этой лесной полосы, миновал два двухэтажных кирпичных здания. В одном из них размещалась средняя школа, на другом вывески не было, но Павлов догадался: это новый интернат, о котором вчера упоминал Коршун. Почти вся улица застроена кирпичными домами, точно такими, как у директора, — двухквартирными, просторными, обнесенными штакетником, за которым в глубоком снегу торчат яблоньки, какие-то кустики, остатками стеблей обозначены цветочные клумбы.

В конце бульвара Дом культуры, а по соседству с ним возводят новое светлое здание из стекла и бетона. Завершают второй этаж, но, как видно, будет и третий. «Почему Коршун не сказал об этой стройке? — подумал Павлов. — Неужели новый Дворец? Пожалуй!..» Он вспомнил, как Григорьев еще говорил, что Коршун был у них, и тоже решил строить Дворец в комплексе с физкультурным залом, но в современном стиле…

Отсюда хорошо виден животноводческий городок — двенадцать кирпичных корпусов под черепицей. Павлов круто зашагал в ту сторону.

На ферме его и встретил Коршун. Он, оказывается, побывал уже и в отдаленных поселках.

— Сейчас тут никого уже нет, — доложил он Павлову. — Дойка закончилась, скот накормлен, отдыхает…

Павлов все же зашел в коровник. Коршун подробно объяснил ему действие пневматической установки. Раньше на уборке навоза из коровников было занято больше двадцати скотников, а теперь один лишь механик следит за работой пневматики. И что особенно важно — навоз теперь автоматически подается в хранилище, а это позволило механизировать вывозку его на поля.

— Установка эта оправдывается за два года, — замечает Коршун. — Это в смысле затраты средств. Но трудно оценить выгоды, так сказать, моральные — облегчение труда, повышение культуры производства…

После завтрака Павлов и Коршун пришли в контору, а там их ждал секретарь райкома Каштанов.

Павлов в этот раз не собирался быть в райкоме, но коли встреча произошла, он решил поближе присмотреться к Каштанову, сравнительно молодому еще секретарю — ему нет и сорока. Каштанов партийную работу начинал в колхозе, потом был секретарем совхозного парткома здесь, в «Иртышском», а после учебы в партийной школе стал директором другого совхоза в этом же районе. Второй год, как он сменил тут Попова, который больше десяти лет возглавлял партийную организацию, держал район, как сам любил говорить, «на среднем уровне», но явно отстал от требований времени. А сейчас Павлову представилась возможность «прощупать», каков новый секретарь.

Каштанов со знанием дела доложил о положении в районе. Упомянул и о перераспределении кормов.

Павлов заметил, что некоторые недовольны, когда «урезают» сильных в пользу слабых.

Каштанов взглянул на Коршуна, смутился, бледные щеки его порозовели.

— А как же быть, Андрей Михайлович? Губить скот?

— Ну а если бы совхоз Коршуна был в другом районе и у вас запасливых хозяев не оказалось, как бы вы поступили? — спросил в свою очередь Павлов.

Каштанов замялся. Чуть развел руками, хотел что-то сказать, но поперхнулся, закашлялся.

— Вы тоже были директором, от вас забирали корма для других? — прямо поставил вопрос Павлов.

— Каждый год забирали, — быстро ответил Каштанов.

— И вы не роптали?

— Конечно, роптал, Андрей Михайлович… Даже жаловался в краевое управление, но мне разъясняли, что крайком партии действия райкома считает правильными.

— Значит, то, что вам не нравилось как директору, нравится как секретарю райкома? — усмехнулся Павлов, пропустив мимо ушей упоминание о позиции крайкома.

— Тогда я смотрел только со своей колокольни…

— Значит, ваше мнение было ошибочным? — продолжал испытывать Павлов. — А вот Александр Кириллович считает, что и теперь такие действия неправильны, так как подрывают общее дело, отбивают руки у заботливых хозяев, плодят бездельников. Как вы на это смотрите?

— Другого выхода я не видел, Андрей Михайлович, — тихо начал Каштанов. — Но вообще-то… Александр Кириллович прав! — более твердо произнес он.

Такой ответ понравился Павлову: честный! И он высказал свое личное мнение, укрепившееся после ночной беседы: следует запретить такие изъятия «излишков». Страховые фонды кормов должны создавать все хозяйства, без исключения. И это дело райком должен взять под свой особый контроль.

— Но прорывы бывают, Андрей Михайлович, они почти неизбежны. В любом районе есть отстающие…

— Конечно, даже в самом передовом районе кто-то будет последним… И вот тут поступило предложение: в сводках о работе районов рядом со средними цифрами обязательно давать показатели самого отстающего хозяйства. И работу первого секретаря оценивать по этой дополнительной графе.

— Это мысль Александра Кирилловича, — догадался Каштанов. — Когда вместе работали, мы осуществляли ее в совхозе: работу управляющих оценивали по показателям отстающей бригады. Тогда это вызвало большое оживление! Получилось хорошо, отстающие бригады быстро подтягивались при помощи управляющего… И место этой занимала какая-то другая бригада.

— И опять управляющий в ответе за отстающую! — воскликнул молчавший до этого Коршун. — Это стимул. Мы и сейчас при подведении итогов соревнования придерживаемся того же принципа.

— Думаю, что и в крае он привьется, — твердо сказал Павлов. И перевел на другое: — К вам, товарищ Каштанов, претензия. Вы ведь много почерпнули, работая в этом хозяйстве, сами проводили, оказывается, интересные начинания, а потом растеряли этот опыт.

— А мы агитируем… Мы не делаем секрета из передового опыта, но планирование-то предоставлено руководителям хозяйств. Доверие…

— Вот-вот! — подхватил Павлов. — Но доверие должно быть активным, а не пассивным. Вы не имеете права быть только популяризатором. Что проверено практикой, в чем вы совершенно убеждены, то надо энергично проводить в жизнь. А как же иначе? Если, скажем, белый донник показал себя с хорошей стороны, обяжите все хозяйства использовать его. А для выбора путей и способов полная свобода действий. Понимаете? Дайте срок на освоение правильных севооборотов, предложенных руководителями хозяйств, но проверяйте исполнение, наказывайте тех, кто только на бумаге мастер пользоваться своими правами.

Павлов разговорился. Собственно, излагал он то, что будет в его докладе на совещании актива. Ведь и в самом деле у них в крае найдены уже разумные решения многих трудных проблем производства на полях и фермах. И нужен более строгий спрос за практическое применение проверенного передового опыта.

Каштанов с вниманием, как казалось Павлову, выслушал его. И все же опять спросил:

— А как быть сегодня с кормами?

Павлов ответил на это так, как вчера Коршун:

— Обратитесь в край, поможем. И лучше будем знать, кто чего стоит… А то штопальщиков развелось много, — уже сердито проговорил Павлов. — Районные руководители накладывают заплатки на слабые хозяйства, словно не понимают, что залатанная одежда мало носится. А вырезают на заплаты из более дорогой одежды. Надо покончить с такой работой. Из-за нее мы не видим вас в полный рост.

— Согласен! — решительно заявил Каштанов.

— А раз согласны, то не забирайте корма у Коршуна. Подожди, подожди, — остановил он Каштанова, — знаю, что сказать-то хочешь… Чем завтра скот кормить? Так вот, завтра втроем, с председателем райисполкома и начальником райсельхозуправления, приезжайте к нам со своими расчетами. Быть может, всыплем вам каждому по заслугам, но будем искать выход. Вероятно, в полной мере не поможем, это не так просто, тогда обяжем вас вместе с руководителями провального хозяйства приехать на поклон к тому же Коршуну: просите у него помощи, вымаливайте, унижайтесь перед ним, кланяйтесь в ноги! Быть может, он вам что-то продаст. Понятно? И если продаст, то по двойной цене! Я это при вас говорю, Александр Кириллович, вы так и делайте, и на активе прямо скажем! Пусть это будет ясно всем. И эту переплату за купленные корма надо бы вычесть из фонда поощрения, причитающегося руководителям хозяйства. Хотя… об этом я посоветуюсь с финансистами. Но линия будет такая! Думаю, что она правильная! Как, Каштанов?

— Да, конечно, в принципе это правильно. Нельзя сдерживать передовых. Тогда и отстающие будут живее шевелиться.

— Значит, договорились! — резюмировал Павлов. — А теперь посудачим насчет увеличения производства кормов вообще. Будет достаточно кормов — не придется применять и крутых мер. Что вы наметили конкретно в этом году?

Каштанов сказал, что план посевов утвержден, но планы по урожайности обычно не выполняются. В этом и причина всех бед.

— У нас мало уделяется внимания лугам и пастбищам, — сказал Коршун. — А ведь именно здесь надо искать главный резерв кормов, особенно в нашей зоне, — подчеркнул он. — А пока вот картина-то. У нас, к примеру, пашни около пяти тысяч гектаров, за порядком на ней следят четыре агронома. Лугов и пастбищ имеет восемь тысяч, но ни одного специалиста по луговодству нет, штатами не предусмотрено. Кажется, и в крае таких специалистов нет. Потому и урожай на лугах снижается.

Павлов знал об экспериментах ученых, знал, что внесение удобрений удваивает, утраивает урожайность лугов и пастбищ. Знал и то, что у сибиряков пока нет возможности удобрять луга и пастбища. Удобрений-то на гектар пашни приходится чуть больше десяти килограммов. Но Коршун говорил о таких мерах, которые позволяют удвоить урожаи и улучшить качество естественных трав, не дожидаясь, когда промышленность даст на них удобрения. Поэтому Павлов слушал его с особым интересом.

— Почему все ниже и ниже урожаи лугов? — спрашивал Коршун. И сам же разъяснял: — Неправильно их используют. Каждая деревня с годами выработала привычку начинать сенокос с какого-то определенного луга. Но сенокос тогда начинали позднее, чем теперь, косили травы в полном цвету. В наше же время требуют начинать косьбу трав как можно раньше — в начале цветения. Ученые говорят, и наверное справедливо, что качество сена в этом случае будет выше. И руководители знают: пораньше начнешь, наверняка с планом косьбы справишься…

Коршун посмотрел на Павлова, на Каштанова, как бы спрашивая: вам это интересно или нет? Павлов попросил продолжать.

И Коршун рассказал, почему снижаются урожаи лугов: ранняя косьба привела к тому, что многие цветущие растения — а они самые ценные в кормовом отношении — постепенно выпали из травостоя, так как не успевали обсеменяться. И теперь на многих лугах не осталось цветущих трав.

— Человек должен помочь лугам. И очень срочно! — Коршун прихлопнул ладонью по столу. — Надо организовать сбор семян дикорастущих трав, привлечь к этому делу школьников, платить любую цену за собранные семена — это оправдает себя! И высевать на луга эти травы, конечно, и культурные многолетние тоже. А как правильно использовать луга? У нас в совхозе лет пять делается так. Каждый год какой-то массив оставляем для скашивания в последнюю очередь, когда большинство трав образуют семена. На следующий год этот луг косим пораньше, зато соседний оставляем для обсеменения. Это везде надо делать, Андрей Михайлович.

— Дельное предложение? — повернулся Павлов к Каштанову.

— Очень дельное! — воскликнул тот.

— А сам ты этого не знал? — усмехнулся Павлов.

Каштанов только руками развел. Знал, конечно, но…

Подходит сенокос — все силы на косовицу! А откуда начинать? Об этом не задумывались.

Коршун нанес еще удар по агрономам:

— Еще хуже у нас на пастбищах. На лугах все же мы скашиваем вредные травы. Но пастбища-то в распоряжении скота, а скот ядовитые травы не ест, они остаются до полного созревания, значит, хорошо и распространяются, пастбище от этого ухудшается. Понимаете?

— Вы, Александр Кириллович, лучше скажите, что у вас делается против этой беды? — попросил Павлов. Он понял, что Коршун говорит только о тех проблемах, ключ к решению которых он уже нашел. Так оно и оказалось!

Рецепт очень прост: в совхозе применяется загонная пастьба скота. Несколько дней стадо пасется на одном участке, затем перегоняется на другой, на третий… И на первый возвращается лишь через двадцать — тридцать дней, когда трава снова отрастет. Но сразу же после перегона скота на новый участок по стравленному пускается косилка, и все несъеденные травы скашиваются, этим предотвращается распространение ядовитых растений.

Легко и просто! Павлову пришлось достать записную книжку. Созрело решение: надо пригласить на беседу тех, кто имеет удачный опыт в производстве кормов на лугах и пастбищах. Ведь в крае свыше пяти миллионов гектаров таких угодий. Это огромное богатство.

Из дальнейшей беседы Павлову стало ясно: любыми средствами надо налаживать производство семян трав, особенно луговых! Коршун рассказал, как они восстановили белый донник. Он возделывался здесь давно, но в годы похода против многолетних трав сильно пострадал, а когда кампания прошла, спохватились — семян донника нигде нет… Но, к счастью, он сохранился по обочинам дорог, на межах, на лесных опушках. Обратились к школьникам, и те под руководством учителей вручную набрали около пятнадцати килограммов семян донника. При этом, как выразился Коршун, золотых семян — хорошо акклиматизировавшихся в Сибири, способных расти и без помощи человека. Теперь в совхозе донник занимает сотни гектаров, дает и сено и семена.

— Для района что-нибудь выдели, Александр Кириллович, — попросил Каштанов. — Чтобы начать…

— Начните, как мы начинали, — усмехнулся Коршун. — Кто соберет пуд — тому мы своих продадим столько же. Согласны?

— Согласны! — за Каштанова ответил Павлов. Он уже думал: а если бы большую часть донника оставить на семена и по определенному эквиваленту выкупить их у Коршуна в обмен на овес, на ячмень, на сено, на что угодно!.. Он записал для памяти эту мысль, но решил вернуться к ее реализации попозднее — летом, когда будет ясность с состоянием посевов донника. Однако перед отъездом эту мысль все же высказал Каштанову, попросил и его поговорить летом с Коршуном.

— Только, пожалуйста, не путем нажима, а так…

— Да его нажимом-то и не возьмешь, — улыбнулся Каштанов.

Возвращаясь домой, Павлов перебирал в памяти то, что «выездил» за эти два дня. «Улов», как ему казалось, был удачный, потому что перед ним как бы приоткрылось многое из того, что было за горизонтом. Сразу вспомнились слова, сказанные Коршуном при прощании. Опять о кукурузе… Коршун сообщил со свойственной ему лукавостью, что в совхозе урожаи зеленой массы кукурузы в два раза выше среднего показателя по краю, однако они с каждым годом сокращают ее посевы. Когда-то занимали ею до двух тысяч гектаров, теперь осталось пятьсот, но думают сократить до двухсот — сеять только на зеленую подкормку коров в осенние месяцы. Он еще добавил: стали меньше давать кукурузного силоса — удои коров и привесы молодняка увеличились.

Все это требовало раздумий. Павлов вспомнил, как развивалась кукурузная эпопея. «Королева» полей в Сибири заняла миллионы гектаров, но значительные площади почти ежегодно оставались неубранными, уходили под снег. Когда совхозы и колхозы перешли к самостоятельному планированию посевов, Павлов был уверен, что кукурузный клин сократят в несколько раз. Однако ошибся: сократили, правда, но и теперь еще под кукурузой в крае 500 тысяч гектаров. В чем же дело?

Павлов и тогда, после мартовского Пленума, задавал этот вопрос. Председатель колхоза Иван Иванович Соколов ответил так: «Я заменил бы кукурузу овсом, но где взять семян овса, если в прошлом году колхозу разрешили посеять всего сотню гектаров? А кукурузные семена привозят с юга готовые!»

Однако и через три года после того разговора посевы кукурузы сократились незначительно. И тут Павлову вспомнилась встреча с Поповым, тогдашним секретарем здешнего райкома. Тот прямо сказал: «Сеем кукурузу потому, что знаем — сколько бы ее ни выросло, вся останется в распоряжении хозяйства. А попробуй замени овсом или викой, если нет уверенности, что их не заберут и в план поставок и сверх плана, что в прошлые годы было обычным делом?»

Видно, и сейчас еще те настроения сохранились. Вместе с тем наиболее деловые руководители сильно сократили посевы кукурузы. Коршун, Никаноров, Григорьев… И именно у них в хозяйствах отмечен самый высокий рост продуктивности скота…

«Как же раньше-то не обратил внимание на эти факты? — начинает упрекать себя Павлов. — Почему Коршун, опытный хозяин, сводит на нет посевы кукурузы, а менее опытные держатся за нее, хотя урожаи у них ниже, чем у Коршуна?»

7

Давно уже вошло в обычай, что члены бюро крайкома по возвращении из районов собираются в кабинете Павлова, делятся впечатлениями, рассказывают о новинках, обсуждают замеченные промахи. Благодаря этому все руководящие работники хорошо информированы о положении дел в колхозах и совхозах.

На этот раз выезжал только Павлов. Но порядок есть порядок: утром пригласил к себе товарищей, имеющих непосредственное отношение к сельскому хозяйству, рассказал о своих встречах и впечатлениях. И в ходе беседы Павлов понял: все же недостаточно конкретно руководили они животноводческими делами, если для многих неожиданным оказалось сокращение поголовья скота в личной собственности сельских жителей в ряде районов края. А ссылками на неблагоприятные погодные условия они лишь успокаивали себя. На самом-то деле бескормица к концу зимовки скота стала хроническим явлением. А вот у Коршуна именно к весне скот кормят лучше. И не выгоняют, как в других хозяйствах, на первую зелень: оберегают луга от вытаптывания.

— Возьмем любую корову, — говорил главный зоотехник края. — Ее продуктивность идет по нисходящей линии: если за первый месяц после отела она дает, скажем, пятьсот литров молока, то за второй месяц даст не более четырехсот пятидесяти, на третьем еще меньше и так далее… Массовый растел коров у нас — в первом квартале, значит, самый высокий надой молока должен быть в марте — апреле. Так и получается там, где скот обеспечен положенной нормой кормов. В «Лабинском» да и в «Иртышском» у Коршуна удои коров в марте и апреле часто выше, чем в июне — июле. Отсюда вывод: самые большие потери молока мы несем в конце зимовки. А если в апреле низки удои, то и в мае не очень повысятся, так как скот на траве только еще будет набирать тело и лишь к середине июня достигнет высшей продуктивности, хотя в это время многие коровы уже на четвертом-пятом месяце лактации. Потери в этом случае огромные, часто до половины возможного удоя коровы…

Павлов понимал, что все это элементарные истины, но все очень внимательно слушают зоотехника, словно тот сделал открытие.

Павлов попросил подготовить красочную диаграмму — изобразить «теоретическую» кривую удоев коровы, а рядом фактическую, по достигнутым в крае удоям за последние несколько лет.

— Но постарайтесь изобразить так, чтобы любому было ясно, как много недобираем молока в весенние месяцы, — подчеркнул Павлов. — Надо вывесить эту диаграмму в зале совещания и опубликовать в краевой газете с вашими комментариями… Теперь скажите: а каково ваше отношение к индивидуальному скоту?

— Мы этими делами не занимались, — ответил зоотехник.

— Но ведь в личной собственности содержится треть поголовья коров, за ними не присматривает ни один из двух тысяч зоотехников, работающих в крае, а кривая удоев там, по всей видимости, более нормальная. Или не так?

— Удои, пожалуй, не ниже, чем в промышленных совхозах, но мы этим скотом не занимались, — повторил зоотехник.

— Вот потому там и удои выше, — бросил Гребенкин.

По лицам многих пробежала улыбка, Павлову стало жаль зоотехника. И он отпарировал:

— Над тем сектором не присматривает даже секретарь крайкома по сельскому хозяйству, так что…

— Правильно! — неожиданно согласился Гребенкин. — Никто — ни агрономы, ни зоотехники, ни руководители — не уделяет этому скоту внимания, разве что иногда мешают хозяйствам, — усмехнулся он. — А удои там выше, падежа от бескормицы не зарегистрировано. Я узнавал: за прошлый год по всему краю Госстрах только трем владельцам выплатил деньги за погибших коров. Вот и надо разобраться: в чем же дело? Может, к руководству животноводством призвать не ученых зоотехников, а хороших домохозяек? Между прочим, ни одной из них не пришла в голову мысль кормить корову или теленка только кукурузным силосом, они совсем без силоса обходятся, а мы держим курс на силос. Почему это, товарищ Викторов? — строго глянул он на зоотехника.

Викторов смутился, но все же нашелся ответить:

— Кормим тем, что нам дают полеводы. Мы и силосу рады, хоть какому, все же он лучше полусгнившей соломы.

Эти слова прозвучали суровым обвинением всем сидящим здесь. Даже Гребенкин, который в таких случаях находил, чем уязвить оппонента, на сей раз промолчал.

— Я же говорил вам, Андрей Михайлович, что претензии будут к агрономам, — негромко произнес Сергеев. — Каждую осень берем на учет корма, заготовленные колхозами и совхозами, делаем расчет на условную голову, исходя из этого зоотехники составляют кормовые рационы. Во всех хозяйствах предусмотрено кормить скот до мая. А сейчас начало апреля, но уже многие кричат «караул». Почему так?

— Объясни — почему? Ты планируешь! — съязвил Гребенкин.

— А потому, что самих себя обманываем, — огрызнулся Сергеев. — Отлично ведь знаем, что из заготовленных в хозяйстве кормов какая-то часть будет выделена для скота специалистов, учителей, пенсионеров. А потом удивляемся: как же так? По расчетам все сходилось, а на практике не хватает…

— Твое предложение? — спросил Несгибаемый.

— Планировать реально! — твердо произнес Сергеев. — Надо предусматривать прокорм всего скота, какой имеется в крае. А там уж решать: или продать какую-то часть кормов частникам, или отвести им сенокосные угодья, или еще что.

— Частники и с огородов могут добывать корма, как рассказывал Андрей Михайлович, — заметил Несгибаемый.

— И огороды учесть, — согласился Сергеев.

Тут же решили поручить Сергееву, Гребенкину и Викторову определить потребность в кормах для всего скота, учесть все источники получения кормов. Такие же расчеты будут сделаны в районах, колхозах и совхозах, их руководители подготовят свои предложения к совещанию краевого актива. И если потребуется, надо пересмотреть планы посевных площадей. При этом в каждом хозяйстве должен быть создан страховой фонд грубых и сочных кормов в пределах пяти — десяти процентов к годовой потребности.

Поддержано и предложение Павлова в ближайшие дни организовать встречу с учеными и практиками, имеющими богатый опыт в производстве кормов.

После совещания у Павлова задержался Сергеев. Он заговорил о предстоящих расчетах:

— Потребность в кормах определить легко. А вот источники… В крае ежегодно планируется собрать двести центнеров зеленой массы кукурузы с гектара… А фактически сбор за последние четыре года ниже ста центнеров. Как же считать? Брать мифические двести центнеров или ориентироваться на фактические урожаи?

Павлов как бы заново оценил известные ему цифры. В самом деле, наполовину не выполняется план по главной кормовой культуре! Не здесь ли корень зла? Сразу вспомнился совет Коршуна — поискать другие, более ценные кормовые культуры…

— Делайте несколько вариантов, — посоветовал он Сергееву. — В том числе и самый реальный — по фактическим средним урожаям. Но вам надо и пофантазировать… На землях, отведенных сейчас под кормовые, попробуйте разместить наиболее урожайные в наших условиях культуры.

8

Павлов верил в известное изречение: на ловца и зверь бежит. Стоило ему увлечься новым интересным делом, как начинали попадаться под руку дополнительные источники информации, происходили неожиданные встречи, которые помогали его поискам. Вот и сегодня…

В поздний час, который отводился на чтение, он взял полистать столичный журнал. Сразу его внимание привлек заголовок «В поисках резервов». Начав читать статью, удивился: о том же самом, о чем и он и его помощники говорили в эти дни. Больше того — автор для доказательства своих выводов приводил материалы по их краю.

В статье тоже говорилось о ненормальной кривой в продуктивности животноводства Сибири, выражалась тревога в связи с ухудшением показателей племенных хозяйств. Главная причина — отставание кормовой базы. А она ухудшилась после широкого внедрения кукурузы. «Увлечение кукурузным силосом нанесло урон животноводству», — писал автор. А дальше убедительные доказательства этого вывода.

Павлов продолжал читать уже с карандашом в руке. С некоторыми доводами он соглашался сразу, настолько они были очевидны, другим внутренне сопротивлялся, но автор приводил такие цифры и факты, что Павлову ничего не оставалось, как согласиться с ним. А одно место в статье заставляло чуть ли не выругаться вслух по адресу некоторых горе-ученых и пропагандистов.

Когда началось массовое внедрение кукурузы, они всюду говорили: пять килограммов зеленой массы кукурузы — это кормовая единица. И если собрано хотя бы двести центнеров с гектара (а обещали гораздо больше), получим четыре тысячи единиц! Такого урожая кормов в Сибири не давала ни одна из здешних культур. Эту арифметику Павлов знал. И свои урожаи, пусть это не двести, а сто центнеров зеленой массы, всегда умножал на один и тот же коэффициент — получалось двадцать центнеров кормовых единиц. Не так уж плохо… Правда, Павлов знал, что в кукурузном силосе мало белка и что это самый большой его недостаток. Но все же двадцать центнеров!

Однако автор знакомит читателя совсем с иной арифметикой. На кормовую единицу действительно идет пять килограммов зеленой массы кукурузы. Но в процессе силосования происходит так называемый «угар» массы, она много теряет в весе. Приведены данные: за последние три года в их крае выход силоса от веса заложенной зеленой массы составил лишь 58 процентов! Чуть больше половины… А силосной массы из кукурузы в кормовую единицу идет уже не пять килограммов, как зеленой, а больше семи… Таким образом, при урожае зеленой массы в 200 центнеров с гектара кормовых единиц будет не 40, а только 15 центнеров.

Павлов прикидывает в уме: при их средних урожаях кукурузы кормовых единиц выходит всего семь-восемь центнеров, а не двадцать, как считали они… При этом, как утверждается в статье, и качество силоса неважное: мало белка, зато много вредных кислот.

Автор продолжает развенчивать кукурузу. В Сибири под нее отводят самые лучшие поля, вносятся почти все полученные от государства минеральные удобрения. «Очень верно!» — мысленно подтверждает Павлов. Он согласен и с таким выводом автора: если бы вместо «королевы» такие же площади засевались овсом или ячменем, выход кормовых единиц с гектара увеличился бы примерно в два раза — это по нынешним фактическим урожаям. Но если бы овес и ячмень сеяли на тех лучших землях, где возделывают кукурузу, да отдали этим культурам все ее удобрения, то сбор кормовых единиц увеличился бы не менее чем в три раза. При этом и корм получился бы прекрасный, с нормальным содержанием белка. Даже солома овсяная по качеству своей кормовой единицы превосходит силос из кукурузы…

«Черт знает что такое! — возмущается Павлов. — Почему этот вопрос поднимает писатель, а не ученый? Или ученые не знают этих цифр?»

Павлов усилием воли подавляет эту вспышку, продолжает читать. И вот еще сюрприз: кукуруза, выращенная в Сибири, отличается по кормовым достоинствам от общепринятых оценок, в ней значительно меньше белка, каротина и других питательных веществ. Выходит, даже от семи-восьми центнеров кормовых единиц надо еще сколько-то отнимать, что же останется? И сведения эти взяты из материалов исследования института, расположенного в краевом центре… Это-то обстоятельство все больше и больше злит Павлова: почему никто из ученых не пришел и не раскрыл ему этой арифметики? «А если они кому-то из наших докладывали об этом? — думает уже Павлов. — Тогда еще хуже…»

Автор высказывается за замену кукурузы более урожайными культурами, — например, подсолнечником в смеси с викой и овсом, — пишет об удачных опытах посева донника на солонцах (об этом и Коршун рассказывал). Приведены показатели конкурсных испытаний различных сортов подсолнечника в соседней области. Во всех случаях он дал урожай значительно выше, чем лучшие сорта кукурузы. Преимущество по выходу сухого вещества почти двойное. И ведь это только по подсолнечнику. А если к нему подсевать овес и вику?

Дальше автор выдвигает и совсем уже новое: обоснованно ли так сильно увлекаемся силосом? В годы наивысшей продуктивности племзавод «Приречный» израсходовал на корову лишь немногим более трех тонн силоса из подсолнечника. Теперь же расходуется более десяти тонн, однако удои коров ниже на целую тысячу килограммов! К тому же большие дозы силоса осложнили работу доярок — затраты труда на раздачу кормов увеличились в несколько раз.

«Все это верно, очень верно», — повторяет Павлов. А автор наносит еще один удар: с внедрением кукурузы в Сибири ухудшились условия для выращивания урожаев зерна, создалось дополнительное напряжение на уборке хлебов. Дело в том, что кукурузной массы надо вывезти с полей по весу и объему больше, чем зерна. Значит, и грузовиков надо больше. А так как уборка зерновых и кукурузы идет практически одновременно, автотранспорта обычно не хватает, и тогда что-то должно пострадать: или кукуруза попадет под заморозки, или хлеба осыпаются, иногда и под снег уходят. Кукуруза влияет и на судьбу будущего урожая зерновых: из-за нее затягивается взмет зяби. А вот подсолнечник на силос можно скосить задолго до уборки хлебов, освободив поля для ранней осенней вспашки. И весной подсолнечник сеют раньше кукурузы, что создает разрядку на севе.

В третьем часу Павлов закончил чтение статьи, отложил журнал, выключил свет. Но уснуть не мог… В голову лезли цифры, факты, выводы из прочитанного. Вспомнилось выступление в печати группы ученых, которые утверждают, что если в кормовой единице содержится только 80 граммов белка, то 40 процентов этого корма вообще не усваивается организмом коровы. А ведь в кормовой единице из кукурузного силоса нет и этих 80 граммов… Нет, Павлову решительно нечем защитить кукурузу. И раз так, то пора делать практические выводы…

Утром Павлов забрал журнал с собою и, когда Гребенкин и Сергеев пришли со своими расчетами, рассказал им о статье, коротко изложив ее суть.

Сергеев сразу же уткнулся в журнал.

— Оба прочитайте, — сказал Павлов. — Даю вам на это сутки. — Он тут же позвонил Несгибаемому, попросил, чтобы и тот ознакомился со статьей. — А теперь показывайте ваши расчеты, — пригласил он наконец.

Сергеев разложил перед ним на столе таблицы, начал комментировать:

— Вот этот вариант самый близкий к жизни… Если запасать в полной норме грубые корма для всего скота, а сочные только для общественного, учитывая, что индивидуальный скот будет есть картофель и отходы с огородов, то необходимо в полтора раза увеличить площади кормовых культур. Если считать по среднему фактическому урожаю.

— А луга?

— Луга мы учли и урожай взяли тоже фактический…

Павлов, просматривая расчеты, думает: «Это сказать просто — увеличить посевы в полтора раза… Ведь и сейчас кормовыми культурами в крае занято свыше миллиона гектаров пашни. За счет чего увеличивать? Нет такой возможности, это совершенно ясно!»

— А если, как писатель советует, — кивнул Павлов на журнал, — посевы кукурузы заменить овсом и ячменем?.. Пока не все, а, скажем, триста тысяч гектаров?

Прикидывать стали вместе. Если взять в расчет достигнутый средний урожай овса и ячменя, то сбор кормовых единиц с учетом соломы увеличится с этих трехсот тысяч гектаров почти в два раза.

— Фактически будет больше! — заявил Гребенкин. Он держал в руках журнал, который взял у Сергеева. — Правильно тут пишут — удобрения идут под кукурузу, хорошие земли тоже. Если удобрить овсы, урожай удвоится, особенно на кукурузных полях. Так что эффект будет выше!

Павлов дивился: только от замены кукурузы овсом как бы выиграли 300 тысяч гектаров пашни…

— А если заменить все пятьсот тысяч, тогда не нужно и дополнительных площадей изыскивать, — заметил Сергеев.

— Но тогда не будет сочных кормов.

— Можно для силоса поискать более урожайные культуры.

— Искать нечего, они есть, — усмехнулся Павлов. — В журнале на пример наших же хозяйств ссылаются…

Пересмотрев еще раз расчеты, Павлов с сердцем сказал:

— Какие же мы все-таки плохие хозяева своей земли! Не умеем брать максимума, ограничиваемся минимумом. Так или нет, Сергей Устинович?

Гребенкин, нахмурившись, молчит. А ведь он человек разговорчивый… Да и Сергеев озадачен — то и дело скребет свою большую голову, что-то считает в уме… Потом говорит:

— Мои расчеты надо переделывать, Андрей Михайлович. И районам надо подсказать насчет переоценки кукурузы, на возможную замену овсом и викой намекнуть…

— Этот расчет на будущее, — сказал Гребенкин, — Семена-то кукурузные уже завезены полностью, а овса в резерве нет, подсолнечника — тоже…

— Искать будем! — возразил Павлов. — Сергеев пусть уточняет расчеты, а ты, Сергей Устинович, берись за семена. На учет возьми все запасы пригодного на посев овса, ячменя, созвонись с соседями, позондируй в столице. Несгибаемый на этой неделе в Москву летит — поможет… Задача ясна?

— Ясна! — уже веселее откликнулся Гребенкин. Павлов знал эту его черту: почувствовав возможность проявить свою энергию, он загорался, становился неутомимым, настойчивым, даже дерзким.

9

В кабинете Павлова собрались те, кто знал «секрет» увеличения производства кормов. Отбор кандидатов производил Гребенкин. Павлов всматривался в лица рассаживающихся за большим столом людей, отметил, что всех их знает, почти с каждым приходилось беседовать. И сразу же упрекнул себя: выходит, о главном разговора не зашло.

Впрочем, есть и оправдание: в последние годы больше занимался вопросами увеличения урожайности зерновых культур, так как зерно основа всего сельскохозяйственного производства. И здесь наметились успехи: урожаи повысились. Это помогло и улучшению кормления скота.

Однако концентрированных кормов все еще недостаточно. Других тоже. Вот об этих других-то ему и хотелось услышать как можно больше деловых предложений. Так он и сказал, начиная беседу. Попросил совета и насчет кукурузы: насколько верно сказано о ней в журнале?

— Это, Андрей Михайлович, настоящая бомба, — начал профессор Романов, учитель Павлова. — Но бомба, как бы это поточнее выразиться… бомба отрадного действия! Статья заставляет думать о правильном использовании земли. И если говорить честно, то взрыв этой бомбы сильнее всего почувствовали ученые. Мы в общих-то чертах все это знали раньше писателя, и он воспользовался нашими же данными…

— Очень правильно сделал! — бросил Гребенкин.

— Разумеется! — воскликнул Романов. — Потому и вину беру. Но и в оправдание обязан сказать: нас, ученых, не так еще давно приучили к особой роли — обосновывать мероприятия, к выработке которых нас не приглашали. Так было? Было. Не все еще отрешились от такой роли.

Павлов очень любил Романова. Но такое начало ему не понравилось. До каких же пор будем ссылаться на волевые решения? Практические работники на местах перестроились, развивают творческую инициативу, а ученые все еще кивают на те годы. Павлов хотел было высказать это замечание Романову, но тот как раз заговорил об интересном деле:

— Надо обратить внимание на наши луга и пастбища — главный резерв кормов скрыт именно здесь!

И привел любопытные факты. Урожай сена с естественных лугов не превышает в среднем 5 центнеров с гектара, а в степной зоне, на солонцах, еще ниже. Поднять его хотя бы на двадцать процентов, то есть на один центнер, — это получить дополнительно 5 миллионов центнеров сена!

— Эта прибавка, Андрей Михайлович, и обеспечит полную потребность в сене для индивидуального скота, — повернулся он к Павлову. — Но суть-то в том, что увеличить урожайность лугов можно не на двадцать процентов, а в два-три, даже пять раз!

Он рассказал об опытах, заложенных его кафедрой еще десять лет назад в Алексинском совхозе. Путем распашки, фрезования и подсева трав улучшено около 500 гектаров естественных лугов. И в первые три года сбор сена увеличился на этой площади в три с половиной раза, на лучших участках он превышал 30 центнеров с гектара! Теперь работу по улучшению сенокосных угодий продолжает совхоз.

— Директор этого хозяйства здесь, — напомнил Романов, — он сам обо всем расскажет, а я хочу задать вопрос: десять лет назад было ясно, что надо делать с нашими лугами и пастбищами, результаты опытов опубликованы в печати, почему же никто из руководящих товарищей не обратил на это внимание?

Разговор продолжил директор Алексинского совхоза. Он сказал, что у них практически все луга и пастбища улучшены, это дало свои результаты…

Павлову не довелось видеть этих улучшенных лугов и пастбищ, но цифры, названные директором, потрясли его: естественные луга, с которых когда-то собирали по 5—б центнеров сена с гектара, теперь в самые засушливые годы дают не меньше 12, в благоприятные же урожай достигает 20–30 центнеров. И это не на отдельных участках, а более чем на десяти тысячах гектаров!

Павлов просит директора поподробнее рассказать о приемах, которые оправдали себя, и о допущенных ошибках.

Все выступления стенографируются, но Павлов и сам ведет записи. И думает о том, что рассказы участников, предложивших что-то важное, надо будет опубликовать в краевой газете, передать по радио, устроить нечто вроде «круглого стола» по телевидению.

Директор Алексинского совхоза закончил свой рассказ, и всем ясно: то, что сделано в этом совхозе, можно осуществить в любом хозяйстве. Техники дополнительной потребуется не так уж много. Фрезы, болотные и кустарниковые плуги есть на складах Сельхозтехники. Беда в одном, о ней говорил директор совхоза: недостает семян многолетних трав, особенно луговых. Их недостает даже теперь, когда работы ведутся в небольших масштабах. А если развернуть их широко? «Семена трав!!!» — записывает Павлов. А тем временем слово берет агроном из Лабинского района, чернявый красивый мужчина со строгими глазами.

Его рассказ не менее интересен. В годы подъема целинных земель в совхозе было распахано около тысячи гектаров естественных сенокосов на солонцах. Но урожая зерновых с этих солонцов три года подряд не могли получить. Позднее эти поля были исключены из пашни. Потом руководители хозяйства попытались что-то выращивать на этих бросовых землях. Посеяли донник.

— А где взяли семена? — перебил кто-то.

Вопрос Павлову понятен. По возвращении от Коршуна он узнавал о запасах семян этой культуры, их оказалось очень мало. И он с интересом ждал ответа. Но агроном ответил точно так, как и Коршун: с помощью школьников собрали немного семян донника, растущего по обочинам дорог, потом размножили.

И вот что дали солонцы за десять лет использования по-новому: средний сбор сена превысил 20 центнеров, частично донник убирался на силос, и зеленой массы вышло более 200 центнеров с гектара! На этих же солонцах после донника сеяли овес и получили по 12 центнеров. Вот и бросовые земли!

Павлов задает вопросы, уточняет технологию обработки солонцов. Оказалось все очень просто: мелкая вспашка, посев овса как можно более ранний, заделка семян на малую глубину. Севооборот фактически двухпольный: после донника сеют овес, после овса — опять донник. Но урожай-то! До полутора тысяч кормовых единиц с гектара. А ведь в крае таких лугов и пастбищ более 2 миллионов гектаров.

Об обработке солонцов говорил и ученый из исследовательского института. Он проводил опыты на солонцах степного юга, предупредил о возможных ошибках, потому что там строение солонцов иное, нежели в лесной зоне, поэтому необходима послойная обработка. Зато на южных солонцах хорошо растет и подсолнечник на силос.

