Стариков Евгений Николаевич

Фараоны, Гитлер и колхозы

Евгений Стариков

Фараоны, Гитлер и колхозы

(Краткии экскурс в историю — древнюю и не очень)

1

Собственность на средства производства в Древнем Египте была «общенародной», то есть государственной. И в этом плане Древний Египет мало чем отличался от своих соседей — повсюду в те далёкие времена царил «азиатский» способ производства. В ремесленной индустрии все мастерские, естественно, тоже были государственными, а рабочая сила товаром не являлась — попросту говоря, древнеегипетский работяга был прикреплён государством к своему предприятию и «уволиться» с него права не имел. Ну, для нас это дело знакомое — сами такое право лишь в 1956 году приобрели, тем самым сильно опередив древних египтян в области прав человека. Все остальное в древнеегипетском производстве нам тоже не в диковинку: на государственных предприятиях пользовались государственным инструментом и государственным сырьём под присмотром государственных чиновников, а всю продукцию сдавали государству же, причём действовала очень строгая госприёмка.

Древнеегипетская рабсила делилась на квалифицированную («мастера») и неквалифицированную (название до сих пор египтологами до конца не расшифровано). Уже в те древние времена существовало нечто вроде трудового законодательства, по которому рабочий день «мастеров» ограничивался восемью часами. Работали они по десятидневкам, каждый одиннадцатый день был выходным; не работали и в праздничные дни. От государства «мастера» получали должностные владения, то есть дома в «посёлке мастеров» (мы назвали бы эти дома «ведомственной жилплощадью»), и ещё гробницу бесплатно, что при серьёзном отношении древних египтян к загробному миру тоже было нелишним. Денег в то время ещё не изобрели, и поэтому зарплата выдавалась натурой с государственных складов в виде продовольственных пайков, одежды и прочего ширпотреба.

Как видим, положение древнеегипетских «мастеров» было не столь уж и плохим, хотя свободными этих прикреплённых к своим местам работников назвать нельзя. Историк Р. М. Нуреев определяет их как «наёмных работников древневосточного типа, для которых характерно противоречивое сочетание признаков рабства и наёмного труда». Несмотря на своё полурабское положение, «мастера» цену себе знали и при необходимости постоять за себя могли. Вот что пишет по этому поводу Р. М. Нуреев: «Ремесленники были объединены в корпорации, которые уже со времён Древнего царства отстаивали свои права. В случае длительной задержки оплаты ремесленники бросали работу до тех пор, пока оплата не возобновлялась. Истории Древнего Востока известны примеры таких древнейших забастовок». А ведь мы-то вплоть до наших недавних шахтёрских забастовок думали, что явление это имеет место лишь там, где рабочая сила — товар и где царит «наёмное рабство». Ан нет, трудящиеся Древнего Египта доказали, что и в безрыночно-безденежном обществе могут быть и стачкомы и забастовки — причём не только экономические, но и политические. Шаржирую, позволяю себе натянутые параллели и искусственные ассоциации? Ничуть. Приведу для примера документальную хронику событий XII века до нашей эры. Речь идёт о работниках, занятых наиболее важным, с точки зрения древних египтян, делом — о рабочем «соединении» (нечто вроде нашего строительно-монтажного управления), трудившемся на царском кладбище. К заупокойным обрядам, повторю, египтяне относились трепетно, особенно если дело касалось царей, и вряд ли работники этого кладбищенского «СМУ» уступали по престижности своего труда ну хотя бы нашим шахтёрам. Но бюрократическое начальство одинаково на протяжении тысячелетий — будь то в Кузбассе нашего XX века или в египетском «городе мёртвых» XII века до новой эры. Короче говоря, древнеегипетское начальство приворовывало из царских житниц, создавая тем самым продовольственный дефицит, а голодным работникам заявляло, что продовольствия в житницах нет. И вот, как сообщает историк, «10-го числа 2-го зимнего месяца 29-го года царствования Рамсеса III изголодавшиеся работники прорвались через пять укреплённых стен, окружавших царское кладбище, где они трудились», и, организовав нечто вроде митинга, требовали к себе начальство и взывали к главе государства (фараону) и к главе своего ведомства. Администрации и работникам идеологического фронта (жрецам) они заявили: «Мы пришли сюда от голода и жажды. Нет одежды, нет масла, нет рыбы, нет зелени. Напишите о них фараону, нашему владыке, и напишите верховному сановнику, нашему начальнику, чтобы нам предоставили средства к существованию» (подлинный текст). Как водится в таких случаях и по сей день, проворовавшееся местное начальство испугалось огласки и, дабы как-то разрядить обстановку, выдало голодающим довольствие… за прошлый месяц, а в остальном кормило работников бесчисленными обещаниями, естественно, не выполнявшимися. Посулы сменялись угрозами «суда», угрозы сменялись новыми лживыми посулами… В общем, терпение забастовщиков лопнуло и они перешли от экономических требований к политическим. Проблема продовольственного дефицита отодвинулась на задний план — весь гнев обрушился на местную «номенклатуру»: «Воистину, мы прошли [стены] вовсе не от голода, мы имеем сделать важное показание: воистину, неправда творится в этом месте фараона» (подлинный текст). Поскольку «неправда творилась» и в других «местах фараона», вечно идти на попятную перед требованиями древнеегипетских «масс» для древнеегипетской «номенклатуры» не было резона — что же тогда красть, если всех работяг снабжать по справедливости? Были у древнего руководства и свои контрпретензии к «мастерам»: поскольку «наёмный работник древневосточного типа» трудился не на рынок, а «на дядю», то есть на государство, трудовая дисциплина у древних египтян хромала не меньше, чем у наших соотечественников сегодня. Даже при нормированном восьмичасовом рабочем дне древнеегипетские «мастера», как пишет историк Е. С. Богословский, «прогуливали целые рабочие дни и не выполняли нормы. Тем не менее из источников нельзя установить, производились ли систематические и сколько-нибудь действенные наказания. За это даже редко пороли, хотя вообще-то в Египте пороли за малейшие провинности и без них…». С точки зрения древнеегипетского государства древнеегипетские трудящиеся вконец изнахалились, поскольку к забастовкам, митингам и прогулам «мастера» добавили требование сделать их должностные владения наследственными, то есть, выражаясь современным языком, передать «ведомственную жилплощадь» в личную собственность «квартиросъёмщиков». Терпение государства истощилось и… «мастеров» приравняли к «неквалифицированным». А быть «неквалифицированным» в Древнем Египте — не приведи господь! Работали они без выходных и праздничных дней, даже древнеегипетский новый год встречали на своём рабочем месте. За невыполнение нормы несли коллективную ответственность, так что следили друг за другом, и в случае чего неисправный работник получал «внушение» прежде всего от своих же товарищей. Все занятия считались равно неквалифицированными, и каждый мог быть легко переброшен на другую работу. Жили они за пределами поселков «мастеров» в трущобах, их продуктовый паек был намного меньше. Что и говорить, условия несладкие — одним словом, «лимита» древнеегипетская. Но, с другой стороны, государство гарантировало им и этот продовольственный паек, и минимум одежды с государственных складов, и бесплатные трущобы. А в стране с избыточным населением эти нищенские социальные гарантии значили немало. История не сохранила для нас сведений о том, как «неквалифицированные» встретили известие о переводе в их состав бывших «мастеров». Но, думается, мы не ошибёмся, если на основе собственного житейского опыта предположим, что древнеегипетские чернорабочие со злорадством приветствовали стремление своего фараона к «стиранию социальных различий», выразившееся в приравнивании сложного труда к простому.

Тенденция к нивелированию рабочей силы по низшему уровню свойственна всем странам «азиатского» способа производства. И если в Египте Нового царства этот процесс принял более менее мягкие, «брежневские» очертания, то в Шумере, во времена III династии Ура, которая шутить не любила, все это отлилось в предельно жёсткие формы древневосточного «сталинизма». Государственные работники Шумера, как пишет историк А. И. Тюменев, «разбитые на партии, подчинённые особым надзирателям… передавались по мере надобности из рук одного надзирателя во временное распоряжение другого, перебрасывались с одной работы на другую, наконец, в связи с объединением местных хозяйств, пересылались из одного хозяйственного центра в другой. В такие условия поставлены были теперь не только неквалифицированные работники… но и профессиональные ремесленники, не исключая представителей наиболее квалифицированных видов ремесленного труда». У создателя этой каторжной системы государственного хозяйства царя Шульги были твёрдые принципы, которыми он никогда не поступался: купля-продажа земли, как и вообще всякая частная нажива, была запрещена, в государственную собственность передано все, что только можно, стёрты были все различия не только между «умственным и физическим», «городом и деревней», но и между мужчиной и женщиной, взрослым и ребёнком: женщины и дети выполняли те же работы, что и мужчины, — землекопа, грузчика, бурлака… При подобных «гулаговских» методах эксплуатации смертность рабсилы достигала в среднем от 20 до 25 процентов к общему числу занятых в госсекторе, а на особо тяжёлых участках — до 35 процентов.

В чем же смысл подобной бесчеловечной нивелировки всех и всяческих видов труда к некоему среднему знаменателю, а именно к труду чернорабочего? Ну точь-в-точь как у Верховенского в «Бесах»: «Мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство».

А иначе и быть не может в безденежно-бестоварно-безрыночном хозяйстве, принадлежащем государству, будь то государство «азиатского» способа производства или же «реального» социализма. Ведь наличие ярко выраженных индивидуальных особенностей предполагает и наличие индивидуальных потребностей. И удовлетворять эти различные потребности можно лишь путём эквивалентного обмена различными потребительными стоимостями. А такой взаимный обмен возможен лишь между хотя и совершенно разными, но одинаково равноправными субъектами. Короче говоря, различие способностей и потребностей может процветать тол ь к о в условиях рынка, который разные потребительные стоимости сводит к всеобщему эквиваленту — деньгам. Ну а там, где нет свободного обмена, где государство сгребает весь произведённый продукт в один общий котёл (на тюремно-лагерном жаргоне — «общак») и уже из него производит централизованное распределение, — там вполне естественно должны существовать не разнообразные субъекты (собственности и права), а лишь объекты, лишённые индивидуальных особенностей, со стандартными, унифицированными, раз и навсегда данными и несменяемыми потребностями (конечно, минимальными, аскетическими). Ведь, согласно К. Марксу, «распределение определяется как момент, исходящий из общества, а обмен — как момент, исходящий от индивидов» Отсюда — примитивный эгалитаризм, огосударствление как подавление индивидуального разнообразия, нивелировка личности по низшему уровню. «Формы правления азиатского типа вырастают из негативной реакции публичной власти на отношения товарного обмена, зародившиеся в недрах общества… — считает историк-востоковед М. А. Виткин, — Преследуя всеобщий интерес, государство приходит в противоречие с особыми интересами, встаёт на путь их подавления и установления над ними господства». Противостоять всеобщей унификации и нивелировке может лишь рынок — именно он автоматически отделяет сложный труд от простого, более производительный от менее производительного, вознаграждая каждый по заслугам. Если же нет товарного обмена, нет рынка, то открывается безграничное поле для реализации идеи повального равенства. Вряд ли суть этого равенства можно сформулировать более откровенно и лапидарно, чем это сделал в прошлом веке представитель грубо-уравнительного «коммунизма» Вейтлинг: «Никакое частное преимущество не должно иметь места; этого мы хотим ради выгоды тех, кем пренебрегла природа». Что ж, прав оказался Г. А. Столыпин, когда в речи перед П-й Государственной Думой 10 мая 1907 года сказал: «…Приравнять всех можно только к низшему уровню. Нельзя человека ленивого приравнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному». Ленивым, тупоумным и всем тем, «кем пренебрегла природа», этого и не надо — они хотят обратного: чтобы умелых и талантливых низвели до уровня чернорабочих. Но, став на путь такой нивелировки и сказав «а», придётся затем проговаривать и весь алфавит. Иронизируя по поводу принципов абсолютного равенства, мыслитель прошлого века Вильгардель заметил, что наиболее последовательно и полно эти принципы уже реализованы в тюрьмах. Лагерь — неминуемое логическое завершение эгалитаристских утопий. Что и было экспериментально доказано ещё за несколько тысяч лет до нашей эры, а потом многократно подтверждалось вплоть до наших дней. Концлагерь — предельный, экстремальный случай тотального равенства, идеальная, логически «чистая» его модель. Посмотрим на примере этой модели, зачем и кому нужно низводить сложный труд до уровня простого.

Австрийский психолог Бруно Беттельгейм, будучи заключённым в Дахау, а затем в Бухенвальде в 1938 и 1939 годах, провёл своеобразное социально-психологическое исследование методом, который социологи именуют «включённым наблюдением». Вот как комментирует результаты этого исследования советский психолог М. Максимов: «Конечно, в лагере не так уж много возможностей для квалифицированного труда, но кое-что все же есть — небольшие заводы, мастерские и так далее. Представим себе интеллигента, который попадает, скажем, на кирпичный завод. Поначалу у него все валится из рук, вместо кирпичей — причудливой формы лепёшки. Но он очень старается. И вот месяца через три он уже делает вполне приличные кирпичи… Но как только эсэсовцы замечают, что у заключённого кирпичи начинают получаться, его сразу же переводят на другую — самую грязную и тяжёлую работу. Цель — показать тебе, что от твоего умения, старания, от тебя ничего не зависит. Ты будешь делать то, что может сделать любой. Ещё лучше, если эта работа к тому же й бессмысленна. Отсюда перетаскивание камней с места на место и погрузка песка в вагоны ладонями». Итак, одна из целей низведения сложного труда до уровня простого — психологическое подавление личности. Сам Бруно Беттельгейм пишет по этому поводу: «Ни при каких обстоятельствах не дадут они заключённому стать личностью через свои собственные усилия, даже если эти усилия полезны для СС». Другая причина — экономическая: нивелировка рабочей силы уменьшает необходимое рабочее время, увеличивая тем самым время прибавочное, а следовательно — степень эксплуатации. Сопутствующее понижение качества труда, да и чисто количественной его производительности, компенсируется в глазах «командиров производства» удобством управления обезличенной (а отсюда — и покорной) рабочей силой.

Ну, а теперь от древнеегипетской и тюремно-лагерной экзотики перейдём к отечественным трудовым будням. Ещё в 1917 году В. И. Ленин предсказывал: «Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы» На пути к этому идеалу мы достигли ощутимых результатов. В 1931 году были утверждены тарифные ставки, о которых С. Н. Фёдоров сказал: «Тарифная ставка отрицает принцип справедливого распределения по труду. Работаешь хорошо, работаешь плохо — почти одно и то же». В 1956–1965 годах количество разрядов сокращено с 8 до 6, а разрыв в тарифных ставках уменьшился с 3,5 до 1,5–1,7 раза. Но реальные различия в производительности труда рабочих, выполняющих одну и ту же операцию, очень большие. Причём наполовину эти различия обусловлены стажем и квалификацией, наполовину — отношением к труду. Вместе эти половины обусловливают перепад в производительности труда в 40–70 процентов между плохим и хорошим рабочим. И огромной разнице в произведённой работе соответствует разница зарплаты в… 13 рублей (данные Н. А. Аитова по результатам исследований в Уфе). Ну как тут не вспомнить слова П. Г. Бунича, произнесённые им на первом Съезде народных депутатов СССР: «…Когда человек хуже работает, ему лучше. В расчёте на единицу труда он зарабатывает больше. Поэтому у нас существует не тяга подняться снизу вверх, а тяга опуститься сверху вниз… Я бы сказал вот что: «Кто не работает — тот ест того, кто работает».

Колоссальными темпами и со все нарастающим ускорением падает уровень зарплаты инженерно-технического персонала относительно зарплаты рабочих. В 1937 году зарплата инженера на производстве составляла 1500 рублей в месяц против 200–300 у квалифицированного и 110 — у неквалифицированного рабочего (по номиналу тех лет, естественно). В 1970 году в промышленности среднемесячная зарплата инженеров превышала зарплату рабочих на 47,4 рубля, а в 1986-м — всего на 22,6 рубля. В строительстве и того «лучше»: 1970 год — зарплата инженера на 51,5 рубля больше; 1986 год — на 6,1 рубля меньше, чем у рабочего. И вот результат: в целом по стране более 20 процентов инженерно-технических работников сменили профессию и занимаются трудом, не требующим столь высокой квалификации. Оставшиеся же на своих должностях инженеры понизили трудовую отдачу до уровня своей нищенской зарплаты, как следствие, их профессиональный уровень упал, произошла деквалификация и депрофессионализация. А если вместе с инженерами взять дипломированных специалистов в целом, включая учителей, врачей, агрономов, то окажется, что 4 миллиона человек (около 12 процентов общей численности) трудятся не по специальности. Единственная на сегодня реальная возможность для высококвалифицированного специалиста или рабочего спастись от депрофессионализации — включиться в начавшийся с открытием наших границ процесс «brain-drain» — утечки мозгов. Трагичный «выход» из ситуации. Трагичный для отъезжающих; вдвойне, втройне трагичный для страны, ибо на восстановление утерянного «мозгового» потенциала потребуется смена двух поколений. Отставание теперь уже не от Запада, а от стран «третьего мира» — вот плата за тюремно-лагерный уклад, за копирование «социальной политики» египетских фараонов XX династии и царей III династии Ура, живших в XXI веке до нашей эры. На подходе XXI век нашей эры — так не лучше ли выбрать для подражания иные образцы?

2

В статье Игоря Клямкина «Почему трудно говорить правду» («Новый мир» № 2, 1989 год) есть раздел под заголовком «Как нам себя называть?», перекликающимся с заголовком вышедшей в том же году книги JI. А. Гордона и Э. В. Клопова «Что это было?», — размышления по поводу триединого вопроса: кто мы? где находимся? куда идём? Теоретическая суть этого вопроса понятна: авторы желают определить формационную принадлежность общества, которое было построено в нашей стране за 70 лет советской власти. Что это за формация? Какой способ производства? Было ли в истории человечества нечто подобное или же это что-то новое, неизвестное? Вот что по этому поводу думает И. М. Клямкин: «Не обнаружив ничего подходящего рядом, стали искать сзади. Взгляд скользнул по векам и эпохам — и быстро добрался до Древнего Востока. Показалось — вот оно наконец-то, то самое, вот они, наши истоки. Понятно, что и это открытие не дошло до трибун и печатного станка ни в 60-х, ни тем более в 70-х. Но зато сейчас оно тиражируется широко и беспрепятственно: у нас не социализм, у нас — «азиатский способ производства»!

Это уже теплее. Но ещё не горячо. Да, азиатский способ производства — это замкнутое натуральное или мелкотоварное хозяйство, это регулирующая роль государства в экономике при культе первого лица, наделённого неограниченной властью. И все же… Все же азиатский способ производства — дитя сельскохозяйственной, а не индустриальной цивилизации. А самое главное — азиатское государство, регулируя хозяйственные связи между общинами, не вмешивается в их внутреннюю экономическую жизнь. Но у нас-то совсем другое, у нас — всепроникающее, тотальное огосударствление!»