«Так, может, силосные-то культуры с пашни вообще выпроводить, — думает Павлов, — а освободившиеся площади — под зернофуражные культуры!»

Гребенкин поинтересовался мнением ученого: где больше отдача от удобрений — на зерновых или на травах?

— Конечно, на травах! — воскликнул тот.

Привел и примеры: на многолетних травах при удобрении урожайность массы увеличивается в полтора-два раза. Но раз увеличился сбор наземной массы, значит, больше и корневых остатков в земле. Таким образом, заключил он, многолетние травы с лихвой возвращают человеку затраты на туки не только в виде добавки урожая, но и новым удобрением с большими процентами. И какое это удобрение! Особенно много ценных питательных веществ оставляют в почве люцерна и донник.

Этот ответ заставил Павлова задуматься: только ли под силосные и зерновые давать удобрения?

Много деловых предложений внесли практики. Директор Лабинского совхоза Никаноров заявил, что он не согласен с полным вытеснением кукурузы. Зеленая масса ее хороша для осенней подкормки скота.

— Мы кукурузу убираем силосным комбайном и измельченную массу привозим коровам в кормушки, — сказал он. — Это способствует повышению удоев, так как в сентябре травы уже выгорают.

Но и Никаноров согласен: кто не научился выращивать трехсот центнеров кукурузной массы с гектара, тот должен отказаться от кукурузы, внедрять более урожайные культуры. А заключил неожиданно для Павлова:

— Вообще-то, Андрей Михайлович, вы виноваты в том, что у нас кукурузу сеют и там, где она плохо растет. Конечно, даже при высоких урожаях зеленой массы ее можно заменить овсом, потому что у нас не менее тридцати центнеров зерна с гектара да плюс солома. Но вы дайте нам гарантию, Андрей Михайлович, что овес останется в нашем распоряжении! Если бы такая гарантия была, то посевы кукурузы многие бы заменили овсом или ячменем. Официально заявите! После этого, — улыбнулся Никаноров, — можно сократить норму силоса в два, а то и в три раза. Мы в пятьдесят шестом году скормили три тонны силоса на корову, а молока получили четыре тысячи четыреста килограммов, а теперь лишь достигли того уровня удоев, хотя силоса даем по десять тонн. Комбикормов и зернофуража надо давать побольше, тогда и продуктивность скота повысится. Это я вам точно говорю, — обычной своей присказкой завершает Никаноров. — Скормите любой колхозной корове тонну концентратов в год, она даст три тысячи литров молока. А вот положите ей хоть двадцать тонн кукурузного силоса, она больше двух тысяч не даст, это уже проверено!

Поднялся агроном Климов из совхоза «Борец».

— Сегодня разговор только о кормах для скота, — начал он неторопливо. — Но все равно, Андрей Михайлович, мы никуда не уйдем от правильных севооборотов, потому что и производство кормов зависит от них. Вы говорили, что в крае под многолетними травами полмиллиона гектаров, но урожаи сена низкие. Почему низкие? Потому, что и зерна мало еще берем, а ведь на земле все это взаимосвязано. Если вырастет на гектаре тридцать центнеров сена многолетних трав, то по пласту таких трав в будущем году и пшеница уродит хорошо, это давно известно. У нас по многолетним травам урожай пшеницы примерно такой же, как и по чистым парам. Понимаете, что получается? Значит, надо принять меры к тому, чтобы как можно выше был урожай многолетних трав в полевом севообороте, тогда и животноводы будут довольны, и хлеборобы.

Климов подсказал наиболее верный, по его убеждению, путь к повышению урожаев трав:

— Надо максимально приблизить посевы трав к паровому полю. А пока в большинстве хозяйств полевые севообороты построены так, что многолетние травы подсевают по овсу, который всегда размещается на самых истощенных полях. Отсюда и результат: сбор трав низкий, влияние их на будущий урожай ничтожное.

— Ваше предложение! — воскликнул Гребенкин.

— Скажу, как мы делаем в своем хозяйстве, — спокойно ответил Климов. — У нас в полевом севообороте первое поле — чистый пар, по нему идет пшеница с подсевом многолетних трав. Вот на этом-то поле, да если оно еще и удобрено, отлично растут травы, особенно когда высеваем костер безостый в смеси с люцерной. Здесь Андрей Михайлович называл урожай сена по краю — пятнадцать центнеров. А у нас в среднем выше тридцати, в хорошие годы — сорок и больше. При таком урожае сена и по пласту многолетних трав, как я уже говорил, пшеница родит не хуже, чем по чистому пару. Так что, Андрей Михайлович, — повернулся к Павлову Климов, — правильный севооборот с обязательным полем чистого пара нужен и для животноводства, для кормов.

И опять Павлов вынужден упрекнуть себя: каждый год бывает он на полях Климова, беседует об урожае, об агротехнике, но до этой минуты не знал, что в этом совхозе чередование культур в севообороте не совсем такое, как в других хозяйствах. И ему, агроному Павлову, должно быть ясно: только от перестановки полей севооборота можно рассчитывать на удвоение урожая многолетних трав. И что важно — эта перестановка ни в какой мере не отразится на урожаях пшеницы.

Гребенкин подошел к Павлову.

— А ведь это очень верно! — с чувством произнес он.

Несгибаемый, который пока не обронил ни единого слова, теперь не удержался от замечания:

— А где же раньше были наши ученые?

10

Павлову казалось, что теперь внесена полная ясность в дела, связанные с увеличением производства кормов для животноводства. Самое главное — это хозяйское отношение к использованию земли! Наметилось два пути, на которых и надлежало искать решение проблемы.

Путь первый: более эффективное использование пашни и прежде всего замена малоурожайных кормовых культур. Подсчеты, сделанные Сергеевым, показывали, что если сохранить лишь пятую часть теперешних площадей под кукурузой — в тех районах и хозяйствах, где она дает приличные урожаи, — а остальную заменить посевами овса и подсолнечника в смеси с другими культурами, то производство кормов с пашни увеличится в два с лишним раза. Это минимум! Но ведь всем ясно: овес, посеянный на полях удобренных, предназначенных под кукурузу, даст урожай намного выше, чем теперь, когда размещается на самых истощенных землях. И эта добавка пока в запасе. Урожай многолетних трав тоже можно удвоить, если размещать их так, как в совхозе «Борец», у Климова.

Второй путь, не менее важный, — повышение урожайности естественных лугов и пастбищ. Особенно радует найденный уже способ использования солонцов и улучшения остальных лугов и пастбищ — по примеру Алексинского совхоза. И это может дать — Павлову даже не верится — не двойное, как с пашни, а тройное-четверное увеличение сбора кормов!

Если успешно решить эти задачи, то в полной мере будет обеспечено всеми видами кормов не только увеличивающееся общественное стадо, но и скот, находящийся в индивидуальном пользовании.

На вчерашнем бюро крайкома партии эти мероприятия были одобрены. И теперь Павлов расскажет о них на совещании актива. Предложит и конкретную программу действий.

Павлов чувствовал, что членам бюро хотелось бы немедля осуществить одобренные меры. К примеру, уже нынче можно бы заменить посевы кукурузы более урожайными культурами. Но… Нет нужного количества семян овса, вики, ячменя, да и подсолнечника. Усилия, предпринятые Гребенкиным, к сожалению, большого успеха не принесли. Павлов созванивался с Москвой, но ему разъяснили: на юге страны морозы и бури нанесли серьезный ущерб посевам озимых, пришлось пересеять миллионы гектаров, и резервы семян яровых культур были направлены туда. А запаса своих семян хватит только для замены 100 тысяч гектаров кукурузы.

Но на бюро родилось разумное решение: полностью обеспечить заявку на семена для замены кукурузы двум экспериментальным районам — Дронкинскому и Лабинскому, — чтобы осенью получить более наглядные результаты.

Экспериментальными эти районы стали четыре года назад, когда составлялись пятилетние планы. Здесь наиболее последовательно осуществлены принципы планирования, одобренные мартовским Пленумом ЦК, все совхозы переведены на полный хозяйственный расчет. И именно эти районы стали заметно выделяться ростом производства продукции, высокой рентабельностью. И вот им поручено испытать новую схему размещения кормовых культур.

Павлову кажется, что вчера удалось найти верное решение и проблемы размножения многолетних трав: уже в этом году до семидесяти процентов их посевов оставят на семена. Но вот новая проблема: многолетних трав-то особенно много в передовых хозяйствах. Заставить их выращивать семенники — значит лишить хорошего сена. Выход такой: в обмен на семена трав давать этим хозяйствам прессованное сено за счет получителей семян. И, кроме того, платить полуторную цену за семена, выращенные сверх установленного плана.

Члены бюро одобрили предложение Павлова о бережном отношении к кадрам директоров совхозов: назначение и освобождение любого директора должно быть санкционировано бюро крайкома партии.

Павлов объявит это на активе, куда приглашены все директора совхозов.

Повестка дня сформулирована ясно: «О мерах по дальнейшему развитию животноводства в крае». В докладе Павлова много места отведено проблеме увеличения производства кормов для общественного стада и тут же достаточно четко сказано о необходимости всемерно помогать владельцам личного скота.

Уверенность, с какою Павлов шел на встречу с активом, не обманула его. Участники совещания поддержали все намеченные меры, внесли немало конкретных деловых предложений.

Уже после совещания на прием к Павлову пришел Ершов, директор свиносовхоза «Заря» из Лабинского района. Сразу начал о деле:

— Пусть отдадут нам соседний откормсовхоз.

И тут же начал обосновывать свое предложение. В откормсовхозе много хороших помещений для свиней, но они пустуют, потому что окрестные хозяйства не сдают свой молодняк на откорм. Не хочет сдавать и директор «Зари», хотя рост производства свинины сдерживается у него из-за недостатка помещений.

Павлову уже докладывали, что колхозы и совхозы отказываются от сдачи молодняка откормочным хозяйствам. Разобравшись в ситуации, он понял, что причина в изменениях, происходящих после мартовского Пленума ЦК партии. Теперь колхозы и совхозы сами планируют свое производство. Они давно знали, что откармливать уже выращенных поросят наиболее легкая часть дела — были бы корма! И отдавали откормсовхозам эту часть из-за нужды. Теперь же положение изменилось, а в экспериментальном Лабинском районе особенно, вот руководители совхозов и решили: раз уж сделано самое трудное — выращен молодняк, — то оставим за собой и откорм.

— И сумеете использовать все помещения откормсовхоза? — спрашивает Павлов.

— Все займем, еще и не хватит, — уверяет Ершов. — Мы уже прикидывали. И поросят вырастим, сколько надо.

Пораздумав, Павлов пришел к выводу, что Ершов-то, пожалуй, прав, будут использованы все помещения, дешевле обойдется свинина. Подумалось: экспериментировать — так уж экспериментировать! Тем более что речь идет о том же Лабинском районе.

Павлов пригласил Несгибаемого, рассказал о просьбе Ершова.

— Согласен! — сразу сказал Несгибаемый.

Оставшись один, Павлов раздумывал над этим событием. Хорошо, когда люди сами вносят дельные предложения, добровольно, так сказать, взваливают на свои плечи дополнительный груз ради общего дела. Таких людей Павлов любил!

11

В этот теплый, солнечный день и настроение у Павлова было солнечным. Вчера побывал в двух районах центральной зоны края, сегодня добрался до «своего» Дронкинского района. Много лет работал он в этом районе, все ему здесь знакомо — и поля, и поселки, и люди. Было приятно, что здесь относятся к нему как к своему, всегда прямо высказывают то, что думают, критикуют за упущения.

Павлов всматривался в окружающие поля. Урожай явно лучше прошлогоднего. Нельзя сказать, что лето нынче благоприятное для хлебов. Были суховеи, даже пыльные бури прошлись по югу, а дожди лишь в норме. Но заметно изменился вид полей. Не так еще давно они не отличались большим разнообразием: пшеница, кукуруза… Все засеяно, ни клочка черной земли в летнюю пору. И тогда это считалось самым лучшим способом использования матушки земли. Теперь все иначе. Часто попадаются черные, хорошо обработанные квадраты полей — это чистые пары. Впервые в этом году они получили права гражданства в полном объеме, как это и предусматривалось севооборотами.

А как часто встречаются массивы овса! И что-то почти совсем не видно бывшей «королевы» — кукурузы.

Да, многое изменилось даже только в этом году: площадь под кукурузой сократилась в два раза. Убавилась бы и больше, но нечем было заменить. А в экспериментальном Дронкинском районе кукурузой засеяли чуть больше тысячи гектаров. Это Павлов знал по сводкам. Весной он звонил Соколову, попросил его на одном поле отбить делянки с набором всех возделываемых культур на силос. Иван Иванович недавно звонил, торопил Павлова посмотреть эти опыты «в натуре», так как приближается уборка.

А вот и очередное поле овса, просторное, гектаров на четыреста. Наверняка тут намечался посев кукурузы, уж очень буйно разросся овес на хорошей земле-то… Павлов просит Петровича остановиться, выходит к полю.

Вспомнил, как им пришлось уже «мудрить» с овсами. В Москве заметили по сводкам, что этой культурой в крае засеяно сверх плана почти 200 тысяч гектаров, звонят: осенью надо побольше закупить овса, многие районы страны нуждаются в нем. Словом, опасения Никанорова оказались пророческими. Вот и пришлось схитрить: Сергеев подготовил объяснительную записку, в которой говорилось, что этот овес якобы подсевался по кукурузным полям ради увеличения сборов зеленой массы, — и посевы эти отнесены к разряду силосных культур…

Овес хорош. Зеленоват еще, но можно определить урожай — центнеров по двадцати. По укоренившейся в последние месяцы привычке Павлов начинает подсчет кормовых единиц. 20 центнеров зерна — это 2 тысячи полноценных единиц, и солома даст не менее 500. Значит, 2500 единиц. А кукуруза в прошлом году дала здесь по 105 центнеров массы, — значит, в силосе из нее было около 900 единиц бедного по белку корма. Выгода от замены кукурузы овсом очевидна.

Машина Павлова катит по узкой полевой дороге. Впереди два силосных комбайна, три грузовика. Подъехали к ним.

Убирали подсолнечник на силос. А на освободившемся конце поля работал трактор с плугом.

Павлов побеседовал с комбайнером, молодым механизатором, лет двадцати пяти. Тот оказался словоохотливым. Сказал, что Павлова давно знает, когда еще мальчишкой в школу бегал… Павлов спросил, как он смотрит на замену кукурузы подсолнечником.

— Тут выгод много, — охотно ответил комбайнер. — Кукурузу-то всегда убирали вместе с хлебом, и грузовиков не хватало, потому — выработка низкая. А тут благодать. Видите, запасной грузовик стоит, время-то такое, когда транспорт свободный. Сейчас подсолнух-то смахнем — и в траншею в лучшем виде. И другое возьмите… Видите — землю-то пашут! До уборки хлебов поле готово будет к посеву, значит, с остальной зябью легче будет справиться.

— А не теряем ли мы на урожае? — Павлов задал этот вопрос таким тоном, словно хотел подчеркнуть, что он за кукурузу.

Комбайнер, как видно, уловил эту нотку.

— Тут не нам судить, товарищ Павлов. Но только и простым глазом видно, что урожаю массы сильно помогают овес и вика. Говорят, и качество такого корма не сравнишь с кукурузой. А урожай вчера, например, получился восемнадцать тонн с гектара.

Павлов опять машинально переводит это на кормовые единицы. Но тут же плюсует, что не выразишь в единицах: прибавка урожая за счет ранней зяби, разрядка в предстоящей хлебоуборке.

Проезжая лугами, Павлов наблюдал за работой фрез на сенокосном участке, где высились скирды сена. В другом месте пахали бросовые солонцы. Агрономы предложили в этом году обработать их безотвальными орудиями, как пары, и весной засеять овсом.

И вот показалась усадьба колхоза «Сибиряк». Сколько раз Павлов бывал здесь! Сколько хороших мыслей и добрых советов увозил он отсюда! Сколько упреков выслушивал от Соколова… Недаром он считает Ивана Ивановича учителем жизни. И если Варвара Петровна и несколько других семей были барометром Павлова для оценки материального благополучия людей, то колхоз «Сибиряк» тоже стал барометром, но в ином плане: по нему Павлов выверял правильность многих решений, многих новинок.

Вроде бы шире стала центральная улица… Много новых домов, много пристроек к старым. Во многих местах стучат топоры, кое-где кроют шифером крыши. Жизнь кипит!

В конторе сказали, что Соколов ушел к силосным ямам.

Там его и нашел Павлов.

Иван Иванович, рослый, на вид тяжелый и рыхлый, шагнул навстречу Павлову, широко улыбнулся.

— Так уж и решил: если и завтра Андрей Михайлович не приедет, начну косить подсолнухи! — улыбнулся он, подавая пухлую руку.

— А я почувствовал это…

— Это хорошо, понимаешь. — Соколов оглядывал Павлова, будто впервые видел его. — Седеть стал, Андрей Михайлович…

И Павлов присматривался к Соколову. И с радостью отмечал: несмотря на приближающиеся семьдесят лет, председатель выглядит довольно бодро, настроение у него, как видно, хорошее.

Недалеко от того места, где остановилась машина Павлова, работал бульдозер: слышался скрежет железа, дробный стук трактора, который со щитом впереди вгрызался в землю.

— Новую траншею готовим, понимаешь, — заметил Соколов. — Здесь хотим заложить страховой фонд силоса. Это согласно решению. Никогда не доводилось в страховой закладывать, а теперь вот… — Он развел руками.

— Недоволен, что ли, Иван Иванович?

— Не в том дело, — отмахнулся своей пухлой рукой Соколов. — Решение правильное, давно бы надо нашего брата приучить насчет этого фонда, а то живем одним днем.

— Как нынче с кормами вообще-то?

— Пока нормально, понимаешь. Сена побольше прошлого года, вот только подрезали нас с многолетними травами. Выполнили мы наше решение, почти все посевы на семена оставили, а сена-то хорошего мало будет.

— Компенсируем, Иван Иванович! — горячо заговорил Павлов. — Хочешь — сеном, хочешь — комбикормами.

— Сено-то луговое привезут? Вот в чем наша печаль. Ну, да для общего дела ладно, — махнул Соколов рукой. — В деньгах много выиграем, дадите комбикормов — выкупим.

Павлов поинтересовался, как колхоз помогает колхозникам кормами для их скота.

— Больше-то делаем, как у Григорьева. Так решили. По тонне сена дали накосить каждой семье, дадим соломы на заработанные рубли. Ну, и сами колхозники решили, что надо из общих фондов давать зерно.

— Всем поровну?

— Нет, уравниловки не будет. Решили так — на заработанный рубль выдавать пятьсот граммов зерна, как бесплатное приложение, понимаешь. Я хотел за плату, но колхозники настояли. Везде, говорят, и в отстающих тоже, платят колхозникам гарантию: заработки, выходит, уравнялись, передовым никаких привилегий. Так пусть хоть зерно будет добавкой. Пришлось уважить.

Когда поехали в поля, Соколов сказал:

— Правильное, Андрей Михайлович, решение насчет силоса. Шибко много, понимаешь, ни к чему его, только тяжесть для доярок и наклад для хозяйства. В нашем районе большую часть силоса закладывали, понимаешь, прямо поверх земли, как это называется — курганный способ. Силос-то при таком способе на треть сгнивает, а его весь списывают на коров, будто съели его.

— Сколько все же силоса давать корове?

— Это мы с доярками и зоотехниками обсуждали. У нас удой на корову больше трех тысяч, и вот, понимаешь, сошлись на том, что зимой на день десять килограммов хватит. Ну, может, самым удойным по пятнадцать. Вот на зиму и заложим по две с половиной тонны. И в резерв двести тонн. Получится так, что дояркам в три раза меньше кормов разносить. А недоданный силос заменим овсом.

Вот и еще преимущество — труд доярок облегчается.

— Правее поверни, — тронул Соколов за плечо Петровича. — А теперь прямо кати, вон они, подсолнухи-то, цвести начинают. — Выйдя из машины, сказал: — Тут вот, Андрей Михайлович, мы выполнили твою просьбу.

— Вижу, вижу, Иван Иванович. Спасибо. Но это что-то новое. Подсолнечник с пшеницей?

Павлов присмотрелся к просторному полю. На крайнем участке шелестела широкими листьями кукуруза, рядом повернул свои цветущие шляпки в сторону солнца подсолнечник, и до самых его шляпок подтянулась пшеница. А еще дальше уже овес, горох и вика окружили подсолнечник. А еще дальше чистый овес.

— Тут, Андрей Михайлович, ровно четыреста гектаров, — заговорил Соколов. — Все поля у нас теперь по четыреста. Так вот, на каждой грядке по сто гектаров, четыре варианта, понимаешь. На трех ты попросил проверить, а четвертую я от себя добавил. Подсолнухи с пшеницей. Мы давно еще пробовали так сеять, хорошо получалось! Когда зацветут подсолнухи, у пшеницы зерно уже восковой спелости, потому что подсолнухи-то ранняя культура, и пшеницу с ними вместе сеем пораньше. И такой силос получается! Тогда-то как раз наш колхоз, если помнишь, зашумел с высокими надоями. Помню, корреспондент все спрашивал насчет секретов, а мы этот силос в секрете держали. Вдруг узнают, что мы пшеницу на корм скоту пускаем! В те годы, понимаешь, всыпали бы по первое число…

— Почему же бросили сеять?

— Кукуруза пришла! Забыл, что ли? — усмехнулся Соколов. — Да и до кукурузы еще кто-то все же донес про нашу пшеницу. Тогда как раз Обухов был в райкоме-то. Мне выговорок записали… А теперь вот проверим заново.

Павлов помнил эту историю и теперь дивился деликатности Соколова. Павлов ведь был на бюро, когда Соколову за эту самую пшеницу влетело. А сейчас Соколов так все обсказал, будто Павлов ничего не знает.

— Так и я голосовал за выговор, — признался Павлов.

— Значит, вспомнил, понимаешь, — широко улыбнулся Соколов. — А теперь вот смотри сам, Андрей Михайлович, что получилось. Сейчас дам команду убирать делянку с пшеницей, потом с овсом — тот участок попоздней сеяли, потому что овес раннего сева не терпит, массы мало дает.

— Подсолнечник-то любит ранний сев, — заметил Павлов.

— Это мы знаем, — взмахнул рукой Соколов. — И вика, и горох любят ранний сев, но дело-то в наших руках. Тут мы два раза сеяли вот на том участке, — показал Соколов, когда они пошли вдоль поля. — Сначала подсолнечник и вику посеяли, а как наклюнулись всходы подсолнуха, высеяли овес.

Павлов прошагал два километра поперек поля, осмотрел все четыре участка. Тут и кукуруза стояла неплохо. Он сказал об этом Соколову.

— Уберем — узнаем… А зимой приезжайте еще один опыт смотреть, — усмехнулся Соколов. — Все три вида силоса разложим, выпустим коров, посмотрим, сами-то коровы какой корм лучше уважают.

— А это очень правильно! — поддержал Павлов.

— Вот и увидим, понимаешь. Только я хорошо знаю, что коровы набросятся на пшеничный. Проверено.

Овес же на этом массиве был просто великолепным.

— Тонны три с гектара возьмете.

— Не меньше, — согласился Соколов. — Здесь же второй хлеб после чистого пара, кукурузу-то всегда по хорошему предшественнику размещали, а овес по плохому. А теперь он и взыграл! Удобрений тут давали всем одинаково, так что, понимаешь, наглядно.

Павлов несказанно благодарен своему учителю за этот великолепный эксперимент. Напросилось решение пригласить сюда Несгибаемого, Гребенкина, профессора Романова, райкомовцев, десятка два-три директоров и председателей, пусть посмотрят!

— Ты можешь, Иван Иванович, задержать начало уборки?

— А зачем? Я вчера хотел начать, но тебя ждал. Пшеничную-то делянку надо убирать, а другие постоят. Кукуруза с месяц будет ждать.

Павлов рассказал о своем намерении, и Соколов согласился переждать с уборкой еще день-два.

Когда вернулись, Павлов позвонил Гребенкину, поручил ему организовать выезд на опытные поля Соколова.

Такое же поручение дал Дронкинскому райкому.

— Ты не очень проголодался? — спросил Соколов. —

Я хотел показать еще одно опытное поле. Тоже ты совет-то давал…

Павлов с радостью согласился поехать, потому что знал: просто так Соколов не пригласил бы. Но Павлов забыл уже, какой он давал совет.

Ехать пришлось недолго. В километре от деревни Соколов остановил машину.

Павлов догадался, что за символической изгородью из двух проволочек опытный участок. Издали еще заметил различные цветы, желтые корзинки подсолнечника, стройные ряды низеньких деревьев. Что за поле?

— Это пришкольный участок, — пояснил Соколов. — Помнишь, приезжал к нам и со школьниками беседовал? Твой совет выполнили, понимаешь…

Когда они перешагнули через проволочки, откуда-то вынырнули паренек и девочка.

— А мы дежурные, — звонким голосом заявила девочка. — Сейчас обеденный перерыв, все ушли домой.

— А что тут делали? — спросил Павлов.

— Пропалывали свеклу, собирали огурцы.

— Ты про все расскажи Андрею Михайловичу, — улыбнулся Соколов. — Это главный руководитель нашего края.

— Мы из шестого класса, мы не все еще можем правильно рассказать, — нашлась девочка.

Рассказал сам Соколов, пока они ходили между грядками и деляночками. Ребята-школьники работают под руководством колхозного агронома. Сами обрабатывают участок. Пахали старшеклассники на тракторе. И, пожалуй, самое интересное, что ребята здесь учатся многим наукам: как выращивать различные культуры, как экономить затраты, сами ведут учет труда, начисляют зарплату и даже выводят себестоимость. В этом им помогает колхозный бухгалтер.

— Хотим, понимаешь, чтобы ребята имели полное представление о сложном хозяйстве, чтобы, заканчивая школу, могли быть и счетоводами, и полеводами, и механизаторами, и немножко агрономами, — говорил Соколов. — Ребятишки третий год тут с большим интересом работают. У них и бригадир избран, и учетчики. А заработанные деньги распределяются так: половину — для школы, половину — на руки, по выработке. А прибыль — на премирование самых лучших, они сами и решают, кого премировать. Как будто, понимаешь, маленький колхоз создали…

На обратном пути Соколов досадовал: нет у нас тракторов и машин, так сказать, в детском исполнении. Нужны небольшие тракторы и автомашины, маленькие комбайны, но такие, которые могли бы убирать хлеб. Разве нельзя сделать их для сельских ребят?

— Можно, — ответил Павлов, записывая это себе в книжку. Разве так уж трудно выпустить несколько тысяч машин для ребят? Да они вообще-то есть. Павлов видел под Москвой в теплично-парниковом хозяйстве юркие тракторишки, работающие даже в теплицах, под стеклом. Ох, как нужны эти учебные пособия!

— Попробуем добиться, Иван Иванович.

— Поимей это в виду, Андрей Михайлович! Очень важное дело-то. А то говорим: прививать у ребятишек любовь к сельскому труду, а о настоящей помощи никто, понимаешь, не думает. Ездил я в некоторые другие школы, думал опыт перенять, а там и совсем плохо. Скажем, выделили школе списанный трактор — он пять минут работает, день стоит. Только уважение к технике у ребятишек отбивает. А в городской школе был — там станочки подобраны как раз для ребят. Почему же сельским-то не наделать умных машинешек, понимаешь? Колхозы сами бы за все заплатили.

— Все верно, Иван Иванович.

— Поимей это в виду, — повторил Соколов. — И вообще, Андрей Михайлович, надо больше делать насчет воспитания, понимаешь, уважения к труженику деревни. Что там ни говори, а многие считают: труд на земле, тем более на ферме, — самый зряшной, хуже любой городской профессии. Верно говорю, Андрей Михайлович?

— Но почему же? — возразил Павлов. — Комбайнеры, трактористы — сколько героев среди них? Думается, любой горожанин уважает звание комбайнера, шофера…

— Ну, если говорить о механизаторах, то к ним отношение получше, — согласился Соколов. — А возьми простого хлебороба или животновода. Ведь никто, понимаешь, не поставит рядом их труд, скажем, с трудом токаря, слесаря или там швеи. Многие считают так: что значит пастух или доярка? Никакого образования не нужно для этого звания. А на самом-то деле, понимаешь, трудно обрести крестьянскую профессию.

Соколов рассуждал по-своему логично. Сколько времени нужно учиться, чтобы стать токарем, слесарем или шофером? Несколько месяцев. И многие другие профессии рабочий осваивает быстро. А хлебороб своему делу учится всю жизнь! С детства он познает природу, приметы всевозможные для разных лет. Знания эти и опыт впитываются с молоком матери. Они-то и дают ему власть над землей. Такой не ошибется в выборе сроков полевых работ, уверенно решит сотни других задач, которые ставит жизнь.

Павлов слушал и дивился мудрости слов этого хлебороба по призванию. Раньше ему не доводилось слушать от Соколова философских рассуждений. Он говорил чаще всего о промахах в планировании, в руководстве сельским хозяйством. Видно, много раздумывал он о проблеме, которая теперь стала предметом обсуждения в печати, на совещаниях, — о молодежи, о любви к земле.

— Дело-то вот какое, — продолжал после некоторого молчания Соколов. — У отца-сталевара никогда не вырастет сын-хлебороб, это уж ясно. И не потому, что неспособен, тут, понимаешь, другое совсем дело. Настоящий хлебороб от отца, а больше того, может, от деда навыки перенимает. Да еще от матери, от бабушки. Такой человек, поучившись, может стать и сталеваром. У кого есть любовь к земле родной, у того любовь ко всякому хорошему делу быстро привьется. Из крестьян же вышел весь рабочий класс. А все же, Андрей Михайлович, надо подумать, как сделать, чтобы не упустить из деревни настоящих-то хлеборобов. Потом их и не найдешь вовсе.

И, словно угадав вопрос Павлова, спросил сам:

— Поди, скажешь: «Чего ты проблемы выдвигаешь? Ты совет дай, как решить!» Верно? Вот-вот! А совет самый простой: если уважение к хлеборобскому делу будет, понимаешь, настоящее, с учетом, как говорят, сложности и длительности обучения, то и проблему решим. И моральный, и материальный стимул тут должен, понимаешь, свою роль очень сильно играть. Когда за хлеборобский труд платили намного меньше, то крестьянин быстро перешел на токаря, на слесаря, на строителя.

— Но сейчас-то…

— Плата неплохая, — перебил Соколов, — это ты хотел сказать? Плата поднята, это верно, понимаешь. Только она все же опять ниже других, а надо-то возвысить хлеборобскую профессию. Вот я присматриваю за ребятишками на опытном поле. Хорошо работают, разбойники, все кипит у них, когда подскажешь правильно, подмогаешь. И ведь вижу, Андрей Михайлович, вижу, что к десятому классу половина, не меньше, в душе-то готовые хлеборобы. Нам этой половины за глаза бы хватило. Но в десятом-то классе наши ребята уже хорошо знают, какой труд как ценится. Вот и разволнуюсь другой раз так, что, понимаешь, места себе не нахожу. У нас с людьми все же терпимо, а вот заехал недавно к одному председателю, он бегает по селу, ищет хоть кого, чтобы коров подоить. Заболели сразу две доярки — и караул кричи. Вот беда-то откуда надвигается, Андрей Михайлович. И ты поимей это в виду… А теперь пошли обедать!

Шагая рядом с Соколовым, Павлов вспомнил, что и Коршун говорил о повышении заработков животноводов, потому что у них в совхозе это ведущая профессия! Вот и Соколов о большем уважении работающим на земле. А как решить эту проблему?

— Строят! — не без гордости произнес Соколов, кивнув в сторону нового дома. — Богатеют люди!

12

Павлов в своем кабинете рассказывал товарищам о поездке в Москву — о съезде колхозников, о Пленуме ЦК партии. Ему особенно запомнились выступления старейших и опытнейших колхозных вожаков из разных районов страны. Их предложения отличались деловитостью, большой верой в возможности колхозной системы. Однако край на съезде был представлен немногочисленной группой делегатов. Как и в других областях Сибири, колхозов в крае осталось мало. В нескольких районах совсем нет колхозов.

Павлов не раз уже задумывался: почему на Кубани, скажем, считают ошибочным создание совхозов на базе колхозов, а в Сибири совсем иной взгляд на это явление? Здесь сами колхозники охотно перестраиваются на совхозный лад. И он пришел к выводу, что дело в специфике условий: на Кубани много, даже очень много, если сравнивать с Сибирью, жителей сельской местности, там на колхозника пахотной земли приходится в десять — пятнадцать раз меньше, чем у них в крае. И еще одно обстоятельство: южане давно уже научились получать большие прибыли от торговли на рынке, они во многих городах имеют свои магазины, построили заводы по переработке продукции. Для этого у них есть люди, есть что перерабатывать. А большие прибыли в результате торговой деятельности позволяли раньше, позволяют и сейчас лучше оплачивать труд колхозников, создавать лучшие условия для жизни, для труда.

А вот сибирским колхозам продавать на рынках нечего. Почти все, что они производят, входит в список самых необходимых для страны продуктов — хлеб, мясо, молоко, шерсть, ну, и частично картофель. Все это полностью закупается государством и в былое время больших доходов колхозам не приносило. Потому-то, когда наметилась тенденция к переходу на совхозные рельсы, сибирские колхозники с большой охотой голосовали «за».

Правда, в последние годы положение изменилось — повышены закупочные цены. Однако многим сибирякам, и Павлову тоже, казалось, что при этом недостаточно учли особенности отдельных зон и снова обидели сибиряков. Нельзя же, в самом деле, считать нормальным, когда закупочные цены на зерно и на молоко для кубанских и сибирских колхозов почти одинаковы. К тому же на юге получают такую продукцию, как масличный подсолнечник, сахарная свекла, а на них цены просто баснословные, они обеспечивают колхозам рентабельность в 300–400 процентов! А в Сибири и до сих пор главная продукция — молоко и мясо — при существующих ценах в целом остается нерентабельной. И получается так, что чем больше сибирский колхоз произвел мяса, тем больше у него убытков.

Вопросы эти не новы. Павлов ставил их в Москве и в последнюю поездку. Однако в ответ ему говорили общеизвестное:

— Необходимо, товарищ Павлов, добиваться снижения себестоимости производимой продукции, тогда и рентабельность повысится.

Павлова это бесило. Снижать себестоимость надо везде, в том числе и на Кубани, где это гораздо легче, потому что природа позволяет производить дешевую продукцию. В Сибири скот кормится в помещениях по зимним нормам семь месяцев, на Кубани — три. А это никак не создает равные возможности.

Сейчас Гребенкин как раз и напомнил о докладной.

— Надо поднимать эту проблему через центральную печать, — пробасил Сергеев. — Положение-то явно ненормальное.

Коротко доложив присутствующим о задачах, поставленных последним Пленумом ЦК, Павлов спросил Сергеева, готовы ли предварительные данные по итогам хозяйственного года.

Сергеев достал из папки свои расчеты.

— Кукуруза в целом по краю дала зеленой массы сто двадцать восемь центнеров с гектара — выше, чем в прошлом году. Но это потому, что нынче ее возделывали в более урожайной зоне, и в хозяйствах, где она и до этого росла получше. Так что замена ее другими культурами совершенно оправдана. — Этот вывод он подкрепил соответствующими цифрами.

И они по душе Павлову: подсолнечник без смеси с другими культурами дал зеленой массы на двадцать центнеров больше, чем кукуруза, а где его сеяли с викой и овсом, там прибавка составила сорок центнеров. Овса в среднем намолотили почти по 12 центнеров, а на полях, предназначенных под кукурузу, — свыше 16 центнеров с гектара.

Сергеев продолжал свой рассказ в цифрах о том, как выполняются решения, принятые бюро крайкома в апреле. Большинство показателей Павлову было известно и раньше. И теперь уже можно сделать вывод, что эксперимент удался! Значит, и дальнейший путь ясен.

Тут Сергеев протянул Павлову листок с данными по опытному полю Соколова. Предварительно-то Павлов знал, но теперь известен не только урожай, но и себестоимость выращенной продукции.

Павлов, что называется, набросился на этот листок. Кукуруза дала по 190 центнеров зеленой массы с гектара. Это неплохо. А подсолнечник с овсом и викой? 230! Подсолнечник с пшеницей и горохом — 243! И массы больше, и корма неизмеримо лучше кукурузного силоса. Четвертая сотня гектаров, засеянная овсом, дала по 31 центнеру зерна и по 22 соломы. Павлов прикинул. Это же почти 40 центнеров кормовых единиц. А кукуруза — меньше 20… Впрочем, в следующих колонках таблицы приведены точные подсчеты и по кормовым единицам, и по белку. Да, овес по сравнению с «королевой» дал в два с лишним раза больше кормовых единиц и почти в четыре раза — белка!

— Надо поручить редакции газеты опубликовать статью Соколова с этими материалами, — сказал Павлов.

— Корреспондент выехал к Соколову, — сообщил Гребенкин.

Сергеев назвал и такие цифры: семян многолетних трав собрано почти в три раза больше, чем в прошлом году. Правда, все еще мало самых ценных — люцерны, клевера и донника. Тут существенно могут помочь школьники: они уже собрали 160 центнеров семян дикорастущих трав!

— Молодцы! — не удержался Павлов от восклицания. — Надо будет лучшие школы наградить почетными грамотами, а отличившихся школьников — ценными подарками. Возьми это на себя, Сергей Устинович. Свяжись с отделом народного образования, с профсоветом.

Нынче значительно больше, чем в прошлом году, улучшено лугов и пастбищ. В следующем году объем работ увеличится в три раза, потому что заводы выполнят заказ на машины, больше будет и семян многолетних трав.

Павлов доложил товарищам, что ему все же удалось выпросить в Госплане некоторое количество этих семян сверх установленного лимита.

— Вот это отлично! — воскликнул Гребенкин.

— Подспорье хорошее, — сказал более сдержанный Несгибаемый.

Из сообщения Сергеева вытекало, что многие хозяйства создали небольшие страховые фонды сена и силоса. А зерно, как и было условлено, засыпано в страхфонд в размере месячной потребности для скота.

Настроение Павлова поднималось с каждой новой цифрой, сообщенной Сергеевым. А тут и Гребенкин принялся комментировать результаты опытов Соколова, но несколько с иных позиций: как все это отразится на будущем урожае. Подсолнечник убран на месяц раньше кукурузы, а зябь там была вспахана на полтора месяца раньше.

— Почему на полтора, если уборка — на месяц?

— Очень просто. После уборки подсолнечника землю обрабатывали вслед, потому что тракторы были свободны. Пахали, как и везде, плугами без отвалов, а это значит, что снега на подсолнечнике и овсяном поле будет накоплено больше. Мы договорились с Соколовым, чтобы на этом поле продолжить опыт. Там по плану овес сеять, вот все четыреста гектаров и засеем, а убирать каждую сотню будем отдельно, проверим урожай.

Беседа перешла на перспективы. Они складывались благоприятно. Впервые сохранен весь паровой клин под урожай будущего года, зяби подготовлено больше, и что особенно важно — много ранней, вспаханной до начала хлебоуборки. Это то, что принято называть полупаром. В дальнейшем можно будет заменить другими культурами еще 200 тысяч гектаров кукурузы. Но это пусть решают сами хозяева.

— На самотек-то пускать стоит ли? — заметил Несгибаемый.

— Пусть сами решают! — сказал Павлов.

— Между прочим, Андрей Михайлович, — продолжал Сергеев, — в экспериментальных районах во всех хозяйствах страховые фонды кормов. Во всех! — повторил он. — В пределах десяти процентов годовой потребности.

— Это хорошо!

— А Ершов-то порадовал! — воскликнул Гребенкин. — Утром сегодня звонил, говорит, что завтра заканчивают сдачу мяса. У него сводный план, как он его называет, тридцать девять тысяч, а сдаст сорок восемь!

«Слишком много сегодня приятных сообщений», — почти суеверно подумал Павлов. Ему докладывали, что Ершов выполнил план, и он успокоился. Но сорок восемь тысяч! Такого количества мяса не сдавал еще ни один совхоз Сибири!

— Да и в стране такого нет! — заверил Гребенкин. — Но главное-то в другом. Он же, Андрей Михайлович, замахивается в будущем году продать знаете сколько? — По сухощавому, бледному лицу Гребенкина расплывалась довольная улыбка. — Шестьдесят тысяч! — Почти по слогам повторил: — Шестьдесят!

— Он и мне об этом говорил, — подтвердил Несгибаемый. — Расчеты вроде реальные, но боюсь, хомут они такой на себя наденут с этим обязательством, что…

— Ты сам-то проверял их расчеты? — спросил Павлов.

— Нет, был телефонный разговор. Но мы договорились, что, как вы вернетесь, мы его со специалистами пригласим сюда.

— А почему их сюда! — воскликнул Павлов. — Давайте-ка мы туда выедем, на месте и посчитаем, с народом потолкуем. Нет возражений?

Несгибаемый молча поднял руку.

— Конечно, так лучше, — согласился и Гребенкин.

13

Зима семидесятого года отличилась буранами. Давно уже Павлов не видел таких мощных сугробов вдоль расчищенных бульдозерами дорог. И на полях ни единого черного пятнышка, вся земля укутана плотным белым одеялом.

Любуясь сквозь стекла машины снежными заносами, Павлов вел оживленную беседу с сидящим рядом товарищем из ЦК партии Моргуновым. Еще с прошлого приезда Моргунова Павлов знал, что он тоже агроном, осваивал казахстанскую целину, был директором совхоза, там его выдвинули на партийную работу.

Главная миссия Моргунова, как понял Павлов, — проверить работу по сокращению управленческих расходов. Однако он живо интересовался и зимовкой скота, ходом подготовки к севу, ездил с Гребенкиным по районам, а сегодня вот решили с Павловым наведаться вместе в совхоз «Заря» к Ершову.

Моргунов восхищался коллективом совхоза, решившим продать 60 тысяч центнеров мяса.

— Особенно дорого яичко к Христову дню, — говорил Моргунов. — Тем более такое весомое яичко! Но это реальные обязательства. А все же, Андрей Михайлович, реально?

— Значит, Федор Федорович, вы не верите?

— Честно говоря, не очень верю. Мне еще в те давние годы осточертели дутые обязательства по производству мяса. Помните: три годовых плана…

— Теперь люди стали серьезнее, — возразил Павлов. — Тогда директивой сверху определялись высокие обязательства, а тут коллектив сам выдвинул. Мы чуть не всем составом бюро в декабре еще выезжали в «Зарю», тоже считали.

— Ну хорошо, увидим на месте, — закончил с этой темой Моргунов. — Я должен сказать, Андрей Михайлович, мне нравится, как у вас подошли к решению кормовой проблемы. И дело не только в том, что развернулись работы по улучшению лугов и пастбищ, по замене малоурожайных культур. Мне нравится принцип — никакого перераспределения кормов между хозяйствами. В бытность директором я страшно возмущался, когда у нас забирали корма для соседей-бездельников. Именно бездельников, потому что условия-то были одинаковыми, в степях нескошенными оставались десятки тысяч гектаров лугов, солома на полях сжигалась. Только бездельники могли остаться без кормов, тем более что тогда в целинных совхозах и скота-то было совсем мало. А у вас принципиально правильно решен этот вопрос! Но… — Моргунов замялся, чему-то усмехнулся. — А выдержите, Андрей Михайлович? Вдруг, — а это вдруг часто бывает, — так вот, вдруг в апреле выяснится, что в ряде хозяйств кормов нет. Как тогда?

Павлов ответил, что выдержит. Это особенно важно — в первую же зиму проявить твердость! Тогда всем станет ясно: поблажек не жди, думай всерьез о кормах.

— Чтобы предотвратить эти «вдруг», — продолжал Павлов, — мы старались с осени поточнее все считать. И в хозяйствах, где кормовой баланс очень напряжен, тогда же приняли кое-какие меры.

— Какие именно?

Павлов рассказал. Разрешили некоторым досрочно сдать скот на мясо, если он был достаточно хорошо упитан. Часть скота передали в откормсовхозы. Сказал и о том, что комбикорма край держит в своем резерве: случись у кого непредвиденное, ему помогут из этого резерва, но забирать корма в других хозяйствах все же не будут.

— Очень правильно!

— Есть и еще резерв на крайний случай, — все больше раскрывался Павлов. — Тот директор, который прогорит с кормами, может обратиться к более богатому соседу за помощью: или в долг, или за деньги купит корма, но уже по двойной цене. Мы это разрешили.

— А это, как мне кажется, и вовсе мудро придумано. Правильно! — воскликнул Моргунов. — Заботливый хозяин будет иметь от излишков прибыль, а это не разохотит его и в следующем году заготовить кормов побольше.

— Мы настраиваем руководителей на создание страхового фонда.

— Об этом Гребенкин рассказывал… Я не собираюсь перехваливать ваш край, но эти меры очень разумны! А эксперимент в колхозе у Соколова чрезвычайно поучителен, я уже отослал статью об этом в центральную газету. Ну и, разумеется, доложу в ЦК. Соколов демонстрировал перед нами качество кормов. В разных углах денника разложили по возу силоса — из кукурузы, подсолнечника, и его открытие — из подсолнечника с пшеницей. Выпустили коров, и они по запаху учуяли, что где лежит — бросились к пшеничному! И агитировать, как говорится, не надо. Нет, это просто великолепно!

Павлов тут же спросил, как Моргунов отнесется к тому, чтобы в этом году большую часть кукурузы заменить другими культурами, в том числе и подсолнечником с пшеницей. Моргунов ответил просто:

— Это же право каждого хозяйства!

«Да, что ни говори, а приятно беседовать вот с такими вышестоящими товарищами», — думает Павлов.

— А с парами-то под нынешний урожай все же выдержали, — усмехнулся Моргунов. — На все сто!

Павлову вспомнился прошлогодний разговор. При первой же встрече Моргунов устроил своеобразный экзамен Павлову на тему: как он оценивает чистые пары в Сибири? Павлов тогда осторожно, с некоторыми оговорками, высказался за чистые пары: он же не знал, как сам Моргунов на них смотрит. А Моргунов, выслушав не совсем уверенный ответ Павлова, сразу открыл себя:

— Не похоже, товарищ Павлов, что вы уважаете культуру земледелия… После мартовского Пленума прошло три года, а у вас все еще не освоены севообороты, потому что не готовите для них настоящего первого поля — парового!

Позднее Павлов узнал, что Моргунов написал книгу об освоении казахстанской целины. Вся его книга — гимн чистым парам! И вообще по этой книге Павлов лучше узнал Моргунова, именно после знакомства с его трудами в крае было решено запретить занимать чем-либо поля, подлежащие по севообороту паровой обработке.

Моргунов спросил: выдержат ли животноводы края сегодняшний темп роста продуктивности коров?

Павлов и сам уже задумывался над этим. Нынешняя зима принесла заметные успехи: за первые два месяца удои коров в сравнении с тем же периодом прошлого года увеличились на сорок семь килограммов, и что особенно важно — в феврале на тридцать два. Специалисты утверждают, что март даст еще большую прибавку. И теперь лишь бы не сорваться в апреле — мае. Но с кормами более или менее нормально, причин для тревоги нет. Так Павлов и ответил Моргунову.

— Тогда сможете за год литров на триста прибавить?

— Специалисты говорят: дайте норму высокобелковых кормов, и за три года перешагнем рубеж трех тысяч.

— Думаю, Андрей Михайлович, именно ваш край первым перешагнет этот рубеж. В феврале был у Егорова. Там, к сожалению, удои ниже, чем в прошлом году. Не везет ему.

— А что случилось?

— Жалуется на засушливое лето.

— Рядом живем, сушило одинаково. А области не везет…

Моргунов понял намек.

— Кажется, Егоров реже стал выступать в печати с обещаниями и теоретическими рассуждениями. А вот вам, Андрей Михайлович, следовало бы почаще, у вас есть о чем рассказать. Ваша статья в журнале о планировании имела резонанс, так что надо бы еще…

— Завершим пятилетку, тогда уж…

Впереди показался поселок — центральная усадьба свиносовхоза «Заря». Расположилась она на возвышенном месте, и отсюда хорошо видны многоэтажные дома.

— Городок напоминает, — отметил Моргунов.

У большого кирпичного здания совхозной конторы стояли две легковые машины, в одной из них Павлов узнал машину секретаря райкома Шапошникова. Значит, кто-то доложил об их приезде?

Оказалось, просто совпадение: когда они входили в кабинет директора, Шапошников уже прощался. Теперь же он снова снял пальто и шапку.

Ершов в своем кабинете чувствовал себя еще уверенней, чем на приеме у Павлова. Тут он и рассуждал не торопясь, и спорил обстоятельней.

Моргунов, как видно, заранее продумал вопросы и задавал их с дотошной последовательностью. Выяснилось, что совхоз имеет чуть больше половины потребной площади типовых помещений для маток и откормочных свиней.

— Как же вы думаете выходить из положения? — спросил Моргунов. — Помещений-то за оставшиеся два месяца не настроите. Что же будет, когда начнется массовый опорос?

Ершову этот вопрос задавали многие. Павлов знал ответ, и потому в беседу не вмешивался.

— Угадали, Федор Федорович! — воскликнул Ершов. — По наличию наших помещений мы можем вырастить и откормить за год примерно сорок тысяч свиней. Это больше плана. Но люди-то наши понимают, что стране очень нужно мясо, и это они, рядовые, подтолкнули нас на высокое обязательство.

— Это очень интересно! — придвинулся к столу Моргунов.

— Началось-то с чего? Свинарки, которые поросят выхаживают, каждая взяла личное обязательство. А когда сложили эти обязательства — и бог ты мой! Получилось, что мы можем вырастить за год шестьдесят тысяч голов молодняка. Но если будут поросята, то почему не откормить их в этом же году? Да мы просто обязаны это сделать!

— Но где держать их? Помещений-то не хватит.

— Это уже забота руководителей. Когда взялись вместе решать эту проблему, то нашли и выход. Решили использовать все подручные средства. Это знаете, — улыбнулся Ершов, — когда в войну наша часть форсировала Днепр, то была дана команда использовать подручные средства. И ведь использовали! Кто плотик сделает, кто два бревна свяжет и сразу десять человек усадит, кто просто на коряге переплывет. А если бы ждали, когда мосты наведут, то… Немцы-то тоже не дремали. Думаю, что с помощью подручных средств и мы форсируем свое обязательство!

Он рассказал, что это за подручные средства. Хозяйство и в прошлом году использовало до тысячи дачных домиков для свиноматок с поросятами. Домик на семью. К этой тысяче совхозные плотники готовят еще две. А для откормочного поголовья к весне возведут простые навесы под соломенной крышей.

— Конечно, не очень культурно держать свиней в примитивных помещениях, — улыбнулся Ершов. — Но мясо-то будет нарастать!

Потом Ершов водил гостей в мастерские, где сколачивали домики для поросят. Они похожи на те, что горожане ставят в своих садах, только размером поменьше. Ездили и на ферму, и перед Павловым все больше раскрывался директор — хозяйственный, энергичный руководитель с большим кругозором. Когда вернулись в контору, Ершов начал «наступать» на Моргунова:

— Почему директор любого предприятия в городе сам непосредственно не занимается строительством цехов, бытовых помещений, жилья для рабочих, все ему строит подрядная организация? А вот директор совхоза должен сначала прибыль получить, из которой сколько-то выделить на строительство, а потом сам же организуй это строительство, ищи людей, всеми правдами и неправдами добывай материал, потому что фонды их мизерные. А если строишь сверх плана, то на фонды и рассчитывать нечего, надо, как принято говорить, изыскивать стройматериалы. Почему такое неравное положение для директоров промышленных и сельскохозяйственных предприятий? Причем в данном случае те и другие — государственные.

Павлов понимал, что трудно отвечать на такой вопрос. Наверняка Моргунов и сам, когда директорствовал в совхозе, возмущался таким неравенством. А Ершов продолжал наступать:

— Наша задача — наладить производство мяса, зерна, молока, так дело организовать, чтобы получать побольше прибылей и на этой основе дальше расширять хозяйство. Так я понимаю! Мы получили за прошлый год почти три миллиона рублей прибыли…

— Три миллиона! — удивился Моргунов.

— Без десяти тысяч…

Павлову понятно удивление Моргунова. Ни один из животноводческих совхозов Сибири не получал еще таких прибылей, да есть ли такое хозяйство и в стране?

— Много надо бы построить, — продолжал Ершов, — но… — Он развел руками: — Где набрать строителей, кто даст мне материалы? — И он повторяет: на селе строительство нужно вести не кустарным способом, а индустриальным, пусть и городское и сельское строительство ведется на равных условиях.

Еще один важный вопрос выдвинул Ершов — о заработках специалистов и руководителей среднего звена. Сейчас в совхозе зарплата свинаря в среднем превышает 200 рублей в месяц. А вместе с премиями у многих достигает 300 рублей. Управляющий же фермой, на которой производится продукции на миллион рублей, то есть больше, чем в некоторых совхозах, получает по самой высокой ставке 190 рублей, а специалисты фермы соответственно меньше. Этот предел будет сдерживать инициативу людей, чего никак нельзя допускать!

Ершов умолчал о зарплате директора и главных специалистов — у них тоже свой предел, выше которого сам Ершов не может подняться уже пять лет, хотя мяса теперь совхоз производит в пять раз больше. Выходит, что, увеличив производство, взяв на себя огромные дополнительные хлопоты, Ершов и его помощники в материальном отношении ничего не выиграли.

Ершов об этом ничего не сказал, но Павлов взял себе на заметку. Он знал, что эта проблема коснулась пока лишь нескольких передовых хозяйств. Но зачем же сдерживать творческую инициативу руководителей, почему не поощрить их «сверхплановый» труд? Тем более в хозяйстве, где зарплата многих свинарей равна директорской.

Моргунов пообещал об этом доложить в Москве.

Разговор подошел к концу, и Ершов пригласил обедать. Но Шапошников сказал, что он уже позвонил в районный ресторан и там ждут.

На обратном пути в машине Моргунов расспрашивал Шапошникова о положении дел в районе.

— Наш район экспериментальный… — начал Шапошников.

— Мне говорили об этом, — предупредил Моргунов. — Что считаете наиболее удачным из экспериментов?

По рассказу Шапошникова выходило, что пока им во всем сопутствует удача. Сокращение площадей, занятых под кукурузу, — теперь уже ясно по ходу зимовки — оправдало себя. Уменьшение силоса в рационе скота и замена его сеном и концентратами положительно сказались на удоях и привесах молодняка — нынче они много выше прошлогодних. Не менее важно и то, что выход продукции с гектара пашни в результате этой замены увеличился более чем в два раза.

— Но мы столкнулись с таким неприятным явлением, — продолжал Шапошников. — Когда осложнилось положение с мясом, в печати заговорили о восстановлении ранее ликвидированных свиноводческих и птицеводческих ферм. А у нас все хозяйства специализировались на наиболее выгодную для них продукцию, поэтому нигде не осталось более двух отраслей животноводства. И все же мы решили восстановить свиноводческую ферму в колхозе «Рассвет». А председатель уперся, не хочет восстанавливать.

— Потому что свиньи приносили убытки, — вставил Павлов.

— Да, убытки. Но мясо-то нужно!

— И что же? Чем кончилось? — поторопил Моргунов.

— Пока ничем. Не хочет — и все! Будем на бюро вызывать…

— Я советую с бюро не спешить, — сказал Моргунов. — В скором времени будут объявлены новые, повышенные закупочные цены на мясо и молоко, а сверхплановая животноводческая продукция будет, как и зерно, оплачиваться по полуторной цене. Вот тогда колхозники посчитают: выгодно им заниматься свининой или нет. А то ведь получается так, как мне в одном колхозе сказали на этот счет: обратно приведут в дом нелюбимую жену, с которой давно развелся… Будет ли радость в доме? Сомневаюсь. Так и тут. Давно известно — производство убыточной продукции не вызывает энтузиазма у ее производителей.

Шапошников загорелся: какие будут новые цены? Моргунов сказал, что они еще уточняются, но принцип такой: в целом по каждой области производство молока и мяса должно быть рентабельным.

— Вот это очень правильно! — воскликнул Шапошников.

Моргунов спросил:

— А скажите, товарищ Шапошников, лет пять тому назад мог бы вот так упереться председатель колхоза?

И только потому, что ему невыгодно производить свинину?

— Думаю, что нет, — подумав, ответил Шапошников.

— Вот видите! Значит, изменения есть? Волевые установки теперь не проходят! Значит, надо суметь доказать, что такое-то новшество выгодно. Вот вы говорили: замена кукурузы овсом дала двойной выход кормов с гектара. Это будет действовать на других?

— Конечно! Это уже убедительно…

— Вот-вот… А помните, при каком нажиме кукуруза внедрялась? Так что прежние приемы не проходят. С карандашом в руках надо решать!

14

В районном ресторане была отдельная комната. Там гостей уже ожидали председатель райисполкома, второй секретарь райкома, начальник управления сельского хозяйства. Шапошников представил их Моргунову; тот чему-то усмехнулся.

Обед был сытным, с сибирскими пельменями. А когда завершился, Моргунов поднялся из-за стола, подозвал официантку, попросил получить с него деньги.

Девушка растерянно посмотрела на Шапошникова, потом на появившегося откуда-то директора ресторана.

— Сколько я должен? — повторил Моргунов.

— Что вы, Федор Федорович! — взмолился Шапошников.

— Сколько с меня причитается? — таким тоном произнес Моргунов, что и Павлов сказал, чтобы немедля подсчитали, и сам полез в карман за деньгами.

Официантка выскочила из комнаты, за нею устремились директор и председатель райисполкома. И когда вернулись, девушка смущенно вымолвила:

— С вас сорок восемь копеек…

С трудом сдерживая себя, Моргунов выговорил:

— Никогда так не поступайте впредь, дорогие товарищи. Мы же коньяк пили. — Он строго глянул на Шапошникова, передал официантке пятерку. — Вот, получите! — И торопливо зашагал к выходу.

Павлов передал официантке свою пятерку.

В машине долго молчали. Много раз Павлов бывал на таких обедах, на банкетах — больших и малых, принимал делегации соседних областей. И он не помнит случая, чтобы кто-то вот так, как Моргунов, взял, да и рассчитался… Хотя нет, на его памяти давний случай еще в Дронкинском районе. Тогда к ним в район приехал замминистра совхозов Столпник — до сих пор Павлов помнит его фамилию, хотя после того никогда не встречал его. В совхозной столовой накормили обедом Столпника, директора треста, корреспондента газеты и своих человек десять. После обеда Столпник попросил получить с него. Тогда Павлов тоже говорил Столпнику, что, мол, проели-то пустяки… И никто не назвал заместителю министра, сколько с него причитается. Тогда он положил на стол сто рублей, сказал официантке, чтобы получила за всех, и, ни с кем не простившись, уехал…

После этого Павлов и совхозные руководители раздумывали: как же быть? Решили так: выписать счет за обед, и раз уж Столпник требовал получить за всех, его деньгами оплатить счет — сумма-то, как помнится Павлову, чуть больше двадцати рублей… А на другой день в город послали нарочного, он нашел Столпника, вручил ему счет и сдачу. Тот поблагодарил, однако, этим не ограничился, а вызвал из Москвы ревизора, который учинил документальную ревизию совхоза, выявил все списания на подобные обеды. Эти расходы были взысканы с руководителей, а директор сверх того получил строгий выговор.

И вот опять нечто подобное…

Первым заговорил Моргунов:

— Партия взяла линию на бережливость во всем, Андрей Михайлович… Даже в мелочах! А ведь это не мелочь… Вошло уже в моду бесплатное угощение всякого приезжего. И у нас в Казахстане, когда работал, тоже были и малые обеды, и большие пьянки… Деньги ведь государственные расходуются, да и моральная сторона не на высоте… Вошло в привычку, и теперь эту привычку надо решительно изживать! — Помолчал немного, взглянул на Павлова. — Получается-то обычно как? Приехал секретарь обкома в район, повели его кормить, как гостя. И гость-то всего один, а сколько прихлебателей! Все чины соберутся… Гость, может, рюмку коньяку выпьет, а хозяева-то не скромничают. А потом уж изыскивают способ списать пропитое. И списывают часто с запасом! Чтобы и на опохмелку хватило… Вы же все это знаете, и я знаю, и сам так делал. С этими расходами государственных, а равно и колхозных средств кончать надо самым решительным образом!

После такого самокритичного и дружеского внушения у Павлова полегчало на сердце.

Получилось так, что через несколько дней Павлов опять оказался в подобной ситуации. Он, Несгибаемый и Гребенкин выезжали в район вместе, чтобы присутствовать при сдаче важного объекта. А затем, как и принято, обед с выпивкой. Павлов повторил то, что сделал Моргунов. Но пошел дальше: уплатив свою долю, ждал, когда и другие рассчитаются. И тут выяснилось, что не у всех с собою деньги. Их не оказалось у трех районных товарищей и даже у Гребенкина. Павлов уплатил за них и попросил при первой возможности вернуть ему.

Принеся долг, Гребенкин выговаривал Павлову:

— В какое глупое положение меня поставили, Андрей Михайлович! Сказали бы заранее…

— Значит, ты заранее был уверен, что с тебя за обед не возьмут? — усмехнулся Павлов.

— А ведь и верно! — громко рассмеялся Гребенкин. — Отвык… А по существу-то это ведь в переводе на русский язык воровство! Надо кончать с этим!

Павлов доволен. Он хорошо знал, что теперь-то Сергей Устинович не даст спуска любителям дармовых угощений.

В тот же день Павлов пригласил главного бухгалтера сельхозуправления Машутина, попросил проверить несколько хозяйств, куда списываются деньги, израсходованные на угощения.

Машутин выслушал внимательно, чему-то усмехнулся.

— А ведь до нас уже дошел слух насчет вчерашнего, Андрей Михайлович… Как я понял, вы решили повести борьбу с этим расточительством? И очень правильно! А материал для раздумий мы вам недельки через две представим…

Свое обещание сдержал, явился ровно через две недели. Откинув со лба серебристые кудри, начал неторопливо:

— Это я, Андрей Михайлович, пришел на себя лично наговаривать, с наветом на себя… Четырех ревизоров посылал, и все обнаружили, видите ли, неприятные дела… Ну, если за колхозы я не так чтобы в ответе, там свои ревизионные комиссии, то за совхозы — вина моя. — Он развел руками.

— Что же все-таки обнаружено?

— Видите ли, Андрей Михайлович, в нашей печати очень охотно бичуют бухгалтеров-ревизоров. Приехал ревизор, его угощают, кормят получше, надеясь, что он будет на все смотреть сквозь пальцы.

— Правильно критикуют! — бросил Павлов.

— Совершенно верно! — подхватил Машутин. — Но беда в том, что эта правильная критика распространяется не на всех ревизоров… Все краевые работники, выезжающие в районы, тоже ведь ревизоры! Они же выезжают проверять работу нижестоящих, значит, ревизоры! И тут, видите ли… — Он замялся, подбирая нужные слова. — Видите ли, Андрей Михайлович, приезжих из краевого центра, а тем более из столицы тоже угощают! И куда солиднее, чем несчастных ревизоров.

— Почему же несчастных?

— Так не очень-то прислушиваются к голосу ревизора… У нас чаще всего рассуждают так: человек неправильно распорядился государственными деньгами, нанес убыток. Надо бы взыскать с него убыток, что было бы и справедливо, и очень поучительно для других. А нам, ревизорам, разъясняют: не лично для себя, мол, взял, а ошибся, просчитался! Как будто народному хозяйству от этого просчета легче, чем от прямой кражи. Вот и насчет угощений, — перешел наконец к главному делу Машутин. — Такие расходы наши ревизоры давно уже засекли, при каждой почти ревизии обнаруживают и записывают в акт. Начальство, правда, не оставляет это без внимания, но как наказывают? Устно поругают, на вид поставят, но все это как-то вроде шутейно: пропили, мол, разбойники! А начетов денежных нет. Вот несколько фактов, Андрей Михайлович… — Он раскрыл принесенную папку. — Вот такой факт… Помните, в прошлом году проводилась литературная декада?.. Так вот в совхоз «Пятилетка» приехали два молодых поэта, они в клубе стихи читали, — видимо, дело нужное… А вот финал: на обед для двух поэтов истрачено двести семьдесят восемь рублей шестьдесят четыре копейки. И списаны по фонду директора на культурные мероприятия. Понимаете?.. Два гостя приехали, а нахлебников нашлось, как отмечено в акте, около шестидесяти человек! — Он смотрит на Павлова, ждет реакции.

А Павлов молчит. Внутренне он возмущен, но… Был же разговор — принять писателей как дорогих гостей! И получаются действительно дорогие гости…

— Что еще? — спрашивает Павлов.

— Пожалуйста, Андрей Михайлович… — Машутин берет следующий листок, называет один пример, второй, третий… И везде сотни рублей пропитых денег. Он рассказал и о механике оформления этих неблаговидных дел.

Павлов слушал неторопливый рассказ бухгалтера и думал: что-то надо предпринять? Тем более что все это имеет самое прямое отношение к теме об облике коммуниста, о чем вскоре состоится разговор. Два года назад на пленуме обсуждался вопрос о моральном облике коммуниста, и теперь в порядке проверки исполнения снова выносится на обсуждение.

Павлов пригласил председателя комиссии народного контроля. И когда тот пришел, рассказал ему о докладе Машутина, попросил заняться проверкой расходов по культурному фонду, начать самую решительную борьбу с расходованием государственных средств на приемы и угощения.

— Все же, Андрей Михайлович, — вставил Машутин, — надо дать команду о производстве начетов на виновных, без этого круто не повернуть дело. Тогда любой руководитель скажет себе: «Лучше пропью свою пятерку, чем связываться…»

— Хорошо, хорошо, товарищ Машутин, — успокоил его Павлов. — Помимо начетов у нас есть и другие меры…

— Это опять выговор или на вид поставить? — оживился Машутин. — Нет, Андрей Михайлович, в денежных делах самое сильное воспитание — рублем! Поверьте бухгалтеру…

15

Самолет плавно оторвался от земли, круто набирал высоту. Внизу серебром блеснула водная гладь широкой реки.

Первый раз на курорт Павлов отправился без жены.

Валентине жаль было расставаться с цветами, которых насадила на даче великое множество. И тут еще внука маленького невестка привезла с тюменского Севера.

Он смотрел в окошечко самолета, пока не миновал южную границу края. Всюду видны зеленые-зеленые березовые колки, буйно зеленеющие луга, еще не совсем уверенная зелень на квадратных массивах — это всходы яровых.

Павлов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, Было ему как-то легко и свободно в этот солнечный июньский день. Всякий раз, уезжая из дома, Павлов с беспокойством думал о множестве незавершенных дел, оставшихся там, позади, и ему всегда казалось, что если бы не уезжать на очередное совещание, он успел бы то-то и то-то сделать, там-то и там-то побывать. А сегодня у него состояние человека, который сделал то, что задумал.

Павлов усмехнулся. Ведь и сейчас осталась куча срочных дел, во многие места надо бы съездить, со многими людьми встретиться. Да не мешало бы и с внучонком повозиться. Нет, и сейчас там, позади, дел осталось ничуть не меньше, чем всегда. Но почему же сегодня такое особенное настроение? Тому много причин. И сейчас Павлов пробует назвать для себя самые главные.

Весенний сев… Много посевных кампаний на памяти Павлова, у скольких людей из-за них нервы потрепаны. Всегда как-то не хватало сил вовремя справиться с севом, а это вызывало повышенную нервозность во всех звеньях управления. Но вот в последние годы многое изменилось, теперь даже графиков сева не «доводят», люди на местах сами определяют, когда, что и как сеять. Бывало так: чем раньше отрапортуешь о завершении сева, тем лучше. Теперь совсем иной подход к делу, более грамотный. Опыт показал, что сеять рано в условиях Сибири вредно для урожая, полезно для сорняков. Вот и сейчас в крае посев овса и ячменя еще не завершен. И это в начале июня!

Да и сам весенний сев стал теперь не тяжелейшей кампанией, а обычным, сравнительно нетрудным делом. В этом году все виды на хороший урожай: в полной мере, предусмотренной севооборотами, выделены чистые пары, заготовлено много ранней зяби, сеяли отличными семенами. Да и май нынче оказался дождливым. И вчера прошел дружный теплый дождь. Это по всходам-то! И захватил он все районы края. Быть урожаю!

А внутренний голос нашептывал: это же не самое главное для хорошего настроения. Главное, пожалуй, в том, что нынче завершена перестройка кормовой базы, как это и было решено в прошлом году. Вытеснена кукуруза, осталась она только у любителей… Даже Коршун и Никаноров посеяли лишь по 200 гектаров, но не на силос, а для зеленой подкормки скота в сентябре. Кукуруза заменена более урожайными культурами — подсолнечником в смеси с овсом, викой, горохом, пшеницей, — многие учли опыт Ивана Ивановича Соколова.

Подумав о Соколове, Павлов вспомнил и о недавнем звонке секретаря Кулундинского обкома Егорова. Павлов знал, что тот ревниво следит за делами у соседей. Егорова, как видно, беспокоит отставание своей области от других — и по урожаям, и по животноводству. Если в их крае за прошлый год заметно увеличились надои, продажа мяса государству, то у Егорова топтание на месте. Знает Егоров, конечно, и о приросте удоев в крае за первые пять месяцев этого года. «Как выручил нас овес в апреле! — думает Павлов. — Впервые апрельские удои коров оказались выше мартовских! А теперь скот вышел на хорошую траву. У Егорова же в апреле, как это бывает каждый год, удои коров сильно снизились. Ох, уж этот переходный период!»

В течение мая Егоров звонил дважды. Спрашивал о ходе сева, об удоях, напоминал о готовящемся Пленуме ЦК по животноводству. Разговор начинал со своей излюбленной фразы:

— Как дела у молодого соседа?

Вспомнилось, как зимой на одном из совещаний в Москве Егоров подошел к нему, ехидно улыбаясь, спросил:

— Говорят, ты на «королеву» полей замахнулся? — Покровительственно похлопав Павлова по плечу, добавил: — Молодым везде у нас дорога… Давай низвергай!

А при последнем разговоре по телефону начал расспрашивать, как им удалось удержать высокие удои в переходный период, какие кормовые культуры пустили взамен кукурузы. Павлов посоветовал съездить к Соколову самому или послать специалиста.

— А что у Соколова? Это кто Соколов?

А Соколов провел еще один любопытнейший эксперимент. Собрав урожай со своего опытного поля, где выращивались четыре культуры, заложил силос трех сортов. И всю зиму три гурта коров, примерно равноценных по продуктивности, кормили разными силосами. Концентратов и сена всем трем гуртам давали поровну. И силоса поровну, но одному гурту только кукурузного, второму — из подсолнечника в смеси с овсом и викой, а третьему — из смеси подсолнечника с пшеницей. Результаты удивительные! О них рассказано в газетах и брошюрах, за них ухватились теперь ученые животноводы… При кукурузном силосе удои коров сохранились на уровне прошлогодних, при овсяном за семь месяцев зимовки увеличились на 220 килограммов, а при пшеничном — на 340. Но и это еще не все. После выхода на пастбище в первом гурте суточные удои коров — восемь литров, во втором — десять с небольшим, а в третьем около двенадцати!

Итак, опыт еще раз подтвердил правильность линии на замену кукурузы другими культурами, выгодными не только в кормовом отношении, но и в организационнохозяйственном: создана разрядка в уборке текущего урожая, улучшились предпосылки будущего.

По-своему интересен и для многих неожидан результат, полученный в опытах у Коршуна. Он вообще поставил под сомнение ценность силоса. Минувшую зиму там одну группу мясного скота кормили силосом из кукурузы, а вторую оставили совсем без силоса, но соответствующую норму кормовых единиц заменили яровой соломой и овсяной дробленной. И во втором случае привесы оказались намного выше. И Павлов сожалеет, что никто не догадался на таких же рационах продержать зиму дойные гурты. Может, и для коров силос не имеет того значения, какое придается ему у нас в стране…

Павлов удивился, когда недавно прочел в центральной газете, что за первые четыре года пятилетки сбор зеленой массы кукурузы в стране составил всего 111 центнеров с гектара! Значит, и в других местах она родит не лучше, чем в Сибири? А что такое этот урожай, если перевести его на силос? Около 9 центнеров кормовых единиц с гектара. Овес же в целом по стране за этот период дал урожай почти 14 центнеров, то есть в полтора раза больше кормовых единиц! И они получены на худших землях…

По радио объявили:

— Граждане пассажиры, приготовьте столики, сейчас вам будет предложен легкий завтрак. Столики находятся…

Павлов очнулся от дум. Приспособил столик. А вскоре с аппетитом съел кусок телятины. Она-то и заставила его вспомнить…

Дважды они подготавливали обстоятельные докладные о необходимости повышения закупочных цен на продукты животноводства, о поощрительной оплате за сверхплановую продукцию. Павлов знал, что и другие области ходатайствовали об этом же, потому что при существующих ценах даже самые передовые животноводческие хозяйства с трудом сводили концы с концами, большинство же работало себе в убыток. И вот новые цены объявлены. Для их края они обеспечивают безубыточную работу почти всех колхозов и совхозов. И это открывает дорогу к более высоким темпам развития животноводства.

Когда убрали посуду, Павлов, по примеру других пассажиров, опустил спинку кресла, пристроился поудобнее и быстро заснул.

… Павлов любил кисловодский санаторий «Красные камни» и ездил только сюда. Здесь уютно, всегда тихо, есть плавательный бассейн, а Павлов любил «побрызгаться» в воде. Каждый раз он попадал к своему постоянному, очень милому и заботливому врачу Валерии Георгиевне.

И началась обычная жизнь дисциплинированного курортника: гимнастика, плаванье, через день нарзанные ванны, утренние прогулки. А вечером кино, шахматы, бильярд.

Павлов попал за один стол с седым профессором. Тот назвал себя первым. Фамилия его показалась очень знакомой, однако Пазлов долго рылся в уголках памяти, прежде чем вспомнил: когда шли дискуссии об экономических проблемах социализма в нашей стране, то именно этот профессор осмелился не согласиться с выводами авторитетного теоретика и тем привлек внимание читающей публики.

Профессор любил шахматы, и это их сблизило. Они стали совершать совместные прогулки. И разговор с каждым днем затрагивал все более острые темы. Профессор интересовался делами сельского хозяйства, его проблемами, много знал и часто ставил Павлова в трудное положение. Он, например, решительно не одобрял перевод колхозов в совхозы. Говорил, что производство продукции на 100 гектаров земли в колхозах выше, чем в совхозах, приводил по памяти цифры.

Павлову пришлось ходить в библиотеку за справками. Он не согласен с профессором, более того — уверен, что в условиях Сибири этот переход надо было сделать гораздо раньше, а не тогда, когда многие колхозы стали отстающими. В этом случае удалось бы больше людей удержать в деревне. Да и с наблюдениями профессора он не мог согласиться: у них в крае многие совхозы, организованные на базе отстающих колхозов, работают прекрасно, прибыльно, утечка людей прекратилась. И по выходу продукции совхозы впереди, и производительность труда у них выше, чем в колхозах, почти в два раза.

Но когда Павлов отыскал нужные цифры, то понял, что правы они оба. Профессор оперирует цифрами по стране в целом, Павлов же — по своей зоне. Дело в том, что колхозов больше осталось на юге страны, то есть в более благоприятных природных зонах, а совхозов больше всего в Сибири и Казахстане. И если кубанские колхозы легко получают тридцать центнеров зерна с гектара, то сибирским совхозам конечно же за ними не угнаться. Поэтому показатели работы колхозов и совхозов надо сравнивать по зонам: кубанские с кубанскими, сибирские с сибирскими, тогда и выводы будут объективными.

При очередной встрече он высказал это профессору. Тот пожевал-пожевал губами, подумал и сказал, что, возможно, Павлов и прав, и что дома он попробует анализировать по зонам. И перевел разговор на проблемы молодежи в деревне и будущее села. Высказал мнение, что путь один: создавать агропромышленные комплексы, где люди были бы заняты и производством сельскохозяйственной продукции, и ее переработкой. Это будут поселки городского типа со всеми городскими удобствами, а в семьях — и колхозники, и работники промышленных предприятий. Привел в пример один из колхозов Крыма, где такой комплекс уже создан: хозяйство перерабатывает на своих предприятиях овощи, фрукты, виноград.

Мысль эта не нова для Павлова, но профессор с такой убедительностью рассказывал об этом колхозе, что увлек и Павлова. И тому опять пришлось долго раздумывать. Конечно, идея великолепна! Тем более что комплексы уже есть. Но опять вопрос: где они есть? Почему профессор назвал Крым, Кубань? Там же своя специфика. А какой комплекс можно создать в сибирском колхозе или совхозе? Павлов берет одно из лучших хозяйств — самый крупный в крае Березовский совхоз, где директорствует Григорьев. Какую фабрику по переработке своей продукции можно там построить? Маслозавод? Но это будет небольшое предприятие. Теперешние крупные маслозаводы обеспечивают переработку молока от десяти таких хозяйств, и людей там занято совсем мало, потому что все механизировано. Что же тогда? Мясокомбинат? Не подходит. Теперешние мощные мясокомбинаты успевают перерабатывать продукцию десяти — двенадцати районов. Овощи? В Березовском овощи не выращивают, этим занимаются пригородные хозяйства, но они всю продукцию сдают городу в свежем виде, перерабатывать нечего.

И опять Павлову ясно: профессор знает условия южных районов и совершенно не представляет сибирских. При очередной прогулке он сказал о своих выводах, и профессор ответил просто:

— Давайте создавать, где можно, а тем временем будем думать о других зонах!

Но Павлов заметил, что после этого разговора профессор стал больше интересоваться Сибирью, задавал множество вопросов. Завел разговор о производстве мяса и молока.

— Вот вы назвали цифры производства в крае. Внушительно! Но знаете ли вы, что мы производим еще очень мало этих продуктов? Если взять потребность по научно обоснованным нормам, наше сельское хозяйство удовлетворяет ее в молоке и мясе только на пятьдесят процентов, а в яйцах — на одну треть. А ведь прирост населения большой, через тридцать — сорок лет оно может удвоиться. Чувствуете, какие к вам претензии? Выходит, за сорок лет надо в четыре раза увеличить производство молока и мяса. А на сколько мы увеличили его, скажем, за последние двадцать лет? Незначительно.