Очень жаль, что столь эрудированный автор, как И. М. Клямкин, впал в широко распространённое в научной среде предубеждение против так называемого «опрокидывания древности в современность», а проще говоря, против широкомасштабного и непредвзятого сопоставления современных и архаичных социально-экономических систем. Все обнаруженные таким путём аналогии обычно заранее объявляются натяжками, а инварианты исторического развития рассматриваются как поверхностные параллели чисто конъюнктурного свойства; попытки сопоставления архаичных и современных структур заранее считаются ненаучными, не учитывающими «качественно иной этап развития», несопоставимость «уровней производительных сил» и т. д. и т. п. Вот и у Клямкина те же аргументы. Мне кажется, пришла пора с этими расхожими аргументами разобраться.

Итак, аргумент первый — насчёт «детища индустриальной цивилизации» и несопоставимости уровней развития производительных сил. Вроде бы аргумент настолько убийствен в своей самоочевидности, что и спорить не о чем. Ну как, в самом деле, сопоставить СССР и Древний Египет по такому экономическому показателю, как выплавка стали? Мы свыше 160 миллионов тонн в год ею получаем, а египтяне стали вообще не знали, дай бог, бронзы 3–5 тысяч (не миллионов) тонн в год выплавляли. О чем тут вообще говорить?

Не спешите с выводами. Читал я где-то, что во время войны с американцами на Тихом океане у японских моряков бытовала горько-ироничная поговорка; «В мире есть три абсолютно бесполезные вещи: египетские пирамиды, великая китайская стена и линкор «Ямато»». И в самом деле, флагман японского военного флота, крупнейший в то время в мире боевой корабль водоизмещением более 60 тысяч тонн, с полуметровой броней и невиданными 450-миллиметровыми орудиями, так за всю войну ни разу своими двухтонными снарядами и не выстрелил. Уже в конце войны японские адмиралы, пытаясь любой ценой реализовать колоссальную ударную мощь своего любимого монстра, бросили его против американской авианосной эскадры. За несколько сот миль от неё он был обнаружен, а затем и потоплен американской палубной авиацией.

Так вот, мораль сей притчи такова: к перечисленным в японской морской поговорке трём самым ненужным в мире вещам мы можем вслед за героическим линкором присовокупить свою не менее героическую тяжёлую индустрию. От пирамид, стены и линкора ею отличает разве что одно: если первые три великие бесполезности в общем-то безвредны, как говорится, «есть не просят», то о нашей индустрии этого не скажешь, — занимаясь главным образом расширенным воспроизводством самой себя, она в то же время не только загрязняет окружающую среду и истощает природные ресурсы, но и наводняет нашу денежную систему «пустыми» рублями, выданными в виде зарплаты занятым в ней работникам. Отоварить рубли нечем: к выпуску продукта конечного спроса (того, что нужно людям) каша тяжёлая индустрия отношения не имеет. Мне могут возразить, что задача отраслей группы «А» — не население снабжать, а группу «Б» обеспечивать станками и машинами. Верно! Но вот этого-то она (группа «А») как раз и не делает. Несчастная группа «Б» до сих пор зачастую использует станки, выпущенные у нас давным-давно или купленные за рубежом. Так вот, к вам вопрос (это я к Клямкину обращаюсь): а какое вообще отношение наша тяжёлая индустрия имеет в таком случае к производительным силам и к экономике? Ведь экономика и производительные силы — это по самому своему определению то, что производит нечто полезное для человека. Наша тяжёлая индустрия полезного для человека производит мало, а вредного — от выбросов и отходов до неотоваренных рублей — сколько угодно. Если это и экономика, и производительные силы, то со знаком минус — антиэкономика, разрушительные силы. Сравнивать их по уровню с экономикой Древнего Востока действительно смысла никакого нет, но не потому, что у этих «сил» «уровень несопоставимо выше», а потому, что к экономике они имеют такое же отношение, как и египетские пирамиды. И ещё один ехидный вопрос Игорю Клямкину: а если бы египетские фараоны вместо пирамид насооружали металлургические комбинаты и завалили весь Египет чугуном и сталью — перешёл бы тогда Древний Египет на более высокую (может быть, даже социалистическую — учитывая тотальное господство государственной собственности в фараоновском Египте) стадию развития? Эх, уж лучше бы наши ведомства пирамиды строили вместо гигантов индустрии. Очень по этому поводу хорошо Алексей Черниченко высказался: «Поистине блажен, кто не ведает, что это «индустриальное величие» в доставшемся от Сталина безвариантном варианте с его, будь он неладен, чугуном и трактором на душу населения — кошмарнейшая, безвыходнейшая экономическая ловушка, экстенсивный тёмный тупик. Знать бы философу, что храмы старой веры пригодились Сталину под зерносклады и клубы, а вот храмы его, сталинской веры (точнее, в него веры), все эти гиганты-первенцы, и под такое не годятся, они-то и вяжут нас сегодня больше всего, не дают повернуться, сманеврировать в тупике, чтобы найти верный путь. Именно из-за них, как в кошмарном сне, когда не в силах проснуться, мы продолжаем топить себя в тракторах, комбайнах, тоннах чугуна, самых многочисленных и плохих в мире. Именно эти гиганты ни в кооператив переделать, ни в аренду отдать невозможно. И остановить — как? Ведь с ними связаны сотни тысяч людей». Так что, если уж и сравнивать наши и «азиатские» производительные силы, то тяжёлую индустрию придётся вынести за скобки. Сравнивать следует отрасли группы «Б» и сельское хозяйство. Ну что же, сравним. К концу IV тысячелетия до нашей эры — в условиях меднокаменного века — египтяне добивались урожаев сам-двадцать. То же самое было и в Шумере. Это выше среднемирового уровня (24,4 центнера с гектара), тем более — среднего уровня всех развивающихся стран (21,5). Советский Союз с урожайностью в эти годы (1983–1985) 15,6 центнера с гектара занимал 90-е место среди 109 стран, отмеченных статистикой ФАО.

Итак, от Древнего Египта по урожайности мы отстаём примерно в два раза. Конечно, и климат, и почва в Египте не те, что у нас. Да ещё Нил с его разливами. Но, с другой стороны, у древних египтян — деревянный серп с кремневыми вкладышами, а у нас — комбайн «Дон». Да и спросим себя положа руку на сердце: а если бы мы свои колхозы и совхозы перенесли в Египет — в какую сторону изменилась бы там урожайность? Боюсь, что в лучшем случае она не увеличилась бы. Уровень развития производительных сил в сельском хозяйстве у нас, и на Древнем Востоке очень даже сопоставим. В пользу древних. А если из Египта перенестись в Древний Рим, то сравнение по уровню и качеству жизни вовсе будет не в нашу пользу.

«Эка его занесло в очернении нашей действительности! — скажет иной читатель. — А про то, что все это древнеримское благолепие покоилось на плечах рабов, забыл?!» Эх, уважаемый оппонент, уж лучше бы вы не задавали этот вопрос, ибо ответ на него будет не в вашу пользу. Но если вопрос поставлен, то, как бы это ни было для нас горько и стыдно, давайте сопоставим уровень жизни, быт самого эксплуатируемого жителя, скажем, Древнеримской империи — сельского раба — с бытом нашего колхозника в сталинскую эпоху. Что ни римские рабовладельцы, ни сталинская сельская бюрократия альтруизмом не отличались — это козе понятно. Но зато римские рабовладельцы отличались рационализмом. Откроем книгу В. И. Кузищина «Античное классическое рабство как экономическая система» и прочитаем: «Хозяйский рационализм требовал проявлять постоянную заботу о том, чтобы говорящие орудия функционировали нормально и не выходили из строя раньше срока. Купить раба на рынке, заплатив за него немалую сумму, а затем уморить его голодом или довести до болезни и потери трудоспособности вряд ли было в господских интересах.

Вот почему столь естественным в отношении к рабам, и прежде всего к их бытовому устройству, было правило, сформулированное одним из самых строгих римских рабовладельцев Катоном Старшим: «Рабам не должно быть плохо: они не должны мёрзнуть и голодать». Исследование бытовых условий рабов, поскольку они получили отражение в наших источниках, подтверждает, что это было не риторическое высказывание». Далее учёный подробно перечисляет нормы довольствия римского сельского раба: в день — 1,5 килограмма пшеничного хлеба (такой же была норма римского легионера), 0,5–0,7 литра виноградного вина третьей выжимки (кислятина страшная, но не хуже нашей «бормотухи», которую никакой римский раб пить не стал бы, да никакой рабовладелец ему ею пить и не позволил бы — своих рабов римляне не травили). Кроме этого, масло, маринованные маслины, овощи, фрукты, на горячее — густая бобовая похлёбка. Как считает В. И. Кузищин, питание рабов «было достаточным для того, чтобы проводить тяжёлые полевые работы на открытом воздухе, и рабы не голодали».