Между прочим, у вас в Сибири многие держат свой скот, личный? — Выслушав ответ Павлова, пожал плечами. — Значит, у вас даже прибавляется. Это хорошо. А знаете, что за четыре года в стране поголовье коров частного сектора сократилось почти на миллион! И все же в шестьдесят девятом году частный сектор произвел ровно треть всей сельскохозяйственной продукции. Это в денежном выражении. Сбрасывать это с общего нашего счета слишком рано.

Профессор все больше нравился Павлову. Он умел так подавать свою мысль, что заставлял думать, спорить, искать. Но профессор закончил курс лечения и завтра уезжает. И это последняя совместная прогулка.

Они присели передохнуть на зеленую скамейку. Легкий ветерок трепал совсем седые непричесанные волосы профессора, он щурился на солнце, блаженствовал.

— Знаете, Андрей Михайлович, я много думал о ваших рассказах про Сибирь. Проблемы у вас, конечно, очень сложные. Правда, я и в газетах, и в журналах читал об этих проблемах, стараюсь не отставать. Но есть у меня одно замечание. Все знают, что, скажем, производительность труда у нас в сельском хозяйстве значительно ниже, чем, например, в Америке. А ведь Ленин особо подчеркнул, что в конечном счете все решает производительность труда.

Павлов согласно кивнул головой.

И профессор продолжал:

— Пишущие люди — журналисты, писатели — видят причину недостатков в том, что плохо подобраны кадры председателей или директоров, или плохо организовано соревнование, или не внедрена передовая агротехника, технология…

— Так это же верно! — воскликнул Павлов. Он умел не перебивая слушать собеседника, но тут не удержался.

— Конечно! — улыбнулся профессор. — Все эти недостатки имеют значение, их надо устранять. Но главное все-таки не в этом, и, как я понял, вы не называете и писатели не называют самого главного виновника, хотя он, так сказать, на виду у всех.

— Кто же? — не терпится Павлову.

— Промышленность! Что вы так удивленно смотрите на меня? Виновата промышленность! — повысил голос профессор. — Вы что думаете, в Америке или Голландии сами фермеры такие умные, богатые, что перевели свое производство на промышленные рельсы? Они ничем не лучше наших крестьян, у наших организаторские способности даже лучше, образование выше. Это промышленники там вмешались и заставили, именно заставили фермеров перейти на промышленные рельсы! Они наготовили хороших машин, провели прекрасные дороги, электрифицировали, — словом, как у нас говорят, подняли сельскохозяйственное производство на должный уровень. А наши промышленники отворачиваются от нужд села, у них свои программы, в которые не входит всемерная забота о сельском хозяйстве, поэтому у нас все еще нет комплексной механизации в животноводстве, нет многих необходимых машин в других отраслях. Это ведь смешно, Андрей Михайлович, когда крупное промышленное предприятие в наши дни посылает своих рабочих для помощи на севе, на уборке урожая. Это дико, если хотите. Промышленность должна обеспечить заказы сельского хозяйства на умные машины, а не слать людей от станков и счетно-решающих устройств на ручные работы в деревню.

Павлов молчал, он был подавлен логикой суждений ученого.

— Если бы у нас была слабо развита промышленность, так остро вопрос ставить, может, и не следовало бы. Хотя все равно промышленность, даже только развивающаяся, должна позаботиться о полной механизации сельского хозяйства, чтобы потом в любое время можно было без ущерба брать из села необходимую рабочую силу, получать нужное количество сырья. У нас пока не все так, как следовало бы, значит, Андрей Михайлович, надо поправлять, — улыбнулся профессор. — И никуда мы от этого не уйдем, надо заставить наших промышленников исправить эту колоссальную ошибку. А между прочим, промышленность и сейчас еще, когда приняты важные партийные решения, — я имею в виду мартовский Пленум ЦК партии, — не хочет помогать селу в полную силу.

— Ну как же? Машин прибавляется…

— Не в этом дело, Андрей Михайлович. Вы же сами говорите, что кое-где некого на машины посадить, зачем прибавка новых? Речь о том, что промышленность за первые четыре года этой пятилетки не выполнила планов снабжения сельского хозяйства ни по одной важной позиции.

16

На Пленум ЦК Павлов прилетел прямо из Кисловодска.

Слушая доклад Генерального секретаря о состоянии дел в сельском хозяйстве, о перспективах, Павлов не мог не погордиться: их линия — на лучшее использование земли — правильна! Особенно ему приятно было слышать, что Генеральный секретарь определил главную заботу в области развития животноводства: корма, корма и еще раз корма! И в этом вопросе они у себя в крае заняли принципиально правильную позицию! И дальше с еще большей настойчивостью надо искать пути к лучшему использованию земли-матушки. От этого зависит решение главной задачи в сельском хозяйстве — увеличение производства зерна, а на этой основе дальнейший рост животноводства.

В докладе их край был назван в числе тех краев и областей, где достигнуты некоторые успехи в повышении урожайности полей, в развитии животноводства. И Павлов досадует: почему они запоздали с заменой малоурожайных кормовых культур? Как же раньше-то никому не пришла в голову эта мысль?

Гребенкин сообщил в письме Павлову, что нынче особенно хорошо показали себя луга, где в прошлом году проводили работу по улучшению — фрезование, частичная распашка, подсев многолетних трав. Писал об урожае сена на улучшенных лугах — получают по 30 и даже по 40 центнеров с гектара. И хотя год благоприятный для трав — много дождей, но такие урожаи раньше были недосягаемы. На обычных лугах собирают не более десяти центнеров.

И особенно порадовало Павлова то, что на заброшенных и теперь вновь обработанных солонцах урожай овса ожидается хороший. Да и вообще, как писал Гребенкин, урожаи всех культур обещают быть рекордными, и только кукуруза на тех небольших площадях, где ее оставили, развивается плохо. И это понятно Павлову: год явно не кукурузный — дождливый, с прохладным летом. И с ужасом думает: а если бы и в этом году судьбу кормовой базы вверили «королеве»? И ведь соседи-то вверили…

Надо все силы бросить на заготовку кормов, думает Павлов. И горожан поднять. Побольше заложить кормов в страховой фонд. В докладе сказано: корма заготавливать с расчетом удовлетворения потребности в них и скота, находящегося в личной собственности колхозников и рабочих совхозов. «Значит, взятая нами линия на подспорье правильная».

И только сейчас вдруг Павлову подумалось, что надо бы выступить на Пленуме, рассказать о первых удачах, о допущенных просчетах в создании кормовой базы, о значении этого самого «подспорья». Предъявить и претензии к руководителям промышленности. В докладе особо подчеркнуто, что подъем сельского хозяйства — дело общее!

В перерыве Павлов встретился с Моргуновым.

— Вот когда вам, Андрей Михайлович, надо выступить. Все ваши темы в докладе затронуты, а вам есть что сказать по каждой из них.

Павлов послал записку — просил слова. И, вслушиваясь в речи ораторов, стал набрасывать тезисы своего выступления.

На трибуну выходили и промышленники. Павлов отрывался от своих раздумий, слушал. Опять помощь обещают. Но беседы с профессором в Кисловодске не прошли даром для Павлова. На прошлом Пленуме он встретил бы аплодисментами заверения о помощи сельскому хозяйству, произнесенные представителями промышленности. Но сегодня он смотрит на это иначе, он готов скорее упрекнуть их, предъявить счет в полном объеме.

Что значит обещания столько-то дворов механизировать, столько-то станков сверх плана продать? «Нет, — думает Павлов, — селу нужны не отдельные благодеяния, не подачки бедным родственникам, а всесторонняя забота, о которой говорилось в докладе. Штопкой тут не обойдешься».

Павлов удивлен: судостроительная промышленность проявляет больше заботы о деревне, нежели те, кому это и по штату положено. Нет, Павлов недоволен. Он выскажется за создание своеобразного центра, который возглавил бы разработку мер по комплексной механизации труда в животноводстве и других отраслях, по совершенствованию строительства на селе. Прав директор совхоза Ершов: почему он, в отличие от директора промышленного предприятия, сам обязан сначала обеспечить прибыль, а затем искать строителей, материалы? Нужны равные возможности, и стройку на селе надо вести индустриальными методами!

Вечером, в гостинице, Павлов продолжал обдумывать свое выступление, работал над тезисами. Однако выступать ему не пришлось — оказалось слишком много желающих поделиться своими мыслями, предложениями.

Досадно, но что же делать… Вообще-то многое было высказано и другими. Правда, никто пока не поставил остро вопроса о вине промышленности за отставание сельского хозяйства. Но он найдет возможность высказать и это. А пока нажмет на промышленников своего края!

В самолете уже прикидывал, каким путем лучше всего привлечь промышленные предприятия к более действенной помощи сельскому хозяйству. Теперь и решения Пленума обязывают промышленные министерства усилить помощь селу. Значит, надо разработать план действенного шефства, конкретизировать его по годам очередной пятилетки.

Павлову пришла вдруг мысль, что, пожалуй, и шефство городских учреждений культуры надо строить по такому же принципу: за каждым закрепить определенные сельские районы. Но так, чтобы, скажем, драматический театр выезжал на село не только со своими постановками, но прежде всего помогал бы местным товарищам развивать художественную самодеятельность и другие культурные начинания. Хорошо бы при каждом театре организовать студии по подготовке кадров культработников для колхозов и совхозов, обязательно из числа сельских жителей.

Эти мысли Павлов и высказал членам бюро, когда докладывал о Пленуме ЦК. Они были поддержаны всеми, дополнены. Создали штаб под председательством Несгибаемого, которому поручили в срочном порядке разработать конкретные планы шефства заводов и фабрик, учреждений культуры, чтобы обсудить их на очередном совещании актива.

А Павлов отправился в поля — не мог он после месячного отсутствия оставаться в стороне от урожая. Тем более что через неделю опять в Москву — на сессию Верховного Совета.

17

Утром лил дождь, потом налетел сильный ветер, разогнал тучи. И когда Павлов выехал из города, засветило солнце.

Начались поля. Павлову рассказывали о состоянии хлебов во всех районах, и теперь он видит, что тревога товарищей вполне обоснованна. Действительно, зерновые, как выразился Несгибаемый, и радуют, и печалят. Да, добрые выросли хлеба! Но многие уже полегли. А рано полегшая пшеница — это до половины потерянного урожая. И уборка, это уже совершенно ясно, предстоит трудная: многие массивы придется косить лишь с одной стороны, а это вдвое снижает производительность машин.

Глядя на полегшие хлеба, Павлов думает: как не посетовать на сибирских селекционеров? На юге страны, на Кубани, на Украине есть великолепные сорта озимых пшениц. При урожае 50–60 центнеров с гектара не полегают! А в Сибири яровые пшеницы местной селекции не выдерживают и двадцатицентнерового урожая. Что же дальше? С каждым годом совершенствуется агротехника, с каждым новым циклом севооборота поля будут родить все лучше и лучше, этому поможет и нарастающее производство минеральных удобрений. Но ведь если в ближайшие годы не появятся высокоурожайные сорта яровых пшениц для Сибири, таких, которые не полегали бы при урожае в 30–40 центнеров, то фактически усилия агрономов могут быть сведены на нет. Уже нынче эта беда отнимает огромное количество выращенного хлеба.

Павлову вспомнилось межобластное совещание, проходившее несколько лет тому назад, когда Терентий Мальцев, стоя на трибуне и по привычке выставив руки вперед, просил:

— Дорогие товарищи ученые и селекционеры! Нам очень нужен такой сорт яровой пшеницы, которая и при урожае в шестьдесят центнеров не полегла бы. Наши поля, особенно паровые, могут уже родить пятьдесят — шестьдесят центнеров, но не родят, потому что предельные возможности существующих у нас сортов не позволяют этого. Так, пожалуйста, не подведите нас…

Прошло несколько лет, но пока не слышно ничего обнадеживающего. А теперь к просьбе Мальцева присоединятся тысячи агрономов Сибири. Да, нужны чрезвычайные меры! Ученые обязаны чувствовать это, иначе сильно, очень сильно подведут хлеборобов.

Павлов достал из папки сводку за первое полугодие. Она составлена для членов бюро и несколько необычна: скажем, рядом с показателями удоев коров по району в среднем стоит показатель самого отстающего хозяйства. Это, так сказать, характеристика работы и первого секретаря райкома партии. Разница между средним и отстающим весьма чувствительна.

Но Павлов понимал, что эти несколько цифр далеко не полно характеризуют отстающее хозяйство. Беды его можно увидеть и понять лишь на месте. Вот он и решил навестить самое отстающее хозяйство Приреченского района.

Секретарь райкома Каштанов ждал Павлова. Они сразу же поехали в колхоз «Смена». В дороге Павлов попросил рассказать, почему это хозяйство оказалось в прорыве.

Каштанов начал перечислять причины. Они в общем-то характерны для большинства отстающих; маловато людей, слабовата механизация на фермах, плохо со строительством, трудное финансовое положение.

— Что же за год сделал секретарь райкома?

Каштанов заметно оживился:

— Кое-что удалось, Андрей Михайлович. Поручил отделению Сельхозтехники механизировать в колхозе два коровника. Полная механизация! Но в других-то коровниках современные машины не приспособишь. Выделили побольше минеральных удобрений. Райком комсомола отобрал десять лучших комсомольцев из числа окончивших школу механизации и всех их направил в «Смену». Можно бы выделить побольше тракторов и другой техники, но… Кредиты использовали, и свободных денег в колхозе нет. Нынче помогли им людьми на заготовке кормов, и сена получился запас уже со страховым фондом. Это впервые в истории колхоза. Ну, и укрепили руководство партийной организации — перевели сюда Бурмистрова, от Коршуна взяли.

— А Коршун не в обиде? — усмехнулся Павлов.

— Не в первый раз от него забираем кадры. А в колхозе Бурмистров очень нужен. Все же два года проработал в передовом хозяйстве, многому научился.

— И как пошло у него?

— Неплохо. Он только три месяца там, но взялся за дело с желанием. По его просьбе и Коршун колхозу помогает: выделил семян донника, люцерны, продал двух племенных быков, десять чистопородных телок.

— Когда же можно ожидать результатов?

— А мы с предриком соревнуемся, — улыбнулся Каштанов. — По вашему указанию за ним закреплен самый отстающий совхоз. Вообще же, Андрей Михайлович, если говорить о производственных показателях, то «Смена» нынче все планы-заказы перевыполнит. Правда, вы теперь принимаете во внимание прежде всего планы производства. Здесь сложнее… По зерну, это уже ясно, большое перевыполнение будет, а по молоку и мясу потруднее.

Вот она, «расслабленность», о которой говорил Гребенкин в прошлом году. План-заказ выполняют — и уже спокойны. А ведь теперь очень важно как можно больше производить, чтобы продавать сверх плана! Особенно отстающим, у которых денег в запасе нет. Теперь же все мясо и молоко, проданные государству сверх годового плана, оплачиваются по полуторной цене, да и основная-то цена повышена весьма существенно.

Каштанов показал Павлову поля колхоза «Смена». Они мало чем отличались от соседних. Когда год благоприятный, то разница в урожаях мало заметна, это Павлов давно знал. И стада коров выглядели обычными, никто не определил бы по виду животных, что эти отстающего колхоза. Отставание в удоях, как пояснил Каштанов, определилось в стойловый период: не хватило кормов до конца зимовки. А это удел всех отстающих. Сейчас продуктивность коров в колхозе выше средней по району.

Ферма, на которую они приехали, мало походила на современные. Здесь только два двора типовые — о них-то и рассказывал Каштанов, другие же старенькие, с множеством подпорок. И усадьба колхоза бедновата. Выделялось лишь здание клуба. Но и клуб этот не сравнишь с теми, что у Коршуна или Григорьева. Новые дома в деревне есть, но их мало, а главное — лишь «возрастом» они и отличаются, по размерам же как старые. А ведь в совхозе у Григорьева рабочие строят свои новые дома побольше, на три-четыре комнаты.

И контора колхоза размещалась в старом доме, составленном из двух избенок.

Председатель колхоза, коренастый крепыш с сильно загоревшим лицом, с белесыми волосами, ждал гостей, поднялся навстречу:

— Председатель Борисов…

Представился и парторг Бурмистров. Тот, в отличие от Борисова, был рослый, тонкий, с правильными чертами бледного лица.

— Хозяйство посмотрите, Андрей Михайлович? — спросил Борисов.

— И поля, и выпаса, и ферму мы уже посмотрели, — за Павлова ответил Каштанов. — О твоих показателях я тоже рассказал. Хвастаться-то нечем было, — усмехнулся он.

— Пока нечем, но… — Борисов переждал, посмотрел на парторга. — Все же надеемся первого секретаря райкома перебросить на другой отстающий. — Он улыбнулся. — Постараемся снять с вас хлопоты за «Смену»…

— Еще с годик такого шефа не мешает иметь, — возразил Бурмистров.

Сидя у стола председателя, Павлов присматривался к Борисову. От Каштанова он знал, что по образованию Борисов агроном, работал в совхозе, третий год руководит здесь. Человек умный, трезвый, старательный.

Павлов спросил, сколько выигрывает колхоз от нового повышения цен на мясо и молоко.

— Поддержка большая, — заговорил Борисов. — Мы прикидывали: тысяч шестьдесят получим за счет повышенной цены, а вот за сверхплановую продажу — самая-то выгода! — тут мы пока только мечтать можем. Но стимул хороший!

Бурмистров несколько охладил пыл председателя, заметив, что хотя выигрыш и 60 тысяч, но и в этом году прибыль от продукции животноводства они не получат, лишь сведут концы с концами.

— Это правильно, — подтвердил Борисов. — Но все же! Убытков нет, и то хорошо.

— А передовые-то как наживутся на новом порядке оплаты! — продолжал свое Бурмистров.

— Чего говорить о передовых, если мы никогда уже не поравняемся с ними, — пожал плечами Борисов.

— Это почему же? — удивился Павлов. — Думаете держаться ближе к отстающим? Разве эта позиция чем-нибудь удобна?

— Позиция плохая, Андрей Михайлович… Но передовых нам теперь не догнать, и мечтать об этом фактически бесполезно. — Заметив на лице Павлова недоумение, поспешил как-то сгладить впечатление: — Мы, конечно, настраиваем людей, говорим, что всех можем опередить, но люди-то, Андрей Михайлович, теперь грамотные и понимают не хуже нас. И все мы знаем, что нам никогда не опередить Коршуна и многих других, которые раньше нас сумели встать на ноги. Теперь-то они пошагают на третьей скорости! Получается так, что они на «ТУ» летят, а мы за ними на «кукурузнике» трепыхаемся…

Павлов уже понял, что председатель разговорчивый, решил не перебивать его, пусть выскажет все, что «накипело». И Борисов очень популярно объяснил, почему им не догнать передовых. Еще при первом повышении цен на продукты сельского хозяйства и при введении поощрительной оплаты за сверхплановое зерно передовые хозяйства получили большие преимущества: они и до этого планы по зерну перевыполняли, а новый план-заказ стал меньше, значит, сверхплановая сдача возросла, и им в карман пошли, как выразился Борисов, «шальные деньги». Если передовое хозяйство даже не увеличило сдачу продукции, оно все равно стало получать многие тысячи рублей дополнительных средств. А в отстающих хотя и поднялся денежный доход, но прибыли почти не было, так как сверх плана много сдать не могли.

— А все это влияет на настроение людей, — говорит Борисов. — В передовых много денег, там и настрой другой…

— Но зарплата была гарантирована всем, — перебил Павлов.

— Это мы знаем, Андрей Михайлович. Мера эта помогла удержать людей и в отстающих колхозах. Вообще колхозники стали жить много лучше даже в самых отстающих. За это все говорят спасибо! Однако, Андрей Михайлович, теперь мы начинаем чувствовать и минусы гарантийной оплаты…

— Это верно! — поддержал председателя парторг.

Павлов с возрастающим интересом слушал Борисова, почувствовав в нем человека думающего, наблюдательного.

В гарантийной оплате Борисов увидел вдруг, как он выразился, «определенное зло»: колхозники стали получать хорошо, но у них еще мало стимулов поднимать общее артельное хозяйство. Если поднимут его даже до уровня средних, то в заработке-то ничего решительно не выиграют, он уже не будет выше теперешнего. Но еще опаснее другое: если производственные показатели их колхоза хуже, то опять же колхозники не пострадают материально, их заработок гарантирован.

— Моральную сторону почему отбрасываешь? — возразил Каштанов.

— Тут надо учитывать конкретную обстановку, — отозвался Борисов. — С моральной-то стороной у нас давно смирились, в передовых не ходили, все в отстающих, к этому уже привыкли. За последние два года у нас дела заметно улучшились, однако все видят — до передовых стало еще дальше.

Доводы Борисова кажутся Павлову убедительными. Если у колхозников утратился интерес к росту общественного производства, то надо что-то менять, как-то иначе воздействовать на психологию людей. А как?

Ответ оказался неожиданным для Павлова:

— Надо переводить наш колхоз на совхозные рельсы.

— Это почему же?

— Я так понимаю, Андрей Михайлович: наверное, к нам приехали сразу два секретаря не для прогулки, а чтобы решить, как нам дальше жить. И потому разговор должен быть совершенно откровенным. Несколько лет уже мы проедаем государственные денежки. На гарантийную оплату кредиты банк дает бесперебойно. Но знаете, сколько мы уже набрали кредитов под эту оплату? Больше трехсот тысяч. Теперь надо рассчитываться, сроки пришли. А чем? Хорошо, что повысили закупочные цены, в этом году мы, может быть, сведем концы с концами, обойдемся без нового кредита. А когда же отдавать долг? С каких таких доходов? Да и трудно хозяйничать, когда банк выдает деньги только на зарплату, а насчет других расходов мудрить каждый раз надо.

Павлов думает: «Борисов управлял фермой в совхозе, Бурмистров тоже совхозник, потому и захотелось им в совхоз».

Борисов словно угадал ход мыслей Павлова.

— Не подумайте, Андрей Михайлович, что мы с Бурмистровым бывшие совхозники и гнем свою линию… Строго-то говоря, мы фактически и здесь как в совхозе, потому что живем за счет государственных средств, на зарплату себе не зарабатываем, а получать ее все равно получаем, благо государство у нас доброе. Так что с этой стороны все ясно. А теперь с другой: в совхозе все же дисциплину легче наладить, там, вы сами знаете, производительность труда в два раза выше. Нам нужно фермы заново возводить, все равно без кредитов государства ничего серьезного нам не построить. Культурные учреждения тоже надо строить, а денег нет. Выходит, так и так за счет государства, — развел он руками. — Так лучше сразу встать на правильную дорогу.

Павлову вспомнился недавний разговор с профессором. Его сюда бы, послушать сибиряков…

Однако сам Павлов попытался перевести разговор в иное русло. Обратил внимание колхозных руководителей на решения последнего Пленума: какие огромные вложения намечены в очередной пятилетке в сельское хозяйство — на механизацию, на новое строительство! И нам надо думать, как эти средства лучше использовать для подъема общественного хозяйства.

— И опять, Андрей Михайлович, все это только для передовых стимулирующие средства. Они еще круче зашагают, еще быстрее будут от нас удаляться, — упорствовал Борисов. — Вот и теперь посмотрите: кто много строит? Передовые! У них деньги есть. Где создаются всевозможные механизированные комплексы, в каких колхозах? Только в самых передовых. А как же иначе? Все резонно. Но теперь с другой стороны взгляните на дело. Кому строительные колонны да отряды посылают? Конечно, тем, кто много строит, — значит, опять же передовым. Мы в прошлом году двор поставить затеяли, поехал я за строительными материалами, а надо мной смеются: просит, мол, на какой-то дворишко! Вот в Кузинском совхозе возводят свиноводческий комплекс, там в пятнадцать раз объем строительных работ больше. Видите как? Или другой пример. Мы ездили недавно в колхоз «Сибиряк», что в Дронкинском районе. Там Соколов Иван Иванович председателем… Этот для колхозников дом отдыха строит, спортивный зал, и фермы у него как игрушки. Так и на него строительная колонна работает, ей там есть где развернуться. А кто построит первый механизированный комплекс, тот первым и сливки снимет, прибыль-то расти будет! А с нашими малыми деньгами никуда не сунешься — ни шабашников не подговоришь, ни материалов на стороне не достанешь, ни запчастей к машинам. Нет, Андрей Михайлович, переводите нас на совхоз! — заключил Борисов.

На некоторое время все примолкли. Заговорил Бурмистров:

— Сложно все это, Андрей Михайлович… Но вот что надо учесть: не только передовые хозяйства решают задачи, поставленные перед деревней. И наша продукция играет свою роль. А нас, отстающих, немало, к сожалению. Да и середняков порядочно. И вот о чем приходится задумываться: все — и передовые, и отстающие — выполняют одну общую задачу, а дороги у них теперь разные. Одни уже по асфальту покатили да на новейших машинах, а другие все еще по бездорожью тянутся. Вины передовых тут нет, это мы понимаем. Но и винить отстающих… Конечно, вина есть, — спохватился Бурмистров. — Отстающие есть отстающие. Но всю вину перекладывать на плечи колхозников, которые еще остались и работают в артели, тоже вроде бы не очень правильно. Не век же им рассчитываться за грехи прежних руководителей, которых часто не они себе выбирали. И вот с этих позиций что-то надо делать.

Он переждал, достал папиросу, но, увидев, что никто не курит, спрятал ее обратно, продолжал рассуждать:

— Вы думаете, почему Борисов о совхозе заговорил? Наши колхозники видят: прирезали к Коршуну отстающий колхоз, он там за пять лет все производство перекроил, заново все отстроил, бывшие колхозники только радуются. От нас за последний год восемь семей уехали, и все на ту ферму, что была отстающим колхозом. Пример-то наглядный, как говорится.

— Так это уже другое дело! — воскликнул Павлов. — Борисов поднял вопрос, а Бурмистров подсказал его правильное решение! Следует проявить особую заботу об отстающих хозяйствах. Только на передовиках конечно же не выедешь. Но ведь в наших силах преодолеть отставание хотя бы и вашего колхоза!

Но Борисов стоял на своем:

— Сильно ушли от нас передовики, Андрей Михайлович. Пусть их не очень много, не большинство, как говорят, но эти хозяйства для отстающих вот какой пример: в ту сторону колхозники все время посматривают, и если не в город уезжают, то к передовикам. Да что сравнивать! — взмахнул он рукой. — Смотрите, что получилось со школой. У нас в двух бригадах теперь стали эти трехлетки — три класса. И что же? Девчонке или мальчишке десять лет, а родители должны отрывать их от дома — в другую школу, в другую деревню посылают. До восьмого класса еще хоть в своем колхозе, а затем в райцентр, в среднюю школу, а там еще дальше. Словом, с десяти лет в наших бригадах колхозники своих ребятишек в глаза, считай, не видят, разве это привьет любовь к родным местам? И думать нечего! Почему наши подались к Коршуну? Там средняя школа на месте, больница лучше, чем в райцентре. Дворец тоже лучше районного. Ездили мы и к Григорьеву, в Березовский совхоз. Там уже начали строить дачный городок для всех совхозных ребятишек, с малых лет будут вывозить их туда на все лето, учителей особых приставят к ним для воспитательной работы.

Павлов и сам часто раздумывал обо всех этих проблемах, искал выхода из заколдованного круга. И вот теперь, как ему казалось, он нашел его. Конечно же надо все силы бросить на помощь отстающим. И помочь не только в агротехнике — в наведении порядка на земле, ради повышения урожая, — это уже само собой. А почему бы в некоторых отстающих не возвести механизированные комплексы? И сделать это с помощью государственных средств. Почему бы к отстающим в первую очередь не направить механизированные строительные отряды и колонны, лучших шефов из города? И тем самым вдохнуть, что называется, жизнь в сердца людей, помочь созданию того самого настроя, о котором говорил Борисов.

Выслушав горячую речь Павлова, Борисов словно бы потеплел, оттаял, заулыбался.

— Если бы все так, Андрей Михайлович, тогда и разговор другой. Тогда было бы у нас с Бурмистровым с чем выступить перед своими колхозниками. А то читаем в газетах: там-то уже разработан план социально-культурных мероприятий, там-то санатории свои. А наши говорят: разве для государства мы другие? Почему где-то колхозники в свои санатории ездят, а мы и слово-то это только из газет знаем. Разве там совсем другие колхозники? И поверьте, Андрей Михайлович, я и сам над этим задумываюсь. Или в печати так подбирают факты, что все про плавательные бассейны, да про санатории колхозные пишут, или так оно и есть. Вот потому я и сказал вам про совхоз. Нельзя же так: звание одинаковое — колхозник, — а жизнь очень уж разная.

Заговорил опять Бурмистров:

— И все же, Андрей Михайлович, надо прямо сказать: сибирскому колхознику, да и совхознику, конечно, почету много меньше, чем… — Он замялся. — Но и дразнить сибирского селянина соблазнами юга, как это делается у нас в печати, не очень умно, я бы сказал. Читаешь о богатстве южных колхозов, и руки опускаются.

— Пишут правду, — отмахнулся рукой Борисов. — Так это все и есть. — И вдруг засердился: — Тут не знаю, к кому претензии — к Госплану или еще к кому, а может, и к нашим сибирским руководителям, — глянул он почему-то на Каштанова. — Может, наши руководители не так заботливы о людях, как тамошние? Иначе почему такая разница? Несправедливо это, Андрей Михайлович. Тут ведь, как говорят некоторые: раз, мол, люди уезжают на Кубань, значит, там руководители лучше, сумели создать более привлекательную жизнь своим колхозникам.

И эти «колючки» Павлов выслушал молча. Конечно же нельзя считать нормальным, когда колхозник или рабочий совхоза на юге зарабатывает не меньше сибиряка, а прожиточный минимум в Сибири в полтора-два раза выше, особенно в расходах на одежду, на топливо, на фрукты. Павлов давно собирался поставить эти вопросы перед Москвой. И сегодняшний разговор лишь укрепил его намерение.

«Да, надо ставить вопрос, и как можно скорее, пока рассматриваются планы на очередную пятилетку», — думает Павлов. Он уже рад, что такой острый разговор сегодня произошел. И решил поделиться своими планами помощи отстающим. В очередной пятилетке надо поставить задачу: по два самых отстающих хозяйства в каждом районе подтянуть во всех отношениях к уровню передовых. Он увлекся этой идеей, считает ее совершенно реальной и сейчас говорит как о вопросе решенном. И ему кажется, что Борисов и Бурмистров начинают верить в возможность коренного перелома.

На следующий день Павлов высказал эти мысли и своим ближайшим соратникам, когда рассказывал о поездке в колхоз. Его предложение поддержали. За пятилетку наметили вывести в число передовых 80 самых отстающих сейчас хозяйств. Построят там силами городских организаций все необходимое для нормальной работы и жизни — и комплексы механизированные, и культурно-бытовые помещения, и все, что будет к концу пятилетки в передовых.

Правда, Несгибаемый заметил; а не притормозит ли тогда дальнейшее развитие передовых? Но ему возразил Гребенкин: слабым поможем организованно, а сильные хозяйства и сами уже могут строить. Тот же Григорьев, например, обходится без помощи строителей из города. Да и есть еще межколхозстрой.

Сергеев заговорил о денежных средствах. Если на капитальное строительство можно дать государственные кредиты колхозам и выделить ассигнования отстающим совхозам, то на текущие-то нужды нужны свои деньги — на новые машины, на поощрение передовиков, на культуру. А в отстающих колхозах таких средств мало, и это может сдерживать развитие производства.

Высказывались различные предложения. Сошлись все на том, что надо более разумно подойти к разработке планов-заказов на продукцию. В передовых хозяйствах уже созданы механизированные комплексы, наведен порядок на полях, больше разных машин. И потому будет справедливо, если увеличить им планы-заказы.

В этот же день началась работа по составлению списков отстающих хозяйств. Районам было предложено разработать перспективные планы их развития и подъема. Несгибаемый и Гребенкин подбирали шефов, строительные тресты, которым будет поручено работать в отстающих хозяйствах.

18

Всем было ясно, что урожай нынче будет хороший, но далеко не все предполагали, что он окажется рекордным! Особенно в южных, самых хлебных районах края. Соколов сообщил, что пшеницы намолачивают более 30 центнеров с гектара, а Григорьев и Коршун хвалились намолотами овса — до 40 центнеров!

Однако вслед за радостями пошли огорчения. Трудно было косить на свал, а молотить тем более — хлебные валки мощные, соломистые, поэтому производительность комбайнов низкая. Даже 15–17 дней отличной сентябрьской погоды не решили судьбы уборки. В валках оставались еще сотни тысяч гектаров зерновых, когда на Сибирь снова обрушились дожди.

Еще в июле, читая газеты, Павлов восхищался: на Кубани некоторые хозяйства завершили обмолот хлебов за неделю. Правда, он знал, что это совсем не потому, что комбайнеры вырабатывают там по пять норм за день. А потому, что нагрузка на машины нормальная, а точнее — значительно ниже, чем в Сибири. Разве это можно назвать разумным планированием? На юге хлеба можно убирать дольше, чем в Сибири, — погода позволяет, в июле страда-то. А в Сибири совсем другие условия. Выход один: здесь нагрузка на комбайн не должна превышать 100–120 гектаров. Тогда в любой год можно убрать без потерь все хлеба. Иначе…

Иначе будут повторяться картины, напоминающие и нынешний год, и многие предшествующие. Ведь не раз уже бывало, что в Сибири и Казахстане большие площади хлебов уходили под снег. Реальная угроза этого есть и нынче. И Павлов никак не может принять вину только на себя, на сибирских хлеборобов. На его памяти уже не однажды принимались решения, в которых признавался необходимым такой уровень механизации сельского хозяйства Сибири, при котором уборка урожая продолжалась бы не более 10–15 дней. Решения эти пока не выполнены. И если сохранятся нынешние темпы оснащения Сибири комбайнами и автомашинами, то в будущем году потери могут быть более значительными, потому что урожаи-то растут! А каково труженикам, вырастившим хороший хлеб, терять его при уборке? С этим никак нельзя мириться!

Эту свою горечь Павлов выговаривал Моргунову, когда они поехали по полям. Павлову хотелось, чтобы Моргунов возражал ему, доказывал неправильность его суждений. Он готов спорить, у него в запасе есть и другие доводы. Он мог бы сказать, например, то, что недавно говорил ему Иван Иванович Соколов: если бы и нынче кукурузы было насеяно 500 тысяч, то половина хлебов ушла бы под снег — не хватает автотранспорта даже для отвозки зерна от комбайнов, а пришлось бы выделять его еще и на заготовку силоса. Или вот еще: в крае ведется улучшение лугов и пастбищ, нынче будет обработано почти 300 тысяч гектаров, значит, нужно много семян многолетних трав. Поэтому пришлось и в этом году оставить на семенники более 200 тысяч гектаров. А ведь их убирали тоже комбайнами, и одновременно с зерновыми. Кстати сказать, намолотили более 4 тысяч тонн этих семян — столько не собрали за предшествующие пять лет.

И еще есть что сказать Павлову, но Моргунов не спорит с ним. Больше того — успокаивает: в соседних областях еще тяжелее с уборкой, там больше хлебов лежит в валках. Тоже утешение!..

А по обе стороны от шоссе видны комбайны. Они не двигаются. Ночью прошел дождь. Павлов попросил Петровича подвернуть к видневшейся группе комбайнов. Из полевого вагончика вышли механизаторы, окружили приезжих. Один из комбайнеров, отвечая Павлову, взмахнул рукой:

— Будь она неладна, ваша Сибирь…

Выяснилось, что он с Кубани, по фамилии Кочубей.

Приехал две недели назад помогать сибирякам.

— И убрать-то удалось всего шестьдесят четыре гектара, и то хлопцы в обиде, — кивнул он на ребят.

— Да разве мы на тебя! — сказал кто-то.

— Ну, все же урожай вы своими руками выращивали, надеялись сами его убрать, значит, и заработок за него получить, а теперь я несколько сотенок увезу на Кубань. Что, не верно?

Никто не ответил. И Кочубей продолжал:

— Хлопцам трудно у вас работать, комбайнов мало. В нашем колхозе нагрузка на комбайн меньше сотни гектаров. А комбайнеров, считай, по две смены на комбайн. Вот сибиряки и переезжают к нам жить, — усмехнулся он. — А мы на помощь в Сибирь. Карусель получается.

Проверили состояние хлебных валков. Молотить нельзя — это ясно всем. Механизаторы рассказали, что испробовали все приемы — пускали комбайны друг за другом, один молотил, другой вторично перемолачивал массу, но потери все равно большие.

Когда поехали дальше, Моргунов заговорил о кормах, о животноводстве. И Павлову подумалось, что этот добрый человек старается отвлечь его от грустных размышлений. По кормам-то Павлову было что ответить: впервые выполнен план заготовки сена. А план был увеличенный, с учетом потребности и скота, находящегося в личной собственности. Правда, силоса несколько меньше, чем в прошлые годы, но это потому, что взята линия на сокращение его в рационе животных. Зато концентратов будет больше нормы. Животноводы перевыполняют планы по продаже молока, завершают сдачу мяса.

— А как у Ершова? — напомнил Моргунов.

И тут Павлову есть что сказать. Свиносовхоз «Заря» имеет необходимое поголовье, чтобы выполнить высокие обязательства — сдать 60 тысяч центнеров мяса.

— Молодцы! — резюмировал Моргунов и заговорил о перспективах механизации. Нынче испытываются новые марки мощных комбайнов, они особенно хороши для Сибири, недаром же один из них и назван «Сибиряком». И сибирякам надо суметь убедить Москву, чтобы им в первую очередь направляли новые машины.

— А может быть, Андрей Михайлович, вы просто не подготовились к высокому урожаю, проявили неорганизованность, поэтому и затянули с уборкой? — неожиданно спросил он.

— Петрович, едем к Коршуну в совхоз, — вместо ответа сказал Павлов.

— Что, и у Коршуна хлеба еще в валках? — удивился Моргунов.

… Все руководители совхоза уехали на поля. И зоотехник-селекционер, которого застали в конторе, посоветовал немного подождать, так как директор и его помощники к обеду съедутся сюда, чтобы договориться о действиях на ночь.

— И ночью молотят? — уточнил Моргунов.

— Больше всего ночью и молотят, — подтвердил зоотехник. — Если будет морозец, тогда тем более.

Решили ждать. Завели беседу с селекционером. Это был пожилой человек, звали его Иннокентий Иванович, в совхозах работает больше тридцати лет. А дело свое любит, потому в свое время и отказался от руководящих постов. Это знал и Павлов, ему Коршун рассказывал.

Павлов попросил «просветить» их, агрономов, в делах животноводов-селекционеров.

— Мы разработали перспективный план селекционноплеменной работы, — несколько официальным тоном начал Иннокентий Иванович. — Он рассчитан на десять лет. К тому времени удои коров достигнут пяти тысяч килограммов в среднем…

— Так вы к четырем с половиной уже приблизились, — перебил Павлов.

— Но сейчас жирность молока три и семь десятых процента, а мы ставим задачей иметь стадо, в котором жирность молока превышала бы четыре процента при пятитысячных удоях…

И он начал рассказывать, да так интересно, что и Павлов, и Моргунов просто заслушались.