Древнеримские рабы не голодали… А вот наши колхозники голодали. Голодали в 30-е, 40-е, в начале 50-х. Ели жмых и древесную кору, пухли от голода (не говорю уже о периодах искусственно созданного Сталиным голода, когда умирали миллионы и доходило до каннибализма). Но голодным колхозникам завидовали ещё более голодные рабы-зэки. На перечисленный историком паек одного римского раба можно было бы прокормить десяток обитателей ГУЛАГа. Ну, а в нынешние дни? Свидетельствует академик ВАСХНИЛ народный депутат СССР Владимир Тихонов: «Два года назад я предупреждал: нас подстерегает голод. Я не имел в виду голодную смерть людей. Я говорил о голоде, как росте числа людей, которые недоедают. За эти два года количество хронически недоедающих увеличилось в стране с 40 миллионов человек почти до 60 миллионов. А у остальных все более скудеющий рацион питания, отсутствие элементарного выбора. Это ведь и есть голод! Если так и дальше пойдёт, то начнётся опухание людей. И нечто подобное уже существует в некоторых особенно глухих российских деревнях; муки туда вообще не завозят, печёный хлеб продаётся один раз в неделю, да и то с ограничениями: одна буханка на человека». Вот вам и «несопоставимые уровни развития»…

И, наконец, главное. Сравнивая «уровни развития производительных сил», мы всегда как бы невольно сводим их лишь к вещному компоненту — средствам производства, технике. Но есть мудрая экономическая притча: «Что было бы, если бы неведомым образом вся техника Швеции очутилась у какого-нибудь дикого племени, а сама Швеция осталась бы без техники? А ничего бы не изменилось…» Элементарной аксиомой является то, что главная производительная сила общества — человек, то есть непосредственный производитель. Повысился ли уровень развития производительных сил страны в 30-е годы посредством почти единовременного переноса на нашу территорию закупленных в США заводов (удельный вес СССР в мировом импорте машин и оборудования составил в 1932 году 50 процентов), учитывая, что осуществлён этот акт был за счёт голодной смерти миллионов крестьян — иными словами, за счёт уничтожения или деградации рабочей силы в условиях гулаговского рабовладения и колхозного крепостничества? Эти смерти, этот голод, эти унижения — повысили ли они уровень «главной производительной силы» нашего общества? Ответ на этот вопрос мы найдём в статье моего заочного оппонента Игоря Клямкина «Была ли альтернатива Административной системе?» («Политическое образование» № 10, 1988 год), в которой вполне резонно утверждается, что главное для характеристики экономической системы — это тип личности работника. Какой же сейчас у нас этот тип? И. Клямкин считает, что «дотоварный» тип работника, ориентированный не на оплату по труду, а на уравниловку и гарантированное удовлетворение самых элементарных потребностей, не только сохраняется, но и — в процессе кризиса Административной системы — «развивается» в направлении добуржуазного индивидуализма с его принципом «как бы не переработать за другого». Но позвольте, ведь это тот самый работник, на которого делали ставку фараоны Древнего Египта и цари III династии Ура! Один к одному!

Осталось рассмотреть последний аргумент Игоря Клямкина: «Азиатское государство, регулируя хозяйственные связи между общинами, не вмешивается в их внутреннюю экономическую жизнь. Но у нас-то совсем другое, у нас — всепроникающее, тотальное огосударствление!» Итак, вопрос: «тотальное огосударствление» всего и вся — это изобретение нашей «неэвклидовой экономики» или же и здесь первенство в открытии принадлежит не нам? А если проще: были ли в Древнем Египте колхозы?

3

Как ни странно, колхозы в Древнем Египте были. Назывались они, конечно, иначе, но дело не в названии, а в том удивительном факте, что и их структура, и вся организация сельхозработ, и способы государственного вмешательства, и даже размеры сельхозпоставок совпадают. Короче говоря, то, что было в Древнем Египте, — точная копия наших колхозов… Вот ведь оговорился. Не могли египтяне за четыре тысячи лет до нас копировать наши колхозы. Это наши колхозы скопировали то, что было у древних египтян… И опять же неверно. Не могли Сталин и иже с ним знать, что творилось в Древнем Египте, об этом сами египтологи совсем недавно узнали. Но откуда же поразительное сходство? В позапрошлом веке часто употреблялось выражение «сила вещей». Да, совпадение объясняется именно «силой вещей», а точнее говоря, неотвратимой логикой общественного развития. Если рынка нет (как в Древнем Египте) или его разрушили (как это сделал в 1929 году Сталин), то бал правит натуральный принудительно-силовой продуктообмен (ре- дистрибуция), когда почти весь продукт — и прибавочный, и часть необходимого — собирается в одну большую государственную кучу, а из неё уже перераспределяется кому сколько государство от щедрот своих отвалит. Отсюда и название — редистрибуция («redistributio» — по-латыни «перераспределяю»), Редистрибуция — основа, матрица всей социально-экономической структуры «азиатского» способа производства. На ней нарастают кристаллы социальных, политических и идеологических структур. И если основополагающий стержневой компонент в двух взятых нами примерах идентичен, то идентичными или очень сходными будут и эти кристаллы. Ибо редистрибуция — система жёсткая, все производные от неё образования «силой вещей» оказываются схожи, будто близнецы, если даже между ними тысячелетия. Никто ни у кого ничего не заимствовал, просто произошла конвергенция — явление, известное из биологии, когда у представителей разных биологических видов, попавших в одинаковые условия существования, морфология постепенно сближается настолько, что при всех генетических различиях они становятся внешне трудноразличимы. Вот и в нашем случае, попав в безрыночно-редистрибутивную среду, советское общество с 1929 года начинает ускоренно приближаться к древнеегипетскому образцу, проходя этапы исторического развития в обратном направлении. Слом рынка запустил в действие механизм инволюции — «развития наоборот»: от современных социальных форм к архаичным. Идя семимильными шагами в «светлое будущее», мы оказались в глухой древневосточной архаике. Недаром Г. В. Плеханов предупреждал: «…Совершившаяся революция может привести к политическому уродству, вроде древней китайской или перувианской империи, т. е. к обновлённому царскому деспотизму на коммунистической подкладке». Человек высочайшей культуры и глубокой эрудиции, Георгий Валентинович воспринял Марксову концепцию «азиатского» способа производства как исключительно важную для понимания истории России. Владимир Ильич, конспектируя труды Маркса, с этой концепцией ознакомился и не придал ей особого значения. В ленинских работах этого термина вы не найдёте. Ленин был равнодушен к теории «азиатского» способа производства, а Сталин эту концепцию попросту запретил. Как троцкистскую. Произошло это в начале тридцатых. Все учёные-марксисты быстро перековались и от «троцкистской» концепции Маркса отреклись. Кто не отрёкся, тех расстреляли. Почему? Да слишком уж много нежелательных ассоциаций вызывала эта концепция. Аналогии казались убийственными. До сих пор многие обществоведы считают сам термин «азиатский способ производства» чем-то неприличным. А Г. В. Плеханов, основываясь на этой концепции, как бы предвидел сталинскую коллективизацию и предупреждал: «От общественной обработки полей немногим ближе до коммунизма, чем от общественной работы на барщине или от «общественных запашек», вводившихся при Николае Павловиче с помощью штыков и розог».

В одной из своих статей я назвал колхозы тяглово-фискальными псевдообщинами. Ознакомившись несколько позже с работами И. А. Стучевского, посвящёнными организации государственного хозяйства Древнего Египта, я увидел, что пальма первенства в употреблении этого термина принадлежит ему: организации подневольных земледельцев, созданные древнеегипетским государством, он называет квазиобщинами. Весьма симптоматичное совпадение.

И. А. Стучевский, опираясь на очень скудный материал, провёл трудоёмкое исследование, результаты которого поражают. «…Зерновое производство в Египте, — пишет он, — от начала и до конца носило коллективный характер, было связано с деятельностью не отдельных земледельцев, а целых коллективов». Никаких личных наделов или парцелл, находящихся если не во владении, то хотя бы в пользовании отдельных семей. Вся земля квазиобщины — древнеегипетского «колхоза» — в руках государства. Государство же распределяло воду на поля. Государственная администрация полностью контролировала все ссльхозработы, начиная от подготовки почвы к пахоте и севу и кончая жатвой. Тягловый скот также был государственным и выдавался квазиобщинам на период сельхозработ — ну чем не древние МТС! Государство изымало и перераспределяло не только прибавочный, но и необходимый продукт — вплоть до посевного фонда! Посевное зерно так же, как и скот, древнеегипетские «колхозники» получали из казны. Урожай целиком поступал на государственные тока и гумна и лишь впоследствии подлежал «распределению», в результате которого государство забирало себе 30 процентов урожая. А теперь вспомним наши родные колхозы, для которых изъятия в форме обязательных поставок зерна устанавливались в размере 30 процентов (!) валового продукта. Случайно ли совпадение в цифрах? Думаю, нет: 30 процентов, по всей видимости, тот предел, выход за который нарушает воспроизводственный процесс. Умный хозяин не режет курицу, несущую ему золотые яйца. Но хозяева не всегда бывают умными. Так, когда к власти в Египте пришли Птолемеи, государство стало оставлять себе уже более половины урожая. Воспроизводственный процесс нарушился, и уже во II веке до нашей эры Египет вступил в полосу экономического кризиса. Не шибко умным был и наш Хозяин: голод 1932–1933 годов — лишь наиболее крупная катастрофа подобного рода, но не единственная. Массовые случаи голодной смерти и каннибализма имели место и в конце 40-х годов. Причина — не столько неурожай, сколько неумная жадность государства.,

Древнеегипетские квазиобщины так же, как и наши колхозы, не имели каких бы то ни было прав для защиты интересов своих жителей от произвола администрации. Их членам так же было запрещено покидать места постоянного жительства. В случае необходимости государство могло перебрасывать земледельцев из одного хозяйства в другое.

Как древнеегипетская квазиобщина, так и колхоз — это не элементы общества, а низовые звенья административной системы. В качестве приводных ремней от административного аппарата к рядовым земледельцам используется своеобразная система сельских «капо». В египетской квазиобщине периода Нового царства это агенты фиска, при Птолемеях — так называемые «стражи урожая».

Тотальная регламентация хозяйства особенно усилилась в эллинистическую эпоху. Так, например, каждый крестьянин должен был засеять определённое количество земли маслоносными растениями, семена которых он получал из царских амбаров. Ещё строже регулировалось зерновое производство в Шумере при уже знакомой нам III династии Ура. Гигантские латифундии-«госхозы» занимали более 60 процентов территории страны. На них трудились закрепощённые государством работники. «…Поле могло делиться на полосы вдоль и поперёк, и один челе» век отвечал за контроль работы по поперечным мелосам, а другой — по продольным; таким образом осуществлялся их взаимный контроль крест-накрест». «Учёт был чрезвычайно строгим; все фиксировалось письменно; на каждом документе… стояли печати лица, ответственного за операцию, и контролёра; кроме того, отдельно вёлся учёт рабочей силы и отдельно — выполненных ею норм… Разовые документы сводились в годовые отчёты по отрядам… и т. д.» >. Здесь хотелось бы вновь напомнить слова Игоря Клямкина: «Азиатское государство, регулируя хозяйственные связи между общинами, не вмешивается в их внутреннюю экономическую жизнь». Нет! Вмешивается. Причём точно так же, как и у нас; совпадение в методах вплоть до мельчайших деталей.