Иннокентий Иванович ведет подбор и отбор лучших животных — по продуктивности, по жирности молока, даже по пригодности к машинной дойке. Он называл клички коров, потомство которых отвечает поставленным целям. Сказал, что животноводы совхоза стремятся средний вес коров довести до 570 килограммов.

Моргунов заметил: некоторые ученые считают, что большой живой вес не прибавляет молочной продуктивности, зато требует повышенных затрат кормов на поддержание жизни коровы.

— Я читал об этом, — спокойно произнес селекционер. — Но наша практика этих выводов не подтверждает. — Он достал материалы по бонитировке скота за несколько лет, назвал цифры. Получалось так, что с увеличением живого веса коров растут и их удои. Хотя и не в прямой зависимости, но все же весьма прилично, и эту прибавку грешно не принимать во внимание.

Павлов записал себе некоторые из названных цифр: при живом весе коров в 450 килограммов удой их 3240, при весе в 550 удои уже 4830. Самые высокопродуктивные коровы в совхозе весят больше 600 килограммов.

— Живой вес коров имеет значение и при решении мясной проблемы, — продолжал селекционер. — Сейчас новые цены поощряют сдачу скота с высоким живым весом. А ведь крупная корова приносит крупного теленка, а такой теленок может больше съесть кормов и быстрее прибывает в весе, это все знают.

Особенно заинтересовал гостей рассказ зоотехника о работе с мясным скотом. В совхозе создана племенная ферма, производители герефордской породы завезены сюда из Канады, и хозяйство выращивает бычков для сибирских ферм мясного направления. Павлов в курсе этого замысла. В крае уже создается специальный племзавод мясного скота. Но начало-то положено именно здесь. И Иннокентий Иванович познакомил с некоторыми результатами. Оказалось, что помесные бычки герефорды при обильном кормлении уже в пятнадцатимесячном возрасте достигают живого веса в 550–570 килограммов, или на 120 килограммов больше, чем чистопородные.

— И что интересно, — продолжает он, — бычки герефорды всю зиму могут жить на открытом воздухе. Правда, у нас для них построен двор, но они укрываются там только в самые сильные морозы, а так и зимой многие даже на ночь туда не заходят. И кормим их только в деннике, в помещении даже кормушек нет.

— Но в деннике силос замерзает, — заметил Моргунов.

— Да, замерзает. Но мы в прошлую зиму исключили силос из рациона мясного скота, заменили его грубыми кормами — получилось даже лучше, привесы выше. Будем и впредь такое практиковать.

Много и другого интересного сообщил Иннокентий Иванович. Когда вышли на улицу, Моргунов сказал Павлову:

— На мой взгляд, вы проходите самый важный, но все же первый этап в развитии животноводства — создаете надежную кормовую базу. А то, что говорил сейчас селекционер, — это как бы второй этап, без преодоления которого нам вперед не продвинуться. На основе нормального кормления скота мы будем совершенствовать его породные и продуктивные качества, то есть пойдем тем же путем, что в земледелии — не вширь, а вглубь. Тут резервов тоже много.

С этим совершенно согласен и Павлов. Он думает уже, что нужно провести нечто вроде семинара, где бы выступил и Иннокентий Иванович, и другие селекционеры, работающие не только с крупным рогатым скотом. Это же важно — нарисовать людям перспективу недалекого будущего, перспективу совершенно реальную, уже осуществленную на деле передовыми хозяйствами.

Коршуна они нашли в поле. Он явно утомлен — глаза красные, голос хриплый.

И здесь пытаются молотить валки через два комбайна. Но и после второго промолота в соломе и мякине остается много зерна.

— И то намолачиваем больше двадцати центнеров, — устало произнес Коршун. — А ведь потери не менее тридцати процентов.

«Вот и помеха лучшему использованию земли, — думает Павлов. — Уж кто-кто, а Коршун урожай выращивать умеет, но вот на тридцать процентов снижается эффект».

— Ладно, ребята, кончайте! — подает команду Коршун. — Сейчас пообедайте, получше выспитесь, а к ночи сюда. Может быть, подморозит, небо-то ясное, — посмотрел он вверх.

Механизаторы уехали на грузовике.

— И к вам претензии, товарищ Моргунов, — вдруг за-сердился Коршун. — Разве это порядок, когда у нас на комбайн нагрузка двести сорок гектаров? Это в Сибири-то! Да ведь сначала комбайны косят на свал, при этом изнашиваются, а затем молотят, так что нагрузка-то фактически двойная.

Моргунов молчит. А Коршун продолжает: если бы нагрузку довести хотя бы до 150 гектаров на комбайн, то можно хлеба убирать и напрямую, при полном наливе зерна…

— Вы правы, Александр Кириллович, — произнес наконец Моргунов.

19

Вскоре после Октябрьских праздников выпал снег. И теперь окончательно ясны итоги сельскохозяйственного года. Перед Павловым лежат сводки, анализы. «Все хорошо, — вздыхает он, — если бы не заглядывать под снег…» А под снег ушли десятки тысяч гектаров прекрасных хлебов. И не только у них — у соседей тоже. А сколько потеряно при запоздалом обмолоте валков в октябре и ноябре? Многие миллионы пудов.

Павлов давно приметил, что трудные годы имеют и свои положительные стороны: заставляют серьезнее думать о будущем, глубже анализировать недостатки и просчеты. Но вот что удивляет: почему никто даже не пожурил его за потери? Неужели потому, что край продал сверх плана 20 миллионов пудов зерна, перевыполнил задания пятилетки по всем видам продукции? Но как можно прощать потери выращенного уже урожая? Он лично не хочет этого прощения, он ждет обвинения! И тогда со всей серьезностью и даже со злостью он стал бы доказывать, как много трудностей создают общие просчеты, нашел бы и конкретных виновников огромных потерь хлеба. Значит, были бы приняты меры по предотвращению ошибок в будущем. А пока… пока глубокий снег прикрыл все ошибки.

Успокоившись немного, Павлов изучает сводки по животноводству, по кормам. Тут много отрадного: хорошо продвинулись вперед с удоями коров. Уже шесть хозяйств края одолели рубеж 4000 килограммов, а племзавод «Приречный» почти «догнал себя» — перешагнул за 5000. Это Гребенкин, выполняя взятое на себя обязательство, помог коллективу племзавода. И, судя по его рассказу, помощь требовалась небольшая: сократили в три раза норму силоса, заменив его более сильными кормами. Иначе говоря, установили рацион кормов коровам такой, каким он был в годы наивысшей продуктивности, и удои круто пошли вверх.

Все районы края, кроме одного, уже перевыполнили годовые планы по продаже мяса, и еще порядочно сдадут сверх плана. А с кормами просто хорошо! В экспериментальных районах страховой фонд грубых кормов свыше сорока процентов, в остальных тоже есть переходящие фонды и грубых, и сочных кормов, везде зарезервированы концентраты.

Вспомнилась вчерашняя поездка в Дронкинский район, встреча с Соколовым. Не было еще случая, чтобы у этого передового председателя не нашлось претензий к Павлову. Вот и на этот раз он обрушился на него с упреками:

— Подвел ты нас, Андрей Михайлович! Прибылей больших лишил…

В свое время, когда экспериментальным районам было дано право самим определять, какие отрасли развивать, какие ликвидировать, Соколов решил избавиться от свиней, потому что они приносили убыток. Зато он увеличил поголовье овец, так как овцеводство прибыльно. Теперь же, когда ввели новые цены на мясо, Соколов подсчитал, что ему было бы выгоднее держать свиней, а не овец. И отсюда упреки:

— Я сколь раз говорил тебе, Андрей Михайлович, — объявите цены на наши продукты, а мы сами решим, что больше производить! Ведь если нам выгодно, значит, понимаешь, и государству выгодно, потому оно хорошую цену на тот продукт и назначило. Только цены-то надо потверже устанавливать, не каждый год менять их, понимаешь, а то совсем задергаете нас…

Упрек серьезный. И Павлов скажет о нем в докладной записке, которая почти готова. Через два дня он летит в Москву для участия в работе в одной из комиссий Верховного Совета СССР.

А вот справка о наличии скота в личной собственности. И опять вспомнилась вчерашняя поездка. Он побывал и у Варвары Петровны в Ясной Поляне. Первое, что бросилось в глаза, — корова в деннике. А Варвара Петровна, выскочив на улицу, сразу поняла, почему Павлов стоит у денника. Закудахтала:

— Так вот опять завела коровенку-то, Андрей Михайлович. Не одна, правда, а с соседкой Матреной. И телевизор на двоих, и корова теперь напополам, — весело смеется она. — Да и как не заведешь, Андрей Михайлович! Бывало, с кормами-то одно мучение, а сейчас списки составили, кому сколько сена привезти, за доставку только уплатить надо. Тут и дурак будет держать скотину-то. У нас в деревне еще три коровушки нынче добавилось…

Глядя в сводку, Павлов видит и этих трех коровушек, и Варварину буренку, уже вошедших в статистические отчеты. А она, статистика, свидетельствует, что в крае за последние два года поголовье коров в личной собственности увеличилось на 11 с половиной тысяч. Значит, стало побольше оседлых крестьян, более весомо и «подспорье»!

Вечером, у себя дома, Павлов продолжал работать над докладной, уточняя кое-что. Вот раздел о кормах. Теперь каждый год в крае будут улучшать 200–250 тысяч гектаров лугов и пастбищ. Это позволит применять широкозахватные сеноуборочные машины, вообще вводить комплексную механизацию — простор велик! Но пока очень мало машин для этого.

Большой раздел посвящен зерновому хозяйству. Главные нужды — велика нагрузка на комбайны, вечно не хватает автотранспорта для отвозки зерна. И особая претензия к селекционерам: в Сибири очень нужны свои высокоурожайные сорта яровых пшениц.

А дальше об удобрениях. Решения по этому вопросу ясны: в первую очередь удобрения направляют туда, где наиболее высока отдача урожаем. Но почему считают, что на юге отдача выше? Павлов приводит материалы опытных станций края и особенно интересные многолетние данные агронома Климова: на паровых полях центнер удобрений обеспечивает прибавку не менее четырех центнеров пшеницы. Такой высокой отдачи на Юге нет!

И вот последний раздел. Грустная справка: за пять лет из колхозов и совхозов края выбыло более 130 тысяч человек. Вывод тоже ясен: необходимо создать более привилегированные условия земледельцам Сибири.

Но самое главное — механизация! По темпам ее Сибирь вправе занять первое место. Пока же уровень механизации здесь ниже, чем на Кубани, на Украине. А ведь из сел Сибири люди будут уходить не только из-за условий жизни, но и потому, что сибирская промышленность развивается быстрее, чем в любой другой зоне, притягивая к себе новую рабочую силу.

Наконец-то Павлов почувствовал, что докладная, как она была задумана, получилась! Завтра на бюро обсудят ее, и тогда в добрый путь.

Приехав в Москву, Павлов сразу же попросился на прием и в ожидании ответа приступил к работе в комиссии. На третий день ему позвонили поздно вечером в гостиницу, сказали коротко:

— Завтра к одиннадцати утра вас просит Генеральный секретарь…

Павлов встал, заходил по комнате. Ему не доводилось еще один на один беседовать с Генеральным секретарем. И вот теперь, когда до встречи осталось совсем немного времени, он думает: с чего начать? До сей минуты все было ясно: он вручит подготовленную записку и постарается обстоятельно прокомментировать ее. Теперь же вдруг понял, что план этот плох. Записку он мог передать и обычным путем. О встрече-то просил потому, что сам хотел высказать все, что наболело, чтобы самому знать и результат.

И созрело другое решение. Записку он отдавать не будет. Он лишь скажет в ходе беседы, что все изложено подробно в записке, и если ею заинтересуются, — отдаст.

Начнет же вот с чего. На его взгляд, к выполнению решений мартовского Пленума ЦК не все подошли с должной ответственностью, особенно в отношении поставок сельскому хозяйству добротной техники, автомашин, запасных частей, удобрений. И в первую очередь это ощущают на себе сибирские хлеборобы. Выскажет претензии к Госплану, где, по его мнению, не очень умело разрабатывают планы развития сельского хозяйства. Этот орган необходимо укрепить отличными знатоками села вообще, и сибирского в особенности, потому что Сибирь занимает большой удельный вес в производстве товарной продукции сельского хозяйства. (Мелькнула мысль: «Несгибаемого в Госплан! Он-то уж учел бы интересы сибиряков, отстоял бы».)

А затем расскажет о делах своего края: о разработанных мерах помощи отстающим хозяйствам, об улучшении использования земли-кормилицы, об экспериментальных районах и о выводах из этого эксперимента, наконец, о том, какая помощь нужна краю в связи с реализацией намеченных планов.

И в заключение об особом внимании к сибирской деревне, к сибирякам. О создании большей заинтересованности — и материальной — для тех, кто трудится в этом плодородном, но суровом крае.

Еще и еще раз обдумывает Павлов предстоящий разговор и, сам того не замечая, все убыстряет шаги, ускоряет повороты…

20

Глядя на тучные хлеба, раскинувшиеся по обе стороны дороги, Павлов не первый уже раз задает себе вопрос: только ли благоприятная погода помогла хлебам или начинают уже сказываться результаты целеустремленной борьбы за урожай? Будь хлеба менее сильными, Павлов, пожалуй, не задумываясь ответил бы: да, это результат усилий хлеборобов! Все же в крае многое делалось для повышения урожайности полей. И, пожалуй, самое главное — это правильные севообороты! Они теперь введены во всех хозяйствах и в большинстве освоены. И именно правильные! Это с точки зрения агрономов Климовых: правильным можно назвать только тот севооборот, который начинается с чистого пара. А в крае чистые пары обрели наконец права гражданства, и минувшей весной по ним засевалось свыше полумиллиона гектаров — столько предусмотрено и севооборотами.

Вспомнив о Климовых, Павлов вспомнил и недавний разговор по телефону с самим Климовым. На вопрос Павлова об урожае Климов ответил просто:

— Вполне приличный… Повыше двадцати будет.

— А на парах?

— На чистых парах, как и всегда, побольше тридцати центнеров с гектара. — Климов немного замялся. — Если выстоят, Андрей Михайлович, — наконец выговорил он. — Уже полегла самая буйная пшеница, и если еще перепадет сильный дождь, то совсем к земле прибьет, тогда больше тридцати уже не намолотим.

Знакомая песня… Так и нет новых надежных сортов яровых пшениц для Сибири. А те, что возделываются, не выдерживают крупного колоса. Это Павлов видел и вчера, и сегодня на многих полях.

Если бы ученые сумели вывести высокоурожайные сорта озимой пшеницы!

Павлов даже глаза прикрыл — такой заманчивой кажется ему эта перспектива. В двух совхозах края второй год уже возделывают озимую пшеницу, высевали семена, завезенные с юга. Павлов сам видел эти посевы, они пока на небольших массивах, но в одном хозяйстве вполне удались. А если бы создать сибирские сорта… Это же позволило бы в два раза снизить напряжение и на севе, и, что особенно важно, на уборке урожая.

Но пока это лишь мечты…

А паровые поля везде порадовали. И особенно там, где они были защищены кулисами из подсолнечника. Правда, хлеба еще не созрели, нежатся. Позволит ли погода дозреть им нормально? Этот вопрос нынче волнует многих, потому что развитие хлебов отстает от обычных сроков недели на две, а это много для Сибири.

«Обязательно надо показать пшеницу по чистому пару нашему высокому гостю», — думает Павлов. Можно и к Климову на поля, можно и к Григорьеву… Впрочем, на чистых парах везде уродило, даже в колхозе «Смена», где Павлов был вчера.

Павлову хорошо запомнилась поездка — вскоре после партийного съезда — в колхоз «Смена». Тогда председатель артели Борисов просил передать их колхоз совхозу, у него не было никакой надежды догнать передовых. Вчера Павлов увидел совсем другого Борисова — радостно взволнованного, уверенного в будущем. Павлов попросил показать посевы, а Борисов повел сначала на строительную площадку: там силами шефов возводится механизированный комплекс, к зиме уже вступит в строй, если… как выразился Борисов, «начальство продолжит и дальше свою линию на помощь отстающим». А помогать нужно строительными материалами. Павлов пообещал разобраться и теперь доволен: сегодня утром удалось все решить. Комплекс Павлову понравился. Правда, он не очень велик: один корпус на 400 коров, второй — на 500 голов откормочного скота. В обоих все будет механизировано, поэтому перестроится и работа доярок: они будут заниматься только дойкой коров. Кормление животных переходит в руки скотников, но и они эту работу будут выполнять с помощью машин.

С этим комплексом у Павлова связаны многие надежды. Прежде всего и он, и его товарищи видят в этом реальный путь к подъему отстающих хозяйств, изменение к лучшему настрою людей. Но не только это. В крае развернулось движение за омолаживание кадров животноводов. Комсомолу поручено шефство над фермами, укомплектование их молодыми кадрами. По призыву крайкома комсомола более сотни девушек-горожанок решили поехать в деревню, работать на фермах. Но прежде их направили на четырехмесячные курсы операторов машинного доения. Теперь все они трудятся в колхозах и совхозах.

И в эти дни на курсах готовится второй поток, в нем уже более трехсот горожанок-комсомолок. Именно из этого потока в колхоз «Смена» и будет направлена группа в десять человек. Вчера Борисов напоминал о них. Он, оказывается, ездил на курсы, сам подобрал желающих в его колхоз. И теперь торопит строителей насчет дома животноводов: неподалеку от животноводческой фермы шефы возводят общежитие для молодежи — с паровым отоплением, газом. В нем каждой девушке будет выделена отдельная комната.

И самое отрадное для Павлова — произошло то, на что они и рассчитывали: патриотический почин девушек-горожанок вызвал ответную реакцию на местах, в районах, сотни молодых людей пожелали работать на фермах и сейчас в большинстве районов при передовых хозяйствах действуют курсы по подготовке «механизированных доярок». Основная масса курсантов — выпускники средних школ. Они пополнят кадры прежде всего в отстающих хозяйствах.

И перед Павловым, не первый уже раз, возникла во всех подробностях встреча с Генеральным секретарем.

Вначале он чувствовал себя несколько скованно, хотя и готовился к встрече. Но собеседник живо интересовался его вопросами, и Павлов быстро освоился. Генеральный секретарь поддержал их меры действенной помощи отстающим. Заметил, что теперь страна располагает большими возможностями, надо только разумно ими пользоваться. Особо подчеркнул, что подтягивание отстающих хозяйств — это, пожалуй, самый главный резерв в увеличении производства продукции сельского хозяйства, потому что подтянуть отстающие хотя бы до уровня уже достигнутого среднего показателя значит увеличить производство продукции на тридцать — сорок процентов.

Генеральный секретарь внимательно слушал Павлова, когда он выкладывал просьбы о помощи краю, а когда Павлов заметил, что у него есть и обоснования своих просьб — в его докладной, — он попросил оставить ему докладную, обещал помочь сибирякам.

Раздумья Павлова прервал Петрович:

— Когда гостя-то встречать, Андрей Михайлович?

— Скоро, Петрович, — встрепенулся Павлов.

— Я это к тому, что надо машину получше посмотреть…

— Завтра посмотришь. Вечером вернемся домой.

Машина вкатила на пригорок, отсюда далеко видно.

И все хлеба, хлеба… «Так погода виновата или и мы кое-что сделали?» — который уже раз задает себе вопрос Павлов. Ведь и в прошлом 1971 году край собрал самый высокий в своей истории урожай — почти по пятнадцати центнеров с гектара. А нынче будет еще выше, это уже ясно. Но, в отличие от прошлого года, нынче хорошие дожди были в мае и в июне, перепадают они и в июле. Осадков много больше нормы, поэтому Павлов готов значительную часть урожая отнести на счет благоприятных условий.

— Ишь как подпахались, под самое шоссе, — проговорил Петрович.

Павлов тоже обратил внимание на то, что пшеница колышется у самой кромки кювета. А ведь это свидетельство рачительного использования земли. Зимой на пленуме шел разговор на эту тему, и вот результаты. Раньше вдоль всех полей, со всех его сторон оставляли полевые дороги-семиметровки. Еще в первые годы освоения целины семиметровки были узаконены, хотя далеко не везде они необходимы. Потому-то многие дороги теперь перепаханы.

И это вызвало у Павлова еще одно воспоминание. В 1955 году в крае ждали приезд секретаря ЦК и детально обсуждали вопрос: куда провезти высокого гостя, что ему показать? Было решено в Дронкинском районе показать поля Соколова — у него и в тот сухой год вырос хороший урожай. Но вот беда: как к его полям проехать? Кругом низкорослые хлеба, уйма сорняков и на полях, и по обочинам дорог… В район приехал секретарь крайкома Смирнов, искал пути подъезда к полям «Сибиряка». А затем началось… Были мобилизованы сотни людей, под руководством самого Обухова они вели обкос сорных трав вдоль дорог, выравнивали дорогу. На одном участке, где по обе стороны дороги хлеба сплошь заросли сорняками, Обухов распорядился все скосить на силос.

Но высокий гость не захотел поехать по предложенному маршруту, сам по карте выбрал дорогу, которая не готовилась к показу…

Вспомнив это, Павлов невольно улыбнулся. Да, были времена… А сейчас они ничего специально не подготавливают, хотя и знают о возможном приезде Генерального секретаря. Хлеба нынче можно показывать с любого края. И вдоль дорог нечего обкашивать — хлеба подошли к кромке асфальта.

Павлов знал, что в стране сложилось трудное положение с зерном. Огромные районы в европейской части пострадали от небывалой засухи, потому-то большая надежда на сибирский и казахстанский хлеб! Взоры всей страны обращены сейчас на восток.

В эти дни члены бюро крайкома разъехались по районам, чтобы уточнить урожай, а самое главное — вместе с товарищами на местах определить меры помощи в уборке хлебов, с тем чтобы более обоснованно изложить свои просьбы перед правительством.

После той встречи краю была оказана серьезная материальная помощь, особенно техникой. Полностью удовлетворена заявка на ассигнования и кредиты для строительства и механизации животноводческих ферм. И вот теперь Павлов углубился в раздумья: что и как доложить о сделанном? И конечно же что еще попросить? В первую очередь, разумеется, в связи с нынешней уборкой…

— А кукурузе-то и нынче не год, — произнес Петрович и опять отвлек Павлова от раздумий.

Он глянул на кукурузное поле, попросил остановить машину.

Вместе с Павловым зашагал и Петрович. Вот она, в недавнем прошлом единственная кормилица скота… Хлеба по соседству стеной стоят, а кукурузные стебли чахленькие, хотя чувствуется, что здесь она ухожена хорошо: сорняков почти нет, междурядья обработаны добротно. Да, год не кукурузный… Более или менее прилично она вырастает в годы, когда первая половина лета теплая и сухая, а июль дождливый, но теплый. А нынче весна сырая, тепла маловато, вот она и зачахла.

— Сколько здесь соберут зеленой массы? — спрашивает Павлов.

— Мало уродит, — вяло взмахнул рукой Петрович. — Нынче на многолетние травы урожай да на сено.

У Павлова глаз наметан. Это поле даст не более сотни центнеров с гектара. А это обычный средний урожай ее за последние пять — десять лет, значит, опять менее десяти центнеров кормовых единиц с гектара… Как хорошо, что они отошли от «королевы». В крае ее осталось около 50 тысяч гектаров, а когда-то было более 600 тысяч…

Возвращаясь к машине, Павлов мысленно прикидывает, что дала замена кукурузы подсолнечником и другими культурами. Нынче подсолнечник везде высевали только в смеси с овсом, викой, горохом, пшеницей. Большая часть его уже убрана, и сбор зеленой массы превышает 200 центнеров с гектара, у некоторых достигает и 300. Ну, а с овсом и сравнивать нечего. По самым скромным подсчетам овес нынче даст с гектара не менее 20 центнеров зерна, что вместе с соломой составит 25 центнеров кормовых единиц.

«Надо будет рассказать нашему гостю», — решает Павлов. Тогда, на приеме, он об этой замене сказать воздержался, потому что считал преждевременным делать окончательные выводы. А теперь, после трех лет проверки, можно говорить уверенно: замена совершенно оправданная! Для силоса кукурузу возделывать нет смысла. В крае многие пошли по пути Лабинского совхоза, сеют ее лишь для осенней подкормки скота. Она тут имеет преимущества перед другими культурами — до поздней осени остается зеленой. И если даже ее прихватит морозом, на корм в зеленом виде еще пригодна. К тому же в зеленом-то виде и более питательна, чем при переработке на силос.

В Дронкине Павлов заехал в райком партии и у Дмитриева неожиданно застал Шапошникова, в недавнем прошлом секретаря Лабинского райкома, а теперь начальника краевого управления совхозов.

В этом году произошла некоторая перестройка в управлении сельского хозяйства: создано производственное объединение совхозов, а в его составе десять трестов, в которые входят все совхозы края.

Как видно, Шапошников и Дмитриев о чем-то спорили. Это заметно и по их возбужденному виду, и по тому, как оба они сразу смолкли, когда Павлов открыл дверь в кабинет.

— Деловые связи налаживаете? — осведомился Павлов.

Дмитриев усмехнулся, покосившись на рослого Шапошникова, бросил:

— Новое ведомство, вот и порядки новые наводит…

Более прямой Шапошников пробасил:

— А Дмитриев никак не может смириться, приходится разъяснять.

Павлову интересно было послушать двух очень уважаемых им руководителей. Ведь оба они возглавляли экспериментальные районы, добились бесспорных успехов, накопили немалый опыт по руководству сельским хозяйством. В чем же разногласия?

Заговорил Шапошников:

— Дмитриеву не нравятся планы, утвержденные трестами.

— А чем они плохи? Разве что-нибудь изменилось в порядке планирования? — спросил Павлов.

— Изменилось только одно: раньше за Дмитриевым было решающее слово при утверждении планов совхозов, а теперь за трестом.

Павлов уже догадался о предмете спора. В Дронкинском районе по давно уже заведенному порядку производственные планы разрабатывали сами хозяйства, но план-заказ государства по продаже продукции определяли в районе. А ведь для каждого хозяйства далеко не безразлично, каков будет этот минимальный план-заказ. Потому что продукция, проданная государству сверх этого плана-заказа, оплачивалась в полуторном размере.

А с созданием трестов планы-заказы совхозам определяют уже они.

— Это, Андрей Михайлович, своеобразное недоверие райкомам, — заговорил Дмитриев. — Мы все же лучше знаем свои совхозы. Но теперь совхозы района подчинены трем трестам: два совхоза — молочному, один — свиноводческому, остальные — зерновому. И это осложняет руководство, требует слишком много согласований.

Павлову не впервой слышать подобные разговоры. Он знал, что не все в восторге от реорганизации управления сельским хозяйством. Руководители соседней Кулундинской области даже обратились в Москву с протестом. И в их крае некоторые товарищи высказывали возражения. Но Павлов держится иного мнения. Все же совхозная система во многом отличается от колхозной. А то, что теперь не район устанавливает план-заказ каждому совхозу, а трест, Павлов считает одним из положительных моментов реорганизации. Дело в том, что кое-где к этому важному делу иной раз подходили не совсем обоснованно. Захотелось секретарю райкома поддержать директора какого-то совхоза, он командовал — снизить его хозяйству план-заказ. В трестах же планированием занимаются специалисты, и их планы более обоснованы экономически.

Павлов хорошо помнит разговор на эту тему с директором Иртышского совхоза Коршуном. Тот сетовал на частые вмешательства района в хозяйственное руководство совхозом. И, выходит, Коршун оказался прав — при реорганизации учли как бы и его предложения. Хотя ступенек руководящих все еще много.

Понятны Павлову и причины недовольства Дмитриева: три треста установили своим хозяйствам планы-заказы по продаже продукции, и для района в целом план определился как бы сам собой.

Вот Дмитриев и говорит:

— Мы же теперь решительно никакого участия не принимаем в планировании. А планы-то нам выполнять!

— И вам, и нам, — поправил Шапошников.

Не первый раз Павлову приходится разъяснять, что теперь с райкома партии снята забота о планировании заготовок, о снабжении совхозов, другие мелкие чисто хозяйственные дела. Самое главное внимание они должны уделять организации соревнования и воспитательной работе с людьми.

— А сегодня-то о чем спор? — спросил Павлов.

— Райком считает необходимым поддержать два сильно отстающих совхоза. Мы хотели на этот год установить им сниженный против первоначальных наметок план-заказ по зерну. Тогда они смогли бы продать побольше зерна сверх плана и тем самым поправить свою экономику. А Шапошников не хочет об этом и слушать, — загорячился вдруг Дмитриев.

Пораздумав, Павлов пришел к выводу, что тут Дмитриев прав. Еще тогда, когда в крайкоме обсуждали меры помощи отстающим хозяйствам, Сергеев высказал предложение о регулировании планами-заказами: определять их, исходя не только из наличия земельных угодий, но и с учетом материальной оснащенности хозяйства, степени механизации ферм и т. п. Последующие события показали, что Сергеев и на этот раз оказался прав. Как, впрочем, прав был и Гребенкин, когда критиковал недостатки планирования заготовок. Этот вопрос Павлов поднимал и на приеме у Генерального секретаря ЦК. И вот теперь появилось новое выражение — нархозплан! По продаже продукции колхозам и совхозам устанавливается два плана: один, так называемый, твердый. Продукция в счет этого плана оплачивается по установленным ценам. И второй — народнохозяйственный план, то есть повышенный по зерну на 30–35 процентов, по продукции животноводства на 8 — 10. Продукция, сданная сверх твердого плана, оплачивается по полуторным ценам. И тут регулирование твердых планов важный рычаг в руководстве.

— Дмитриев прав, — сказал Павлов.

— А что же он молчал раньше, когда разрабатывались планы? — возразил Шапошников.

— А почему тресты не согласовали с нами? — вспылил Дмитриев.

— Вот теперь, по-моему, вы оба правы, — улыбнулся Павлов. — А мы виноваты, потому что не смогли своевременно внести ясность в этот вопрос. И, чтобы не нарушать принятого порядка, договоримся так: перед началом планирования районные организации представят свои соображения трестам, а тресты внимательно отнесутся к этим предложениям. Согласны?

Павлов смотрит на Дмитриева. Тот молчит. А Шапошников сразу ответил:

— Тут и разговора быть не может…

— А почему не тресты согласовывают с нами? — выдавил наконец Дмитриев.

— Нет, — решительно произнес Павлов, — планирование оставим в одних руках. А предложения районов тресты будут учитывать, если предложения обоснованы. У руководства трестами в большинстве случаев вчерашние секретари райкомов, что они, не поймут тебя? — глянул он на Дмитриева,

Тот промолчал, тогда Павлов сказал:

— Давайте прикинем расчеты по хлебу, какая помощь потребуется Дронкинскому району в целом.

Все присели к столу.

21

Павлов и Соколов стояли у кромки просторного поля, наблюдали за работой комбайнов. Это зрелище так захватило обоих, что длительное время они молчали. Двенадцать комбайнов, по выражению Соколова, «утюжили» хлебное поле. По три машины в звене. Ближайшие три шли друг за другом, затем другая тройка, дальше — третья…

На противоположном конце поля виднелась передвижная ремонтная мастерская. Павлов все ждал, что вот-вот ее вызовут тревожным сигналом к какому-нибудь комбайну, ему даже хотелось, чтобы один комбайн остановился, — тогда можно проследить, насколько оперативна помощь этой «неотложки». Но комбайны шли и шли…

— Красиво! — покрутил головой Павлов. — Очень впечатляюще!

— Да, понимаешь, — очнулся от дум Иван Иванович. — Вот, Михайлыч, до чего дожил… Ей-богу, не мечтал даже про такое время! Другой раз, понимаешь, найдет такая блажь подумать о будущем, когда тебя и на свете уже не будет… И все-таки про такую силищу нашего колхоза я не мог вообразить, понимаешь… Годов с десяток назад у нас было двенадцать комбайнов, и соседи, которые победнее, все пальцем на нас показывали: Соколов сколько комбайнов накупил, ему, мол, просто. А теперь у нас на те же поля сорок четыре комбайна! Звонили утром из района, еще шесть обещают — с юга идут.

— Ты, конечно, с радостью забираешь их? — улыбнулся Павлов.

— Как раз, понимаешь, не забираю. Отказался! Потому что грузовиков маловато. Под свои комбайны пока хватает, а добавь другие — могут не справиться, тогда зря простаивать будут комбайны-то, а это уж, понимаешь, не дело.

— Бункера-накопители подготовлены?

— А как же! В этой бригаде их нет, отсюда до тока близко, а в дальних есть накопители.

В крае нынче широко применяют накопители, а проще — бункера списанных комбайнов. Когда недостает грузовиков, комбайнеры ссыпают намолоченное зерно в запасные бункера и тем самым предотвращают простои комбайнов из-за разгрузки. Новшество замечательное!

Увлекшись картиной страды, Павлов чуть не забыл спросить Соколова, почему они убирают пшеницу прямым комбайнированием. Теперь почти везде в Сибири только раздельная косовица. Павлов знает лишь несколько хозяйств, где часть хлебов убирают прямым комбайнированием. Директор Березовского совхоза Григорьев объяснял это так: теперь, когда у них оборудованы по последнему слову техники механизированные тока и зерносушилки, нет опасения, что влажное зерно после прямого комбайнирования попортится, — в день уборки его успевают просушить. Экономия же затрат значительная.

Наученный горьким опытом семидесятого года, когда часть хлебных валков ушла под снег, и директор Иртышского совхоза Коршун теперь до половины зерновых убирает напрямую. Но у него тоже механизированные амбары успевают подрабатывать и просушить все намолоченное зерно. А Соколов почему?

Иван Иванович, отвечая Павлову, как раз и сослался на Григорьева: у того получается, почему же у нас не получится? У нас тоже механизированный ток.

— Тут видишь, Андрей Михайлович, какое дело… Пшеница-то, посмотри, полегла. Урожайная… Скоси ее сначала на свал — правильного валка не получишь, скрутишь его, валок-то, и при подборке много колосьев потеряешь. А так-то сразу срезал и в молотилку.

Павлову не впервой слышать подобные суждения. И Коршун, и Григорьев для себя-то сделали уже и практические выводы. Павлов же пока что не сделал. Да и в печати не встречал подобных рассуждений. А вот теперь, когда и Соколов, которого он признавал своим давним учителем, пошел по пути Григорьева, приходится пораздумать…

Иван Иванович продолжал:

— Мы ведь, Андрей Михайлович, напрямую нынче уже скосили тысячи полторы гектаров, и в дожди на той неделе те поля под зябь распахали. А где валки-то наложены, там другое… Сегодня с утра валки-то нельзя было еще молотить, а стоячая-то, видишь, идет! Хоть и полеглая, а идет. Можешь проверить и чистоту вымолота. Я смотрел…

Иван Иванович пошагал по стерне, Пазлов за ним. У первой же копны остановились. Соколов достает мякину, раздувает ее на широченной своей ладони, мнет вымолоченные колоски. Заключает:

— Потерь почти нет.

Павлов тоже роется в соломе и мякине и согласен — вымолот вполне нормальный.

— Значит, ты за прямое комбайнирование?

— Вот посмотрим, — уклонился от прямого ответа Соколов. — Но нам-то уже ясно — половину хлебов надо оставлять для прямого. Не меньше! А потом, понимаешь, посмотрим. Думается, когда машин еще добавим и нагрузка станет сотню гектаров на комбайн, тогда все будем убирать напрямую!.. А ты не согласен, Андрей Михайлович?

Вопроса этого Павлов не ожидал и ответил не сразу. Он готов признать свою вину: подвержен силе инерции. Раздельную уборку внедряли, когда нагрузка на комбайн превышала 400 гектаров, когда в колхозах и совхозах не было механизированных токов, мало сушилок. Маломощным было зерносушильное хозяйство и на элеваторах. И зерно, намолоченное при прямом комбайнировании, не успевали вовремя просушить и отсортировать, часто оно портилось. Теперь-то все изменилось: элеваторы края способны за сутки просушить почти весь дневной намолот зерна. В хозяйствах оборудованы механизированные амбары. У того же Григорьева за сутки два амбара могут отсортировать и просушить до двух тысяч тонн зерна! Коренным образом изменились условия, а выводов никаких не последовало, продолжаем ориентироваться на технологию, разработанную с учетом низкого уровня механизации на токах и элеваторах.

Подошли комбайны. У всех трех на бункерах по пяти звездочек, — значит, по пяти тысяч центнеров намолоченного зерна! Настрой у ребят отличный. Загорелый здоровяк, водитель головной машины, отвечая на вопрос Павлова, как успехи, задорно бросил:

— Генерального секретаря не подведем! Он на сибиряков положился и не ошибется!

— Видел, как! — Соколов выразительно посмотрел на Павлова и, когда комбайны ушли, сказал: — Всем, понимаешь, понравилось, как тогда, на активе, Генеральный секретарь отозвался о сибиряках. Как бы особый народ мы, сибиряки, на нас, мол, можно положиться! Правильные слова, понимаешь…

Павлов имел уже возможность убедиться: приезд Генерального секретаря в их край, его выступление на совещании актива оставили глубокий след. Соревнование хлеборобов развернулось под лозунгом: «С честью выполним обещание, данное Генеральному секретарю!»

22

Гребенкин настроен мрачно. Павлов, пожалуй, впервые видит его таким насупленным, раздражительным. Докладывая о итогах минувшего года, то и дело прикрывает глаза ладонью здоровой руки, словно что-то припоминает.

— Одним словом, — заключает он, — плохо дело… И что досадно-то, Андрей Михайлович, — несколько оживляется он, — такая армада машин…

Неделю льют дожди, они охватили все районы края. И вот вчера, как доложил Гребенкин, — а он утвержден начальником краевого оперативного штаба по автотранспорту, — фактически все грузовики стояли, нечего возить: комбайны остановились…

Павлов звонил синоптикам, но они не порадовали — в ближайшие дни хорошей погоды не предвидится. Значит, как и в прошлые подобные годы, надо использовать все приемы: переворачивать хлебные валки и молотить, молотить… Павлов высказывает это Гребенкину, но тот нахмурился, молчит.

Положение действительно сложное: половина хлебов в валках, а сентябрь на исходе… А ведь и надо-то еще десять — двенадцать погожих дней. Столько скопилось техники на полях! Но… где взять эти двенадцать дней?

Павлов просит соединить его с колхозом «Сибиряк». Соколов оказался в конторе. Довольно бодро отвечает:

— Не очень важно, понимаешь, но пока терпимо…

— Да как же терпимо, Иван Иванович, — с досадой выговаривает Павлов. — Неделю льет дождь, все комбайны встали…

— У нас вчера после обеда все работали, — возражает Соколов. — В ночь, правда, остановились, дождь полил, а вот сейчас опять будем запускать на стоячие хлеба, часа четыре нет дождя.

Вот она, прозорливость старого хлебороба!

— Но у тебя есть хлеб в валках, как с ними думаешь? — спрашивает Павлов.

— Пока комбайнам работа есть, нас те валки не волнуют, — уверяет Соколов. — В валках-то у нас осталось поменьше тысячи гектаров, в случае чего руками обмолотим, — смеется Соколов.

«Ему можно смеяться», — с горечью думает Павлов.

— Сегодня, Андрей Михайлович, завершаем выполнение своего обязательства по продаже хлеба государству.

— А еще сдадите сколько? — машинально спрашивает Павлов.

— Что намолотим из валков, все сдадим.

Гребенкин не слышал слов Соколова, но ему все понятно. Когда Павлов положил трубку, он попросил:

— В будущем надо перестраиваться.

Заходит Несгибаемый — только что вернулся из районов.

— Ждать больше нечего, — говорит он. — Надо пускать все подручные средства, но молотить валки. Пусть по два гектара в день на комбайн, на самой малой скорости, но молотить!

— Потери же огромные, — бросает Гребенкин.

— Иного выхода нет, — повторяет Несгибаемый.

И началось то, что все газеты потом назовут героическим подвигом сибирских хлеборобов. Каждый час, каждая минута погожего времени были использованы для молотьбы хлебов. Под дождем, в холодную погоду комбайнеры не уходили от своих агрегатов, при малейшем просвете заводили моторы.

Павлов в эти дни часто бывал на полях и всякий раз, уезжая с поля, говорил себе: да, это настоящие герои!

В одном из совхозов он застал секретаря партийной организации в кабинете и уже собрался пожурить его, но вовремя удержался, решив сначала все выяснить. Секретарь сидел за письмами… Больше десятка их уже в конвертах, он писал очередное. И все они — родственникам передовиков страды.

— Мы не сами это придумали, — признался секретарь, — от других переняли. Вот пишу в Свердловскую область, семье шофера Харламова. Он совхозу помогает, занял второе место, вот и уведомляю об этом жену и дочь Харламова, выражаю от имени коллектива благодарность. Надо написать и на Кубань, матери комбайнера Кочубея, поблагодарить за сына — хорошо поработал в минувшей пятидневке! Ну, а эти, — он положил руку на письма в конвертах, — это нашим, совхозным. Некоторым посылаем телеграммы. И само собой — положенные премии.

Он рассказал, как организовано соревнование, как поощряются победители. Но все это в соответствии с рекомендациями крайкома партии. А вот письма — новинка, и новинка хорошая, думает Павлов. Он подождал, пока парторг написал все письма, и пригласил его съездить к лучшему комбайнеру.

— А самый лучший у нас — сын директора Костя Котов.

Парторг рассказал о нем. Котов поступил в сельхозинститут, готовился стать инженером, но проучился два года и вернулся домой. Решил продолжать учебу заочно, попросился на комбайн. Тем более что и до этого работал на комбайне.

День пасмурный, но без дождя. По полям двигались комбайны, но еле-еле… И комбайн Котова не спеша пожирал хлебный валок, то и дело останавливался, пережевывал сырую массу, затем снова двигался…

Костя Котов, рослый, не по годам серьезный, рассказал Павлову, как у них организована работа. Нового он ничего не сообщил, и, как понял Павлов, секрет его успеха в трудолюбии. За всю уборку ни единого простоя по техническим причинам! И не случайно на бункере его комбайна красуются уже девять звездочек.

Павлов хорошо запомнил комсомольца Костю Котова. И зимой с большим удовольствием пожимал его руку, когда вручал ему ленту «Чемпион жатвы-72». Костя Котов намолотил зерна больше всех— 18 тысяч центнеров!

Вот что значит трудолюбие!

Трудной оказалась «страда-72», очень трудной. Но победа осталась за людьми. Высокий урожай был убран. Конечно, не обошлось без потерь, но рекордный рубеж взят!

Тружеников края тепло поблагодарил Генеральный секретарь ЦК. Его телеграмма была оглашена на митинге победителей в соревновании хлеборобов. И хлеборобы в своем ответе дали заверение, что они не пожалеют сил для достижения новых трудовых успехов.

23

Изучая материалы по урожайности полей в третьем году девятой пятилетки, Павлов никак не мог погасить в себе чувство радости за результаты работы хлеборобов. Правда, он одновременно и упрекал себя: урожай в целом по краю ниже прошлогоднего, а ты радуешься… Искать бы промахи — самое верное дело. Но Павлов привык быть честным перед собой и на этот раз был убежден: нет, это не поражение, а победа!

В Сибири этот год для урожая выдался не очень удачным, а местами просто неблагоприятным. В мае и июне дожди выпали лишь в пределах обычной нормы, а она не обеспечивает высокого урожая. Случались суховейные дни в июне, жара доходила почти до сорока градусов. На памяти Павлова были схожие года, да и Соколов сравнивал этот год с шестьдесят третьим. Но тогда урожай зерна получили по семь с небольшим центнеров с гектара. А нынче — больше пятнадцати! Это ниже на полтора центнера, чем в прошлом году, но все же больше пятнадцати! Условия не очень благоприятные, а урожай почти рекордный! Вот это-то и радовало Павлова: сумели выстоять! А это значит, что перелом в урожайных делах наступил! И перелом коренной! Вот это-то, как понимал Павлов, и есть важнейшее достижение последних лет в области сельскохозяйственного производства. Теперь едва ли можно сомневаться в том, что при более благоприятных погодных условиях появятся рекордные урожаи.

А тут еще председатель крайплана Сергеев «подсунул» успокоительную бумажку со своими анализами. Вот она… Павлов еще и еще раз всматривался в цифры. В прошлом году средний сбор зерна с гектара составил по краю 16, 9 центнера. Это, как всегда, по бункерному весу. Но в прошлом году только в сданном государству зерне потери на рефакции за счет высокой влажности и засоренности, составили одиннадцать процентов. Весьма значительной была разница между бункерным и чистым весом по зерну, оставленному в хозяйстве — на семена и на фураж. Но если и там принять только одиннадцать процентов, то ведь чистого-то зерна с гектара получится 15 центнеров. А нынче потери на зачете менее трех процентов. Выходит, чистого-то зерна нынче собрали не меньше прошлогоднего!

Не первый раз Павлов недоумевает: почему до сих пор учет урожая ведем по бункерному весу? Этот вопрос он задавал и в Москве, но там ответили: так давно заведено. И если начать учет по чистому весу, то как сопоставлять с прошлыми годами? Павлову такие суждения кажутся наивными. Ведь и за прошлые годы можно пересчитать урожай по чистому весу. А то ведь вот какая картина-то получается: хлеборобы их края нынче собрали чистого зерна не меньше, чем в прошлом году, но их уже упрекают за снижение урожая… «Надо ставить этот вопрос более серьезно», — решает Павлов и откладывает в сторону листок с цифрами.

Почему-то вспомнились слова Егорова, когда разговаривал с ним по телефону: засуха нынче… Этим оправдывал Егоров сильное против прошлого года снижение урожая в Кулундинской области — оно равно 7 центнерам с гектара. Павлов собирался побывать у соседа на полях, но не удалось. И все же он готов верить Егорову — засуха была. Потому что их районы, соседствующие с Кулундинской областью, тоже снизили урожайность против прошлого года. Однако их край собрал нынче самый высокий урожай в Сибири. Лишь Курганская область получила такой же, но курганцы давно уже стали лидерами в урожайных делах. Потому что там Мальцев…

Вспомнив о колхозном ученом, Павлов припомнил и недавний разговор с директором Березовского совхоза Григорьевым. Он приглашал посмотреть их хлеба, говорил, что они придерживаются мальцевской агротехники и отказались от обработки полей модными в последние годы плоскорезами. Павлов пообещал заехать, но пока не удалось. Он берет таблицу, в которой показан урожай зерновых в сравнении с прошлым годом. Вот и Березовский совхоз… В прошлом году намолотили с гектара по 20,7 центнера зерна, нынче 20,4.

— Вот это здорово! — вслух произносит Павлов. В самом деле — выше двадцати центнеров с гектара! А если учесть потери на зачете в прошлом и в нынешнем году, то ведь березовцы получили нынче урожай выше, чем в прошлом году!

Павлов отыскивает показатели Иртышского совхоза, где директором Коршун. Тот ведь уже много лет применяет мальцевскую агротехнику. Вот… И у него почти двадцать центнеров с гектара, чуть ниже прошлогоднего.

Рука Павлова по привычке потянулась к телефону: надо сообщить это Гребенкину, может, он сам ездил в эти хозяйства. Но, подняв трубку, сразу же опустил ее: забыл, что сидит не в кабинете, а у себя дома, и что уже глубокая ночь.

«Завтра же съезжу в Березовский», — решил он. И продолжает изучать таблицы.

За строчками цифр проглядывают многие отрадные перемены последних лет. И, пожалуй, главное: никогда еще страда не проходила так организованно, как в этом году. Конечно, были бессонные ночи у механизаторов и у руководителей, было колоссальное напряжение во всех звеньях, все это было, как и всегда. Но нынче уже к середине сентября многие хозяйства завершили обмолот хлебов, а к концу сентября все хлеба обмолотили, даже в самых северных районах. Это впервые так! И дело тут не только в том, что август и сентябрь были благоприятными для уборки, не очень дождливыми, а и в том, что нагрузка на комбайн снизилась против прошлого года почти на двадцать процентов. Помогло и то, что часть хлебов убрали прямым комбайнированием. А разве тот факт, что более двух тысяч работников сельского хозяйства за урожай прошлого года были награждены орденами и медалями, не имел влияние на нынешние результаты? Конечно, имел! Разве сам Павлов, удостоенный ордена Ленина, не чувствовал себя обязанным работать лучше, чем прежде? Он невольно усмехнулся: эти слова подвернулись случайно, но ведь это факт! Конечно же возросло, и весьма заметно, мастерство механизаторов. Да и руководители возмужали, этого Павлов никак не мог сбросить со счета.

«А теперь поглядим на наши резервы», — мысленно произносит он и берет в руки особую сводку. Она не узаконена статистической отчетностью, она для практического руководства. В ней показатели урожайности зерновых по районам за последние два года, но в каждом показатель самого отстающего хозяйства, название этого хозяйства в этом и в прошлом году.

В большинстве районов отстающими оказались не одни и те же хозяйства. Вот и в районе у Каштанова, в прошлом году отставал колхоз «Смена», а нынче совхоз «Еремеевский».

Павлову сразу вспомнились слова председателя колхоза Борисова, сказанные недавно при прощании: «Кажется, и мы в люди выходим».

Но есть основание для раздумий и тревоги: очень велика еще разница между показателями средних и отстающих. Вот она, эта разница: в Азовском районе 6 центнеров с гектара, в Васильевском — 4 с половиной. Но в Дронкинском только 2… Это уже, бесспорно, достижение руководителей района. Правда, Павлов знал, что в колхозе у Соколова урожай на 5 центнеров выше среднерайонного. Недавно он был в Лабинском районе. И там колхоз имени Энгельса собрал на 7 центнеров с гектара больше, чем район в среднем. Вот они, главные резервы. Надо поставить перед каждым районом задачу: за очередное пятилетие выйти со средним показателем на уровень, достигнутый нынче передовым хозяйством! А ведь это даст возможность почти в полтора раза поднять выход продукции полеводства!

Павлов глянул на часы — поздно… Пришло решение: пригласить завтра в Березовский и Гребенкина…

24

Березовский совхоз обозначился многоэтажными домами, лесом телевизионных антенн.

Павлов любил это хозяйство, очень уважал и здешнего директора Григорьева. Березовский совхоз во многих отношениях стал образцовым, особенно по организации быта и культурного отдыха для людей. На животноводческих фермах тоже образцовый порядок. Они инициаторы многих хороших дел — по механизации коровников, по организации откорма крупного рогатого скота.

Здесь часто проводятся всевозможные семинары. А вот по урожайным делам семинаров пока не организовывалось. И это Павлову кажется уже странным. Особенно после того, как Гребенкин дополнил то, что Павлов вчера увидел в сводках: оказывается, Березовский совхоз снимает с гектара больше 20 центнеров зерна не два, а уже четыре года подряд! Это же великолепно! Таких высоких и устойчивых урожаев в Сибири добился разве что Терентий Семенович Мальцев на своих полях.

Григорьева в конторе не оказалось — умчал с очередной группой экскурсантов, которые приехали посмотреть их откормочные площадки. Но главный агроном Шувалов был на месте.

Павлов давно знает Шувалова. Тот начинал свою агрономическую деятельность в Дронкинском районе, работал тоже с Григорьевым, когда тот был председателем колхоза. Был он довольно робким юношей, ему доставалось от тогдашнего секретаря райкома Обухова. Но с годами он заметно мужал, и Павлов в свое время помог этому возмужанию — поддержал Шувалова в трудную минуту. И теперь Шувалов совсем не похож на того робкого юношу. Он побывал уже и на высоких руководящих постах — несколько лет был главным агрономом районного управления сельского хозяйства. И вдруг решительно отказался от канцелярской работы, перешел в совхоз. Возможно, что Григорьев его сманил, а может, сам Шувалов захотел быть ближе к полям. Да это сейчас не имело значения, потому что здесь у него явно получилось!

На шаблонный вопрос: как дела? — Шувалов ответил с улыбкой:

— Сравнительно нормально. — Чуть помолчав, продолжил: — Наш совхоз за три года выполнил пятилетний план по продаже хлеба государству. Не план-заказ, а нархозплан, — поспешил он уточнить.

Нетерпеливый Гребенкин бросил:

— А что же о сверхплановой продаже ничего не сказал? — Улыбнулся, добавил уже миролюбиво: — Эти-то показатели и мы знаем. Сверх пятилетнего нархозплана вы продали три тысячи тонн. Так?

— Правильно, — согласился Шувалов. — Нынче мы засыпали полную потребность зернофуража, включая и месячный страховой фонд. А это почти миллион пудов…

— И это мы знаем, — улыбается Гребенкин. — Расскажите нам, как это вы умудрились подряд четыре года снимать больше двадцати центнеров с гектара. В чем тут секрет?

Шувалов посмотрел почему-то на Павлова, провел ладонью по бритому подбородку.

— Погодные условия, конечно, были все же нормальными, — начал он, но его сразу же перебил Гребенкин:

— Нормальные, но каждый год различные, а урожаи у вас ровные и высокие. В чем дело?

— Мне кажется, мы правильно поступили, когда ввели типично мальцевскую обработку полей. Даже, — тут он улыбнулся, — пошли дальше его. Как известно, Мальцев обрабатывает пары безотвальными плугами, а затем три-четыре года это поле не пашет, а лишь обрабатывает дисковыми лущильниками. То есть не очень тревожит дернину. А мы попробовали и пары не пахать, не рыхлить, обрабатываем их лишь культиватором, а точнее — сеялкой-культиватором, вы эту машину, конечно, знаете…

— Расскажите, пожалуйста, по порядку, — попросил Павлов, доставая записную книжку.

Шувалов обстоятельно рассказал о принятой у них агротехнике.

— Зяби у вас, значит, нет?

— Зяби нет. Почти нет, — поправил Шувалов. — Мы все же пашем кое-что. Во-первых, кукурузу сеем для осенней подкормки скота. И эти участки с осени пашем на зябь. И после уборки кукурузы снова пашем плугами с отвалами. Так же делаем и на многолетних травах. Так что ежегодно плугами отвальными обрабатываем примерно десять процентов пахотных земель.

— Значит, так, — начал уточнять Гребенкин. — Под второй хлеб после пара ни осенью, ни весной землю не обрабатываете? Ясно! И под третий хлеб тоже?

— Три года ничем не обрабатываем, лишь весной на поле заходит один раз сеялка-культиватор. И все. Хотя не совсем, — чуть смутился Шувалов. — На некоторых полях после второго хлеба по пару появляются сорняки. В этом случае весной, перед посевом, пускаем дисковый лущильник, как это делает и Мальцев. Но немедленно, вслед за лущильником, пускаем и сеялку-культиватор.

Павлов уточнил урожаи по отдельным полям. Выяснилось, что и при этой обработке паровые поля выделяются. Нынче на паровых полях получено от 28 до 36 центнеров зерна с гектара.

— А почему от плоскорезов отказались?

— Видите, Андрей Михайлович, мы нашу агротехнику предварительно проверили на своем опытном поле, оно у нас большое — восемьсот гектаров. Опыты были начаты до меня еще, но мы их продолжаем. Так вот, в тех опытах рыхление земли с помощью плоскорезов дало отрицательные результаты. Во-первых, в наших условиях осенью земля всегда сухая, потому что растения выпили всю влагу. И когда пускали плоскорезы, то они выворачивали большие глыбы. Чтобы выровнять поле, приходилось пускать и другие машины. Ну, и наблюдения показали, что при плоскорезной обработке земля быстрее теряет влагу и сорняков больше — ведь сам плоскорез сорняки не уничтожает. Словом, мы отказались от плоскорезов.

— Вот так! — Гребенкин глянул на Павлова. И этот красноречивый взгляд понятен Павлову. Он знал, что последние годы в Сибири и Северном Казахстане большую часть полей стали обрабатывать с помощью плоскорезов. И это, как многие отмечают, дало прибавку урожая, помогло предотвратить эрозию почвы. А вот в Березовском, выходит, нашли еще более надежный способ. При их обработке эрозия тоже исключена. Но эта обработка дешевле общепринятой, а урожаи… Куда уйдешь от факта!

— Это требует раздумий, — заметил Павлов.

— Конечно, — охотно согласился Шувалов. — Но для нас-то вопрос уже ясен.

— Думаю, что и для нас почти ясен, — заключил Гребенкин.

В кабинет зашел Григорьев.

— А почему не предупредили, Андрей Михайлович? — звонко начал он. — Так нехорошо…

— А мы и без директора все, что нужно, узнали, — отпарировал Гребенкин.

— И это нехорошо, — рассмеялся Григорьев. — Директора тоже уважать надо.

— Мы интересовались вашими приемами обработки полей.

— А! — воскликнул Григорьев. — Зимой я и сам хотел к вам попасть, рассказать. Очень надежные приемы, Андрей Михайлович! Если бы еще и удобрений добавить, тогда… Что вы! — обычной своей присказкой Григорьев как бы подвел черту под обсуждаемым.

— А сколько нынче внесено удобрений?

— В расчете на гектар пашни менее четырех килограммов, — быстро ответил Шувалов.

— Можно сказать — ничего! — воскликнул Григорьев. — На семенные участки внесли килограммов по тридцать…

— Тогда ваш опыт обработки полей тем более убедителен, — заключил Гребенкин, закрывая свою книжку и пряча ее в карман.

— Что от меня нужно? — спросил Григорьев. — Если нет вопросов, то я хотел пригласить посмотреть нашу зону отдыха. Вы, Андрей Михайлович, интересовались этим вопросом, но не приехали.

Все, кроме Шувалова, отправились в зону.

Зона отдыха расположилась сразу за поселком и начиналась с большой березовой рощи. Она была обнесена легкой металлической оградой.

— Вот тут у ворот, видите, мы еще не закончили асфальтировать, будет площадка для автомашин, у нас уже больше полсотни человек имеют легковые, и за эту зиму, если дадите, купят не меньше сотни. Так вот тут будут их оставлять. Пойдемте дальше…

Березовую рощу рассекали несколько асфальтированных дорожек, которые приводили к длинному сооружению летнего типа.

— Это наши торговые ряды, — пояснил Григорьев. — Видите, тут сорок грибков, а в помещении три пункта продажи разливного пива и воды. А рядом три магазина — точнее не магазина, а… Словом, в одном окне продают шашлыки, в другом — пирожки и еще кое-какие кушанья, а в третьем — кондитерские изделия…

За торговым павильоном — огромный пруд. Кругом оборудованные пляжи, две вышки, помещения для раздевалки…

— В пруд этот запущены карп и карась, нынче уже удили, некоторым хорошо попадалось. Но удить только на том берегу, а здесь — купанье.

Параллельно этому всего в пятнадцати метрах раскинулся еще один пруд, как пояснил Григорьев, для рыболовов-любителей.

— И много народу собирается здесь? — спросил Павлов.

— Что вы! — воскликнул Григорьев. — По выходным тут не меньше тысячи человек бывает. А ведь для школьников и малых ребятишек у нас в другом месте лагеря построены. Там и пруды свои. Да я вам в позапрошлом году показывал, — напомнил Григорьев. — А здесь, видите, ямок сколько нарыто? Мы недавно воскресник устраивали — все вышли работать. В следующее воскресенье общими силами насадим деревья и цветы многолетние. Тут будет больше пяти тысяч деревьев.

Григорьев и на обратном пути говорил, что еще сделают они в зоне отдыха, а Павлов, слушая директора, думал: вот почему и нынче Березовский совхоз отказался от помощи горожан в уборке урожая. Здесь все успевают делать только своими силами. Надо настраивать других следовать путем, пройденным уже березовцами.

— Деньги-то где берете на все это? — спросил Гребенкин.

— Так мы в прошлом году два миллиона семьсот тысяч рублей чистой прибыли имели, и нынче будет не меньше. Что вы!..

С хорошим и добрым чувством Павлов уезжал из совхоза.

— А мы как-то просмотрели их урожаи-то, Андрей Михайлович, — заговорил Гребенкин в машине.

— Мы просмотрели? — повернулся Павлов к Гребенкину.

— Я просмотрел, Андрей Михайлович! Постараюсь исправиться.

На другой день Гребенкин зашел в кабинет Павлова вместе с главным агрономом края Герасимовым.

— Выслушайте, Андрей Михайлович, наш доклад, — с ходу начал Гребенкин. — Вчерашний вечер я провел в нашем научно-исследовательском институте и, честное слово, разозлился… Это же возмутительно! — загорячился он, взмахивая здоровой рукой. — Наука сельскохозяйственная, как всегда, плетется в хвосте событий… У них даже тем таких не планировано, чтобы сравнить, скажем, мальцевскую безотвальную пахоту с плоскорезной в разных зонах или лущильник с плоскорезом. Уловили они, что Казахский институт ратует за плоскорезы, и успокоились, забросили все сравнительные работы.

— Видите ли, — вступил в разговор осторожный Герасимов, — за последние два года в нашем крае плоскорезная обработка сократилась почти в два раза. В позапрошлом году плоскорезной зяби было более полутора миллионов, а нынче около семисот тысяч…

— А в чем дело? — спросил Павлов.

— И почему наша агрономия спокойно на все это смотрит? — бросил Гребенкин.

— Видите ли, мы рекомендовали различные приемы, но теперь на местах агрономы сами решают, как обрабатывать… Там, где два-три года обрабатывали плоскорезами, многовато сорняков появилось. Во влажные годы они особенно активны. Ну, и многие агрономы решили отказаться от плоскорезов.

— И чем заменяют? — Павлов спросил об этом машинально. Он уже упрекает себя: вот ведь как легко отстать от жизни. И он ратовал за плоскорезы, и вдруг в два раза сократили плоскорезную обработку.

— Кто как решает, — ответил Герасимов. — У кого есть дисковые лущильники, те лущат стерню, но лущильников мало, промышленность их уже не выпускает, поэтому пошли на вспашку плугами, и отвально и безотвально.

В разговор снова вступил Гребенкин:

— В институте есть один энтузиаст, горячий поклонник Терентия Мальцева, вы его, наверное, знаете, Андрей Михайлович, — Денисов. Это он давно еще работал в Кулундинской области, бился за кулисные пары и разработал эту тему великолепно. Так вот Денисов сверх своей нагрузки четыре года ведет на полях Степного совхоза сравнительные опыты по плоскорезной обработке и по лущевке дисковыми лущильниками. И все годы урожаи выше оказались по лущевке, особенно по весенней, как это делают и в Березовском совхозе. Денисов даже статью уже опубликовал в журнале, а мы как-то просмотрели. Словом, и он за мальцевскую агротехнику!

— Это верно, — оживился Герасимов. — У нас есть материалы по сортоиспытательным участкам. И теперь вполне определенно можно говорить, что в лесостепной зоне главным орудием должен быть безотвальный мальцевский плуг и его же дисковый лущильник. А в степной зоне, там… — он замялся, — там нужна дополнительная проверка. Березовский совхоз, видимо, нащупал правильный путь…

— Словом, плоскорезы оказались тоже своеобразным шаблоном, — заключил Павлов.

— Да, пожалуй, — не очень уверенно поддержал Герасимов. — Плоскорезами не везде можно, все же при этом способе обработки сорняков будет много больше, чем при лущильниках.

— Ученые говорят, что с сорняками надо бороться гербицидами, — бросил Гребенкин.

— Если широко применять гербициды, то надо отказаться от полезащитных лесополос, все равно их загубим.

Павлову ясно: нужно собраться агрономам и ученым и серьезно обсудить этот вопрос. И он попросил Гребенкина и Герасимова организовать такое обсуждение.

25

Павлов пытается вслушиваться в речи с трибуны, но мысли его то и дело отвлекаются на сравнения, на воспоминания.

Вообще-то сегодня большой праздник — День работника сельского хозяйства. И в краевой центр приглашены передовые животноводы. А передовых оказалось много! По результатам соревнования за повышение продуктивности скота в зимне-стойловый период более тысячи животноводов удостоены орденов и медалей. Только что краю было вручено переходящее знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК комсомола. Присуждено оно за победу в соревновании за повышение продуктивности животноводства: в этом году край значительно превзойдет самый высокий уровень удоев коров, достигнутый ранее. По производству мяса, шерсти и яиц тоже рекордные показатели.

На трибуне директор совхоза «Заря» Ершов. И в этом году, уверяет он, их коллектив продаст государству не менее восьми тысяч тонн мяса. Производство свинины теперь поставлено на конвейер: каждый день отправляется на мясокомбинат 250 откормленных свиней, столько же примерно ежедневно нарождается поросят.

«Это же настоящая фабрика мяса», — думает Павлов. Он припоминает и другие крупнейшие хозяйства края — Кузинский, Петровский, где годовое производство свиного мяса превышает пять тысяч тонн. А птицефабрики! Теперь ни в одном колхозе края нет убыточных птицеферм. Десять птицефабрик с лихвой перекрывают установленные планы производства яиц и птичьего мяса.

Зоотехник мясного совхоза рассказывает, как они добиваются килограммовых суточных привесов от бычков, поставленных на интенсивный откорм. И в этом хозяйстве возведены почти все постройки намеченного комплекса.

Раздумья Павлова нарушают дружные аплодисменты. Он глянул на трибуну, на ней никого нет. Кому же аплодируют?.. Ах, вот кому… По проходу к сцене спешит молоденькая девушка с бантом на голове. Павлов догадался, почему ей аплодируют. Наверняка объявили, что слово дается комсомолке Ларионовой, бывшей ткачихе, а теперь мастеру машинного доения совхоза «Петровский».

Вот она на трибуне. Глянула в зал, как показалось Павлову, нисколечко не смутилась, заговорила звонко:

— Вот уже два года, как я стала мастером машинного доения. Оставила город со всеми его удобствами, по путевке комсомола приехала на село. И честно скажу, дорогие товарищи, нисколько, ну вот совсем нисколько не жалею о своем решении.

Зал аплодирует, а девушка улыбается. Вот она перевела взгляд в сторону президиума, вскинула голову, бант ее подпрыгнул.

— Правда, опыт у меня небольшой, но мы с подружкой — она тоже из горожанок — вместе учились на курсах, так вот с Раей вдвоем мы доим сто коров! — Переждав аплодисменты, добавила: — Как только опыта будет побольше, каждая из нас будет доить по сто коров.

Она сообщила и об удоях коров — они весьма неплохие, заявила и о новом обязательстве — оно весьма высокое. Затем рассказала, как их встретили и устроили в совхозе — в доме со всеми городскими удобствами, как наладили двухсменную работу доярок. Заключила весело:

— Хотелось бы, чтобы меня услышали девушки-горожанки! Приезжайте к нам на село — не пожалеете!

К себе на свадьбу приглашаю! Такого хорошего жениха себе нашла, каких в городе и не водится!

Все весело смеялись и аплодировали, пока девушка не дошла до своего ряда в зале.

Павлову вспомнилось другое время. Он же участник сотен совещаний. Запомнилось одно — это было в Дронкино… Люди одеты бедновато. А здесь… Павлов часто бывает на рабочих собраниях в городе. Чем отличается та масса от этой? По одежде — никакого различия! Здесь одеты, пожалуй, покрасивее и, бесспорно, в более дорогие костюмы.

Очередной оратор — молодая свинарка — сообщает, что ее месячный заработок двести — триста рублей…

Павлов хорошо понимал, что 1974 год определит судьбу планов девятой пятилетки. И если в этом определяющем году пятилетки труженики края успешно выполнят свои обязательства по производству продукции, то можно будет не сомневаться в выполнении и пятилетних планов. И, как думалось Павлову, теперь эта задача им по плечу, советские люди крепко встали на ноги.

Очень радует Павлова и то, что среди собравшихся здесь добрая половина молодежи комсомольского возраста. Еще года четыре назад животноводов в возрасте до тридцати лет насчитывалось в крае немногим более двадцати процентов. А нынче таких более сорока процентов! Перелом наступил, а это — гарантия новых успехов. Городская молодежь, по путевкам комсомола двинувшаяся на фермы, несет с собой не только молодой задор, но и культуру. Городскую культуру.

Чувствует Павлов, что начало перелома наступило — молодежь потянулась на фермы. Там и заработки хорошие, но самое главное — быстро меняются к лучшему условия труда, тяжелая работа перекладывается на плечи машин. И его «барометр» в лице Варвары Петровны из Ясной Поляны тоже показал перемену к лучшему: ее дочь Лиза этим летом вернулась из города, где работала швеей, пошла на ферму. Мать довольна решением дочери, которое, как думается Павлову, созрело под влиянием самой Варвары.

И с добрым чувством, с хорошим настроем выступил перед передовиками сам Павлов. Он подчеркнул значительность того, чего добились животноводы в этом году: производство основной продукции увеличено почти на двадцать процентов против прошлого года. Досрочно выполняются планы всех видов продукции животноводства. Но особое внимание Павлов уделил предстоящим задачам, нарисовал картину недалекого будущего наших ферм, и рисовал ее с подъемом, потому что сам сильно верил в это.

В порыве нахлынувших чувств Павлов решил рассказать передовым животноводам и о больших задумках. Отодвинув в сторону папку с текстом своего выступления, он говорил о свиноводческом комплексе, который хотя и согласован во всех инстанциях, но пока еще на бумаге, в чертежах. Строительство его начнется в будущем году.

Будучи в Москве, Гребенкин услышал о необычном по мощности сооружении в Горьковской области и сразу же поехал туда. Вернулся домой с чертежами и всеми расчетами по комплексу — так увлекся этой новинкой. Тем более что своими глазами видел действующий комплекс. Он сумел увлечь этой идеей и Павлова, и других. Да и трудно не увлечься, если знать такие сравнения: в Горьковской области производством свинины занимаются почти все колхозы и совхозы и производят ее в год чуть побольше 24 тысяч тонн. А механизированный комплекс — 25 тысяч тонн! Но какой ценой добывается свинина в том и другом случае? В колхозах и совхозах свиньи размещены в 1476 различных помещениях, а в комплексе их всего 45. В колхозах и совхозах за свиньями ухаживают 4125 человек, а в комплексе лишь 240. Отсюда и производственные показатели: в комплексе затраты кормов на центнер привеса ниже, чем в колхозах и совхозах, в 2, 4 раза, а себестоимость свинины — в 3 раза, затраты же труда на центнер привеса трудно сравнивать: в комплексе они ниже в 24 раза!

Но когда на бюро крайкома обсуждался вопрос о сооружении подобного комплекса, то неожиданно родилась новая идея: на базе комплекса создать специализированную фирму по производству бекона, поскольку жирная свинина не имеет большого спроса у населения. Родилось и название будущей фирмы — «Сибирский бекон».

Главное сооружение фирмы — комплекс горьковского типа. Он будет построен в двадцати километрах от краевого центра. В состав фирмы войдут еще два свиноводческих совхоза, в том числе и Кузинский, где оборудование механизированного комплекса на годовое производство десяти тысяч тонн свинины заканчивается в этом году. А вся фирма произведет в год до 50 тысяч тонн свинины.

Но самая важная новинка: в состав фирмы передается еще и четыре крупнейших зерносовхоза. Они должны обеспечить скот фирмы всеми кормами. Все зерно, производимое ими, остается в распоряжении фирмы, от поставок хлеба государству она освобождена.

Но и это не последняя новинка. Переработку всех кормов фирма будет производить на собственных комбикормовых заводах, сооружаемых при каждом комплексе. И бекон будет вырабатываться фирмой на своем собственном мясокомбинате.

Когда Павлов рассказал участникам совещания об этом эксперименте, они ответили дружными аплодисментами, выразив тем самым свою поддержку новому делу.

Павлов сообщил и о других механизированных комплексах — для молочного скота, по производству говядины, строительство которых или уже ведется, или начнется в будущем году. Сказал и о том, что принимается принципиальная линия: заново строить только мощные и полностью механизированные животноводческие помещения. Теперь нет уже смысла строить коровник на сотню коров, потому что даже доильная установка типа «Даугава» рассчитана минимум на 200 коров. Но эта линия вызовет необходимость большей концентрации сил и средств.

— И если где-то в хозяйствах год-два придется пережить в старых, плохо механизированных помещениях, то просим сильно не ругаться, — заключает Павлов. — Распылять силы на множество мелких объектов нет смысла, строить будем только механизированные по последнему слову техники комплексы и фермы.

Животноводы дружными аплодисментами поддерживают и эту линию!

Совещание завершилось вручением отличившимся почетных грамот и всевозможных ценных подарков, предусмотренных условиями социалистического соревнования.

Глядя на радостно взволнованные лица тружеников ферм, Павлову хочется воскликнуть: «Так держать, дорогие товарищи! Мы выходим на прямую и более широкую дорогу к новым достижениям!»

26

Павлов зашел в кабинет Гребенкина. Там оказался и председатель крайплана Сергеев.

— Скоро завершим подсчеты, Андрей Михайлович, — доложил Гребенкин.

Ему и Сергееву поручено уточнить некоторые расчеты на 1974 год и до конца пятилетки. Это вызвано тем, что на местах колхозы и совхозы взяли более высокие обязательства по продаже продукции государству, чем намечалось прежде.

Взяв бумаги со стола Гребенкина, Сергеев неторопливо выговаривает:

— Получается так, что пятилетний нархозплан может быть выполнен по мясу и яйцам за четыре с половиной года, а по молоку — за четыре года и восемь месяцев.

— А частный сектор учли? — спросил Павлов. — Продажу молока и мяса они должны увеличить.

— Нет, Андрей Михайлович, не учли. Потому что поголовье коров в частном секторе стабилизировалось, и вот уже три года не прибавляется.

— В других-то областях все еще продолжает снижаться, — бросил Гребенкин.

— Это я знаю, — согласился Сергеев. — У нас не убавилось, но и не прибавилось, только по отдельным районам есть изменения в ту и другую сторону. Поэтому на прибавку продукции с этой стороны рассчитывать оснований нет. А вот на колхозных и совхозных фермах за три года коров прибавилось почти на сто тысяч, явно обозначилась тенденция к дальнейшему более быстрому росту. Так что весь прирост заготовок молока намечен только от общественного стада.

Павлов знает, что хотя в последние годы рабочим совхозов и колхозникам, имеющим свой скот, оказана значительная поддержка кормами, поголовье коров в личной собственности не увеличилось. И все же он не может согласиться с доводами Сергеева. Ведь в будущем-то колхозы и совхозы имеют возможность в полной мере обеспечить кормами и скот частного сектора. Так разве это не скажется на повышении удоев их коров? А выше удои — больше излишков для продажи государству. Но ладно, пусть это останется как бы в резерве, — решает Павлов.

Гребенкин сообщил уточненные данные: колхозы и совхозы засыпали в фуражные фонды на корм скоту свыше миллиона тонн зерна! Это впервые созданы такие большие запасы концентрированных кормов. К тому же нынче грубых и сочных кормов запасено больше, чем в прошлом году. Значит, и повышенные обязательства животноводов по производству продукции в 1974 году будут выполнены успешно!

В КАНУН ОТРАДНЫХ ПЕРЕМЕН

1

Утром поднялся рано, вышел на улицу. Солнце только что всплыло над лесом, и его лучи заскользили по зелени нашего огорода, ласкали кота Барсика, растянувшегося на скамейке возле дома. В ближнем лесу все еще заливался соловей. Он и ночью не дремал, и теперь продолжает насвистывать гимн весне.

На моих часах десять минут девятого. Но это время омское, здесь-то, в родной деревне, пока шестой час…

Вчера мы приехали сюда поздно уже, и вот первое утро в родных краях. Середина мая, а черемуха уже отцвела, набирает цвет сирень: вот-вот появятся первые бутончики. А сирени у нашего дома — много.

Мне уже говорили, что весна в этом году здесь необычайно ранняя и май на редкость теплый и солнечный. Вчера вечером термометр, что висит у окна нашего соседа — Василия Андреевича Бойкова, показывал больше двадцати…

Оглядываюсь кругом, ищу «что-нибудь новенькое». В былые годы, когда была жива мать, она в письмах сообщала мне о всех новинках, и я знал, что и где строится, кто как живет, кто как работает. И, приезжая в родные места, лишь своими глазами смотрел на то, о чем уже в общем-то знал. А теперь не стало этого надежного информатора…

Но новинки есть… Из нашего огорода хорошо виден длинный, высокий сарай. В прошлом году управляющий отделением совхоза Иван Павлович Петров своими силами, или, как принято говорить, хозяйственным способом, возвел на бугорке этот сарай, точнее — склад под зерно. Собирали его из старых крестьянских амбаров, но полы настлали новые. В прошлом году он все лето стоял без крыши — не было кровельного материала. И уже осенью, когда я собрался в Калинин, управляющий попросил замолвить там словечко насчет крыши для этого склада. Стройка-то внеплановая, поэтому никаких материалов не было выделено. Я заходил в трест «Свинопром», которому подчиняется наш совхоз, его руководители уважительно отнеслись к просьбе писателя: дали распоряжение об отпуске нашему совхозу тысячи листов шифера. Правда, из брака. Я был, конечно, доволен этим неожиданным подарком. Управляющий тоже.

И вот теперь вижу «плоды трудов своих». Зерновой склад под шиферной крышей, правда, очень пестрой — то белые листы, то зеленые. Но шифером покрыто примерно две трети крыши, остальное закрывают обыкновенной дранкой. Конечно, и в прошлом году можно было использовать дранку, но это дорого, к тому же требует много людского труда и кровельных гвоздей. А в хозяйстве очень мало людей и нет гвоздей.

Пошагал к складу. Не могу уразуметь, почему шифера не хватило на всю крышу. Ведь просили тысячу листов, и дали столько… Подойдя ближе, понял: брак есть брак… Кругом склада разбросано много обломков шифера.

Никаких других новых построек в нашем селе Верескунове я не обнаружил, если не считать того, что сосед наш обнес свою усадьбу новой оградой.

Пошагал в соседнюю деревню Верляйское, благо до нее всего метров триста. Да и на этом небольшом расстоянии стоят два дома: один построен в пятидесятых годах, а второй — четырехквартирный — возведен уже совхозом года четыре назад.

Верляйское начиналось с длинного дома Орловых. Он уже старый, трухлявый. Возводили его, на моей еще памяти, из старых построек. И когда-то в этом доме было весьма оживленно. У Орлова росло человек семь детей, все здоровые, красивые, любители повеселиться. В двадцатые годы возле этого дома устраивались танцы и пляски. Здесь же была и площадка для игры в бабки. Теперь этот большой дом на зиму заколачивается.