Мне могут сказать: «Нашёл из-за чего ломать копья! Ну выявил общее между Древним Египтом и нашим родимым обществом — что из этого? Кому это интересно, кроме историков? Ведь между тем, что было 3–4 тысячи лет назад, и тем, что у нас сейчас, прямой связи нет». Отвечу: вообще-то такая связь есть. Из глубины веков к нам тянутся щупальца «азиатского» способа производства — через установление Иваном IV «поголовного рабства», через консервацию общины, через проводимые царским государством уравнительные земельные переделыиещё через многое-многое другое. Воистину «мёртвый хватает живого». И сто лет назад, и в наши дни не счесть на белом свете попыток приспособить структуры «первобытного коммунизма» к самой потогонной системе эксплуатации, превратить древние общинные структуры в уже знакомые нам квазиобщины. Приведу интересный отрывок из письма Ф. Энгельса К. Каутскому 16 февраля 1884 года: «…Голландцы на основе древнего общинного коммунизма организовали производство на государственных началах и обеспечили людям вполне удобное, по своим понятиям, существование; результат: народ удерживают на ступени первобытной ограниченности, а в пользу голландской государственной казны поступает 70 млн. марок ежегодно (теперь, наверное, больше). Случай в высшей степени интересный, и из него легко извлечь практические уроки. Между прочим, это доказательство того, что первобытный коммунизм на Яве, как и в Индии и в России, образует в настоящее время великолепную и самую широкую основу для эксплуатации и деспотизма…»2. Энгельс как в воду глядел. Использовав русские общинные традиции, Сталин подарил нам ту же самую колониальную модель, что была уже опробована в голландской Ост-Индии: посредством насаждения тятлово-фискальных квазиобщин-колхозов наша деревня была превращена во «внутреннюю колонию» для ускоренного социалистического накопления». В Кампучии Пол Пот сознательно восстанавливал «коммунистическую» Ангкорскую империю (классический образчик «азиатского» способа производства), существовавшую на территории страны тысячу лет назад. А в современном Перу над субкультурой традиционно-общинной индейской патриархальности оказалась «надстроенной» псевдомарксистская «революционная» организация «Светлый путь», ставящая своей целью реставрацию «коммунистической» Империи инков, призванной «спасти все человечество и гибнущую цивилизацию» на основе древнейших традиций коллективного труда. Вот уже десять лет эта оголтело-люмпенская организация льёт кровь своих сограждан, желая повторить эксперимент Пол Пота: вырезать все города, а тех, кто уцелеет, загнать в «народные коммуны». Видимо, «мёртвый» ещё долго будет «хватать живого».

4

Приведу один интересный документ полувековой давности:

«1. Во всех колхозах строго соблюдать трудовую дисциплину, ранее учреждённые общими собраниями правила внутреннего распорядка и нормы выработки, беспрекословно выполнять приказания председателей и бригадиров, направленные на пользу работы в колхозах.

2. На работу выходить всем безоговорочно, в том числе служащим, единоличникам и беженцам, работать доброкачественно…

3. Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни.

4. Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно.

5. Распределение всего собранного урожая… года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение.

6. Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного, колхозного… и личного имущества частных лиц».

«Ну и что тут интересного, — скажете вы, — заурядный документ сталинской администрации». И ошибётесь. Перед вами приказ гитлеровских оккупационных властей по районам Смоленской области, отданный в июле 1941 года.

А вот похожее на предыдущий приказ распоряжение военной комендатуры, изданное в августе 1941 года, но уже по Витебской области (орфография и пунктуация оригинала):

«В целях своевременной уборки сенокоса и хлебов приказываю:

1. Уборку и обмолот хлебов производить существовавшим до сего времени порядком, т. е. коллективно. В тех сельских обществах, где урожай разделён на корню, сжатый хлеб свезти в общественные склады Руководство уборкой возлагается на председателей колхозов, указания и распоряжения которых для каждого члена общества обязательны. Невыход на работу без уважительных причин будет рассматриваться как противодействие командованию германской армии со всеми вытекающими последствиями. К уборке хлебов привлекать всех единоличников, насчитывая им трудодни».

Из сходства двух приведённых документов видно, что трогательная забота гитлеровцев о колхозах, их председателях и даже трудоднях, — не отсебятина какого-то свихнувшегося штурмбанфюрера, а единая политика, проводившаяся Берлином во всех оккупированных районах Советского Союза. Как свидетельствуют историки, всякая попытка ликвидировать колхозы пресекалась самыми «жёсткими мерами». Сохранялась прежняя структура руководства колхозами и совхозами.

Труд в колхозе при гитлеровцах был обязательным. «Все трудоспособные с четырнадцатилетнего возраста работали по 11–12 часов в сутки, — пишет Н. И. Синицына. — Каждый обязан был выработать 20–25 трудодней в месяц. «Общинников», не выработавших 20 трудодней, по распоряжению старосты и немецкого коменданта увозили на биржу труда для отправки в Германию или сажали в концлагеря». Для колхозников это не было новинкой, ибо двумя годами раньше, в 1939-м. советская власть установила для них обязательный минимум трудодней, за невыполнение которого карали не менее жестоко, чем при немцах. Мало чем от сталинских порядков отличалось и отоваривание трудодня: немцы выдавали крестьянам по 8 —11 килограммов хлеба в месяц на трудоспособного, выработавшего норму. В пайке были обычно ячмень, овёс, просо. Такими методами фашистам в 1942 и 1943 годах удавалось ежегодно выжимать из советских крестьян по 4,1–4,2 миллиона тонн зерна и 1,1 миллиона тонн мяса. Советские историки Н. И. Синицына и Б. Р. Томин сообщают, что по этому поводу говорили крестьяне: «Хитрую политику гитлеровцев может каждый дурак разгадать: им нужен колхоз для того, чтобы лучше грабить нашего брата, так как поодиночке они сделать этого не в состоянии».

Ну что ж, крестьяне абсолютно правы. При этом они могли бы ещё и добавить, что «хитрая политика гитлеровцев» мало чем отличалась от «хитрой политики сталинцев»: просто оккупанты по достоинству оценили свойство квазиобщин- колхозов служить помпой, перекачивающей народные богатства в карман грабителя-государства (безразлично, чужеземного или своего, «родного»). Наложив на собственный народ колониальную кабалу, подобную кабале в голландской Ост-Индии, сталинизм выступил как «внутренний оккупант» и при этом создал систему, вполне пригодную и для оккупанта внешнего. По замыслу создателя колхозов, изъятия в виде обязательных поставок зерна государству производились безотносительно как к материальным издержкам производства, так и к фонду жизненных средств производителей-колхозников. То есть в значительной степени госпоставки шли за счёт необходимого продукта. Именно по этой причине в 1930 году по сравнению с 1928-м советский экспорт зерна увеличился чуть ли не в 50 раз. Древнеегипетские квазиобщины, «госхозы» Шумера, колониальные плантации голландской Ост- Индии, колхозы при Сталине и при Гитлере не просто сходные, а совершенно идентичные «азиатскому» способу производства структуры. Государственная собственность, основанная на редистрибуции, — одна из наиболее древних форм собственности, форма докапиталистическая, а не посткапиталистическая, как нас учили в школе. Она вырастает напрямую из собственности общинной и появляется задолго до основанной на рынке частной собственности. Попросту говоря, наши колхозы — реликт глубокой-преглубокой древности. Оттого, что в 1941 году одни хозяева сменились другими, трагическая история колхозов обрела гротескные формы. Порой все начинало походить на фарс с переодеванием. Итак, гитлеровцы — «защитники колхозной собственности». Ну, а коммунисты? Коммунисты убеждали крестьян разбирать по домам колхозный скот, инвентарь, продукты, при уборке колхозного урожая распределять его между собой и прятать. В общем, вели себя, как заправские «кулаки и подкулачники» в 1929–1930 годах. И это люди, свято соблюдавшие «закон о трёх колосках» — принятое в августе 1932 года правительственное постановление о защите колхозной собственности. Напомню его содержание: «В качестве меры судебной репрессии за хищения (воровство) колхозного и кооперативного имущества — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет». За первые же четыре месяца после принятия указа было осуждено свыше 50 тысяч человек, а к середине тридцатых годов, по некоторым оценкам, в заключении находилось уже более 3,5 миллиона бывших крестьян — семь из каждых десяти лагерников. И вот теперь, в 1941-м, защитники колхозной собственности будто сменили идеологию. И немудрено: созданный ими инструмент грабежа оказался в руках у «конкурирующей фирмы». Зато прислужники гитлеровцев заделались ярыми ревнителями колхозного строя. Алесь Адамович свидетельствует: «Я сам слышал, как полицай орал на крестьян: «Кулацкое семя!»

Вместе с «коллективистской идеологией» и колхозным строем гитлеровские оккупанты были вынуждены перенять и весь сопутствующий им бардак и прочие родимые атрибуты, как-то: производственные совещания, планы сельхозработ и сдачи продукции, сетования селькоров местных газет на обычное колхозное разгильдяйство в выражениях и газетных штампах, ничуть не изменившихся после оккупации. Ну как тут не вспомнить описание Марксом индийских сельских общин: могут меняться династии и иностранные поработители, но ничего не меняется в этих общинах — основе «азиатского» способа производства; те же старосты, те же границы, те же порядки, даже те же названия^1. Слава Богу, мы все-таки не колониальная Индия, индуистский принцип «ахимсы» (непротивления злу насилием), несмотря на все старания Льва Толстого, не столь уж глубоко в нас сидит. Так что при всей своей тихости иногда мы можем быть очень даже буйными — вот и устроили немцам партизанскую войну Все-таки с иностранными кровопийцами воевать как-то проще, нежели со своими, единокровными. «Свои» не то нам как-то ближе, что ли, не то просто ничего у нас не получается с ними — в 1929–1930 годах попробовали было сопротивляться, так кровью захлебнулись. Сопротивление же гитлеровским оккупантам тоже приобрело антиколхозную окраску. Свидетельствует Алесь Адамович: «Как самозабвенно лгали мы, партизаны, себе и несчастным бабам, колхозникам, которых фашисты жгли, убивали за помощь нам, «сталинским бандитам»: зато колхозов уже не будет! И все будет не так, как до войны!» Но пока шла партизанская война, колхозы, ставшие из сталинских гитлеровскими, функционировали по тем же законам. Полистаем страницы книги В М. Гриднева «Борьба крестьянства оккупированных областей РСФСР против немецко-фашистской оккупационной политики. 1941–1944». Вот в доказательство провала «колхозной» политики гитлеровцев автор приводит цитаты из газеты оккупантов «Новый путь» (хорошо названьице — в русле традиций!), живописующей беспризорность колхозного инвентаря, отвратительное отношение колхозников к скоту, который «утопает в грязи», «мёрзнет в полуразрушенных сараях».

Селькор газеты предлагает привлекать к ответственности лиц, виновных в плохом состоянии дел в хозяйствах. Далее он же сообщает о недостатке фуража и семян.

В марте 1942 года новые власти отмечали «слабый обмолот зерновых культур», «затягивание своевременного выполнения» сдачи зерна и «засыпки семфонда». А вот в апреле 1942 года сельскохозяйственное военное управление «Вико Крым» созывает совещание специалистов животноводства и пытается выяснить причины отставания этой отрасли. В результате дебатов решили «обратить внимание на максимальное развитие животноводства…». Формулировка этого мудрого решения вполне могла бы украсить одно из не столь давних выступлений Е. К. Лигачева. В общем, ничто не ново под луной. Хозяева меняются, колхозные же проблемы неизменны. Калейдоскоп сообщений с «сельскохозяйственного фронта» за 1942 год (имеется в виду территория, оккупированная немцами): план весеннего сева сорван; затягиваются уборка и обмолот зерновых культур (ну совсем как в день написания этих строк, осенью 1990 года!); опоздали с подъёмом зяби; тормозятся заготовки сена. Автор советской монографии, из которой взяты эти факты, с гордостью резюмирует: «Захватчикам не удалось заставить крестьян полностью выполнить их указания, несмотря на угрозы и репрессии. Сельские труженики проявляли твёрдость и мужество, подчас настоящий героизм». Что ж, это вполне понятно: сопротивлялись захватчикам. Непонятно вот только, почему и после освобождения от немецких оккупантов колхозники продолжают проявлять «твёрдость, мужество и настоящий героизм» в деле срыва продовольственной программы? Почему рост капитальных вложений в колхозы сопровождается застоем или даже падением производства? (Мы получаем в сельском хозяйстве один рубль, вкладывая 5 рублей 29 копеек. Ответ, я думаю, ясен: да потому, что оккупация и колониальная эксплуатация села продолжаются. «Оккупанты» свои, единокровные, но методы все те же: внетоварное принудительно-силовое изъятие продукции, все та же «азиатская» редистрибуция: сгрести все в один «общак», наполовину сгноить и порастерять, а что останется — «распределить». Вот и продолжается тихая, но упорная «партизанская» война селян против чиновничьей оккупации. На протяжении 60 лет существования колхозного строя власти предержащие, уверенные в своих силах, с этой позицией крестьянства не считались. Поначалу так же поступали и немецкие оккупанты — пока одерживали победы. В 1941–1942 годах они использовали колхозы как пресс, выдавливающий из крестьянства все, что можно, и ещё сверх того. Но когда победа в войне стала все больше напоминать зыбкий мираж, оказалось, что с крестьянством нужно считаться. В условиях временного равновесия сил на фронтах позиция крестьянства могла оказаться решающим фактором. Гитлеровцы начали заигрывать с мужиком, в их аграрной политике все громче зазвучали столыпинские мотивы. А. Розенберг объявил колхозный строй ликвидированным и провозгласил установление крестьянской частной собственности на землю. Осуществить эту программу до конца оккупанты так и не успели. 3 июня 1943 года была объявлена «Декларация германского правительства о частной собственности крестьян на землю», провозгласившая, что «земля, которая была отведена крестьянам для постоянного единоличного пользования, признается частной собственностью этих крестьян». Западные историки утверждают, что немцы допустили ошибку, не сделав этого ещё летом 1941 года: тогда, дескать, партизанской войной на оккупированной территории и не пахло бы. Наши историки этот тезис, естественно, отвергают. Скорее всего, они правы, ибо одно дело — аграрная политика собственного правительства и совсем другое — оккупационных властей. Народ, присуждённый захватчиками к уничтожению, вряд ли прельстился бы временными послаблениями и подачками — это, на мой взгляд, очевидно, и не об этом речь. Ясно и другое: колхозы воспринимались крестьянами как враждебное их интересам установление, и это отлично понимали как нацистские оккупанты, так и советские партизаны. Отсюда в борьбе за крестьянские симпатии — обещания с обеих сторон колхозы отменить.

Но вот война закончилась, и в деревне установилось то, что Владимир Дрозд назвал послевоенным «неолитом»: как бы оживают барельефы египетского Древнего царства — пахота на людях, каменные ступки и т. д. Есть и несущественные отличия от барельефных изображений — в упряжке не древнеегипетские мужики, а русские бабы и пашут они не мягкий наносный ил после нильского разлива, а нечернозёмные суглинки и подзолы. И общий фон несколько изменён: на горизонте вместо пирамид маячат металлургические комбинаты. Между этими комбинатами и пахотой на людях — связь причины и следствия. Та самая «индустриальная цивилизация», которая, по мнению Игоря Клямкина, отличала нас от стран «азиатского» способа производства, жила по законам собственной логики, производя машины, производящие машины, которые, в свою очередь, производили другие машины — главным образом танки, пушки, самолёты и прочие символы неизбывной державной мощи, служащей причиной патриотической гордости для нищего и голодного колхозника, объясняющей и оправдывающей тем самым его нищету и голод. Индустриальные комплексы, таким образом, выполняли те же самые религиозные функции, что и гигантские храмовые комплексы Древнего Египта, Шумера, Ангкорской и Инкской империй и прочих однотипных бюрократических деспотий. На дворе иное тысячелетие? Так ведь и идолы иные, с поправкой на прогресс человеческого разума. Так что неправы те, кто критикует нас за вне- исторический подход и прямолинейные аналогии, — разницу мы видим и учитываем. А что эта разница не столь уж велика — претензии не к нам. Неча, как говорится, на зеркало пенять…

Да, чуть не забыл: есть и ещё одна общая черта: как при храмовых комплексах древности кормилась огромная жреческая рать, точно так же множество дармоедов кормится при нашем индустриальном комплексе. Не знаю как вы, а я лично не вижу особого функционального отличия верховного жреца бога Ра от главы, скажем, Минчермета.

Прошло почти десять лет после войны, а исконно великорусские земли — то же самое, что Иль-де-Франс для Франции, — наше так называемое Нечерноземье пребывало все в той же позиции. Сейчас принято насмехаться над брежневским «литературным наследием». Но если не обращать внимания на более чем сомнительное авторство, а посмотреть в той же «Целине» на решение вопроса «что делать дальше» — интенсифицировать сельское хозяйство в старых земледельческих областях центральной России или же заняться экстенсивным расширением посевных площадей в Казахстане, — то увидим, как была сделана ещё одна роковая ошибка. Ошибка тем более непростительная, что была у нас возможность поучиться на чужом опыте. Ведь точно так же в 30-е годы ошиблись и американцы. Ошибка эта и выход, который нашли из неё американцы, чрезвычайно поучительны, ибо опровергают неорганический, механически-технократический взгляд на земледелие как на «фабрику зерна». Поэтому позволю себе привести отрывок из реферативного обзора книги австрийского автора Ганса Зедльмайра «Утрата середины»: «После того как в 1930-е годы выветривание и смывание сплошь распаханных плодородных земель в США достигло катастрофических размеров, американская администрация под напором крайней Необходимости приняла меры, в которых европейские наблюдатели усматривают возрождение средневекового подхода к земле и благотворный пример для европейцев, ещё зачумлённых техническими завоеваниями XIX века. (Среди центральноевропейских стран, по наблюдениям Зедльмайра, только Австрия благодаря упрямству и отсталости своих крестьян устояла против «благодеяний» сельскохозяйственной науки XIX века и сберегла свои земельные угодья: все полевые тропы, ручьи, межи сохранены и обсажены плотными рядами деревьев и кустарников, а участки, оберегаемые этими естественными оградами, обрабатываются с традиционной тщательностью.) В США перестали срывать неровности почвы; избегают при планировке участков прямых углов; в холмистой местности располагают поля террасами; вернулись к чересполосице, стараясь высевать узкими лентами рядом друг с другом по возможности разные культуры; закладывают живые изгороди и рощи посреди полей; подсевают по углам поля просо, сорго и подсолнечник для птиц и дичи; разводят бобра, чтобы он строил бесплатные плотины; перегораживают овраги и пускают в образовавшиеся водоёмы рыбу; ставят земляные дамбы в местах естественных стоков, дабы дождь и снег оставались там, где они выпали, и пополняли запасы подземных вод. Мечта инженеров американской Службы консервации почв — ландшафт, густо усеянный лесками, кустарником, живыми изгородями, мелкими водоёмами, прудами, с небольшими лесопильнями и ветряными двигателями, с использованием всех хозяйственных возможностей земли — словом, цитирует Зедльмайр немецкого сельскохозяйственного специалиста А. Зейферта, «настоящий староевропейский ландшафт, который мы сейчас пока продолжаем разрушать, потому что ещё не избавились от механистического духа XIX века» (книга написана в первой половине XX века. — Е. С.). Таким образом, сама жизнь может вызвать добрые перемены в обращении с землёй».

К сожалению, наша жизнь «добрых перемен в обращении с землёй» не вызвала. А ведь если бы мы учли американский опыт, запустелые ныне сельские районы России выглядели бы как райские уголки. Но при колхозной системе такое невозможно в принципе. И вовсе не ошибка тут, а неизбежность: все эти полевые тропы, ручьи, ряды деревьев и кустарников, чересполосица, пруды и озерца — все это живое, пёстрое разнообразие органической жизни несовместимо с нежитью «фабрик зерна». Только частный собственник мог обустроить свою землю так любовно и уютно, как описано в приведённом отрывке. Сделать это «из центра» — извините, бред. За доказательствами далеко ходить не надо: нынешняя кампания по «подъёму российского Нечерноземья» показала, что централизованные капиталовложения оказались в лучшем случае бесполезны, а во многих случаях — попросту вредны. Бюрократическая система в принципе не может управлять многообразно-мозаичным, сложным, самоорганизующимся объектом. И не должна управлять. Он («объект»), став субъектом, сам собой великолепно управится. Колхозно-совхозная система совместима лишь с гигантскими, ровными, как стол, однообразными пространствами земли, «полями до горизонта», засеянными однородными культурами и подвергающимися однообразно-механической обработке массами техники. Одним словом, идеальный объект управления, технократическая идиллия. Как выразился один автор, «чтоб голая земля, а посреди — стол с телефоном».

5

Насколько я могу судить, исходя из своего весьма краткого опыта на поприще публицистики, по законам жанра на этой гневно-пафосной ноте можно было бы и закончить. Но думаю, что не только у меня, но и у читателя останется чувство недосказанности: автор в ёрнической манере провёл множество нехороших исторических параллелей, позволив себе кое-где даже интеллектуальное хулиганство, походя «отчитал» Игоря Клямкина (которого как публициста на самом деле очень любит), ну, а дальше что? «К чему весь этот шум, что, сударь, вам угодно?» Что вы всем этим хотели сказать — что у нас на дворе «азиатский» способ производства? Как вы сами-то ответите на этот сакраментальный вопрос: «Как нам себя называть?» И что же мы, черт подери, все-таки построили?

Над этим вопросом автор бьётся очень давно. Сначала задумал написать тоненькую брошюру. Но вот пошёл уже четвёртый год работы, «брошюра» разрослась до многих сотен страниц, а конца все не видно. Это я к тому, что вопрос настолько серьёзен, а ответ на него настолько сложен, что, пытаясь уместить его на нескольких страницах этой статьи, автор серьёзно рискует своей научной репутацией: развернуть полностью аргументацию он все равно не сможет; многие ответы неизбежно окажутся упрощенно-примитивизированными, а следовательно, уязвимыми для критики. Но, как говорится, «конец — делу венец»: для завершённости данного публицистического опуса рискну изложить читателю свои выводы. А поскольку речь идёт о вещах очень сложных, мне придётся сменить язык изложения, сделав его предельно сжатым, сухим и «концептуальным».

Итак, в тезисной форме:

Редистрибуция человеческого труда возможна в трёх формах, представляющих собой последовательные стадии развития: перераспределение, во-первых, непосредственного живого труда, во-вторых, труда, овеществлённого в потребительных стоимостях, в-третьих, труда, овеществлённого в денежной форме стоимости. Чем более вещный характер приобретает редистрибуция, тем меньше доля внеэкономического и выше доля экономического принуждения. При феодализме, например, этим трём ступеням соответствуют барщина (и неотрывная от неё крепостная зависимость, близкая к рабству), натуральный оброк и денежный оброк, переходящий в арендную плату. Ясно, что последний, денежный, вид редистрибуции (так называемый квазитоварный сектор) является свидетельством разложения редистрибутивных отношений при переходе к рынку. В качестве подчиненного квазитоварный сектор присутствует и в экономике современных стран Запада (входящие в состав госсектора базисные и инфраструктурные отрасли, а также военное производство, работающее на казну; сюда же относятся системы налогообложения и социальной благотворительности).

Классический «азиатский» способ производства базируется на сочетании первых двух форм редистрибуции. На них же базируется и классический западноевропейский феодализм. Его переход к третьей форме знаменует собой уже качественно новый этап развития, которому в политической сфере соответствует абсолютизм, чисто внешне очень похожий на азиатскую деспотию, но по своему социально-экономическому содержанию не имеющий с ней ничего общего: от абсолютизма — прямой выход к классическому капитализму эпохи «Laissez faire».

«Азиатский» способ производства — разновесная система, близкая к гомео- стазу. Внутренние движущие силы развития незначительны, а сам тип развития по форме напоминает предельно сжатую спираль. Лишь однажды в истории произошла социальная мутация, обеспечившая прорыв из «азиатского» застоя к принципиально иному типу общества — так называемое «греческое чудо», положившее начало западноевропейской модели развития с последовательной сменой формаций. Основные компоненты этой модели: рынок, полная и безусловная частная собственность, гражданское общество, верховенство закона по отношению к государственной власти, демократия, неотчуждаемые права личности. Основные компоненты «азиатского» способа производства: редистрибуция, государственная — собственность, поглощение общества государством, не ограниченная никакими законами власть деспота, «поголовное рабство» — иерархическая пирамида, в которой нет субъектов собственности и права, каждый ею элемент является объектом по отношению к вышестоящему (Монтескье: «…В этом государстве всякий тиран в то же самое время и раб»), и лишь на вершине пирамиды — субъект в единственном числе.

Если «азиатский» способ производства в целом экономически опирается на сочетание государственной барщины с государственным оброком, то на одной из ранних стадий этого способа производства происходит как бы исторический зигзаг — обозначается особая тупиковая ветвь развития, когда всецело доминирует именно государственная барщина. Эту ветвь я бы назвал древним «казарменным коммунизмом».

В его рамках максимально возможная часть «платежей» государству осуществляется в форме живого труда. Присваивается уже не овеществлённый в продукте труд, а сама личность производителя. Он уже не организатор собственного производства, его труд — под жёстким контролем надсмотрщика, всякая автономия личности уничтожена. Не может быть и речи о каких-то рудиментах собственности, а тем более об эволюции ею в сторону полной частной. Личное накопление невозможно — невозможен и товарообмен. Путь к рынку заблокирован намертво, поэтому вся система — это исторический тупик. Древний «казарменный коммунизм» — это грандиозные общественные работы, трудовые армии, тотальная регуляция всего и вся. жизнь по плану — короче говоря, полное подавление человеческой свободы. Поле Личной Автономии «ужимается» до размеров геометрической точки.

Взорвать пирамидальную структуру бюрократической деспотии изнутри практически невозможно — ни одна из них не погибла в результате народного восстания. Но в то же время эта жёстко фиксированная неподвижная структура необычайно хрупка — малейший толчок извне, и она рушится, как карточный домик. Можно сказать, что древний «казарменный коммунизм» — это предельная, наиболее «чистая» форма «азиатского» способа производства, связанная с доведённой до логического абсурда редистрибуцией живого труда. В своей же более широко распространённой разновидности «азиатский» способ производства — это своеобразная «вялотекущая форма казарменности», при которой основы государственного подавления личности и общества сохранены, но, дабы избежать «казарменного коллапса», государственная барщина в значительной степени заменена государственным натуральным оброком. Но ведь и мы совсем недавно, приняв «Закон о собственности», отпустили своих «оброчных холопов» — арендаторов, кооператоров и проч. «на заработки», причём принципами азиатских деспотов отнюдь не поступились: над отпущенным на оброк псевдособственником остался занесённым государственный кнут — в любой момент все может быть отобрано, конфисковано, раскулачено с целью исключить «отчуждение работника от средств производства и эксплуатацию человека человеком».

Да, мы построили «казарменный коммунизм», основные параметры которого аналогичны древнему «казарменному коммунизму». Но я не настолько глуп, чтобы настаивать на полном совпадении. К счастью, полного возврата к уже пройденным этапам развития быть не может и встречающиеся в истории «рецидивы архаики» не в состоянии, даже пролив реки крови, вырваться из общего контекста современной эпохи и осуществить стопроцентный реакционный откат. Так что современный «казарменный коммунизм» и «казарменный коммунизм» древний— не одно и то же. Но, с другой стороны, у нашего общества гораздо больше общего с древнеегипетским, нежели с современным западным. Образно говоря, мы заимствовали у фараонов несущую конструкцию древневосточного общества и, оставив неизменной, навесили на неё разные современные аксессуары в виде индустриальных средств производства, новейших способов манипуляции общественным сознанием и т. п.

Этот древний урод пролез в современность в результате тектонического сдвига гигантских социальных пластов, их катастрофического столкновения. Конец XIX — начало XX века: рыночные структуры мощно вторгаются в застойное болото патриархальщины и авторитаризма, беспощадно ломая традиционные структуры. И если в Англии, классической стране капитализма, генезис новых отношений происходил органично, постепенно, то их мгновенно-взрывное появление в России привело к последствиям катастрофическим: старая социальная структура сломана, колоссален по силе выброс деклассированных элементов, в состав которых входят обломки практически всех классов и слоёв традиционного общества. Но особенно много среди них разорившихся крестьян-общинников. Крестьянин, который, по выражению Г. И. Успенского, «все вытерпел — и татарщину, и неметчину», не смог устоять «под ударом рубля», и в результате развала пореформенной российской деревни появилась масса «сердитого нищенства». Но разваливались не только социальные структуры — нарастала и духовная энтропия. «Упадок нравов» единодушно отмечали писатели и идеологи всех без исключения политических направлений. Г. В. Плеханов пишет, что, когда рушатся «исстари установившиеся обычаи», бывший патриархальный селянин начинает «пошаливать». Пока он ещё «…не успел проникнуться новой моралью, он все-таки переживает нравственный перелом, выражающийся иногда в довольно некрасивом поведении. Здесь повторяется то, что переживает всякий общественный класс, всякое общество при переходе от узких патриархальных порядков к другим, более широким, но зато более сложным и более запутанным». Более резко высказывались представители правого лагеря: «Народ забыл Бога». И вряд ли стоит иронизировать по поводу этих высказываний — в них зафиксированы симптомы социальной болезни под названием «аномия». Это такое состояние общества, когда порушены моральные нормы (по-гречески «номос» — норма, закон; «а» — отрицательная частица, отсюда и сам термин), девальвированы этические ценности, короче говоря, сломан морально-этический «скелет» человеческого поведения.

Итак, распад традиционного общества при столкновении с рыночной цивилизацией идёт быстрее, чем она может абсорбировать, поглотить и «переработать» продукты распада. Старые связи и интеграторы общества рушатся ещё до того, как на их место заступают новые. В результате политика ускоренной модернизации терпит крах. Происходит социальный взрыв, далее гражданская война, в результате социальный распад достигает кульминации. Общество превращается в аморфную массу, состоящую из множества «свободных атомов». Единственной структурирующей силой может быть культура. Но она хрупка, так как тонок слой ею носителей, и не они определяют, чему быть. В условиях, когда произошёл переход на качественно более низкий уровень социальности, при нарастающем социальном одичании уже знакомой нам «силой вещей» на сцену выходит простой, доступный и «эффективный» казарменно-коммунистический проект. Он может маскироваться псевдомарксистской риторикой, идеологией «пиджин-социализма» или ещё более примитивного эгалитаризма — дело не в этом. В деструктурированном, маргинализированном обществе, охваченном смутами, голодом и анархией, установление казарменного порядка многие воспринимают с облегчением. На атомизированный социальной энтропией человеческий субстрат накладывается жёстко-структурированная пирамидально-бюрократическая решётка. Социальные атомы сортируются по ею ячейкам, общество приобретает геометрически-упорядоченный вид — «страна спасена». И пусть эта структурированность чисто внешняя, искусственная, наложенная на общество как бы извне, — жизнь устраивается, бюрократическая машина начинает функционировать, причём сперва довольно эффективно. И лишь потом, после ею краха, становится очевидно, что общество так и осталось энтропийным, «раскультуренным», что структурность его была принудительной, неорганичной. Вместо общества-организма появилось общество- машина. Социализм оказался отождествлённым с редистрибуцией: «Целью является организация всего населения в единую сеть потребительных коммун, способных… с наименьшей затратой труда распределять все необходимые продукты, строго централизуя весь распределительный аппарат» (из программы РКП(б), принятой VIII съездом партии в 1919 году^1). Ещё более популярно излагает ту же идею Молотов: «Ведь в этом, собственно говоря, и заключается социализм — управлять государственным хозяйством», — в этом трогательно наивном определении — суть «азиатского» способа производства.

Главную свою задачу и оправдание своему существованию режим «казарменного коммунизма» видел в ускоренной индустриализации. То, что не удалось на рельсах капитализма, должно было получиться посредством методов древневосточных деспотий. Современные производительные силы должны были быть созданы в кратчайший срок путём реанимации докапиталистических производственных отношений. Ни одно рабовладельческое государство мира не знало такого жестокого и массового рабства, как сталинский ГУЛАГ. О соотношении уровней потребления римского раба и сталинского зэка мы уже говорили. Добавим лишь, что ни Древняя Греция, ни Рим — страны классического рабовладения — никогда не обращали в рабов своих сограждан. Классическая страна государственного крепостничества — Шумер III династии Ура — закрепостила, по-видимому, большую часть своего населения, но и там 40 процентов земли оставалось в руках крестьян-общинников. Сталин же закрепостил все крестьянство страны. Столь тотального господства варварства и дикости не знала ни одна рабовладельческая или крепостническая страна древности. И все это— ради великой цели: индустриализации страны. «Будут домны — будет социализм», — говаривал Иосиф Виссарионович. Формула проста, как все гениальное. Давайте на время примем сталинскую логику и будем оценивать результаты его эксперимента над страной, исходя из его же системы координат: да, «доменный социализм» действительно стоил того, чтобы замучить насмерть десятки миллионов соотечественников. Многие люди, принявшие эту шизофреническую систему ценностей, считают, что цель не только эту цену оправдывала, но и была достигнута: «Он принял Россию с сохой, а оставил оснащённой атомным оружием». Возможно, я злоупотребляю цитатами, но осмелюсь в последний раз привести ещё одну. Уж больно хорошо сформулирована историком Л. Б. Волковым мысль: «Успешная модернизация вообще невозможна на силовой основе. Ни в социальной, ни в предметной сфере нельзя путём простого заимствования и ускоренного внедрения создать эффективную рациональную среду. Предметы и институты могут напоминать то, что создаётся в странах, исторически выстрадавших свою модернизацию, но они не выполняют своей функции — они не работают, не служат, не могут служить. Мы видим это на наших машинах, обуви, книгах, на наших стройках. Вместо предметов возникают эрзац-предметы, вместо институтов — эрзац-институты, эрзац-автомобили, эрзац-заводы, эрзац-статистика…»

Таким образом, оказались порочны не только сталинские методы, но и сама его цель. Это как раз тот случай, по поводу которого Талейран мог бы произнести свою знаменитую фразу: «Это больше, чем преступление, — это ошибка»: живая сила народа и природные богатства страны оказались растраченными впустую.

И ещё в одном деле была допущена промашка (правда, счастливая для нас): закладывая основы «индустриальной цивилизации», Сталин подводил мину под здание своей собственной казарменной системы. Должно было произойти одно из двух: либо казарменная азиатчина отторгнет от себя чужеродный, импортированный с Запада трансплантат, либо вновь созданный хозяйственный сектор и выросшие на его основе социальные силы, несмотря на всю их ущербность, похоронят азиатчину. Долго существовать этот химерический кентавр не мог. И думается, что если бы не «враждебное капиталистическое окружение», то азиатчина давно похерила бы всю эту эфемерную «индустрию». Ведь новую технику приходится «внедрять», то есть насильственно впихивать в отторгающую ею инородную структуру. Зато сама структура отлично регенерирует те азиатские прелести, которые ею отец-основатель вроде бы и не планировал. Так, некоторые «братские» режимы показали нам нечто из того, что нас могло бы ожидать в недалёком будущем, а именно — наследственную «социалистическую» монархию. Правда, Нику Чаушеску не успел принять эстафетную палочку власти от своего папаши. Успеет ли проделать эту операцию «любимый руководитель» — сын ныне здравствующего «уважаемого и любимого вождя» в одной из «дружественных» нам стран? Поживём — увидим. Но, ей-Богу, ещё немножко, и мы сами дожили бы до собственных «идей чучхе». А Пол Пот, почти во всем скопировав деятельность Сталина и кое в чем даже его превзойдя, вообще не стал связываться с индустриализацией, а попросту «отменил» всю современную промышленность вместе с городами и третью населения страны. И надо сказать, он был гораздо более последователен, нежели Иосиф Виссарионович: не вмешайся вьетнамцы, царствовал бы товарищ Пол Пот долгие десятилетия и бразды своего правления передал бы своим детям и внукам. Такая судьба ожидала и нас, если бы не «козни и происки» чересчур уж противоположной общественной системы. Она заставляла обрюзгшую брежневскую бюрократию поддерживать в хорошей форме хотя бы «европейские руки» (военно-промышленный комплекс), приделанные к нашему «азиатскому туловищу». Но вот наступил момент, когда оказалось, что одних «европейских рук» недостаточно для статуса военной сверхдержавы: американская СОИ показала, что для выполнения подобных программ вся страна должна жить по-современному. Возникла дилемма: либо внутри страны все сохраняется по-старому, но вовне СССР теряет статус не только сверх-, но и просто великой державы и превращается в третьеразрядное государство, либо надо менять на европейский манер всю общественно-государственную структуру. Так в 1985 году сдетонировала мина, которую Сталин, сам того не заметив, подвёл под своё детище в 1929-м: «европейские» элементы, трансплантированные в организм «азиатской» системы, вступили в схватку с ней. Суть ею я как мог постарался описать. Для того, чтобы перестраивать, надо знать, что построили.

Уже неоднократно наша страна делала попытку встать на рельсы европейского развития: реформы Александра II. Столыпина, нэп… «Великий перелом» перебил становой хребет всем европейским структурам в нашем обществе, ознаменовав собой невиданный по реакционности откат к докапиталистическим общественным отношениям. Сейчас мы стали очевидцами последней попытки встать на европейские рельсы. Неудача этой попытки равнозначна гибели страны.

Журнал «Знамя» № 2-1991г

Content

Стариков Евгений Николаевич Фараоны, Гитлер и колхозы

Евгений Стариков Фараоны, Гитлер и колхозы (Краткии экскурс в историю — древнюю и не очень)

1

2

3

4

5