Когда проходил мимо дома Орловых, отчетливо вспомнил такой же весенний день давнего уже 1931 года. Тогда у этого дома собрались на сходку крестьяне наших обеих деревень. Решался важный для наших мужиков вопрос. Дело в том, что в преддверии той весны крестьяне деревни Верляйское организовали колхоз, назвав его «Свободный труд». А в нашем Верескуново было всего восемь крестьянских хозяйств. Организовать свой колхоз не имело смысла — слишком мал. Но наши мужики считались работящими, поэтому их сманивали в свой колхоз соседи — и в Верляйское, и в Карякино.

Хорошо помню, как долго мужики нашей деревни решали, в какую сторону податься Тогда уже не обсуждали, идти или не входить в колхоз. Все было ясно. А вот к кому в спутники пойти? Некоторые предлагали в карякинский «Великий Октябрь». При этом упирали на то, что председателем там Алексей Платонович Веселов — герой гражданской войны, буденновец, единственный в то время человек в районе, награжденный орденом Красного Знамени. Под такой «рукой», как говорили некоторые, жить будет надежней.

Но другие возражали. Все знали, что Веселов хотя и пользуется авторитетом, но хозяин ненадежный, свое хозяйство ведет неважно, к тому же любит выпить. Забегая вперед, скажу: так оно и оказалось. Помимо выпивки Веселов увлекался ездой на конях, что естественно для буденновца. И загнал не одного коня. Колхоз тогда буквально разорился на покупке выездных жеребцов.

А когда наконец решили вступить в «Свободный труд», верляйсковские мужики задумали проучить наших: коли долго выбирали, то принимать в колхоз будем не всех сразу, а каждого в отдельности. Значит, каждому надо было писать свое заявление…

Ох, и заволновались же наши мужики! Все окружающие деревни работали уже колхозом. И в этих условиях, как тогда рассуждали наши, всяко может обернуться. Тем более что несколько семей в нашей деревне были отнесены к зажиточным, хотя никто из них наемным трудом и не пользовался. Вдруг откажут? И останешься единоличником. Тогда и землю выделят где-то на самом краю. Да и выделят ли?

И вот у дома Орловых сходка. Председатель сходки Михаил Кузнецов объявил, что сначала заявления будут рассмотрены на комитете бедноты. И члены комитета отправились в соседнюю избу — к Цветковым.

Оставшиеся как-то сразу попритихли. Красноречиво молчали наши верескуновские: решалась-то их судьба… Куда девался задор тех, кто вчера еще у себя в деревне кричали: «А плевал я на верляйсковский колхоз! Не примут — и не надо, жили без верляйсковских, да еще получше!» Теперь и самый боевой из наших — дядя Гриша — помалкивал.

Но вот возвращаются члены комитеты бедноты. Кузнецов оглядел притихших мужиков, несколько торжественно зачитал рекомендацию комитета: принять в колхоз всех, кто подал заявление. Так судьба свела наши деревни. Правда, много позднее в одном колхозе оказались и деревня Карякино, и еще несколько соседних.

Вблизи дома Орловых стоит другой, сильно почерневший. С оконными глазницами без стекол и даже без рам. Еще колхоз перевез сюда этот дом для клуба. В нем когда-то выступала местная художественная самодеятельность — учителя были зачинщиками, регулярно демонстрировались кинофильмы. Но теперь все это в прошлом. Третий год нет ни кино, ни каких-либо выступлений. Дом заброшен…

Надо сказать, что в годы коллективизации в наших двух деревнях насчитывалось более двухсот жителей. Теперь же менее сорока.

Поредело Верляйское. Много пустырей на месте бывших усадеб, много и домов, которые открываются только летом.

А пока на моем пути самый заселенный дом в деревне. Он, правда, и самый просторный. В нем когда-то жил Ефим Михайлович Громов, по прозвищу Старшина. Он действительно избирался старшиной, хотя и был совершенно неграмотным человеком. Теперь в этом доме живет семья Ястребовых.

Помнится, что до колхоза Ястребовы были едва ли не самыми бедными в деревне, жили в маленьком темном домишке. Хозяйка семьи осталась без мужа с четырьмя детьми. К моменту организации колхоза дети уже подросли, работали в артели. Один из сыновей — Павел долгое время был в бригадирах. Но, как и многие другие бригадиры колхозов, пристрастился к выпивке. В его семье росло три сына, но он оставил свою семью, сошелся с другой женщиной, ушел из колхоза и скитался по всяким работам, пока не оказался в числе строителей Межколхозстроя. И если теперь в районе много жалоб на качество строительства, то тут есть доля вины и Павла Ястребова, потому что он и там был бригадиром.

В отличие от отца сын Николай вырос трезвым парнем, работает в совхозе электриком. Его жена — секретарь сельсовета. У них два сына — маленькие, правда, но все же смена растет. С ними живет и мать Николая — очень трудолюбивая женщина, на долю которой досталось много всяких невзгод. Пока живет тут и младший брат Николая — Анатолий с семьей, но он устроился на работу в райцентре, куда каждый день катает на мотоцикле.

Вот семья-то Николая и занимает теперь самый лучший, самый просторный дом в Верляйском.

По соседству с домом я увидел новую постройку, вроде сарая: широкие ворота на две половины.

Как раз из дома вышел Николай Ястребов, направился к сараю, открыл половинку ворот, и солнечные лучи брызнули по крылу белоснежной машины…

Я подошел ближе. В гараже стояли «Жигули». В прошлом году Николай просил меня посодействовать в приобретении машины. Правда, просил он «Москвича». Я пробовал посодействовать: все же Николай — работник отменный, в совхозе считается одним из дисциплинированных, да и, как видно, всерьез закрепился в деревне. В районе обещали учесть заявку Ястребова. И вот… Машина новая и гараж новый, только что возведен.

— Доволен покупкой?

В ответ Николай лишь улыбнулся: чего, мол, спрашивать? Мечтал давно, и вот мечта осуществилась.

— Очень хорошая, — сказал он, распахивая вторую половину ворот гаража. — Правда, дороговато. Пришлось взять кредит. Но отработаем!

В этом, конечно, нет сомнения. Оно в другом: часто ли доведется Николаю ездить на своей машине? Дороги здесь очень уж плохие. Вчера на «газике» еле пробрались.

— Должны же и дороги построить, — возразил Николай. — В постановлении и про дороги хорошо сказано.

Это он о решении партии и правительства по Нечерноземной зоне. Да, там есть и о дорогах. И, думается, не с дорог ли надо начинать осуществление грандиозной программы по преобразованию этой зоны?

Как раз в это время послышался грохот трактора «Беларусь». Он тянул на прицепе тележку, в которой десятка полтора молочных фляг. Как и в прошлом году, молоко в райцентр возят на тракторе, потому что на машине не проехать. А ведь трактор-то в этом случае загружен менее чем на треть… Да и нужен он хозяйству — посевная в разгаре. Но… Нет дорог. В этот же день выяснилось, что еще один трактор занят подвозкой печеного хлеба. И везет-то он чуть больше двухсот килограммов, но… на машине не проехать.

На улучшение дела с дорогами надеется не только Николай Ястребов, но и руководители совхоза, и медики, которым в трудную минуту особенно не по себе: как доставить больного в райцентр?

Николай принялся мыть машину. Оказывается, вчера он все же покатал сыновей и жену по полевым дорожкам, доезжал и до озера.

Все же отрадно: вот Ястребов, в прошлом из самой бедной семьи, а первым в нашей округе купил легковую машину, да еще какую! И живет в лучшем доме.

Шагаю дальше. Про каждый дом, про каждую семью можно бы писать отдельные рассказы. Может, когда-то и напишу. Но сейчас-то лишь выборочно расскажу о некоторых.

Вот еще один просторный дом. Он тут выше всех. Позади дома большой сад — яблонь несколько десятков. Дом этот своими руками соорудил его хозяин Петр Матвеевич Громов. Он был плотником и вместе с братом Тимофеем построил тут в округе едва ли не половину всех домов. В том числе и наш — в Верескунове.

Сам Петр Матвеевич был малограмотным, но семью воспитал хорошо. А семья у него была большая — пятеро сыновей, дочки… Конечно, трудно было содержать такую большую семью, хотя и прирабатывал плотницким делом. И случилось в те годы редкое для этих мест событие. У Петра Матвеевича куча детей, а у его родной сестры, вышедшей замуж в соседнюю деревню Мишнево, — ни одного ребенка. И она обратилась с просьбой: уступи одного, усыновим, вырастим… И Петр Матвеевич уступил. Долго в семье советовались: кого же из пяти? Отдали Михаила.

Хороших сыновей вырастил Петр Матвеевич. Все они стали военными, офицерами. А один из них, Иван, мой годок и друг детства, стал Героем Советского Союза. Отличился он в войне с Японией.

Хорошо воспитали и Михаила. Тот пошел по «мужицкой» линии, сначала работал в своем хозяйстве, а потом его избрали председателем колхоза имени Мичурина в своей же деревне, и он несколько десятков лет возглавлял родной колхоз — до ухода на пенсию. И вывел это хозяйство в число самых передовых в районе. Лишь колхоз «Молдино», о котором речь позднее, опережал мичуринцев, да и то не по всем показателям.

Петра Матвеевича и его жену похоронили, но дом не пустует: летом наезжают сюда дети, внуки, правнуки.

Наискосок от Громовых, через дорогу, дом Пожарковых. Когда-то на этом месте стоял красивый двухэтажный особняк. Жил в нем самый богатый в округе человек — Щеголев, занимался торговлей. И была у Щеголевых дочка Ниночка… Сама по себе красивенькая девочка, но и одевали ее отменно. И никогда не забыть мне одного события…

Я со своей бабушкой Марьей стоял возле дома в Верескунове, когда, разбрызгивая дорожную грязь, пара сильных коней, впряженных в тарантас, пронесла мимо нас самого Щеголева и его дочь Ниночку. В волосах у Ниночки два розовых шелковых банта, платьице воздушное, личико улыбающееся…

Завороженно глядел я вслед промчавшемуся тарантасу, любовался розовыми бантами на голове Ниночки. Как видно, это не ускользнуло от внимания бабушки. Погладив меня по растрепанным волосам, ласково так проговорила:

— Вот, Ленюшка, учись хорошо! Выучишься на писаря — Ниночку в жены возьмешь…

И хотя будущий жених учился лишь в первом классе, слова бабушки произвели впечатление. Я хорошо помню, как глянул на свои босые грязные ноги, на штанишки, сшитые из холста и еле державшиеся на тощей фигурке, на такую же, из холста сшитую, рубашку, естественно, без единой пуговички, так как при лазанье по деревьям все они были растеряны. И несбыточной сказкой показались мне смелые предположения бабушки Марьи.

Правда, одно условие, поставленное бабушкой, я все же выполнил — стал писарем. Но после того Ниночку видел редко. Вскоре Щеголевы уехали из Верляйского. Половину двухэтажного дома продали местному жителю Пожаркову. Из оставленной двухэтажной половины дома Пожарков соорудил одноэтажный. Он стоит и сейчас.

А в конце деревни увидел еще один гараж, как и у Николая Ястребова. Его достраивал Василий Нилович Соловьев. А пока его ярко-красный «запорожец» стоял у дровяника.

Василий Нилович местный житель. В юности был веселым парнем, хорошо играл на гармошке, в художественной самодеятельности всегда исполнял комические роли. А потом всю жизнь шофером — и на войне, и в колхозе, а затем и в совхозе. Теперь он на пенсии.

В детстве и юности ему досталась не очень сладкая доля — вместе с другими братьями и сестрами рос без отца. Но трудолюбив был Василий Нилович, а насчет выпивки весьма осторожен. Потому-то у него и домик отличный, и сад хороший, и пчелы на пасеке, и корову он держит, а вот теперь и своя легковая машина. Все закономерно. И дети у него работящие, все хорошо живут, часто навещают отца с матерью. О них-то и заговорил Василий Нилович.

— Хоть когда встречу своих по-человечески, — улыбнулся он, протягивая жесткую руку. — Да и самому когда куда надо съездить… Я же всю жизнь шофер, отвык ногами ходить.

— А дороги? — напомнил я.

— Так я, пожалуй, по любой дороге проеду, — усмехнулся Василий Нилович. — Помните, как тогда ехали?

Однажды он вез меня на грузовике от райцентра до деревни. Никто в те дни не мог проехать к нам на машине, а он ездил. Помнится, тогда именно он сказал: «По такой дороге ни один городской шофер не проедет…»

Видимо, это обстоятельство вносило некоторое успокоение в его сердце.

Возвращаясь, еще раз пересчитал дома в Верляйском. Получилось 22. А ведь было более 30… Но не только это печалит. Еще в прошлый приезд в сельсовете мне говорили, что постоянных жителей в Верляйском — 23 человека. Трудоспособных же только трое. А ребятишек двое, оба у Николая Ястребова.

Даже в уютном, хорошо отстроенном домике Марии Васильевны Соколовой, матери-героини, воспитавшей десятерых детей, теперь живут только двое — она сама и ее сын. И лишь летом в этом доме всегда шумно и весело: съезжаются со всех сторон дети и внуки.

Я хорошо знал мужа Марии Васильевны — Василия Соколова. Тот мечтал о работе только на земле, любил землю. Сказалось тут, видимо, и то, что сам он вырос на хуторе, ему довелось немало корчевать пней и кустарников, отвоевывая пашню. Давно еще, вскоре после войны, беседовал я с ним. И он радовался: семья большая! Будет кому работать на земле, продолжить его крестьянское дело. Но… Пожалуй, только младший сын может закрепиться в деревне — он уже механизатор. Да и сама хозяйка Мария Васильевна продолжает трудиться — разносит почту по трем деревням.

И вот опять наше Верескуново. По числу домов оно держится на довоенном уровне. Но что касается работников, то и тут дело неважно: если не считать учителей, то трудоспособного населения всего три человека. Это на десять-то домов… А ребятишек — один…

А между тем в нашей деревушке — контора отделения совхоза, почта, сельсовет медпункт, магазин, пекарня… Впрочем, пекарни уже нет. Это я узнал, когда к открытию магазина отправился за хлебом.

Лет десять, как в нашей деревне открыт магазинчик. Небольшой, словно из сказки, — на курьих ножках. В него, кроме продавца, могло втиснуться не более пяти покупателей. А вот теперь, оказывается, магазин перевели в бывшую пекарню. Это уже довольно просторное помещение, вполне приличное. Я поздравил продавца Нюру с новосельем. Она, полная, круглолицая, розовощекая, широко улыбнулась:

— Теперь хоть есть где товар разложить…

Но когда я попросил буханку хлеба, она несколько смутилась.

— Подождали бы до вечера… Привезут свежего. А этот… — Она взяла с полки буханку хлеба, постучала ею по прилавку. — Как железо. Ножом его не разрезать, только топором…

Подошли покупатели — старушки, сразу включились в разговор о хлебе: плохой стал — и передержанный, и некачественный. И все потому, что закрыли свою пекарню, теперь хлеб возят с разъезда Торфяное. А оттуда шлют сюда хлеб, который остался нераспроданным на месте — для работников торфопредприятия. К тому же и возят хлеб через день. Просят меня «похлопотать». И не только насчет качества черного хлеба, но и насчет булочек.

Знакомые мотивы… Торговая сеть все еще, как видно, не усвоила, что и люди села не прочь полакомиться белым хлебом. Не странно ли — производители этих самых булок не могут купить их в сельском магазине? Как выяснилось, кое-кто из наших белый хлеб заказывает через случайных попутчиков или возчику почты из райцентра. Но это, как сказала одна старушка, только для местного начальства. Рядовым жителям никто не окажет такой услуги. Самим же идти за белым хлебом в райцентр далековато — больше десяти километров…

Забегая вперед, скажу, — когда начал разбираться с хлебными делами, то просто ужаснулся: есть населенные пункты, и не малые — целые бригады, куда хлеб доставляется один или два раза в неделю. Подобное «снабжение» имеет место в колхозе имени Калинина. Даже в передовом хозяйстве района — колхозе «Молдино», выращивающем самые высокие урожаи, следовательно, и поставляющем государству наибольшее количество зерна, хлебом торгуют с перебоями. В районной газете сообщалось, что там иногда по три-четыре дня не продают хлеба колхозникам.

Дико все это. Было время, когда колхозники не нуждались в печеном хлебе, получали на трудодни зерно, размалывали его, сами пекли хлеб и булки. Но давно уже нет выдач зерна на трудодни, большая часть колхозов перешла в совхозы, а торговлю хлебом наладить не могут. В самом деле, разве не обидно труженикам полей — хлеборобы, а доброго хлеба нет. В райцентре продают весьма приличный хлеб, всегда есть булки, а вот селяне продолжают оставаться на черном хлебе, к тому же и низкого качества.

Я решил обратиться в народный контроль. Иван Михайлович Соколов — председатель районного комитета народного контроля — поручил проверить качество хлеба, выпекаемого на Торфяном. Мы скоро заметили и плоды этого вмешательства: хлеб стал лучше, и более свежий. И белого хлеба иногда стали привозить, но так мало, что Нюра вынуждена выдавать батоны по списку: кому не досталось в один привоз, продаст из следующего.

Когда же я сам сходил на Торфяное, поговорил о качестве хлеба с торговыми работниками, то услышал неожиданное:

— И такой-то не следовало бы завозить…

— Почему же так?

— А потому, что все равно почти весь хлеб скоту идет.

Тут приоткрылась еще одна проблема. В ее актуальности я убедился буквально через час, когда возвращался в свою деревню и вблизи Верляйского встретил знакомую старушку. В большой сетке она несла шесть буханок черного хлеба. Я знал, что жила она одна, родственники к ней еще не приехали, потому и спросил:

— Тетя Марья, зачем вам столько хлеба? Или соседям прихватили?

— Каким соседям? — не поняла меня тетка Марья. Поотдышавшись, добавила: — Замучилась я с этим хлебом… Поросеночка взяла, курочки есть, а кормить-то их чем?.. Бывалочи, зернушка давали колхозникам, а теперь как быть?.. Вот и таскаешь… — Она перекинула сетку на другое плечо и, еще больше сгорбившись, пошагала дальше.

Пока шел до дома, встретил еще четырех старушек. И каждая несла пять-шесть буханок хлеба… И я уже не спрашивал, почему так много.

Зашел в сельсовет, уточнил, сколько в какой деревне проживает людей постоянно. А в магазине узнал, сколько продается хлеба. И вот какая картина открылась: в трех деревнях, обслуживаемых нашим магазином, постоянно проживает 93 человека; в среднем за день они покупают 180–200 буханок хлеба. Это зимой. Летом до 250, не считая белых батонов, которые иногда привозят. Словом, две буханки на душу.

— Так многие наш-то хлеб не едят, — уточнила продавщица. — Из района привозят. Шоферы, трактористы, да и так кто поедет, себе на еду-то больше оттуда хлеб привозят…

Она сообщила, что некоторые семьи, состоящие из трех человек, берут в магазине ежедневно по десять буханок хлеба.

— К зиме ближе расход хлеба увеличивается.

— Почему же? Ведь дачники к тому времени уедут.

— А потому, что скот уже не пасется, во дворе кормить надо…

Выходит, правы пекари с Торфяного? Действительно, большая часть печеного хлеба, продаваемого магазином, идет на корм скоту и птице. Но когда я поговорил на сей счет с некоторыми жителями, они задавали вопрос:

— А что же делать? Скот-то держать разрешают, а где купить кормов?

Значит, и они правы? В самом деле: где купить зерна для птицы, комбикормов для скота? В местных магазинах, да и в райцентре корма для скота и птицы не продают.

Можно бы, в значительной мере, дело поправить тем, что помочь местным жителям в заготовке сена. Вовремя выделять участки сенокосные, помогать в уборке. Но здесь давно уже заведен порядок, по которому заготовка кормов для личного скота разрешается только после того, как колхоз или совхоз выполнит план заготовки сена. Но такое случается редко. На моей памяти в Удомельском районе, да и в целом по Калининской области, план заготовки кормов никогда еще не выполнялся. В этих условиях рассчитывать на сено для своего скота фактически не приходится. Правда, тем работникам, которые заняты на заготовке кормов для общественного стада, в порядке натуроплаты выделяется часть сена, но ведь не все могут его заработать, да и выдачи его невелики.

Между прочим, многие высказывали свою совершенно справедливую, на мой взгляд, досаду: получается так, что, скажем, железнодорожники, жители райцентра, заготовку кормов для своего скота ведут своевременно — то ли в придорожной зоне, то ли в лесах государственного значения. Им ежегодно отводятся участки. Только колхозники и рабочие совхозов не получают такого права. Справедливо ли это?

А один из тех, кто держит скот, говорил и более грустное:

— Нужда заставляет другой раз или красть корма, или покупать краденое…

Да, некоторые кладовщики Заготзерна продают комбикорма по сходной цене сельским жителям. Конечно, иногда попадаются на этом, но далеко не все.

В прошлом году один из моих земляков решил расстаться со своей коровой. Я начал отговаривать его: зачем же лишаться коровы? Ведь пока что без подсобного хозяйства на селе прожить трудно. В сельских магазинах мясом не торгуют, молоком тоже. За все минувшее лето в наш магазин завезли однажды несколько десятков банок мясных консервов, да и те по коммерческой цене, в два раза превышающей государственную. Их, правда, быстро раскупили, но не местные жители, а приезжие дачники. А при своей корове жизнь, как говорится, по-привольней. Но в ответ было сказано:

— Совестно скармливать столько хлеба корове. Все же видят это, вот и начинает меня совесть заедать… Да и с ворами, которые государственными комбикормами торгуют, совестно дело иметь. Лучше уж не грешить…

Все это вместе взятое и привело к тому, что скота в личной собственности колхозников и рабочих совхозов становится все меньше и меньше. В том же Верляйском осталось всего три коровы… Правда, свиней и кур держат, но кормят их в основном печеным хлебом.

А ведь ясно: кто лишился своего скота, тот первый кандидат на уход из села. Так оно практически и получается. Я мог бы назвать много имен местных жителей, которые сначала вынужденно расстались со своим скотом, а затем и уехали из деревни. Так что тут есть о чем подумать ведомству торговли, нашим планирующим органам, да и не только им. Затронутая проблема имеет самое прямое отношение к закреплению кадров на селе.

2

По всему чувствуется, что деревушки наши живут в ожидании важных перемен. Все ведь знают о постановлении партии и правительства по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны и потому надеются на появление новых построек — производственных, жилых, культурно-бытовых, новых высокопроизводительных машин. Сильно обезлюдевшие в последние годы деревушки наши надеются и на приток молодых сил. И понять их можно: с теми людскими силами, что остались в здешних селах, сложные задачи, поставленные перед тружениками сельского хозяйства, трудно решить.

От нас до деревни Гайново километров пять. В недавнем прошлом на этом промежутке действовало три самостоятельных колхоза — со своими правлениями, специалистами, бригадами и фермами. Теперь здесь одна производственная бригада, в которой трудоспособных всего… 7 человек.

Летом заболела телятница, легла в больницу. И некому, совершенно некому было смотреть за телятами, кормить их. Сам бригадир бегал на ферму, что-то там делал. Но ведь под его присмотром земли трех бывших колхозов…

В летние дни я часто встречался со своим старым приятелем Григорием Сергеевичем Семеновым из деревни Гайново. Когда хожу рыбачить, то пользуюсь его лодкой.

Деревня Гайново расположена на очень красивом месте — на берегу озера, вблизи большой проезжей дороги, и от райцентра в пяти километрах. Казалось, почему бы не жить здесь людям? Все природные дары, так сказать, под рукой: и огороды у воды, значит, и в засуху все прекрасно растет, и рыба рядом, и дрова близко. И ягоды, и грибы — все под рукой. Но близко и райцентр, и торфопредприятие, и железная дорога. И большая часть колхозников в свое время переквалифицировалась в рабочих. Вот и Григорий Сергеевич давно уже работает на железной дороге, в ремонтной бригаде, ездит туда на мотоцикле, имеет два выходных дня в неделю. Разумеется, он в большей степени, чем рабочие совхоза или колхозники, пользуется дарами местной природы.

А вот его сестра стала животноводом, доила коров, ухаживала за телятами. Ее муж выучился на тракториста. Казалось, чего бы не жить этой семье? Но жизнь не удалась, потому что «хозяин» все пропивал… Недавно они разошлись. Он уехал куда-то, и она тоже решила уехать. Трудно ей здесь с двумя детьми — на ферме с раннего утра до ночи. Разумеется, коров доила руками: для двадцати животных машину не приспособишь. Да иной раз и пасти их приходилось самой — не было пастуха. И вот продан домишко, и совхоз потерял беззаветного работника. Вместе с ней покинули Гайново и ее две дочери — последние ребятишки этой деревни…

Ликвидировалась и ферма: некому доить коров. Часть их сразу сдали на мясо, остальных перевели в другую бригаду.

А между тем, думается мне, если бы руководители совхоза были поближе к людям, знали бы их настрой, следили бы за их житьем-бытьем, смогли бы удержать прекрасную работницу в своем хозяйстве. В этом убежден и Григорий Сергеевич. Он говорит:

— Да если бы и с нами, которые из деревни перешли на производство, поговорили по-человечески, так многие вернулись бы в совхоз… Заработки здесь теперь не хуже, чем на производстве.

Но, выходит, некому поговорить по-человечески?

В 1973 году ко мне заявилась делегация женщин из деревни Верляйское. Просили замолвить словечко насчет воды. Лето было жаркое, все колодцы пересохли. И речка тоже.

За питьевой водой нужно ходить или на озеро, — а это почти два километра, — или к школе, где пробурена скважина. Но и до школы не менее километра, а большая часть жителей пенсионеры, старухи.

Пошел я к председателю райисполкома. Он пригласил директора совхоза. А тот сказал:

— Так в этой деревне почти одни пенсионеры остались…

Выходит, у руководителя хозяйства никакой заботушки о бывших тружениках, отдавших всю жизнь артельному хозяйству, а потом и совхозу. Так кому же после такой «заботы» охота доживать здесь до пенсии? Я уже не говорю о том, что и сейчас совхоз держится в значительной мере на пенсионерах: и на поле, и на фермах их больше, чем трудоспособных работников.

Под нажимом начальства Юрий Федорович Андреев — так зовут директора совхоза «Прожектор» — дал слово в 1974 году провести в Верляйское воду от скважины у школы, поставить в деревне две колонки.

Но напрасно ждали в Верляйском этой воды. И в 1975 году обещание не выполнено… А ведь можно бы организовать подвозку воды за плату. Тем более что многие все равно нанимают пенсионерку Татьяну Пожаркову, она приносит по ведерку-другому самым престарелым и дачникам. А дать бы ей лошадку, — они в совхозе есть, — она снабжала бы водой всех. Но это считается роскошью…

На что же тогда надеются руководители хозяйства?

Трудно сказать. Скорей всего на то, что районные организации изыщут рабочую силу. Так-то спокойней, чем заботиться об улучшении жизненных условий постоянным жителям.

Создается и такое впечатление, что некоторые руководители — и их не так уж мало — озабочены лишь тем, как получше устроить приезжего работника. Ему и квартира в новом доме, и все другое, доступное для хозяйства. А вот о тех, кто ниоткуда не приезжал, а всю жизнь трудится на родной земле, заботы как-то поменьше: этот, мол, ко всему привык, все уже пережил.

К слову сказать, наш брат литератор и журналист тоже любит писать о приехавших откуда-то, именно об их достижениях в труде. А вот о тех, кто не уезжал из родного села, мы пишем реже, полагая, видимо, что свой-то житель и так обязан хорошо работать.

Конечно, приезжему (часто все-таки или сбежавшему от трудностей или ищущему «длинные рубли») надо оказать уважение, устроить его. Это вполне естественно. Но при этом никак нельзя, просто грешно, ставить заботу о своих коренных тружениках на второй план, не оказывать им помощи и в жилье, и в ремонте дома, и в снабжении той же водой и хлебом. Все же на них держится дело-то. Честь им и слава!

А теперь поговорим о приезжих…

В Удомельском районе почти все колхозы и совхозы нуждаются в приезжих, без них уже не обойтись. Давно уже здесь заведен порядок, по которому к каждой районной организации прикреплен какой-то колхоз или совхоз. В порядке шефства они посылают в закрепленное хозяйство своих рабочих, помогают чем могут.

Каждое утро к восьми часам в райцентре шумно, людно, много машин, примчавших из колхозов и совхозов за своими шефами, которые собираются в заранее определенное место.

Так делается и в других местах, скажем, в Сибири. Но там людей направляют в колхоз или совхоз на длительный срок, они включаются в состав постоянных бригад и работают там, так сказать, по крестьянскому распорядку дня.

А вот здесь шефы приезжают лишь на день, вечером их увозят обратно. Независимо от расстояния — десять ли километров, тридцать ли… Конечно, при хороших дорогах эти километры не расстояние, но при здешних…

Вот как помогают шефы, скажем, третьему отделению совхоза «Прожектор». В хозяйство они приезжают, как правило, часам к девяти, если дорога нормальная. Численность приезжих не постоянна, поэтому управляющий отделением каждый раз должен распределять по участкам. Затем их развозят к месту работы. И получается так, что к работе они приступают не ранее десяти часов утра. До этого часа, в ожидании шефов, часто не работают и свои. А в четыре дня шефы уже кончают трудиться, им к пяти надо быть дома, в райцентре. Но покинули шефы поле — рассыпались и звенья, созданные с их участием на уборке урожая или сенокосе, практически прекращается работа в совхозе. И это в летний-то день, который, как раньше говаривали, год кормит.

Шефская помощь колхозам и совхозам стала здесь своеобразной формой трудповинности. Скажем, на заводе имени Гусева, который шефствует над совхозом «Прожектор», каждому рабочему определено число дней в году, которые он обязан отработать в подшефном хозяйстве. Знает ли он работу на поле, значения не имеет, побывай определенное количество дней в подшефном хозяйстве, и ты, как говорится, выполнил свой гражданский долг. Попал, скажем, в дождливый день, в поле не работал, но и этот день идет в зачет.

Много раз видел я работу шефов. Случается, что приезжают бывшие колхозники, которые крестьянские работы выполняют хорошо, умело. Но чаще-то это девчушки или пареньки, которые и у себя-то в райцентре никакой черновой работы не выполняли, даже вилы в руках не умеют держать, не говоря уже о более сложном деле. Зато отдыхать в тени деревьев, под стогом ли — ох, как охочи! Подойдет время обеда — и, считай, конец рабочему дню… Но управляющий знает: пошуми на шефов, — обидятся, своему начальству пожалуются, гляди и совсем не станут приезжать…

Отдача от такой шефской помощи, скажем прямо, очень невелика. В прошлом году в областной газете сообщалось, что в некоторых районах шефы по законным расценкам заработали в среднем менее 40 копеек в день. Значит, и установленные нормы они выполнили не более чем на пятнадцать — двадцать процентов. Грустные цифры!

Правда, однажды я наблюдал за работой приезжих в нашем же совхозе. В тот день подобралась группа шефов — мужчин, которые метали сено. Так вот, они в тот день заработали по четыре-пять рублей. Правда, уехали с поля не в четыре часа, как обычно, а значительно позднее. Но… это отдельные эпизоды. В целом же помощь невелика. Как говорится, помогать, так уж помогать! Выделить на месяц или на какой-то определенный срок таких людей, которые действительно могут помочь подшефному хозяйству. И, думается, жить им следовало бы там, на месте, чтобы в полной мере включиться в общий ритм работы местных бригад. В этом случае и людей с производства отвлекалось бы меньше, и пользы подшефным было бы больше, да и шефы заработали бы прилично. То есть все оказались бы в выигрыше.

Помимо всего прочего, участие шефов в повседневной жизни подшефного хозяйства помогло бы налаживанию культурно-просветительной работы на селе, что крайне важно. И транспорт колхозов и совхозов работал бы по своему прямому назначению. А то на нашем отделении совхоза на ходу всего одна машина, и половину времени она занята тем, что привозит и отвозит шефов. А их иной день и приезжает всего четыре-пять человек. Но из-за недостатка транспорта даже товары в магазины на селе доставляются с большими перебоями.

Несколько слов необходимо сказать и о строителях «Межколхозстроя». Вроде бы своим званием они прикипели к колхозному производству, но в работе они уже горожане: в разгар строительного сезона трудятся по восемь часов в день, используют два выходных в неделю. Не считая ненастных дней и дней, когда простаивают из-за недостатка строительных материалов, что, к сожалению, случается довольно часто. Не отсюда ли берет начало и разгульная жизнь многих строителей?

В самом деле, грустно наблюдать, когда в горячую летнюю пору селяне стремятся «ухватить» время, работают чуть не весь световой день. А вот те, кто призван обслуживать селян, помогать им, все еще напоминают посторонних «дядей». Руководители колхозов давно предлагают, чтобы строители на селе в летний сезон работали побольше восьми часов да с одним выходным в неделю. Позднее, осенью или зимой, можно предоставить отгул или оплатить сверхурочные, а то ведь теряется очень много драгоценного времени. Да и сами строители хорошо знают: за час работы летом они делают в два-три раза больше, чем зимой.

А ведь и мастерские Сельхозтехники, ее склады с запчастями и материалами, тоже отдыхают два дня в неделю.

Так не настала ли пора, чтобы все, кто обязан обслуживать сельское хозяйство, работал бы применительно к принятому в колхозах и совхозах распорядку? А как же иначе?

Ну, а главное, понятно, создание своих постоянных кадров в каждом хозяйстве.

Однако руководители совхоза «Прожектор», соглашаясь с этой в общем-то бесспорной мыслью, говорят, что в совхозе труднее, чем в колхозах, создавать устойчивые кадры. Для меня такое суждение неожиданно. Но и доводы, высказанные руководителями совхоза, убедительны.

Вот главный: давненько уже совхозу не выделяют средств на жилищное и культурно-бытовое строительство.

— Нам, конечно, приятно читать, — говорит управляющий отделением Иван Павлович Петров, — что где-то в нашей области строят в совхозах жилые дома с городскими удобствами, клубы, бани, но у нас-то ничего такого не строят…

Он да и директор совхоза говорили, что в колхозах легче решать вопросы строительства, там сами имеют право определить: что именно надо строить. В совхозе же все зависит от планирования сверху: дадут денег — строим, не дадут — нет. И пока нашему совхозу почти ничего не дают.

Сходная картина и в ряде других совхозов района: мало выделяется средств на культурно-бытовое строительство, да и на производственное тоже. К тому же местные совхозы не всегда имеют прибыль, значит, не могут вести строительство за счет фондов материального поощрения.

Я думал, что так только в Удомельском районе. Но и в соседнем Вышневолоцком примерно такая же картина. В совхозе «Смычка» беседовал с директором Виктором Николаевичем Евграфовым. Когда спросил, что больше всего заботит руководителей хозяйства, он не задумываясь бросил:

— Жилищное строительство!

И нарисовал такую картину: до сих пор специалисты совхоза живут на частных квартирах, потому что область не выделяет средств на жилищное строительство. И в 1975 году на эти цели не ассигновано ни копейки. Недостаток жилья тормозит создание постоянных кадров в хозяйстве.

— Наш совхоз-то стоит на большой дороге, — загорячился Виктор Николаевич. — Было бы жилье — людей набрали бы полную потребность, многие просятся к нам: места-то у нас больно красивые, а главное — дороги хорошие. На большом тракте стоим, к нам люди пошли бы с удовольствием, но где им жить?..

Выходит, проблема местных совхозов, так сказать, общая.

Сам я по опыту работы совхозник. Довелось участвовать в создании совхозов Сибири. Теперь там настоящие городки. Навещаю иногда те первые сибирские совхозы, любуюсь ими, да и нельзя не любоваться! Это уже не деревни. Там много домов с городскими удобствами, есть клубы, спортивные залы.

Потому-то я с пристальным вниманием следил за жизнью совхозов в родных местах — в Калининской области. И здесь есть старые совхозы, созданные в двадцатых и тридцатых годах, в большинстве они хорошо отстроены. Но основная масса совхозов создавалась в последнее десятилетие на базе отстающих колхозов. И в Удомельском районе было создано шесть таких совхозов

Мне казалось, что перевод отстающих колхозов на совхозные рельсы должен ознаменоваться прежде всего новым строительством. В первые годы после организации это чувствовалось. Скажем, в совхозе «Прожектор», куда входит и наша деревня, на центральной усадьбе возникла улица новых домов, они сильно отличались от обычных крестьянских и отделкой, и планировкой, поэтому не пустовали. Кое-что было возведено и из производственных помещений, но, честно говоря, очень не много. А затем тихо стало на строительных площадках…

С грустью приходится отмечать, что новые совхозы района по строительству отстали от колхозов. В колхозах каждый год что-то строится, а в совхозах — увы… очень мало. Некоторые колхозы района сооружают механизированные комплексы для скота, а в совхозах перебиваются в старых помещениях, оставшихся от колхозов. Вот и на третьем отделении совхоза «Прожектор» за последние десять лет построено всего два дома да одна шоха — так здесь называют склад, где ведется подработка зерна. Но эта шоха лишь заменила бывшее колхозное гумно, которое по размерам было не меньше, но его почему-то развалили, хотя оно могло служить многие годы, потому что стояло на каменном фундаменте и на кирпичных столбах.

Почему же совхозы оказались в таком трудном положении со строительством?

Завесу приоткрыл Виктор Николаевич Евграфов:

— Так это нам не повезло… В других местах возводятся крупные механизированные комплексы, поэтому все ассигнования направлены туда, а мы на голодном пайке, а то и вовсе без денег… Говорят: ждите, придет и ваш черед. Но боюсь, когда черед придет, в совхозе останутся одни пенсионеры…

В областных организациях подтвердили: да, линия взята на сооружение крупных механизированных комплексов. Поэтому в большинстве совхозов крупного строительства не ведется, все направлено на комплексы.

И тут невольно возникает вопрос: правильно ли это?

С одной стороны, вроде бы правильно: зачем распылять средства на множество совхозов, надо строить капитально сначала одни совхозы, затем другие.

Но… Давайте встанем на место руководителей совхозов, которые пока ждут очереди. Каково им-то? Планы производства с каждым годом увеличиваются, и это естественно, а выполнять их надо без соответствующего увеличения материальной и производственной базы. Правда, Виктор Николаевич Евграфов говорит, что с этим еще как-то можно смириться на пяток лет. Трудно будет, это ясно, но трудности не новые, как-нибудь преодолеем: для скота соорудим времянки, подлатаем старые помещения. А вот жилищное строительство остановить никак нельзя! Потому что если не будет пополнения рабочей силы, не будет возможности предоставить жилье даже специалистам, тогда дело совсем плохо.

Так говорили мне руководители и других совхозов, стоящих в очереди на строительство. А ведь таких пока в несколько раз больше, чем тех, у кого комплексы уже возводятся.

Я пробовал рассуждать так: ну, хорошо, нужны комплексы, это бесспорно. И в связи с этим неизбежно сдерживание строительства производственных помещений в других совхозах. Но на жилье и культурно-бытовое строительство этим совхозам можно бы выделить ассигнования?

— Нет, нельзя, — ответили мне. — Потому что где комплекс производственный, там и образцовые жилые поселки, со всеми культурными и бытовыми помещениями.

Тоже правильно. Комплекс есть комплекс.

Только вот беда-то: сооружаются эти комплексы в сроки, удлиненные против проектных в полтора-два раза. Значит, ассигнования на их строительство не осваиваются полностью. И в то же время застой на площадках десятков других совхозов.

Так как же быть?

Думается мне, что правы руководители совхозов, которые утверждают: комплексы надо сооружать, но в таком количестве, чтобы и другим хозяйствам можно было что-то строить, особенно жилье. Тогда в полной мере использовались бы годовые ассигнования на строительство и совхозы не отставали бы от колхозов в создании условий для своих рабочих. Тогда и с рабочей силой в совхозах было бы не хуже, чем в большинстве колхозов.

Но что же делается в колхозах?

Заглянем в «Расцвет».

3

Мне довелось ездить по селам и деревням многих районов страны. Я достаточно хорошо убедился: вид села или усадьбы совхоза — аттестат всего хозяйства. Если дома приличные, да если они обнесены красивыми оградками, да если при этом под окнами сад или палисадник с цветами и фруктовыми деревьями и все кругом прибрано, то можно безошибочно сказать: в этом хозяйстве дела идут хорошо! А если поселок имеет неопрятный вид, никаких тебе палисадников и цветов, никаких украшений на окнах или верандах, то тоже ясно — плохо работает это хозяйство.

Приезжая в колхоз «Расцвет», всегда любуюсь этими самыми палисадниками, и садами, и цветами. Почти к каждому дому пристроены застекленные веранды, усадьбы колхозников обнесены аккуратными изгородями из штакетника или из жердочек. Сразу видно, что живут здесь безбедно, что люди любят красоту. Значит любят, чтобы всякая работа была выполнена добротно.

А руководители колхоза постоянно заботятся о нуждах колхозников. Я давно в этом убедился. Помнится, руководители других колхозов все посмеивались над председателем «Расцвета» Александром Ильичом Ивановым: самый малюсенький колхоз в районе, а тоже нам, затеял строительство Дома культуры… Но Александр Ильич помалкивал себе да подгонял строителей. Знаю, сильно намучился он с рабочими из Межколхозстроя: медленно они строили. Правда, помог немного студенческий строительный отряд. И хотя долго шла эта стройка, никак лет пять или шесть, но Дом культуры есть! Один из лучших в районе. Впрочем, Домов культуры в Удомельском районе не так уж много. Получше и попросторней в колхозе «Молдино», о котором речь впереди, да еще в двух или трех хозяйствах.

Одновременно с Домом культуры здесь сооружали и детский комбинат. И опять шутили соседи: ребятишек-то в «Расцвете» раз-два — и обчелся, а тоже — комбинат…

Вроде и правы критики. В «Расцвете» всего 116 трудоспособных мужчин и женщин, но зато 127 пенсионеров. Кто же будет поставлять «клиентов» в детский комбинат?

Но комбинат в 1974 году вступил в строй, и теперь там с утра до ночи слышны детские голоса. А сколько благодарностей председателю от колхозников! Тем более что они знали: во всем районе такой комбинат есть еще только в «Молдино».

А председатель артели тем временем думал об облегчении труда животноводов, особенно доярок. И первым в районе начал возводить механизированный коровник на 200 коров. Здесь такие сооружения называют громко — механизированный комплекс. Но не надо улыбаться, по местным масштабам это действительно комплекс, потому что в районе много ферм с поголовьем в 50–70 коров. Главное-то тут в механизации, в улучшении условий труда людям. И этот комплекс в 1973 году тоже вступил в строй.

Первым в районе Александр Ильич начал возводить каменный шестнадцатиквартирный дом со всеми городскими удобствами: ванна, газ, горячая вода, канализация. К сожалению, опять долго возились с ним строители, но его уже заселили в основном молодые семьи. При этом своим, выросшим в родном колхозе, было предоставлено 12 квартир, а 4 — переселенцам из других мест: услышали они о добрых делах в колхозе, вот и перебрались. И хорошо работают.

А нынче, еще до поездки в «Расцвет», говорили мне об очередном «чудачестве» Александра Ильича — задумал строить среднюю школу. Уже и в область ездил, и в Москву писал, и здесь в районе все пороги оббил… Но кого учить-то?

При въезде на центральную усадьбу колхоза «Расцвет» увидел я очередную «новинку» — магазин современного типа, с огромными стеклянными окнами. В прошлом году на этом месте лишь фундамент возводился. На улицах появились и водоразборные колонки.

Александр Ильич оказался в конторе. Он рослый, плотно сколочен и потому занимал почти половину своего малюсенького кабинета. Протянул руку, улыбнулся:

— Недостатки наши хотите осветить?

— Если есть, то конечно…

— Они всегда есть, без них нет продвижения вперед, — снова улыбнулся он.

Надо сказать, что Александр Ильич из местных жителей и вот уже тридцать восемь лет руководит колхозом.

По всему чувствуется, что настроен отлично. Мне подумалось: это потому, что сегодня именно его колхоз первым в районе начал уборку ржи. Когда мы ехали сюда, то останавливались у комбайнов, и нам сказали, что намолот хороший. А ведь год-то не очень благоприятный — засушливый. Ну, а если хорош намолот, то, естественно, и настроение у всех отличное.

Но, оказывается, не только урожай радовал сегодня председателя.

— Будем с будущего года школу строить! — сообщил он. — Вчера в райкоме все окончательно утрясли.

— Среднюю?

— Мы просили среднюю, но нам доказали, что пока хватит восьмилетки, а там можно и пристроить. И это правильно. Словом, школа теперь будет!

Я сказал о том, что слышал: учеников-то не набрать.

— Будут и ученики! — решительно возразил Александр Ильич. Он достал из стола папку, из нее вынул три листка бумаги, на них столбиком фамилии, имена… — Вот тут у меня все теперешние и будущие школьники переписаны.

Сейчас в колхозных поселках лишь школы-трехлетки. Значит, с десяти лет родители вынуждены отправлять своих ребятишек в интернат — в райцентр. С таким положением не каждая семья охотно мирится, и именно из-за этого, как отмечает Александр Ильич, многие молодые семьи уезжают из деревни, колхозы теряют самых лучших работников.

В списках председателя значилось более 70 ребятишек. Конечно, маловато, но Александр Ильич настроен оптимистично:

— Пока школу строим, еще народятся, теперь каждый год более десяти ребятишек у нас прибавляется. Ну, и надеемся на приток со стороны. К нам многие просятся. Вот и решили еще один шестнадцатиквартирный дом строить. Чувствую, что сейчас в жилье, конечно благоустроенном на городской лад, все дело. Было бы сейчас двадцать квартир, все их заселили бы новыми жильцами. — Помолчав немного, заключил: — Я с ужасом думаю вот о чем: не будь у нас вот того, — он кивнул головой на окно, — нового дома, все бы эти шестнадцать семей уехали из колхоза. Вот дела-то какие.

Позднее мы ходили по колхозной усадьбе. Александр Ильич, стоя у нового дома, шутливо заметил:

— Здесь наш главный резерв, отсюда больше всего поставляется ребятишек в детский комбинат, потому и возвели его по соседству. И второй такой рядом построим.

Говорил он и о первоочередных планах производственного строительства: возвести еще один комплекс на двести коров, помещение для откорма скота, где основные трудовые процессы тоже будут механизированы.

— Помните, я жаловался вам, что нет ручных сенокосилок? — напомнил давний разговор Александр Ильич. — Так нынче у нас работали такие косилки. Ребятишки и парни просто в восторге от них!

В этой зоне нет обширных лугов, поэтому широкозахватные косилки не пустишь, особенно на естественных сенокосах. А самая лучшая трава растет в перелесках, вблизи кустарников. Александр Ильич и просил Сельхозтехнику купить для колхоза ручные сенокосилки с узким захватом, о которых он вычитал в каком-то журнале.

И мечта председателя осуществилась! Девятнадцать таких косилок работает в колхозе. Летом я видел эти косилки в действии. Машина эта, можно сказать, в детском исполнении: с легко заводимым мотором, очень проста в управлении, захватывает рядок не более метра, пройдет вблизи любого кустарника. Смонтирована она вместе с небольшой тележкой, на которой можно возить сено или траву. В наборе и соответствующие грабли. Сам режущий аппарат легко снимается, и тогда можно прицеплять грабли или возить грузы. Словом, чудесная машина. Поставляет ее нам Чехословакия.

— Ребятишки очень полюбили эту машину, — повторяет Александр Ильич. — С ее помощью мы нынче обкосили буквально все перелески, и сена запасли на полтора года. Словом, надо больше строить! — заключил Александр Ильич, — Строить и механизировать! — уточнил он.

Да, здешние руководители проявляют должную заботу о быте людей, об облегчении их труда. После этого надо ли удивляться тому, что небольшой колхоз «Расцвет» действительно расцветает. По урожаям он соревнуется с лучшим в районе колхозом «Молдино» и уже не уступает ему. В 1974 году, например, здесь было намолочено более 19 центнеров зерна с гектара — лишь на центнер меньше, чем в «Молдине». И продуктивность скота высокая. Здесь самая лучшая в области овцеферма, лучшая в районе откормочная площадка для крупного рогатого скота. И хотя колхоз, в связи с большой программой строительства, вынужден прибегать к государственным ссудам, рассчитывается по ним аккуратно, просроченной задолженности не имеет.

Практический опыт этого хозяйства мог бы служить своеобразным эталоном для многих других колхозов. И пример этот в Удомельском районе не единичный. В колхозе «Молдино» накоплен не менее интересный опыт. О нем тоже хотелось рассказать.

4

Мне уже не раз доводилось писать о колхозе «Молдино», о его председателе Евгении Александровиче Петрове, который возглавляет этот колхоз вот уже сорок пять лет. И хотя я почти все знаю об этом хозяйстве — и его историю, и показатели работы за последние пятнадцать лет, и лучших людей, — но каждое лето навещаю «Молдино». Теперь меня не так сильно, как прежде, интересуют показатели производства, потому что заранее знаю, что они высокие и что молдинцы как были, так и остаются правофланговыми. А заезжаю сюда, чтобы взглянуть на колхозные поселки, увидеть, что изменилось за минувший год. Эти изменения и есть, как мне кажется, главный показатель, они лучше официальных сводок характеризуют состояние дел в хозяйстве.

Должен отметить, что Евгений Александрович Петров первым забил тревогу об утечке молодежи из села. И забил ее не тогда, когда это явление приняло массовый характер, а когда лишь наметилась тенденция. В отличие от большинства других колхозов района, в «Молдине» долгое время не испытывали затруднений с рабочими руками. Здесь всегда было много молодежи, коренные жители держались своих родных мест, колхоз вовремя справлялся со всеми полевыми работами, не прибегая к помощи со стороны. И в то время все это объясняли просто: молдинцы, мол, живут побогаче других, у них самая высокая оплата труда колхозников. Они первыми в районе внедрили бригадный хозрасчет, что способствовало правильному распределению заработка среди членов бригады — по вложенному труду.

Это верно. Но и тогда как-то не очень замечали другой стороны дела — особой заботы руководителей хозяйства о быте колхозников. А ведь в «Молдине» первыми начали действовать детские учреждения — ясли и садики. При этом давно еще было решено: детей колхозников воспитывать в детских яслях бесплатно, за счет артельных доходов.

Евгений, Александрович хорошо понимал, как важно участие родителей в воспитании своих детей. А ведь в большинстве хозяйств ребятишки уже после четвертого класса выходили из-под влияния родителей, жили в интернатах. После седьмого-восьмого класса — тем более. А вот Петров, посоветовавшись с колхозниками, выделил средства на постройку здания средней школы. В других колхозах и совхозах района средних школ нет. Через школу строилась воспитательная работа, прививалась любовь к родной земле, к родному хозяйству. Здесь школьники принимают очень активное участие в полевых работах. Нигде в других хозяйствах мне не доводилось наблюдать такой активности.

Правда, этому способствует и давно заведенный порядок, по которому те школьники, что выработают на колхозной работе определенный минимум, ежегодно, за счет хозяйства, ездят на экскурсии в Москву, Ленинград, Прибалтику и в другие места.

И все шло хорошо. Большая часть молодежи оставалась в колхозе, после службы в армии почти все ребята возвращались в родной колхоз. И вдруг… Петров заговорил о надвигавшейся беде:

— Богаче стали жить в деревне, вот молодежь и потянулась в город.

Мне такой вывод показался необоснованным. Ведь и писатели, и журналисты в те годы были совершенно убеждены, что если в каждом колхозе построить хороший клуб да обеспечить нормальный заработок колхозникам, то все деревенские проблемы будут успешно решены. Так писал и я, и писал, будучи совершенно убежден в правильности своих выводов.

В «Молдине» заработки колхозников тогда уже были выше, чем в совхозах, и Дом культуры был уже возведен самый большой в районе — прекрасное каменное двухэтажное здание со зрительным залом более чем на триста мест. Было тут кое-что и другое, о чем лишь мечтали в других колхозах: на усадьбе и в бригадных поселках установили водоразборные колонки, все дома электрифицированы, действовала прекрасная баня.

И вдруг тревога о молодежи. В чем же дело?

Руководители артели напряженно следили за развитием событий. Они развертывались стремительно. Вот из очередного выпуска средней школы осталось только трое, вот и после армии только каждый пятый задерживался… А вот уже и совсем никого не осталось после средней школы… Можно бы понять тех, кто поступил в высшие учебные заведения. Так нет же! В высшую школу редко кто определялся, сказывалось все же то, что учились в сельской школе, им с городскими выпускниками трудно соревноваться на экзаменах. Но уходили-то в повара, учились на продавца, в один год чуть не все девушки-выпускницы поступили на курсы дежурных по станции…

Что можно противопоставить этой стихии? Особенно когда она в разгаре, когда сила инерции играет колоссальную роль.

В те годы я пристально следил за действиями руководителей артели. Проблема-то была общая. Чаще обычного на заседаниях правления колхоза обсуждался вопрос о молодежи. И постепенно рождались все новые и новые меры по закреплению молодых. Вот принято решение: колхозникам, имеющим среднее образование, доначислять к их фактическому заработку по установленным нормам десять процентов — за образование! Вот уже при проводах ребят в армию устраиваются торжественные собрания, где будущему солдату от колхоза вручается чемодан с набором самого необходимого на службе в армии. Уходя в армию, каждый знал, что при возвращении в родной колхоз получит значительную денежную помощь, определенное количество продуктов — все это, разумеется, бесплатно. А тому, кто обзаводится семьей, в первую очередь выделяется квартира или выдается ссуда на строительство своего дома. Начали думать и о подготовке собственных кадров специалистов. В числе первых дочь председателя колхоза Таня (а все дети Е. А. Петрова работают в родном колхозе) едет в институт в качестве колхозного стипендиата — учиться на агронома. Так же поступает дочь колхозника Галя Молчанова. Другие дети колхозников стали заочно учиться — на инженера, на экономиста, на зоотехника, на бухгалтера, на культработника.

Нельзя сказать, что все эти меры круто повлияли на изменение настроя молодежи, но все же не остались безответными. Теперь колхоз полностью укомплектован кадрами специалистов — все они с высшим образованием и все дети своих колхозников. Больше ребят возвращается после армии в свой колхоз. И в целом у молдинцев положение с кадрами много лучше, чем в любом другом хозяйстве района. Здесь в редких случаях прибегают к помощи горожан, успевают вовремя управиться со всеми работами.

И Евгений Александрович, как и Александр Ильич Иванов, особую заботу проявляет о бытовых нуждах колхозников, в первую очередь об улучшении жилищных условий.

… Наша машина выскочила на последний пригорок, с которого хорошо просматривается центральный поселок колхоза «Молдино».

Выделяется двухэтажное здание Дома культуры, виден уже и двухэтажный каменный дом на краю поселка. Я был в нем три года назад, когда его заселяли. Это первые восемь квартир, оборудованных на городской лад, — с паровым отоплением, ваннами, газом. В нем просторные квартиры для колхозных специалистов и молодых колхозников.

Вообще, этот поселок — самый крупный в районе. Но в начале тридцатых годов, когда организовался колхоз, здесь насчитывалось менее сорока домов. Теперь же близко к двум сотням. Съехались сюда люди из других деревень и даже из других районов. Добрая слава колхоза «Молдино» и здесь сыграла свою роль. Дома здесь, как и в «Расцвете», добротные, возле всех — палисадники, фруктовые сады, все газифицированы и электрифицированы. Поселок раскинулся на берегу озера Молдино и вдоль вытекающей из него речки Молдинки.

Когда спускались с последнего перед усадьбой пригорка, неожиданно встретили Петрова. Он только что отошел от двухэтажного дома специалистов, о котором я упомянул.

Евгений Александрович, как и всегда, одет просто, даже несколько небрежно — на плечи наброшена обычная стеганка, на голове кепочка. Сразу предложил:

— Хотите посмотреть нашу стройку? — и протянул руку в сторону речки Молдинки, вдоль которой по левому уже ее берегу заложен новый жилой поселок.

Гляжу на рослого, с умными глазами Евгения Александровича, припоминаю прошлые наши встречи. Человек он государственного ума. Недаром же его постоянно избирают членом райкома партии, депутатом райсовета. Избирали и депутатом областного Совета, членом обкома партии, депутатом Верховного Совета РСФСР. Но всегда он оставался таким, как вот сейчас, — строгим на вид, добрым к людям, влюбленным в артельное хозяйство. Я проникся к нему глубоким уважением за деловитость, за здравость суждений, за умение видеть перспективу.

Мы зашагали к новому поселку. Несколько лет назад Евгений Александрович показал мне план этого нового поселка. На листке ватмана начертаны кубики домов… Планировалось возвести здесь, на картофельном поле, полтора десятка двухквартирных домов городского типа со всеми удобствами. И вот первые шесть домов уже построены, заселены. Дома одноэтажные, квартиры в них трехкомнатные, с ванной и всеми другими удобствами. В палисадниках первых четырех домов, заселенных в прошлые годы, множество цветов — георгины, гладиолусы. Красота!

— Вот, обживаем новое место, — с некоторой торжественностью в голосе произнес Евгений Александрович. — Каждый год будем ставить по два-три таких дома. Это только здесь, — поспешил уточнить он. — В других деревнях тоже строим…

Евгений Александрович называет фамилии людей, поселившихся в новом поселке. В большинстве знакомые мне имена — специалисты, учителя, механизаторы. Но вот названо и незнакомое: Владимир Павлов, шофер.

— Это новичок у нас, — подтвердил Евгений Александрович. — Он приехал к нам из другого района, работник хороший, вот и решили дать ему благоустроенную квартиру… Вообще-то мы намечали в этом году поставить здесь еще один дом, но пришлось в первую очередь строить в Шептунове.

Любопытная деталь, характеризующая здешних руководителей. Женился молодой старательный тракторист в бригаде Шептуново. А дома своего он не имеет. Вот и решили срочно возвести новый дом в Шептунове — для молодоженов. Правда, тот дом, как вот и эти, двухквартирный, но и во вторую квартиру нашлись уже жильцы.

Евгений Александрович говорит, что их колхоз ежегодно пополняется несколькими семьями со стороны. Потому-то руководители хозяйства и жмут на жилищное строительство. Здесь жилые дома не пустуют. Думается, тут играет роль и добрая слава колхоза, и хорошие дороги, что тоже — заслуга местных руководителей. Ведь колхоз «Молдино» в стороне от железной дороги, в полусотне километров от райцентра. Но здесь давно взялись за дороги, колхоз приобрел экскаватор (пока единственный в районе), другие дорожные машины и с их помощью улучшает старые дороги, строит новые.

Евгений Александрович пошагал на площадку, где строители вели кладку стен. Кругом горы силикатного кирпича, различные трубы, сборные плиты для потолков.

— Здесь же кирпича и плит дома на три, — заметил я.

В ответ Евгений Александрович улыбнулся.

— По случаю достали в одной строительной организации… Знаете, как трудно теперь с силикатным кирпичом, да и с любыми строительными материалами?

Я это знал, многие говорили, что главная причина медленного строительства на селе — недостаток строительных материалов. Знал я и то, что в «Молдине» хозяева запасливые, работают с заглядом вперед.

Вскоре выяснилось, что председатель колхоза пришел побеседовать со строителями на такую тему: ввести и у них, как это принято на вчерашнем собрании полеводов, крестьянский распорядок дня.

Я знал, что к этому здесь прибегают в крайних случаях, когда скапливается много неотложных работ. Что такое крестьянский распорядок? Это выход на артельную работу в шесть утра и завершение дня — к семи вечера. И две-три недели без выходных. Они будут предоставлены позднее. Решается этот вопрос всякий раз на общем собрании колхозников. Вчера такое собрание состоялось и решение принято.

Но относилось оно к механизаторам и работникам полеводства. И теперь Евгений Александрович повел беседу на эту тему и со строителями.

— Так это можно, — охотно согласился один из каменщиков.

— Надо бы пораньше ввести такой порядок, — сказал другой, — а то лето-то быстро уйдет.

Евгений Александрович назвал и меры поощрения в связи с переходом на крестьянский распорядок. А когда возвращались со стройки, заметил, что они вынуждены отказаться от услуг Межколхозстроя, хотя до этого поддерживали с ним связь.

— Очень уж медленно работают и очень некачественно, — громче вдруг заговорил Петров. — Да и присутствие их представителей в колхозе нежелательно, — усмехнулся он. — Сильно пьют, наших могут соблазнить, и у нас есть не очень устойчивые. Но со своими-то мы справимся, а те нас не признают… Словом, решили попытаться своими силами строить, сколотили свою бригаду строителей, работают старательно.

Петров перечисляет, что они строят нынче, называет стройки будущего года: три-четыре двухквартирных дома, магазин, АТС, зерносклад, помещения для скота…

На обратном пути мы проходили мимо детского комбината, Евгений Александрович тяжело вздохнул:

— Вот ругаю себя — просчитались… Построили на пятьдесят мест, думали, хватит, а тут уже пятьдесят пять ребятишек и еще будут. Надо расширять… Мои внуки тоже здесь, — улыбнулся он. — Да вот один, в светлой рубашонке, — протянул он руку в сторону резвящихся ребятишек.

— Один внук-то здесь?

— Да нет, не один уже…

Сразу вспомнилось, как Евгений Александрович досадовал: мало в колхозе ребятишек. А теперь, выходит, положение исправляется? Что ж, отрадно слышать такое!

Я затронул давнюю проблему — о закреплении кадров на селе.

— Тут нам нужна большая помощь от тех, кто призван обслуживать сельское хозяйство, — горячо заговорил Евгений Александрович. — Мы со своей стороны стараемся делать все возможное, а вот наши благодетели… — Он широко развел руками.

Разговор о «благодетелях» был продолжен в конторе, куда зашел председатель, чтобы связаться с бригадами по телефону.

— Пора бы уравнять в снабжении промышленными товарами город и деревню, — начал Петров. — Наши женщины уже беспокоятся: скоро ребятам в школу, а где купить форменную одежду, наборы ученических принадлежностей? И в прошлом году пришлось в августе по десять — двадцать женщин в день отпускать в город, чтобы купили, что нужно, ребятишкам. Но у нас теперь хоть свой автобус есть, можем ездить за покупками, а в других-то колхозах автобусов нет, да и дороги плохие… Но разве это порядок? Ведь в конечном-то счете все ребятишки будут одеты в форму, все будут с портфельчиками и сумками, но зачем же создавать такие неудобства для сельских жителей?

Евгений Александрович выжидательно глядит на меня, словно я представитель этих самых благодетелей.

— Неужели нельзя все это приблизить к деревне? — снова спрашивает он. — Да и товары для взрослых… Что не идет в городе, то переправляют в деревню, самые устарелые моды. А ведь у нас молодежь-то интеллигентная, да и взрослые не то что десять лет назад. Нет, тут нужен порядок! — подчеркнул Петров.

Позвонил в бригаду, потом сам ответил на звонок. Продолжал:

— А разве для закрепления кадров механизаторов не имеет значения, как нас обеспечивают запасными частями для тракторов и машин?.. Огромное значение имеет! — воскликнул он. — Разве трактористу или комбайнеру, да и шоферу приятно стоять у замершей машины, когда нет нужных деталей? Мой сын Алька шофером несколько лет работал в нашем колхозе, и хорошо работал, вы даже в одном очерке о нем писали. А теперь ушел с машины, трудится на обычных работах, говорит, что тут спокойнее, а когда машина стоит из-за нехватки деталей, все нервы истреплешь.

Знакомая песня… Больше сорока лет назад я и сам начинал работать в совхозе, и с того времени недостаток запасных деталей — бич сельского хозяйства. Сорок лет с гаком!.. Не слишком ли затянулось решение этой проблемы? И здесь, и в Сибири я своими глазами видел десятки, даже сотни стоящих на приколе мощных тракторов, комбайнов, автомашин. И все из-за нехватки запасных частей. Неужели положение и теперь не улучшилось? Ведь есть правительственные решения, направленные на устранение этой сильно затянувшейся болезни.

— Нет, нисколько не улучшилось! — воскликнул Евгений Александрович. — Не улучшилось, — уже тише повторил он, — Я бы сказал — труднее стало в последние годы… У нас тракторы подносились; новых по нашим заявкам в полной потребности пока не дают, вот и мучимся… И теряем из-за этого механизаторов. А механизатор — главная сила на селе. Работает сам, значит, и семья его у нас, механизаторы-то народ в основном молодой.

Опять ответил на звонок. Оказывается, это был час для докладов бригадиров и для корректировки планов на завтра.

— И с другим снабжением плохо. Имею в виду продовольствие, — продолжал Евгений Александрович. — Много раз ездил к нашим кооператорам в районе. Не понимают они изменений в жизни, сильно отстают. Не только, конечно, районные, но и выше… Зачем, мол, масло завозить в деревню? Своих коров держат колхозники. Но ведь коров у колхозников все меньше и меньше, потому что с ними хлопот много. А что можно купить в нашем продовольственном магазине? Рыбные консервы. Масло не всегда, других молочных продуктов нет, колбас никогда не бывает, мяса тоже… Нет, — решительно пристукнул он по столу, — в снабжении селян надо уравнять с горожанами, иначе нельзя! У нас тут часто и с хлебом-то ЧП случается… Не хватает хлеба. Опять кооператоры не учли, что летом население наших деревень удваивается за счет дачников.

Думается мне, что эти претензии Петрова поддержат решительно все жители зоны. А ведь правильное решение этих вопросов — очень чувствительная помощь в работе по закреплению кадров на селе.

— А еще что влияет на создание постоянных кадров?

— Все влияет, — быстро ответил Петров. Но затем призадумался. — А еще вот что, — наконец выговорил он. — В закреплении кадров на селе большую роль играет бригадир. Знаете, часто решающую роль играет, потому что он ближе всех к людям, всегда с ними, и от его действий зависит настрой людей. А ведь с бригадирами, хотя бы и в нашем районе, положение тревожное.

Очень верно сказано! Мне сразу припомнились многие из тех, кто вырос в нашем колхозе, трудился с юных лет, собирался жить до конца дней своих, но все же куда-то уехал. Среди них братья Васильевы, Ястребовы, Соловьевы, Гавриленко, семья Синявиных… И уехали-то они не в город, а в соседние районы и области, занимаются там обычным сельским трудом. И почти все они, это я точно знал, уехали по одной причине: не сработались с местными руководителями или были плохо приняты ими, когда вернулись из армии. Было это и в колхозе, а потом и в совхозе.

Я и раньше знал, как велика роль руководителя среднего звена в закреплении кадров на селе. А в наше теперешнее время особенно.

Давайте порассуждаем. Что такое бригада колхоза или совхоза в наши дни? В недавнем прошлом это самостоятельный колхоз, в котором было свое правление, свои специалисты. К тому же в теперешней бригаде объем производства значительно больше, чем в бывшем колхозе, но у руководства бригадой лишь один человек — бригадир. В его распоряжении теперь различной техники куда больше, чем в бывшем колхозе, людей же стало значительно меньше, — значит, сложность управления возросла. И что особенно важно — бригадир остался главным воспитателем рядовых тружеников и механизаторов, в этом деле у него нет помощников. К бригадиру в первую очередь обращаются люди со своими повседневными нуждами — и насчет кормов, и насчет топлива, да мало ли нужд у селянина. И слово бригадира может поддержать, ободрить, но может и ранить…

Потому-то бригадир должен быть разносторонне подготовленным и для роли хозяина, и для роли воспитателя. Все знают: от бригадира прежде всего зависит успех в выполнении производственных заданий, спаянность коллектива бригады.

— Бригадир — решающая фигура в колхозном производстве! — повторил Евгений Александрович. — Мы у себя всячески стараемся поддержать авторитет бригадиров, стремимся приучить их к большей самостоятельности при решении практических вопросов.

Он напомнил о роли бригадного хозрасчета.

Да, здесь хозрасчет играет большую роль. Мне не раз доводилось наблюдать, как бригадиры ревниво следили за успехами соседей.

Вот как здесь поставлено дело. Каждая комплексная бригада получает годовое задание по производству зерна, льна, картофеля, животноводческой и другой продукции. Это задание определяется, как правило, на основе фактических результатов, достигнутых бригадой за последние три года. Утверждается и план производственных затрат, определяется стоимость всей плановой продукции в денежном выражении. И если бригада выполнила установленный план денежных доходов, то члены бригады получают полностью всю начисленную по утвержденным в колхозе расценкам зарплату. Если же недовыполнила план, скажем на пять процентов, то и начисленная зарплата снижается на пять процентов. И, наоборот, перевыполнила план денежных доходов, скажем, на пятнадцать процентов, то сумма начислений по расценкам зарплаты увеличивается на пятнадцать процентов.

И еще: если план денежных доходов выполнен, а план сбора зерна и картофеля перевыполнен, то в распоряжении бригадира выделяется 30 процентов сверхпланового урожая.

При таком порядке заработок колхозников весьма различен. В передовых бригадах он на 20–30 процентов выше, чем в других.

— Но не только в заработках дело, — говорит Евгений Александрович. — Наш бригадный хозрасчет способствует развитию творческой инициативы колхозников, помогает воспитывать расторопных бригадиров. Ведь колхозники уважают руководителей серьезных, распорядительных. Это особенно заметно по окончании года, когда определятся результаты работы: где заработки окажутся выше, там и бригадиру уважение — с таким можно и дальше спокойно работать.

Он заметил, что, к примеру, бригада Захарова ежегодно перевыполняет план денежных доходов, потому там и заработки колхозников выше.

— Но Захарова уважают и за другое, — продолжает Евгений Александрович. — Человек он трезвый и сильно воюет с выпивохами. Но без ругани. Он не мастак ругаться, человек культурный. А провинившегося выставляет обычно на суд всей бригады во время наряда, и тут уж тому достанется!.. Правда, хорошо зная своих людей, Захаров умеет правильно их расставить. Выпивоху, не очень устойчивого против водки, с таким же в одном звене работать не пошлет. Да ведь и колхозники, в общем-то, уважают больше трезвых руководителей, — повторяет Евгений Александрович. — У нас в Покровском лет восемь назад бригадиром был Анатолий Павлович Ершов. Работал хорошо, но жена у него сильно ревнивая, и он сам попросился в рядовые. После него там побывало два бригадира, работали неплохо, но уступали Ершову в трезвости, и колхозники потребовали восстановить Ершова. И теперь под его руководством бригада круто зашагала в гору.

Евгений Александрович приводит много примеров, когда именно бригадир сыграл главную роль в закреплении колхозников. Вообще-то из «Молдина» теперь редко кто уезжает, но приезжают сюда больше. Вот и в этом году в колхоз влилось пять семей из соседнего района, а одна семья даже из города, правда, в недавнем прошлом своя же, молдинская. Года четыре назад молодая колхозница Антонина Новосельцева уехала в город, а нынче вернулась в колхоз, но уже с мужем — горожанином. Оба они неплохо начали работать.

Поздно вечером к председателю в кабинет зашел бригадир первой комплексной бригады Илья Васильевич Захаров, коренастый, с округлым лицом, с его полных губ никогда не сходила улыбка — то добрая, то шутливая, то язвительная.

Я знал, что Илья Васильевич Захаров по рождению сибиряк, но воевал он в этих местах, здесь и остался, завел семью, вырастил уже трех сыновей, заслужил два ордена за труд. Я спросил его: как надо воспитывать умелых бригадиров? Он ответил решительно:

— Бригадный хозрасчет воспитывает у нас бригадиров! Если бы в нашем колхозе не было бригадного хозрасчета, то и колхозников осталось бы не больше, чем у многих соседей.

Однако Илья Васильевич замечает, что даже у них, не говоря уж о других хозяйствах, где хозрасчет существует только на бумаге, нет еще достаточного доверия бригадирам. Он считает, что на практике не совсем правильно трактуется решение правительства о предоставлении права колхозам и совхозам планировать свое производство.

— В решении сказано: планировать снизу на основе плана-заказа государства. Но где начинаются низы-то? — улыбается Захаров. — Я, например, думаю, что с бригады, а председатель, — он глянул в сторону Евгения Александровича, — считает, что от него, от правления. В районе же понимают тоже по-своему: они, мол, главные плановики. А почему бы и бригадирам не устанавливать план производства продукции, а размещение культур, набор их доверить самим бригадам? Мы, конечно, когда нужно, все с агрономом обсоветовали бы, но хуже-то никак не сделали бы.

Он приводит пример, когда структура посевных площадей в их бригаде могла бы быть более разумной, с учетом конкретных особенностей каждого года. Тогда и валовые сборы продукции были бы выше. Но бригаде план посева по культурам доводится с точностью до гектара, и после этого бригадиру задумываться не о чем.

Я гляжу на председателя колхоза, жду его слова на этот счет, а он и сам обижается:

— В этом году мы составили свой план посева по культурам, конечно, с учетом плана-заказа государства, учли в нем и предложения бригад, но в районе все поломали, заставили поставить в наш план доведенные районом посевные площади по культурам. А секретарь райкома, когда я на другой день зашел к нему, только руками развел: «Нам область спустила план посева строго по культурам и никаких наших поправок не принимает».

Дальше, как говорится, идти некуда…

А ведь предложение бригадира Захарова, как мне кажется, заслуживает серьезного внимания. Помимо влияния его на урожай, оно имеет самое непосредственное отношение и к созданию постоянных кадров, в данном случае кадров руководителей и специалистов.

* * *

Утром первого сентября меня пригласили в школу, на первый звонок.

Вот уже несколько лет попадаю на этот первый звонок в школу, где некогда и сам учился.

Школа наша в стороне от деревни, примерно в километре. И школа добротная! Построена она еще до революции — просторное каменное двухэтажное здание. Кругом нее насажено много различных цветов, фруктовых деревьев. От школы к деревне Верляйское протянулась аллея елочек.

В моей памяти живы еще годы, когда вот так же первого сентября набиралось в первый класс по 40 учеников, когда здесь были классы 7а, 7б… Но с годами ряды первоклашек редели. И очень заметно. В 1974 году в первый класс поступило… трое. А нынче… всего один — Витя — сын Николая Ястребова.

И когда церемония «первого звонка» завершилась, — а проходила она на улице, — Екатерина Васильевна, директор школы, скомандовала:

— Мария Владимировна, ведите свои классы!

Учительница Мария Владимировна Сабинина повела всех пятерых питомцев. Столько учится теперь в первых трех классах…

Екатерина Васильевна сказала мне:

— А все же мы надеемся, что и в нашей школе будет людно, и в первых классах будет полный комплект.

И она надеется, что в эти края наедут молодые, полные сил, люди, потому что знает, что и здесь вот-вот начнется освоение «второй целины».

Да, все в мечтах, в надеждах. А это уже хорошо!

5

Я, разумеется, понимаю, что мечты директора школы Екатерины Васильевны, как и других моих земляков, основывались, так сказать, не на голом песке. Все они изучали решение партии и правительства о дальнейшем развитии сельского хозяйства Нечерноземной зоны и с нетерпением ждали начала осуществления этой величественной программы.

И вот в дни, когда началось широкое обсуждение и изучение решений XXV съезда КПСС, мне снова довелось встретиться с некоторыми своими земляками. И почти все, с кем беседовал, обращали внимание на то место «Основных направлений развития народного хозяйства СССР на 1976–1980 годы», где подчеркивалось: «Обеспечить высокие темпы развития сельского хозяйства в Нечерноземной зоне РСФСР».

За этими скупыми словами директивы скрывалось большое и довольно близкое будущее. И это будущее уже явственно вырисовывалось в том самом деле, которому в этом очерке уделено наибольшее внимание — в жилищном строительстве на селе.

Молдинский председатель Евгений Александрович Петров говорит, что они решили своими собственными силами возвести в 1976 году четыре двухквартирных дома, современный магазин, оборудовать автоматическую телефонную станцию.

На помощь моим землякам, если говорить несколько обобщенно, пришел город. Директор совхоза «Удомельский» Серафим Яковлевич Григорьев с гордостью показывал мне огромный, многоэтажный дом на центральной усадьбе хозяйства, возведение стен которого уже завершилось. Этот дом, в котором для совхоза предназначена чуть ли не сотня городских квартир, еще в начале зимы начали строить шефы, строители Калининской АЭС, и обещают сдать уже в этом, 1976 году.

Калининская атомная станция сама явится детищем десятой пятилетки. Работы по сооружению ее на берегу нашего озера Удомля развернулись немногим более года назад, но коллектив строителей, насчитывающий уже тысячи человек, начал оказывать заметную помощь колхозам и совхозам района.

— А совхозу «Труд» они же строят жилья в два раза больше, чем нам, — не без зависти повествует Серафим Яковлевич. Тут же добавляет: — И совхозу «Прожектор» они крепко помогут в строительстве.

Надо сказать, что Григорьев несколько лет назад был директором нашего совхоза «Прожектор», при нем началось там строительство первых жилых домиков, новых производственных помещений. Но потом, как уже сообщалось в этом очерке, строительство почти прекратилось. И не только из-за недостатка средств, главным образом потому, что нельзя было найти подрядчика. Теперь подрядчик есть. И весьма надежный!

А появятся новые дома в «Прожекторе», прибудут и новые жители, значит, прибавится и учеников в школах, о чем мечтает Екатерина Васильевна. Да и не только она.

И это хорошо, когда мечты строятся на реальной основе!

СОДЕРЖАНИЕ

ПОД СЧАСТЛИВОЙ ЗВЕЗДОЙ.

О ГЛАВНОЙ ХЛЕБНОЙ КЛАДОВОЙ СТРАНЫ.

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ.

В КАНУН ОТРАДНЫХ ПЕРЕМЕН.

Примечания

1

Этот очерк является заключительной частью серии очерков Л. Иванова «Сибирские встречи» и охватывает события последних пяти лет. Как и начальная часть, этот очерк написан на документальной основе, но имена героев изменены.

Content

Иванов Леонид Иванович новые времена - новые заботы

ПОД СЧАСТЛИВОЙ ЗВЕЗДОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

О ГЛАВНОЙ ХЛЕБНОЙ КЛАДОВОЙ СТРАНЫ

ХОД ПРИРОДЫ — ЗАСУХА…

ХОД ПРИРОДЫ — СОРНЯКИ

ГИМН ЧИСТЫМ ПАРАМ

РЕЗЕРВЫ

НЕ ТОТ ХЛЕБ, ЧТО НА ПОЛЯХ, А ТОТ, ЧТО В ЗАКРОМАХ

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

В КАНУН ОТРАДНЫХ ПЕРЕМЕН

1

2

3

4

5

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания