Гектор Мало

Без семьи

© А. Власова. Обложка, 2012

© ЗАО «ЭНАС-КНИГА», 2012

Предисловие от издательства

Гектор Мало (1830–1907) – один из известных французских романистов.

Он начал работать в газетах и журналах еще будучи студентом парижского университета, опубликовав ряд фельетонов о физическом воспитании юношества в Англии. Затем Мало стал писать романы, которые сразу выдвинули его как видного романиста, удивительно верно и точно рисовавшего картины жизни.

Ни один роман Мало не имел такого успеха, как «Без семьи». Предназначенный первоначально для взрослых читателей, он затем, с некоторыми сокращениями, появился в виде повести для юношества и удостоился премии Французской Академии.

История мужественного мальчика, перенесшего много невзгод, повесть, полная эффектных сцен и трогательных эпизодов, увлекает детей с первой же страницы, пробуждая в их душах самые светлые человеческие чувства.

Подкидыш Реми скитается по свету в поисках своих родителей. Искреннее и отзывчивое сердце мальчика как магнитом притягивает к нему людей. С помощью верных друзей ему удается совершить множество добрых дел и найти своих родных.

«Без семьи» стала одной из популярных и любимых детских книг не только на родине ее автора – Франции, но и во всем мире. Сегодня она переведена почти на все европейские языки и включена в каталоги книг, рекомендуемых для юношества.

В настоящем издании использованы иллюстрации, сделанные к этой повести в начале XX века художником Т. Шулером.

Часть первая

Глава I

В деревне

Я найденыш. Но до восьми лет думал, что живу, как и все другие дети, с матерью. Если я начинал плакать, ко мне подходила женщина и так нежно обнимала и ласкала меня, что слезы мои тотчас же высыхали.

Когда я ложился спать, эта женщина всегда приходила поцеловать меня, а когда зимняя вьюга залепляла снегом окна нашего домика, она отогревала руками мои ноги и пела песенку, мотив которой и несколько слов я помню до сих пор.

Если я пас нашу корову и начинался дождь, эта женщина прибегала за мной и, прикрыв мне голову и плечи своей шерстяной юбкой, уводила домой. А если я ссорился с кем-нибудь из своих товарищей, я поверял ей свое горе и она всегда находила ласковые слова, которые утешали и успокаивали меня.

Вот по всему этому и по тому, как она смотрела на меня, как говорила со мной, как ласкала меня и как кротко выговаривала мне, я думал, что она моя мать.

Я жил в деревне Шаванон, одной из самых бедных в центральной Франции, потому что земля там очень неплодородна. Возделанных полей мало; огромные пространства заросли мелким кустарником, а за ними тянутся обширные пустоши, на которых не растет ничего, кроме вереска и дрока[1]. Там дует резкий ветер и лишь местами попадаются хилые деревья. Только по берегам рек и в небольших долинах можно увидеть красивые деревья – высокие каштаны и могучие дубы.

В одной из таких долин, на берегу ручейка, впадающего в приток Луары, стоял домик, в котором я провел мое раннее детство.

У нас в доме не было мужчин. Но моя мать не была вдовой – ее муж, каменщик, работал, как почти все здешние крестьяне, в Париже и с тех пор, как я себя помнил, ни разу не приходил домой. Только время от времени он присылал нам весточку с кем-нибудь из своих товарищей, возвращающихся из Парижа.

– Матушка Барберен, ваш муж здоров. Он поручил мне сказать вам, что работа идет хорошо, и просил передать вам деньги. Сосчитайте-ка.

Вот и все. Матушка Барберен была довольна такими вестями. Ее муж здоров, работа идет хорошо, и он получает достаточно денег.

Однажды в ноябре, уже в сумерках, какой-то незнакомый мужчина остановился у нашей калитки. Я был в это время около дома и ломал хворост. Не отворяя калитки и глядя поверх нее, этот человек спросил у меня, тут ли живет матушка Барберен.

Я предложил ему войти. Незнакомец толкнул калитку, заскрипевшую на петлях, и медленно пошел к дому.

Никогда еще я не видел такого перепачканного в грязи человека. Куски грязи, иные уже высохшие, а другие еще мокрые, покрывали его с головы до ног. Было видно, что ему пришлось долго идти по плохим дорогам.

Услышав наши голоса, матушка Барберен выбежала из дома и около двери встретилась с ним.

– Я принес известия из Парижа, – сказал мужчина.

Такие слова слышал я уже много раз, но он произнес их совсем не так, как приходившие из Парижа рабочие, и не прибавил, как они: «Ваш муж здоров, работа идет хорошо».

– Господи! – воскликнула матушка Барберен, сложив руки. – С Жеромом случилась беда!

– Ну да, только не вздумайте заболеть от страха. Ваш муж сильно расшибся – вот вам вся правда, – но он не умер. А калекой, пожалуй, останется. Теперь он в больнице. Наши кровати стояли рядом и, когда я начал собираться домой, он попросил меня зайти по дороге к вам и рассказать вам, в чем дело… Ну, я не могу дольше оставаться, мне нужно пройти еще три мили, а скоро уж ночь.

Матушке Барберен хотелось разузнать о муже поподробнее, и она упросила незнакомца поужинать с нами и переночевать у нас: дороги очень плохи, а в лесу, по слухам, бродят волки. Ему лучше отправиться в путь завтра утром.

Мужчина сел около очага и за ужином рассказал, как все случилось. Подмостки, на которых стоял Барберен, рухнули и чуть не раздавили его до смерти. Но так как оказалось, что ему совсем не следовало взбираться на эти подмостки, то подрядчик отказался заплатить ему за увечье.

– Да, бедняге Барберену не повезло, – сказал наш гость. – Кто-нибудь похитрее сумел бы воспользоваться таким случаем и наверняка получал бы постоянный доход, но ваш муж не получит ничего. Впрочем, я советовал ему начать дело и требовать вознаграждения.

– Но ведь судиться стоит очень дорого.

– А если он выиграет дело?

Матушке Барберен хотелось съездить в Париж, но дорога была дальняя и обошлась бы дорого. Она не знала, на что решиться, когда от ее мужа пришло письмо.

Он писал, чтобы она не ездила в Париж, а прислала ему денег на ведение дела с подрядчиком, на которого он подал жалобу.

Проходили дни, недели, а матушка Барберен все получала письма с требованием денег. Наконец, в последнем письме муж ее писал, что если денег больше нет, то нужно продать корову.

Только в крестьянских семьях знают, как много значит корова и как тяжело продавать ее. Крестьянин может быть очень беден, у него может быть большая семья, но он знает, что его жена и дети будут сыты, если у него есть корова. А пасти ее сможет даже ребенок в таких местах, где трава не принадлежит никому.

Мы благодаря нашей Рыжке питались хорошо, хотя почти никогда не ели мяса. Но она не только кормила нас, она была нашим другом. Напрасно некоторые считают корову глупой – напротив, это очень умное животное. Мы ласкали Рыжку, разговаривали с ней, и она понимала нас. А сама умела так смотреть на нас своими большими кроткими глазами, что и мы понимали, что ей нужно. Мы очень любили ее, а она любила нас. И вот нам приходилось расставаться с ней, потому что Барберен требует денег.

Пришел лавочник и долго осматривал Рыжку со всех сторон, ощупывал ей бока и, недовольно покачивая головой, повторил несколько раз, что она ему не подходит и, должно быть, дает мало молока. Наконец он все-таки сказал, что купит ее из уважения к такой хорошей женщине, как матушка Барберен.

Бедная Рыжка, как будто чувствуя, что происходит, не хотела выходить из стойла и начала реветь.

– Зайди сзади и выгони ее, – сказал лавочник, подавая мне кнут.

– Ну, уж этого не будет, – возразила матушка Барберен.

Она подошла к Рыжке и ласково сказала:

– Пойдем, моя красавица, пойдем!

И Рыжка тотчас же пошла. А когда мальчик привязал ее к телеге, бедняжке уж поневоле пришлось идти за ней.

Мы вернулись домой, но еще долго доносилось до нас мычанье Рыжки.

Прощай, масло! Прощай, молоко! Теперь по утрам нас ждет лишь кусок хлеба, а вечером – картофель с солью.

Вскоре после того, как мы продали корову, наступила Масленица. В прошлом году матушка Барберен угощала меня в последний день Масленицы блинами и оладьями. И я ел их с таким аппетитом, что она была очень довольна. Но тогда у нас была Рыжка, а теперь ее нет, масла и молока тоже нет, и нам уж не придется отпраздновать как следует последний день Масленицы.

Но матушка Барберен сделала мне сюрприз. Хоть она и не любила занимать что-нибудь, но на этот раз попросила у одной соседки чашку молока, у другой – немного масла. Вернувшись домой, я увидел, что она насыпает муку в глиняный горшок.

– Мука! – воскликнул я, подходя к ней.

– Да, и отличная мука, мой миленький Реми, – с улыбкой сказала она. – Понюхай, как она хорошо пахнет.

Мне очень хотелось узнать, что сделает из этой муки матушка Барберен, но я не решался спросить. Мне не хотелось напоминать ей, что сегодня последний день Масленицы, так как это наверняка огорчило бы ее.

– Скажи-ка, что делают из муки? – спросила она.

– Хлеб.

– А еще что?

– Кисель.

– А еще?

– Еще… Я не знаю.

– А еще из нее делают блины и оладьи; ведь сегодня последний день Масленицы. Погляди-ка сюда.

Она показала на полку, и я увидел молоко, масло, яйца и три яблока.

– Дай мне яйца и, пока я буду ставить тесто, очисти яблоки и нарежь их ломтиками, – сказала она.

И мы весело принялись за работу. Выбив тесто, матушка Барберен поставила его в теплое местечко. Теперь оставалось только ждать вечера: тесто поднимется, и можно будет печь блины и оладьи.

Если сказать правду, день показался мне очень длинным, и я несколько раз приподнимал полотенце и заглядывал, не поднялось ли тесто.

– Наломай хворосту, – сказала, наконец, матушка Барберен. – Нужно развести хороший огонь.

Ей не пришлось повторять свои слова дважды – я с нетерпением ждал этой минуты.

Скоро запылал большой огонь. Матушка Барберен сняла с гвоздя сковороду и поставила ее на горячие угли. Потом взяла кусочек масла и положила его на сковороду, когда та разогрелась. Ах, какой чудный запах пошел от него! И как весело трещало и шипело масло! Однако как ни внимательно слушал я эту музыку, мне показалось, что кто-то идет по двору. Наверное, соседка, чтобы попросить у нас горячих углей. Но мне некогда было раздумывать об этом, потому что в эту самую минуту матушка Барберен взяла на ложку теста и вылила его на сковороду.

Вдруг палка стукнула о порог и дверь отворилась.

– Кто там? – спросила, не оборачиваясь, матушка Барберен.

Вошел какой-то мужчина в белой блузе и с палкой в руке.

– А здесь, как я вижу, справляют праздник? – сказал он. – Не стесняйтесь, пожалуйста.

– Господи! – воскликнула матушка Барберен, отставив сковороду и бросившись к нему. – Это ты, Жером!

Потом она сказала мне:

– Это твой отец.

Глава II

Отец

Я хотел подойти и поцеловать его, но он, протянув палку, остановил меня.

– Это кто такой? – спросил он.

– Это Реми.

– Но ведь ты мне писала…

– Да, писала, только… Только это была неправда, потому что…

– А, неправда!

Подняв палку, он сделал шаг ко мне, и я невольно попятился. Что я сделал не так? В чем виноват? Почему он так обращается со мной, ведь я хотел его поцеловать? Но мне некогда было раздумывать над этим.

– А вы, как я вижу, справляете Масленицу, – сказал Барберен. – Это очень кстати, потому что я страшно голоден. Что у тебя на ужин?

– Я хотела печь блины.

– Да, вижу. Но ведь не блинами же ты будешь угощать человека, который прошел такую дальнюю дорогу!

– Ничего другого у меня нет. Мы не ждали тебя.

– Как ничего нет? Ничего на ужин?

Он огляделся вокруг.

– Вот масло, – сказал он, потом посмотрел на потолок, где у нас прежде висели окорока, теперь там не было ничего, кроме нескольких луковиц. – А вот лук, – продолжал Барберен, сбив палкой луковицу. – Из масла и нескольких луковиц выйдет славный суп. Сними тесто со сковороды и поджарь лук.

Значит, блинов не будет! Матушка Барберен без возражений поспешила исполнить приказание мужа, а он в ожидании ужина сел на лавку около очага.

Я не решался двинуться с места и, сидя около стола, смотрел на Барберена.

Это был человек лет пятидесяти, с суровым лицом. Должно быть, вследствие полученного ушиба, он держал голову не прямо, а слегка склонял ее к правому плечу, и это придавало ему какой-то подозрительный вид.

Матушка Барберен положила на сковороду кусочек масла и поставила ее на горячие угли.

– Почему ты положила так мало масла? Какой же суп выйдет из этого? – сказал Барберен и бросил на сковородку весь кусок.

Масла нет – не будет и блинов! В другое время это меня очень огорчило бы, но теперь мне было не до блинов и оладий; я думал о том, что этот сердитый человек – мой отец.

Когда я хотел поцеловать его, он протянул палку, чтобы остановить меня. Почему? Матушка Барберен никогда не отталкивала меня, если я хотел поцеловать ее; она и сама обнимала меня тогда и прижимала к себе.

– Вместо того, чтобы сидеть таким истуканом, – вдруг сказал он мне, – принеси лучше тарелки.

Я поспешил исполнить его приказание. Суп поспел, и матушка Барберен разлила его по тарелкам.

Барберен сел к столу и принялся за ужин, изредка посматривая на меня.

Я был так смущен и так взволнован, что не мог есть и тоже время от времени украдкой поглядывал на него, но тотчас же опускал глаза, если встречался с его взглядом.

– Что, он всегда ест так мало? – спросил Барберен, показывая на меня своей ложкой.

– Нет, он ест хорошо.

– Тем хуже. Было бы удобнее, если бы он ел мало.

У меня, конечно, не было никакого желания разговаривать; матушка Барберен тоже молчала. Она ходила то туда, то сюда, прислуживая мужу.

– Значит, ты сыт, если не ешь? – спросил он меня.

– Да.

– Так ложись спать и постарайся заснуть как можно скорее, а не то я рассержусь.

Матушка Барберен быстро взглянула на меня, как бы прося быть послушным. Но это было лишнее, я и без того не посмел бы не исполнить его приказания.

Наша кухня, как и у большинства крестьян, служила одновременно и спальней. Около очага стояли стол, шкаф с посудой и все, что нужно для еды. А на другом конце кухни было все, что нужно для спанья; в одном углу стояла кровать матушки Барберен, в другом моя, с красным ситцевым пологом.

Я в одну минуту разделся и лег, но спать не мог. Нельзя заснуть по приказу – для этого нужно быть спокойным и хотеть спать. А я был сильно взволнован и чувствовал себя несчастным. Так этот человек мой отец? Почему же он так нехорошо обращается со мной?

Повернувшись носом к стене, я закрыл глаза и старался ни о чем не думать, но сон не приходил. Через некоторое время я услышал, как кто-то подошел к моей постели. Шаги были тяжелые – это не матушка Барберен.

Горячее дыхание коснулось моего лица.

– Ты спишь? – спросил суровый голос.

Я не решился ответить – я не забыл его слов: «А не то я рассержусь».

– Он спит, – сказала матушка Барберен. – Он всегда засыпает тотчас же, как только положит голову на подушку. Ты можешь говорить, не бойся, что он услышит.

Мне, конечно, следовало бы сказать, что я не сплю, но я не посмел. Мне велели спать, а я не спал; значит, я виноват.

– Ну что же твое дело с подрядчиком? – спросила матушка Барберен.

– Проиграно. Суд решил, что мне не следовало входить на эти подмостки и потому подрядчик не обязан платить мне за увечье.

Он стукнул кулаком по столу и начал браниться.

– Да, дело проиграно, – сказал он, немного успокоившись, – деньги истрачены, я калека и впереди нищета! А тут еще этот мальчишка! Почему ты не сделала так, как я тебе писал?

– Я не могла.

– Не могла отдать его в воспитательный дом?

– Тяжело отдавать ребенка, которого выкормила своим молоком и которого любишь.

– Но ведь это не твой ребенок.

– Сначала я хотела сделать по-твоему, но он в это время заболел.

– Ну, хорошо, а потом, когда он выздоровел?

– Он выздоровел нескоро. И не успел он оправиться, как за одной болезнью пришла другая. Бедняжка так кашлял, что сердце болело за него. От такой же болезни умер наш бедный мальчик. Мне казалось, что если я отнесу его в город, то и он умрет.

– Ну, а потом?

– Прошло много времени. Мне жаль было отдавать ребенка, и я думала, что он может пожить у меня еще.

– Сколько ему лет?

– Восемь.

– Ну, так он теперь отправится туда, где ему следовало быть восемь лет тому назад. Вот и все.

– Ах, Жером, ты не сделаешь этого!

– Не сделаю? А кто мне помешает? Не вечно же нам держать его у себя.

На минуту наступило молчание, и я мог передохнуть. От волнения у меня так сжималось горло, что я с трудом дышал.

– Как изменил тебя Париж! – через некоторое время сказала матушка Барберен. – Прежде ты не говорил бы так.

– Может быть. А верно то, что Париж сделал меня калекой. На что мы теперь будем жить? Денег нет. Корова продана. Скоро нам самим нечего будет есть, а мы еще должны кормить чужого ребенка!

– Он мой!

– Такой же твой, как и мой. И это не крестьянский ребенок. Я смотрел на него во время ужина. Худой, слабый, ноги и руки как спички!

– Он самый красивый мальчик в деревне!

– Он красив, не спорю. Но ведь красота не накормит его. Разве может он работать с такими плечами? Это городской ребенок, а нам такие дети не нужны.

– Он славный мальчик, такой смышленый и добрый. Он будет потом работать на нас.

– А пока нам придется работать на него, и я к тому же калека.

– А если родные потребуют его, что ты скажешь тогда?

– Какие у него родные! Будь у него родители, они наверняка сумели бы его отыскать. Времени было много, почти восемь лет. Нет, никто не придет за ним и не заплатит нам за то, что мы его вырастили. И я-то дурак! Из того, что на нем было тонкое белье с кружевами, еще не следовало, что родители будут искать его. Да, может быть, они уж давно и умерли.

– А если нет? Если они придут к нам и захотят взять мальчика?

– Ну, и упрямы же женщины!

– А если все-таки они придут?

– Тогда мы пошлем их в приют при воспитательном доме. Ну, довольно болтать. Мне это надоело. Завтра же я отведу его к мэру, а теперь пойду повидаться с Франсуа. Через час я вернусь.

Дверь отворилась и захлопнулась. Он ушел.

– Мама, мама! – позвал я, приподнявшись на постели, и слезы хлынули у меня из глаз.

Она подбежала ко мне.

– Неужели ты отдашь меня в приют? – воскликнул я.

– Нет, мой миленький Реми, нет!

И она нежно обняла меня. Я успокоился от этой ласки и перестал плакать.

– Значит, ты не спал? – спросила она.

– Я не виноват, я не мог заснуть.

– Я и не браню тебя. Так ты слышал, что говорил Жером?

– Да, слышал. Ты не моя мама, но и он мне не отец.

Первые слова я произнес грустно, а вторые радостно.

Мне было очень больно, что матушка Барберен не моя мать, но я радовался, что Барберен мне чужой.

– Может быть, мне давно следовало открыть тебе правду, – начала матушка Барберен, – но я не решалась сказать тебе, что я не твоя мать – я смотрела на тебя, как на своего ребенка. А кто твоя мать и где она – не знает никто, мой бедный мальчик. Может быть, она жива, а может быть, умерла. Однажды утром в Париже, когда Жером шел на работу по улице Бретель – это широкая, обсаженная деревьями улица, – он услышал детский плач. Жером пошел в ту сторону и увидел ребенка, лежавшего около калитки сада. Это было ранним утром, в феврале. Жером огляделся вокруг и увидел, как из-за дерева показался какой-то человек и бросился бежать. Наверное, он сам положил здесь ребенка и ждал, чтобы узнать, найдут ли его. Пока Жером стоял, не зная, что делать, подошли другие рабочие, и было решено отнести ребенка к полицейскому комиссару. Малыш плакал не переставая, и рабочие подумали, что он озяб. Но в конторе комиссара было тепло, а он все продолжал плакать – значит, он просто голоден. Послали за соседкой, у которой был грудной ребенок, она и накормила бедняжку. Его раздели перед топящейся печкой. Это был хорошенький пяти– или шестимесячный мальчик, розовый и толстенький. По тонкому, обшитому кружевами белью было видно, что его родители – люди богатые. Вероятно, его украли, а потом бросили. Комиссар сказал, что отправит малыша в воспитательный дом, если никто не пожелает взять его. Родители наверняка постараются разыскать мальчика и вознаградят того, кто позаботится о нем. Тогда Жером подошел и сказал, что возьмет его, и ему отдали ребенка. Это был ты, мой маленький Реми. У меня в это время был свой полугодовалый мальчик, и я выкормила вас обоих.

– Ах, мама!

– Через три месяца мой мальчик умер, и я привязалась к тебе еще больше. Я забывала, что ты не мой сын; но Жером не забывал этого и, когда прошло три года, а о тебе все никто не справлялся, он велел мне отдать тебя в воспитательный дом. Ты слышал, почему я не сделала этого.

– Пожалуйста, пожалуйста, не отдавай меня туда! – воскликнул я, цепляясь за нее.

– Нет, мой мальчик, не отдам. Я устрою это. Жером незлой человек, ты сам увидишь. С ним случилось несчастье, он боится нужды, и это раздражает его. Но мы будем работать – и ты тоже.

– Я буду делать все, что хочешь, только не отдавай меня в воспитательный дом.

– Не отдам, если ты сейчас же заснешь. Нехорошо, если Жером, вернувшись, увидит, что ты не спишь.

Она поцеловала меня и повернула лицом к стене. Но я был слишком взволнован и испуган, чтобы заснуть. Что такое этот воспитательный дом, куда меня хотели отдать? Удастся ли матушке Барберен уговорить мужа не отдавать меня туда? Я думал, думал и все не засыпал. А Барберен мог вернуться каждую минуту. К счастью, он пришел позднее, чем обещал, и я к тому времени заснул.

Глава III

Труппа синьора Витали

Я спал тревожно и, проснувшись, тотчас же ощупал свою постель и огляделся вокруг. Да, я еще дома. Должно быть, матушке Барберен удалось уговорить мужа, и он позволил ей оставить меня.

Однако в полдень Барберен велел мне надеть фуражку и идти с ним. Я с испугом посмотрел на матушку Барберен, но она быстро взглянула на меня и кивнула головой. Значит, бояться было нечего, и я пошел за Барбереном.

От нашего дома до деревни довольно далеко, приходится идти не меньше часа. И за все это время Барберен не сказал мне ни слова. Он шел, прихрамывая и иногда оборачиваясь, чтобы убедиться в том, что я иду за ним.

Куда он меня ведет? Хоть матушка Барберен старалась успокоить меня, я все-таки боялся и решил убежать от Барберена. «Я начну понемножку отставать от него, а когда он будет далеко, спущусь в канаву. И он не найдет меня», – подумал я и пошел медленнее. Но Барберен, должно быть, догадавшись о том, что я задумал, схватил меня за руку и потащил за собой.

Так мы и пришли в деревню. Когда мы проходили мимо трактира, какой-то человек, стоявший у двери, позвал Барберена. Тот взял меня за ухо и, протолкнув вперед, вошел вслед за мной. А я перестал бояться. Трактир – неопасное место, и мне давно уже хотелось побывать в нем и посмотреть, что там делают.

Барберен подошел к хозяину – это хозяин позвал его, – а я сел около печки и огляделся. Напротив меня сидел высокий старик с седой бородой, очень странно одетый. На его длинных, спускавшихся на плечи волосах была высокая серая шляпа с зелеными и красными перьями. Куртка из овчины, стянутая на талии поясом, была с бархатными рукавами, которые, должно быть, когда-то были голубыми. Длинные шерстяные чулки доходили ему до колен и были обвязаны крест-накрест красными тесемками.

Старик сидел неподвижно, прислонившись к спинке стула и облокотившись на стол. Около его стула лежали три собаки, тоже не шевелясь: белый пудель, маленькая серая собачка с доброй мордочкой и черный пудель. На белом пуделе была старая полицейская фуражка, которая придерживалась под подбородком ремешком.

Пока я с любопытством рассматривал старика, Барберен и трактирщик говорили обо мне. Барберен рассказывал, что хочет отвести меня к мэру и потребовать, чтобы ему платили за мое содержание. Значит, вот чего добилась матушка Барберен. И я понял, что если Барберену будет выгодно держать меня у себя, то мне нечего бояться.

Старик, по-видимому, совсем не слушавший разговора, вдруг показал на меня рукой и обратился к Барберену.

– Вам не хочется держать у себя даром вот этого мальчика? – спросил он, выговаривая слова как иностранец.

– Да, его.

– И вы думаете, что вам будут платить за его содержание?

– Конечно. У него нет родных, он живет у меня, и потому мне должны платить. Это справедливо.

– Ну, а я уверен, что вы не получите ничего.

– В таком случае он отправится в приют воспитательного дома. Никто не может заставить меня кормить его даром. Пусть идет хоть на улицу!

– Вы могли бы, пожалуй, избавиться от него теперь же, – произнес, немного подумав, старик, – и даже с выгодой.

– Если вы укажете мне, как это сделать, я с удовольствием поставлю вам бутылку вина, – сказал Барберен.

– Так велите подавать вино. Ваше дело в шляпе.

Старик встал со стула и сел около Барберена. И когда он вставал, баранья шкура на его груди вдруг приподнялась в одном месте, как будто под ней было что-то живое. Я со страхом смотрел на старика. «Что-то он скажет? Что со мной будет?» – думал я.

– Вы хотите, – начал он, – чтобы этот мальчик не ел ваш хлеб даром, чтобы вам платили за его содержание?

– Верно! Потому что…

– Мне не нужно знать, почему. Довольно и того, что вы хотите отделаться от него. Тогда отдайте его мне.

– Отдать вам такого красивого мальчика? Поди сюда, Реми.

Я, дрожа, подошел к столу.

– Не бойся, – сказал мне старик, а потом обратился к Барберену. – Я не говорю, что он некрасив. Если бы он был безобразен, я не взял бы его. Уроды мне не подходят.

– Ах, если бы он был о двух головах или хоть карлик…

– То вы, конечно, не отдали бы его в воспитательный дом. Уродов можно показывать и получать деньги. Но этот мальчик не урод и не карлик. Он вам ни к чему.

– Он может работать.

– Ну, он не выглядит сильным.

– Это он-то не силен? Полноте! Да он силен как взрослый. Посмотрите-ка на его ноги – видите, какие они прямые? – и Барберен приподнял мне панталоны.

– Слишком худы, – поджал губы старик.

– А руки-то каковы? – продолжал Барберен.

– И руки такие же, как ноги. Он не вынесет тяжелой работы.

– Он-то? Да вы пощупайте, пощупайте его!

Старик пощупал мне ноги и недовольно покачал головой. И мне вспомнилось, как лавочник покупал нашу корову. Он тоже ощупывал ее и недовольно покачивал головой. Это плохая корова, ему не удастся продать ее, она не подходит ему. А кончилось все-таки тем, что он купил Рыжку. Неужели и старик купит и уведет меня? А матушки Барберен не было рядом, чтобы защитить меня.

– Это ребенок как ребенок, – сказал старик, – но он не годится для крестьянской работы. А я, пожалуй, возьму его. Я, конечно, не покупаю его у вас, а нанимаю и буду платить вам двадцать франков[2] в год. Это хорошая плата. Вы можете получить ее прямо сейчас и избавиться от мальчика.

– Но если я добьюсь, что мне будут платить за его содержание, то буду получать по десять франков в месяц.

– Ну, положим, по семь или восемь. Я знаю, какова плата. Да еще вам придется кормить его.

– Зато он будет работать.

– Если бы вы думали, что он может работать, то не старались бы избавиться от него.

Старик вынул из кармана кожаный кошелек, достал из него четыре монеты по пять франков и положил их на стол.

– Что если я отдам его вам, а потом найдутся его родные? – сказал Барберен. – Тогда я лишусь денег, которые они мне заплатили бы за то, что я вырастил его.

– Ну, на этот случай я прикину еще десять франков.

– Дайте сорок.

– Не могу. Он не стоит этого.

– А что вы из него сделаете? На что он, по-вашему, годится?

– Он будет моим товарищем, – с насмешливой улыбкой сказал старик, отпивая небольшими глотками вино из стакана. – Я целыми днями хожу, сильно устаю и иногда по вечерам мне становится грустно. Он будет развлекать меня.

– Ну, для ходьбы его ноги годятся.

– Ему придется не только ходить, но и плясать, и прыгать, потом идти дальше и снова плясать. Он займет место в труппе синьора Витали.

– А где же эта труппа?

– Синьор Витали – я сам, а с моей труппой я вас сейчас познакомлю.

Сказав это, старик отвернул на груди баранью шкуру и вытащил какого-то странного зверька. Это он и шевелился, когда поднималась шкура. Что это за зверек? Я никогда не видел такого и с изумлением смотрел на него.

На нем была красная блуза, обшитая золотым галуном[3], но ноги и руки его были голые – да, настоящие руки, а не лапки. Только они были совсем черные. Голова, тоже черная, была величиной с мой кулак, нос короткий и вздернутый, губы желтые, глаза, необыкновенно подвижные и блестящие, были очень близко один от другого.

– Какая отвратительная обезьяна! – воскликнул Барберен.

Его слова вывели меня из оцепенения. Хоть я никогда и не видел обезьян, но слышал о них. Значит, это был не черный ребенок, а обезьяна.

– Вот первый артист моей труппы, – сказал Витали. – Это господин Проказник. Поклонись почтенной публике, мой милый.

Обезьяна приложила руку к губам и послала нам воздушный поцелуй.

– А вот это, – продолжал Витали, показывая на белого пуделя, – синьор Капи. Он будет иметь честь представить вам своих товарищей.

Белый пудель тотчас же вскочил, встал на задние лапы, а передние скрестил на груди и поклонился своему хозяину так низко, что дотронулся фуражкой до пола. Потом пес обернулся к товарищам и, продолжая держать одну лапку на груди, махнул им другой.

Собаки, не спускавшие глаз с Капи, тоже встали на задние лапы и, взяв друг друга за передние, сделали шесть шагов вперед, затем три назад и поклонились.

– Синьор Капи, или Капитан, – продолжал Витали, – начальник и командир моих артистов. Он самый умный из них и всегда передает им мои приказания.

Я хорошо понял смысл его слов, но мне было очень трудно не заплакать. Положим, воспитанники синьора Витали забавные и путешествовать очень весело, но тогда мне придется расстаться с матушкой Барберен. Впрочем, если меня отдадут в воспитательный дом, то мне тоже не придется жить с ней.

Я стоял молча, со слезами на глазах, не зная, на что решиться. Синьор Витали тихонько дотронулся пальцем до моей щеки.

– Ну, теперь я вижу, что мальчик умен. Он понимает дело и не плачет. Завтра…

– Пожалуйста! – воскликнул я. – Пожалуйста, не разлучайте меня с матушкой Барберен!

Меня прервал Капи. Он вдруг с громким лаем бросился к столу, на котором сидел Проказник. Воспользовавшись тем, что все смотрели на меня, обезьянка взяла стакан хозяина и собиралась выпить вино, но Капи, внимательно следивший за всем, заметил это и помешал ей.

– Вы лакомка и плут, господин Проказник, – строго сказал Витали. – Станьте в угол носом. Зербино, постерегите его и, если он вздумает тронуться с места, дайте ему хорошенький шлепок… А вы, Капи, – славная собака. Протяните мне вашу лапу, я пожму ее.

Обезьяна, жалобно пища, отправилась в угол, а Капи подал хозяину лапу.

– Ну-с, а теперь вернемся к делу, – сказал Витали. – Вот тридцать франков. Вы желаете получить их?

– Дайте сорок.

Они начали торговаться, но Витали вдруг перестал спорить и сказал:

– Мальчику скучно здесь. Пусть он лучше походит по двору, там ему будет веселее.

И, сказав это, он подмигнул Барберену.

– Да, ступай на двор, – сказал тот, – и не уходи оттуда, не то я рассержусь.

Я вышел во двор, но мне было не до веселья, и, усевшись на камень, я задумался. В эту самую минуту решается моя судьба. Что со мной будет? От страха и холода я дрожал всем телом.

Витали и Барберен говорили долго. Больше часа я сидел на дворе, поджидая Барберена. Наконец он вышел из трактира, но один. Может, он сейчас же отведет меня к Витали?

– Ну, идем домой, – сказал он.

Домой! Значит, я не расстанусь с матушкой Барберен! Я хотел расспросить его, но не решился, так как он был, по-видимому, в очень дурном расположении духа.

Мы шли молча, но недалеко от дома Барберен вдруг остановился и, рванув меня за ухо, сказал:

– Если ты осмелишься рассказать хоть одно слово из того, что было сегодня, то дорого поплатишься за это. А теперь иди!

Глава IV

Родной дом

– Ну, что же сказал мэр? – спросила матушка Барберен, когда мы вернулись.

– Мы не видели его, – ответил Барберен.

– Как? Не видели?

– Да, я встретился в трактире с приятелями, а когда вышел оттуда, было уже слишком поздно. Мы сходим еще раз завтра.

Значит, Барберен не отдаст меня Витали. Мне очень хотелось рассказать все матушке Барберен, несмотря на запрещение ее мужа, но он не оставлял нас одних ни на минуту, и я лег спать, так и не дождавшись случая поговорить с ней. Засыпая, я решил сделать это следующим утром.

– Мама! – позвал я, проснувшись.

– Она ушла в деревню и вернется к обеду, – проворчал Барберен.

Сам не знаю почему, но это встревожило меня. Матушка Барберен не говорила вчера, что пойдет в деревню. И почему она не подождала нас – ведь мы сегодня тоже пойдем туда. Вернется ли она к тому времени, как нам нужно будет уходить? Мне было страшно, появилось смутное предчувствие, что мне грозит опасность.

Барберен как-то странно поглядывал на меня. Чтобы избавиться от него, я пошел в свой садик.

У нас был огород, где росли капуста, картофель, репа, морковь и другие овощи. И в этом огороде матушка Барберен отделила местечко для меня. Там я выращивал разные цветы и называл это местечко «своим садиком».

Я, стоя на коленях, осматривал мои грядки, когда послышался сердитый голос Барберена. Он звал меня.

Я поспешил вернуться домой. Каково же было мое удивление, когда я увидел перед очагом Витали с собаками! Теперь я понял все: Витали пришел за мной, а чтобы матушка Барберен не могла защитить меня, муж послал ее в деревню. Понимая, что от Барберена мне нечего ждать пощады, я бросился к Витали.

– Не уводите меня! Пожалуйста, не уводите! – упрашивал я, рыдая.

– Полно, полно, мальчуган, – тихо сказал он. – Тебе будет хорошо у меня. Я не обижаю детей, а мои собаки очень забавные, тебе будет весело с ними. О ком ты плачешь?

– О матушке Барберен.

– Но ведь ты все равно не останешься с ней, – вмешался Барберен, дернув меня за ухо. – Выбирай любое: воспитательный дом или господин Витали.

– Нет, матушка Барберен!

– Ну, ты мне надоел! – в страшном гневе воскликнул Барберен. – Мне что, палкой тебя гнать отсюда?

– Ему жаль расставаться со своей приемной матерью, – сказал господин Витали. – За это нельзя наказывать. У мальчика доброе сердце, а это хороший знак.

– Если вы будете ныть над ним, он заревет еще громче!

– Ну, тогда давайте кончать дело.

И, сказав это, Витали положил на стол восемь пятифранковых монет, которые в одно мгновение исчезли в кармане Барберена.

– А где вещи мальчика? – спросил Витали.

– Вот они, – ответил Барберен, показав на маленький узелок.

Витали развязал его; в нем лежали две мои рубашки и пара ситцевых панталон.

– Уговор был не такой, – сказал он. – Вы обещали дать мне его белье и платье, а тут только какое-то старое тряпье.

– Ничего другого у него нет.

– Если бы я спросил у мальчика, то, может быть, оказалось бы, что это неправда. Ну, все равно, из-за этого не стоит спорить. Я спешу, мне пора отправляться в путь. Идем, мальчик. Как тебя зовут?

– Реми.

– Так возьми свой узелок, Реми, и ступай впереди Капи. Иди же!

Я с умоляющим видом взглянул на него, потом на Барберена, но они оба отвернулись. Витали взял меня за руку. Нужно было идти.

Мой милый родной дом! Когда я переступал через его порог, мне казалось, что я оставил в нем часть моего сердца. Затуманенными от слез глазами я быстро огляделся вокруг, но не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью, – ни на дороге, ни на соседних лугах. Тогда я закричал:

– Мама! Мама!

Но никто не ответил на мой зов, и я зарыдал.

– Счастливого пути! – крикнул Барберен и затворил дверь.

Все было кончено.

– Ну, пойдем же, Реми, – сказал Витали и потянул меня за руку.

И я поневоле последовал за ним. К счастью, он шел медленно, стараясь приноравливаться к моим шагам.

Дорога поднималась зигзагами на гору, и при каждом повороте я видел домик матушки Барберен, который становился все меньше и меньше. Я часто ходил по этой дороге и знал, что на последнем повороте увижу домик еще раз, а потом, когда мы пройдем несколько шагов по плоской вершине, он пропадет из вида. И я больше никогда не увижу дом, в котором был так счастлив.

Хорошо, что на гору пришлось подниматься долго, но в конце концов мы все-таки добрались до вершины.

Витали продолжал держать меня за руку.

– Нельзя ли мне немножко отдохнуть? – спросил я.

– Хорошо, отдохни, мой мальчик, – сказал он и выпустил мою руку, но в то же время он взглянул на Капи и сделал ему знак.

Тот сейчас же отделился от собак, впереди которых шел, и, подойдя ко мне, встал позади меня. И я понял, что Капи будет моим сторожем и не позволит мне убежать. Я сел на самом краю крутого склона и стал искать наш дом.

Под нами расстилалась долина, перерезанная лугами и рощами, а вдали, внизу, виднелся одинокий домик, в котором я вырос. Несмотря на расстояние, все предметы были ясно видны и только казались совсем маленькими. Из трубы домика поднимался дым; единственная оставшаяся у нас курица ходила около дома. Вот грушевое дерево с искривленным стволом, долгое время служившее мне верховым конем. А около ручейка была канавка с мельничным колесом моего собственного изготовления. Скольких трудов стоило мне вырыть ее! Вода должна была течь в канавку из ручья и приводить в движение колесо. Но – увы! – несмотря на все мои старания, оно не хотело вертеться.

Все было на своем месте. И моя тележка, и мой плуг, сделанный из кривой ветки, и конурка, в которой я выращивал кроликов, когда у нас были кролики, и мой садик, мой милый садик! Кто будет теперь ухаживать за ним? Наверное, Барберен.

Вдруг на дороге, ведущей из деревни к нашему дому, показался белый чепчик. Он, как бабочка, порхал между ветками. Иногда сердце видит лучше и дальше глаз: несмотря на большое расстояние я узнал матушку Барберен. Это была она, я чувствовал это.

– Ну, что же, идем? – спросил Витали.

– Ах, пожалуйста, посидим еще немного, – попросил я.

– Неужели ты все еще не отдохнул? Мы прошли очень немного.

Я молча смотрел вниз. Матушка Барберен вошла в дом, но сейчас же выбежала и стала метаться из стороны в сторону. Она искала меня. Я вскочил и крикнул изо всех сил:

– Мама! Мама!

Но она, конечно, не могла услышать меня с такого расстояния.

– Что с тобой? – спросил Витали. – С ума ты, что ли, сошел?

Я, не отвечая, продолжал смотреть на матушку Барберен, а ей и в голову не приходило поглядеть в нашу сторону. Она бегала по двору, вышла на дорогу, осматривалась по сторонам.

Я кричал еще громче, но все было напрасно. Витали догадался, в чем дело, подошел к краю и увидел белый чепчик.

– Бедный мальчик! – тихо проговорил он.

Его участие ободрило меня.

– Позвольте мне вернуться, пожалуйста, позвольте! – стал я упрашивать его.

Но он взял меня за руку и заставил выйти на дорогу.

– Так как ты отдохнул, – сказал он, – то пойдем дальше, мой мальчик.

Я хотел вырваться, он держал меня крепко.

– Капи! – позвал он. – Зербино!

Собаки тотчас же встали около меня, Капи – сзади, а Зербино – спереди. Пришлось идти за Витали. Пройдя несколько шагов, я обернулся. Мы уже спустились с вершины, и теперь не было видно ни нашей долины, ни нашего домика.

Глава V

В пути

Хотя Витали и купил меня за сорок франков, но он все-таки не был злым человеком. Я скоро убедился в этом.

Мы спускались по южному склону горы. Когда прошло с четверть часа, Витали выпустил мою руку и сказал:

– Ну, теперь иди рядом со мной. Но не забывай, что если ты захочешь убежать, Капи и Зербино живо догонят тебя. А у них острые зубы.

Я и сам понимал, что спастись бегством невозможно, и вздохнул.

– Тебе теперь тяжело, – продолжал Витали, – я понимаю это и не сержусь на тебя. Плачь – тебе будет легче. Но только постарайся понять, что со мной тебе будет лучше, чем если бы ты остался дома. Что было бы с тобой тогда? Тебя наверняка отдали бы в воспитательный дом, ведь Барберен тебе не отец, а его жена – не мать.

Ты говоришь, что любишь ее, что она была добра к тебе и тебе жаль расстаться с ней. Все это так, но если ты подумаешь, то поймешь, что она не могла бы держать тебя у себя в доме против желания мужа. А он, может быть, совсем не так дурен, как тебе кажется. Ему не на что жить, он калека, не может работать и не считает себя обязанным кормить тебя, когда ему самому придется голодать. Да, жизнь – тяжелая борьба, и человек не всегда может поступать так, как желал бы.

Все, что говорил Витали, было, конечно, очень благоразумно, но в эту минуту его слова не могли подействовать на меня: я слишком страдал от разлуки.

Я никогда уже не увижу женщину, которую считал матерью и горячо любил, которая вырастила и ласкала меня. Эта мысль сжимала мне горло, я задыхался. Но я все-таки шел рядом с Витали и старался думать о том, что он мне говорил.

Да, конечно, все это правда. Барберен мне не отец, с какой же стати ему голодать из-за меня? Он взял меня к себе, я жил у него в доме много лет, и если он отсылал меня теперь, то только потому, что не мог больше держать. Не о сегодняшнем дне нужно мне вспоминать, думая о нем, а о прошлых годах, которые я прожил у него в доме.

Спустившись с довольно крутого склона, мы вышли на обширную, далеко расстилавшуюся пустошь, покрытую вереском и дроком. Нигде не видно было ни домов, ни деревьев.

Бежать от Витали я уже не думал. Куда я пойду? К кому? Да и этот старик с седой бородой, может быть, совсем не такой ужасный, как мне казалось сначала, и не будет обращаться со мной жестоко.

Долго мы шли по пустынным равнинам, которые иногда перемежались мелким кустарником. Ничего другого не было вокруг нас, и только вдали виднелось несколько холмов с бесплодными вершинами.

Я совсем не так представлял себе путешествие. Мне казалось, что, выйдя из нашей деревни, я увижу какие-нибудь чудесные страны, совсем не похожие на нашу долину.

Витали шел вперед ровным шагом. Обезьянка сидела у него на плече; собаки бежали за ним. Иногда он говорил им что-нибудь ласковое то по-французски, то на незнакомом мне языке. Ни он, ни его собаки, по-видимому, не знали усталости, но я очень утомился. Долгий путь и волнение совсем лишили меня сил.

Я с трудом тащился за моим хозяином, но не решался попросить его остановиться на отдых.

– В этих деревянных башмаках тебе трудно идти, – заметил наконец он. – В ближайшем городе, в Усселе, я куплю тебе кожаные.

Эти слова ободрили меня.

Мне уже давно страстно хотелось иметь кожаные башмаки. По воскресеньям сын мэра и сын трактирщика, входя в церковь, неслышно ступали по каменным плитам, тогда как мы, крестьяне, в нашей деревянной обуви, поднимали страшный стук и грохот.

– А далеко до Усселя? – спросил я.

– Вот слова, которые сказаны от чистого сердца! – воскликнул, смеясь, Витали. – Так тебе очень хочется иметь кожаные башмаки, Реми? Хорошо, они будут у тебя, да еще подбитые гвоздями. Кроме того, я куплю тебе бархатные панталоны, куртку и шляпу. Надеюсь, ты теперь перестанешь плакать и весело пройдешь шесть миль, которые остались до города.

Кожаные, подбитые гвоздями башмаки! Я был в восторге. И простые кожаные башмаки казались мне чем-то недостижимым, а о подбитых гвоздями я даже никогда не мечтал! Да, мой хозяин добрый человек. Разве злой заметил бы, что мне трудно идти в деревянной обуви?

Подбитые гвоздями башмаки! Бархатные панталоны! Куртка! Шляпа! Ах, если бы матушка Барберен увидела меня таким франтом, как бы она обрадовалась, как бы гордилась мной! Жаль, что до города еще так далеко.

Однако несмотря на великолепный костюм, который я должен был получить, пройдя шесть миль, я едва мог передвигать ноги.

К счастью, погода пришла мне на помощь. Небо, сначала голубое, заволоклось тучами, и пошел дождь. Витали было хорошо под бараньей шкурой, Проказник тоже спрятался под нее, но мне и собакам нечем было прикрыться. Они могли, по крайней мере, хоть встряхиваться, а я должен был идти в мокрой и холодной одежде, прилипавшей к телу.

– Ты легко простужаешься? – спросил Витали.

– Не знаю. Я не помню, чтобы когда-нибудь простужался.

– Вот это хорошо, но я все-таки не хочу, чтобы ты мок под дождем. Мы сегодня не пойдем дальше и переночуем вон в той деревне.

Но постоялого двора в деревне не было, а из крестьян никто не хотел пускать к себе какого-то странно одетого старика с мальчиком и тремя грязными собаками. Нам везде отказывали и захлопывали перед нами двери.

Неужели нам придется идти дальше? Ведь до Усселя осталось еще четыре мили. Наступала ночь, дождь лил, ноги у меня совсем окоченели.

Наконец один крестьянин, подобрее других, позволил нам переночевать в сарае, но с условием не зажигать огня.

– Отдайте мне ваши спички, – сказал он Витали, – я верну их вам завтра, когда вы будете уходить.

Слава Богу! Теперь у нас была хоть крыша над головой.

Витали был человек запасливый, никогда не пускавшийся в дорогу без провизии. В солдатском ранце, который он нес за спиной, нашелся большой кусок хлеба. Он разрезал его на четыре части.

Тут я в первый раз увидел, в каком строгом повиновении держит он свою труппу.

Пока мы ходили от двери к двери, прося, чтобы нас пустили ночевать, Зербино забежал в один дом и быстро выскочил оттуда с коркой хлеба в зубах. Увидев это, Витали сказал:

– Поговорим вечером, Зербино!

Я совсем было забыл про это, но, когда Витали начал резать хлеб, я заметил, что Зербино приуныл.

– Пусть вор идет в угол, – строго сказал Витали, – он будет спать без ужина.

И Зербино отправился ползком в угол, на который указал ему хозяин. Он зарылся с головой в наваленный в сарае папоротник, и мы его больше не видели. Только изредка доносилось до нас его жалобное повизгивание.

Наказав Зербино, Витали дал мне кусок хлеба, взял другой себе и, ужиная, стал кормить Капи, Дольче и Проказника, давая им равные кусочки хлеба.

Мы с матушкой Барберен жили в последнее время далеко не роскошно, но все-таки перемена показалась мне ужасной. Как вкусен казался мне горячий суп, даже и без масла, который подавался у нас на ужин! А как тепло было около очага и в моей постельке, когда я закутывался в одеяло до самого подбородка!

Ничего этого теперь не было. Приходилось радоваться и тому, что есть хотя бы папоротники вместо постели.

Я страшно устал, ноги у меня болели, и я дрожал в своей мокрой одежде. Была уж ночь, а я и не думал спать.

– У тебя стучат зубы, – сказал Витали. – Тебе холодно?

– Да, немного.

Он открыл ранец.

– Вот тебе сухая рубашка и жилет, – сказал он. – Разденься, завернись в них, а потом заройся в папоротник. Тогда ты быстро согреешься и заснешь.

Однако я согрелся не так быстро, как думал Витали. Долго ворочался я с боку на бок и был слишком измучен и несчастлив, чтобы быстро заснуть.

Неужели то же самое будет каждый день? Неужели мне придется все время ходить и мокнуть под дождем, спать в сараях, и рядом не будет никого, кто бы пожалел и приласкал меня? Ведь матушки Барберен нет и я никогда не увижу ее! Когда я думал об этом, слезы лились у меня из глаз.

Вдруг я почувствовал чье-то теплое дыхание и, протянув руку, дотронулся до мягкой шерсти. Это был Капп. Он тихонько подошел ко мне, осторожно ступая по папоротнику, лег рядом со мной и лизнул мне руку.

Тронутый этой лаской, я обнял и поцеловал его. Он слегка взвизгнул и, сунув свою лапу в мою руку, придвинулся ко мне еще ближе. А я забыл и свое горе, и свою усталость. Теперь я уже не был одинок: у меня был друг.

Глава VI

Первое представление

Следующим утром мы снова пустились в путь. Дождь перестал, небо было голубое и, благодаря ветру, грязь высохла. Птицы весело распевали, а собаки прыгали около нас. Временами Капи подбегал ко мне, поднимался на задние лапы и лаял. А я понимал, что это значит. «Ободрись, не унывай!» – говорил он мне.

Капи был необыкновенно умен, и я с первого же дня подружился с ним и стал понимать его, хоть он и не умел говорить.

Так как я жил все время в деревне, мне было очень интересно посмотреть на город. Но Уссель со своими старинными домами и башнями совсем мне не понравился. Да мне, впрочем, было не до него. Я все время думал о чудесной лавке, где продаются башмаки.

Наконец мы дошли до грязной жалкой лавчонки и, спустившись по трем ступенькам вниз, очутились в каком-то темном подземелье. Солнце, должно быть, никогда не заглядывало сюда. Неужели башмаки продаются в таком отвратительном месте?

Но Витали знал, куда пойти, и через несколько минут я с восторгом надел кожаные, подбитые гвоздями башмаки, которые были в десять раз тяжелее моих деревянных.

И Витали не ограничился только одними башмаками. Он купил мне все, что обещал: бархатные панталоны, голубую курточку и шляпу. Положим, бархат был сильно потерт, а шляпа выцвела от дождя и пыли, но для меня все это было невиданной роскошью. Да, мой хозяин, вне всякого сомнения, самый лучший, самый щедрый и самый богатый человек на свете!

Я с нетерпением ждал минуты, когда мне можно будет надеть мое новое платье. Наконец мы добрались до постоялого двора. Витали вынул покупки и, к моему величайшему ужасу, обрезал мои бархатные панталоны так, что они могли достать мне только до колен.

Видя, что я с отчаянием гляжу на него, он сказал:

– Ты не должен походить на здешних детей, Реми. Теперь мы во Франции, и я одену тебя итальянцем, а если мы попадем в Италию, что весьма возможно, то ты оденешься как француз.

И заметив, что я все-таки ничего не понимаю, он прибавил:

– Кто мы? Артисты, один вид которых должен возбуждать любопытство. Неужели ты думаешь, что на нас обратили бы внимание, если бы мы вышли на базарную площадь, одетые так, как одеваются здесь все? Конечно нет!

И вот я превратился из француза в итальянца. Панталоны доходили мне до колен, чулки были перевязаны крест накрест красными тесемками, шляпа украшена лентами и шерстяными цветами.

Не знаю, нравился ли я другим, но самому себе я казался великолепным. Мой друг Капи был, по-видимому, того же мнения, потому что, внимательно осмотрев меня, он с довольным видом протянул мне лапу.

Его одобрение было мне особенно приятно потому, что пока я одевался, Проказник уселся напротив меня и передразнивал каждое мое движение. А когда я был готов, он взялся за бока и, откинув голову назад, начал отрывисто взвизгивать, что очень походило на смех.

– Ну, теперь, когда ты переоделся, – сказал Витали, – примемся за работу. Завтра базарный день, и мы дадим наше первое представление. Я взял тебя не для того, чтобы гулять с тобой. Для этого я недостаточно богат. Ты должен работать. А работа твоя будет состоять в том, что ты станешь разыгрывать пьесы с моими собаками и Проказником.

– Но я не умею играть пьесы! – испугался я.

– Вот потому-то тебе и нужно поучиться. Ты, конечно, понимаешь, что не для своего собственного удовольствия Капи ходит на задних лапах, а Дольче прыгает через веревочку. Я специально выучил этому собак, и им приходится много работать. То же самое придется делать и тебе, чтобы разыгрывать с ними пьесы. Примемся же за работу.

Я в то время думал, что работать – это пахать землю, или рубить деревья, или обтесывать камни. Ни о какой другой работе я не имел понятия.

– Пьеса, которую мы будем играть, называется «Лакей английского генерала». А вот в чем она состоит: генералу прислуживал раньше лакей, которым он был очень доволен. Это был Капи. Но Капи становится стар, и генерал желает взять нового слугу. Капи берется найти его. Но на этот раз лакеем будет не собака, а мальчик, которого зовут Реми.

– Как меня?

– Не как тебя, а это и будешь ты сам. Ты пришел из деревни, чтобы поступить лакеем к генералу.

– У обезьян не бывает лакеев.

– В пьесах бывает. Итак, Капи приводит тебя к генералу, но тот находит, что у тебя очень глупый вид.

– Тут нет ничего веселого.

– А что тебе за дело? Нужно только, чтобы смеялись зрители. А кстати, представь-ка себе, что ты поступил лакеем к какому-нибудь важному господину. Вот и стол, который завтра пойдет в дело. Поди и попробуй накрыть его для обеда.

На столе стояли тарелки и стакан, лежали нож, вилка, скатерть и салфетка.

Я не знал, что с ними делать, и стоял, нерешительно протянув руки и разинув рот.

Витали громко расхохотался.

– Браво! Браво! – воскликнул он. – Отлично! Мальчик, который был у меня раньше, всегда принимал такой вид, как будто хотел сказать: «Видите, как я хорошо разыгрываю дурака!» А ты удивляешься искренне, и выходит великолепно.

– Я не знаю, как накрыть на стол и что делать со всеми этими вещами.

– Это-то и хорошо! Завтра ты уже будешь знать, что делать с ними, но постарайся запомнить, в каком затруднении ты был сегодня, и прими такой же растерянный вид. Если сумеешь, тебя ждет блестящий успех. Итак, ты будешь изображать крестьянского мальчика, который ничего в жизни не видел, ничего не знает, но поступает в лакеи к генералу. И оказывается, что он гораздо глупее своего господина. Понимаешь? Ты должен казаться глупее Проказника – вот твоя роль.

Для того, чтобы сыграть эту маленькую пьесу, достаточно двадцати минут, но репетиция наша продолжалась часа три. Витали заставлял всех повторять одно и то же много-много раз – и меня, и обезьяну, и Капи.

И тут я увидел, с каким терпением и добротой обращается Витали с животными. У нас, в деревне, было не то: там их обычно бранили и били. А Витали за все время репетиции ни разу не рассердился.

– Начнем сначала, – говорил он, когда у нас выходило не так, как он хотел. – Это дурно, Капи, вы невнимательны. Проказник, я вам делаю выговор.

И только. Но этого было вполне достаточно.

– Ну, как тебе кажется, – спросил он меня, когда репетиция кончилась, – привыкнешь ты играть?

– Не знаю.

– Тебе это кажется скучно?

– Нет, весело.

– Тогда дело пойдет на лад. Если ты будешь терпелив и внимателен, то добьешься всего. Сравни моих собак и обезьяну. Обезьяна, пожалуй, и понятливее, и умнее, но она нетерпелива. Она легко выучивается всему и быстро забывает, но работает без удовольствия. Такова ее природа, и я не сержусь на нее. Собаки относятся к делу гораздо внимательнее.

Когда он замолчал, я сказал, что меня очень удивляло его терпение во время репетиции. У нас в деревне очень дурно обращаются с животными.

– Но матушка Барберен была всегда добра к нашей корове Рыжке, – прибавил я.

– И она поступала разумно, – сказал Витали. – Палкой не добьешься ничего, а лаской – всего. Я никогда не обижаю моих животных. Если бы я бил их, они стали бы бояться меня, а страх притупляет понятливость. И уча их, я сам научился кое-чему. Я стал терпелив и постарался исправить свой характер. Каков хозяин, такова и его собака.

Мои товарищи – собаки и обезьяна – уже привыкли давать представления и не боялись. Но я очень трусил. Что скажет Витали, если я плохо сыграю свою роль? Что скажет публика? Эта мысль мучила меня, я долго не засыпал, а когда заснул, то увидел страшный сон. Мне снилось, что мы играем нашу пьесу, а зрители, схватившись за бока, хохочут, насмехаясь надо мной.

И я был ужасно взволнован, когда следующим утром мы вышли с постоялого двора и отправились на базарную площадь, чтобы дать там представление.

Впереди, выпрямившись и откинув голову назад, важно выступал Витали и играл на дудке. За ним следовал Капи, на котором верхом сидел Проказник в костюме английского генерала – в красных панталонах и мундире, обшитых галуном, и в шляпе с длинным пером. Затем шли на почтительном расстоянии Зербино и Дольче, а я замыкал шествие.

Резкие звуки дудки разносились далеко и возбуждали любопытство жителей. Они выбегали на улицу или останавливались в дверях, а оставшиеся дома торопливо открывали окна.

Дети побежали за нами, к ним присоединилось несколько крестьян, а когда мы дошли до площади – у нас набралось уже достаточно публики.

Сцена была устроена в одну минуту. Мы привязали веревку к четырем деревьям. Таким образом получился четырехугольник – это и была наша сцена.

Представление началось с разных забавных штук и фокусов, которые проделывали собаки, но я даже не видел, что они делали, и все время со страхом повторял в уме свою роль.

Помню только, что во время представления собак Витали играл уже не на дудке, а на скрипке – то зажигательные танцы, то нежные и грустные песенки.

Вокруг нашей веревки теснилась громадная толпа, и когда я оглядывался, видел бесчисленное множество устремленных на меня глаз.

После первого отделения Капи взял в зубы деревянную чашку и, встав на задние лапы, стал обходить «почтенную публику». Если кто-нибудь не давал ничего, Капи останавливался и, поставив чашку на сцену так, чтобы ее не могли достать, клал лапы на грудь скупого зрителя и тихонько хлопал по его карману.

Публика разражалась хохотом.

– Ишь ты, какой ловкий! Он знает у кого водятся денежки! – кричали восхищенные зрители.

И скупому приходилось раскошеливаться.

А Витали в это время, не спуская глаз с чашки, наигрывал на скрипке веселые песни.

Обойдя публику, Капи вернулся, гордо неся полную чашку монет. Наступила наша очередь играть – моя и Проказника.

– Многоуважаемая публика! – сказал Витали. – Сейчас будет разыгрываться великолепная пьеса «Лакей английского генерала». Я не унижу себя, расхваливая вам ее заранее. Советую только одно: протрите глаза, откройте уши и приготовьте руки для аплодисментов.

То, что Витали называл великолепной пьесой, было в сущности пантомимой, то есть такой пьесой, где артисты только делают жесты, но не говорят ни слова. Кроме пантомимы мы и не могли бы ничего сыграть: Проказник и Капи не умели говорить, а я был не в состоянии произнести ни слова от волнения.

Для того же, чтобы зрители лучше поняли содержание пьесы, Витали время от времени давал объяснения.

Играя на скрипке какую-то воинственную песню, он объявил, что сейчас выйдет английский генерал, разбогатевший в Индии. До сих пор его слугой был Капи, но теперь он пожелал иметь лакеем не собаку, а человека – средства позволяют ему эту роскошь.

Ожидая своего нового лакея, генерал прохаживался взад и вперед, куря сигару. Мало-помалу он начал выказывать нетерпение. Он таращил глаза, кусал себе губы и сердито топал ногой. Когда он топнул в третий раз, Капи подал мне лапу и подвел меня к генералу.

Тот, увидев меня, с отчаянием поднял руки. Как? Так это и есть его будущий лакей? Проказник подошел ко мне и некоторое время презрительно оглядывал со всех сторон, пожимая плечами. Его ужимки были так забавны, что публика громко хохотала. Все видели, что он считает меня дураком, да и сами зрители были, по-видимому, того же мнения.

Осмотрев меня, генерал сжалился надо мной и велел подать мне завтрак.

– Генерал думает, – объяснил Витали, – что мальчик поумнеет после того, как поест. Посмотрим.

Я сел за стол, на котором стоял прибор и лежала салфетка.

Что нужно делать с этой салфеткой? Я растерянно смотрел на нее, а потом развернул и хотел в нее высморкаться. Генерал покатился со смеху, а Капи, в отчаянии от моей глупости, повалился на спину и поднял вверх все четыре лапы.

Заметив свою ошибку, я снова взглянул на салфетку и, немножко подумав, свернул ее и надел на шею, как галстук. Снова хохот генерала и отчаяние Капи. Так продолжалось до тех пор, пока, наконец, генерал не прогнал меня и не уселся за стол сам.

Уж он-то умел управляться с салфеткой! Как ловко просунул он ее кончик в петлицу мундира и расправил на коленях! И как изящно отламывал он кусочки хлеба и осушал стакан вина! Зрители хлопали и смеялись, но восторг их достиг крайней степени, когда генерал, закончив завтракать, потребовал зубочистку и принялся чистить зубы.

Раздался гром аплодисментов, и представление закончилось с блестящим успехом.

– Какая умная обезьяна! И какой глупый мальчик! – говорили все.

По дороге на постоялый двор тот же комплимент сделал мне Витали, а я чувствовал себя уже настолько артистом, что с гордостью выслушал его слова.

Глава VII

Я учусь читать

Хотя труппа синьора Витали состояла из замечательных артистов – я говорю про собак и обезьяну, – но они играли одно и то же, а это надоедало публике.

Витали давал обычно три-четыре представления в одном месте, а потом уходил в другое. Поэтому мы пробыли в Усселе только три дня и снова пустились в дорогу.

– Куда мы идем? – спросил я Витали.

– А ты хорошо знаешь страну? – поинтересовался в свою очередь он, не ответив на мой вопрос.

– Нет.

– Так зачем же ты спрашиваешь, куда мы идем?

– Чтобы узнать.

– Что именно?

Я растерянно смотрел на дорогу, не зная, что сказать.

– Разве узнаешь ты что-нибудь, – продолжал он, – если я скажу тебе, что мы идем к Бордо, а оттуда к Пиренеям?

– А вы знаете эту местность?

– Я здесь никогда не был.

– Как же вы узнаете, куда мы идем?

Витали некоторое время молча смотрел на меня.

– Умеешь ты читать? – спросил он.

– Нет.

– А книги ты видел?

– Да, я видел книги, с которыми ходят в церковь. Там напечатаны молитвы и есть хорошенькие картинки. У них еще кожаный переплет.

– Значит, ты понимаешь, что в книге можно напечатать молитвы?

– Понимаю.

– Но ведь в них можно напечатать и кое-что другое. У меня есть книга, в которой описывается Франция. Люди, бывшие здесь раньше меня, описали в этой книге все, что видели тут. И когда я читаю ее, то узнаю страну так хорошо, как будто видел ее своими собственными глазами.

Я вырос настоящим дикарем. Слова Витали открыли мне, хоть и смутно, что-то новое, чего я никогда не слышал и о чем не думал.

– А трудно выучиться читать? – спросил я.

– Трудно, если голова тупая, а еще труднее, если нет охоты.

– Я не знаю, какая у меня голова, – признался я, – но охота будет, если вы захотите поучить меня.

– Ну, там увидим. Время у нас есть.

Время у нас есть! Почему бы не начать теперь? Я думал, что стоит мне только открыть книгу, и я сейчас же узнаю, что в ней написано.

На другой день, когда мы шли по дороге, Витали нагнулся и поднял дощечку.

– Вот книга, по которой ты будешь учиться, – сказал он.

Смеется он надо мной, что ли? Но он смотрел серьезно, и я снова взглянул на дощечку. В ней не было ничего особенного, это была самая обыкновенная деревяшка.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил я.

– Нет, мой мальчик. Нехорошо смеяться над тем, кто хочет учиться. Видишь вон там вдали деревья? Когда мы дойдем до них и сядем отдохнуть, я объясню тебе, как можно выучиться читать без книги.

Мы скоро дошли до деревьев и, сбросив на землю мешки, сели на траву. Обезьяна в одно мгновение взобралась на дерево и стала раскачиваться на ветке, а собаки улеглись около нас.

Витали вынул нож, отрезал от доски тоненькую планку, обстругал ее с обеих сторон и разрезал на равные квадратики.

Я не спускал с него глаз, но все-таки не мог понять, как я буду учиться по ним читать. Ведь тут нет листиков бумаги, как в книге, нет и черненьких значков.

– На каждом из этих квадратиков, – сказал Витали, – я вырежу завтра ножом одну букву азбуки. По ним ты заучишь буквы и станешь составлять из них слова. А потом будешь в состоянии читать книги.

Скоро все мои карманы были набиты квадратиками с вырезанными на них буквами, и я быстро запомнил их. Но складывать из них слова было гораздо труднее.

Вместе со мной Витали стал учить азбуке Капи. Пес, конечно, не мог называть буквы: Витали сам называл их, а Капи выдвигал носом квадратики, на которых они были вырезаны.

Сначала я далеко обогнал Капи, но у него память была лучше моей: то, что он однажды заучил, он не забывал никогда. И так как пес был очень внимателен, то не делал ошибок.

А я ошибался довольно часто, и Витали не раз говорил:

– Капи выучится читать раньше.

И Капи, как бы понимая слова хозяина, с торжествующим видом махал хвостом.

– На сцене хорошо быть глупее собаки, – добавлял Витали, – а в жизни стыдно.

Эти замечания задевали меня за живое, и я изо всех сил старался перегнать Капи. И когда он еще учился складывать свое имя из разложенных перед ним букв, я уже принялся за книгу.

– Теперь ты умеешь читать, – сказал Витали, – хочешь поучиться разбирать ноты?

– А если я буду разбирать ноты, я сумею петь?

– А тебе хотелось бы?

– Да. Я знаю, что петь так хорошо, как вы, я не могу. Но мне все-таки хочется научиться петь.

– Тебе нравится мое пение?

– Очень нравится. Соловей поет хорошо, но вы еще лучше. Когда вы поете, мне становится то грустно, то весело, мне вспоминается матушка Барберен, я вижу ее и наш дом. Хотя я и не понимаю слов, ведь они итальянские.

Мне показалось, что на глаза Витали навернулись слезы. Я остановился и спросил, не огорчили ли его мои слова.

– Нет, мой мальчик, – растроганно сказал он. – Ты не огорчил меня. Напротив, ты напомнил мне мою молодость, когда мне так хорошо жилось. Я научу тебя пению, и так как у тебя доброе сердце, то тебе тоже будут аплодировать, будут плакать, слушая тебя и…

Он вдруг замолчал, и мне показалось, что ему тяжело продолжать этот разговор. Но почему – я, конечно, не мог понять. Узнал это я гораздо позднее.

На другой день Витали нарезал новых квадратиков, провел на каждом по пять линий и вырезал на них ноты. Когда все было готово, начались уроки пения, которое давалось мне так же трудно, как грамота. Витали, необыкновенно терпеливый с собаками, давая уроки мне, часто выходил из себя.

– С животными сдерживаешься, так как знаешь, что это животное, – восклицал он, – но ты же, право, уморишь меня.

И он театральным жестом поднимал руки и потом сразу опускал их. Проказник, передразнивавший все, что ему казалось смешным, перенял и этот жест. А так как он почти всегда присутствовал на моих уроках, то мне было ужасно обидно, когда он, заметив, что я остановился, поднимал руки и сразу опускал их, хлопая по бедрам.

– Даже Проказник смеется над тобой! – говорил в таких случаях Витали.

Наконец дело пошло на лад, и я сумел пропеть песенку, которую Витали написал на листе бумаги. На этот раз он не поднял рук, а потрепал меня по щеке и сказал, что если я буду продолжать так, то сделаюсь хорошим певцом.

Всем премудростям я выучился, конечно, нескоро. Мы занимались целые недели и месяцы. Ведь уроки бывали у нас не каждый день, как в школе, а лишь когда у Витали случалось свободное время.

У нас и без того было много дел. Мы должны были переходить с места на место, давать представления, повторять роли с собаками и обезьяной, готовить себе завтрак и обед. Только после всего этого начинались уроки, чаще всего, когда мы останавливались на отдых. Мы усаживались под деревом, и я раскладывал квадратики на траве или на дороге вместо стола.

Постоянное движение на открытом воздухе принесло мне большую пользу. Я окреп, стал сильнее, привык много ходить не уставая и не бояться ни холода, ни ветра, ни дождя.

Глава VIII

По горам и по долам

Мы путешествовали по южной Франции и обошли несколько городов.

Когда нам попадалась по дороге деревня, которая казалась не очень бедной, мы останавливались и делали все нужные приготовления для того, чтобы торжественно вступить в нее. Я причесывал Дольче, одевал Зербино, приклеивал пластырь на глаз Капи для роли старого ворчуна и надевал мундир на Проказника. Одеть обезьяну было нелегко. Понимая, что ей предстоит работать, она вырывалась и проделывала разные уморительные штуки, стараясь помешать мне. Тогда я звал Капи и с его помощью справлялся с Проказником.

Когда все приготовления были закончены, Витали брал свою дудку и мы торжественно входили в деревню.

Если к нам сбегалось много народу, мы давали представление. Если же нельзя было надеяться на хороший сбор, шли дальше. Только в городах мы останавливались на несколько дней, и тогда по утрам я был свободен и, взяв с собой Капи, бродил с ним по улицам.

Витали всегда охотно отпускал меня.

– Тебе приходится путешествовать по Франции в такие годы, когда другие дети учатся в школах, – говорил он. – Пользуйся случаем, вглядывайся в то, что видишь, и ты многому научишься. Если что-нибудь покажется тебе непонятным, обращайся ко мне и спрашивай. Может быть, иногда я буду не в состоянии ответить на твой вопрос – я, конечно, не считаю себя всезнающим, – но что могу, то объясню. Ведь я не всегда показывал ученых собак и знаю кое-что другое, кроме умения представлять почтенной публике Капи, Зербино, Дольче и Проказника.

Долго переходили мы с места на место, останавливались то в деревне, то в городе. Местность, по которой мы шли, была очень однообразна и непривлекательна. Обработанных полей было мало, всюду рос мелкий кустарник, и нигде не было ни реки, ни ручейка, ни пруда.

Через некоторое время эта бесплодная местность перешла в прекрасную зеленую долину. Тут мы стали чаще останавливаться и давать представления, так как сборы были хорошие: где земля плодородна, там население богато.

Однажды, переночевав в маленькой деревушке, мы отправились дальше. Долго шли по пыльной дороге между виноградниками, потом поднялись на холм, и вдруг перед нами открылось чудесное зрелище.

Широкая река огибала холм, на котором мы стояли. А за рекой показались крыши и колокольни огромного города, они доходили до самого горизонта. Сколько домов! Сколько труб! Из некоторых, очень высоких и прямых, поднимались клубы черного дыма, который стелился над городом, как туман. На реке и вдоль набережной стояло множество судов с высокими мачтами, парусами и разноцветными развевающимися флагами. До нас доносился глухой гул, звон железа, удары молотков и грохот телег, проезжавших по набережной.

– Это Бордо, – сказал Витали.

Мне, не видевшему до сих пор ничего, кроме деревень и маленьких городов, Бордо показался каким-то волшебным, сказочным городом. Я остановился и стал осматривать его. Но скоро все мое внимание обратилось на суда, и я уже не спускал с них глаз.

Некоторые из них, распустив паруса, тихо плыли по течению; другие поднимались вверх по реке; иные стояли неподвижно. Были тут и суда без мачт и без парусов, но с высокими трубами, из которых валил дым.

– Сейчас время прилива, – сказал Витали. – Некоторые суда вернулись из плавания – это те, у которых окраска полиняла. А другие еще только отплывают. Те, которые стоят неподвижно, бросили якорь, а вон те суда с трубами – буксирные пароходы.

Сколько новых слов! Я закидал Витали вопросами и, когда мы подошли к мосту, он не успел ответить и на половину из них.

До сих пор мы останавливались в городах ненадолго, и после трех-четырех представлений публика уже не интересовалась ими. Но Бордо был большим городом, и мы могли, переходя из квартала в квартал, давать по три-четыре представления в день, каждый раз все новым зрителям. И тут нам не кричали, как иногда случалось в маленьких городах:

– Ну, опять то же самое! Это уже надоело!

Из Бордо мы отправились по дороге к Пиренеям.

Через некоторое время нам перестали встречаться на пути виноградники, луга и сады – вокруг были только сосновые леса да вереск. А потом и леса исчезли, и перед нами открылась волнообразная равнина, поросшая вереском и дроком. Она тянулась до самого горизонта, и казалось, ей нет конца.

– Вот ланды[4], – сказал Витали. – Нам придется пройти миль двадцать или двадцать пять по этой пустыне. Соберись с силами, и пойдем поскорее.

Чтобы идти, нужно было собраться не только с силами, но и с мужеством – чтобы совладать с невыразимой тоской, которая охватывала душу в этой бесконечной пустыне. Когда я впоследствии плавал по океану и вокруг не было ничего, кроме неба и воды, мне всегда вспоминались ланды и тоже становилось грустно.

Мы продолжали идти вперед, и, когда я машинально осматривался по сторонам, мне казалось, что мы кружимся на одном месте – до того однообразны были ланды: все тот же вереск, те же дрок и папоротник, нежные листья которого колыхались от ветра, как волны.

Изредка нам встречались небольшие сосновые рощи, но они не делали эту местность красивее. Все ветки с деревьев были срезаны до самой верхушки; вдоль стволов шли глубокие разрезы, из которых текли, как слезы, капли смолы. И когда ветер пробегал по такой роще, слышался какой-то жалобный стон, как будто бедные изуродованные деревья жаловались на свою судьбу.

Витали сказал, что к вечеру мы дойдем до деревни, в которой и переночуем. Однако вечер приближался, но никаких признаков жилья все не было. Я ужасно устал. Когда же наконец покажется эта деревня!

В надежде на скорый ночлег мы прибавили шагу, а потому устали еще больше. Даже Витали утомился и присел на краю дороги.

Но я, вместо того чтобы сесть рядом с ним, решил взобраться на холм, поднимавшийся неподалеку от дороги, и посмотреть, не покажутся ли огоньки на равнине.

Я хотел взять с собой Капи и позвал его; но он до того устал, что притворился, будто не слышит меня. Так он поступал всегда, когда ему не хотелось повиноваться.

– Ты боишься идти один? – спросил Витали.

Его слова задели меня. На самом деле я совсем не боялся и один отправился на разведку.

Уже наступила ночь. Луны не было, и только звезды слабо мерцали в темном небе; легкий туман поднимался над землей.

Идя вперед, я осматривался по сторонам. Все в этом тумане принимало какой-то странный вид. Приходилось долго вглядываться, чтобы убедиться, что вот это дрок, а это кустик папоротника. Издали они казались какими-то фантастическими живыми существами.

Мне пришло в голову, что другой на моем месте, пожалуй, и испугался бы таинственных призраков – недаром же Витали спросил, не боюсь ли я. Но я не чувствовал ни малейшего страха.

По мере того, как я поднимался на холм, папоротник и вереск становились все выше – иногда они даже поднимались над моей головой, и я проходил под ними.

Наконец я очутился на вершине холма и осмотрелся – нигде не было ни одного огонька. Всюду было темно, и со всех сторон меня окружали какие-то странные тени, которые, казалось, протягивали ко мне длинные руки.

Не видя ничего, указывающего на близость жилья, я стал прислушиваться. Не донесется ли до меня какой-нибудь звук – мычание коровы или собачий лай?

Сдерживая дыхание, я несколько минут стоял, напрягая слух, и тут дрожь пробежала по моему телу, мне стало страшно. Чего я испугался, я и сам не знал. Должно быть, тишины и уединения. Во всяком случае, мне стало жутко.

Вдруг вдали показалась какая-то высокая тень, послышался шорох сухой травы. Я старался уверить себя в том, что это представляется мне со страху, что эта тень – дерево, которого я не заметил раньше.

Но почему же шуршит трава? Ветра нет, значит, кто-то идет по ней. Кто же? Эта высокая черная тень, приближавшаяся ко мне, не могла быть человеком. Должно быть, это какое-нибудь животное, какого я никогда не видел раньше, или гигантская птица. Одно было несомненно: это страшное существо с необыкновенно длинными ногами двигалось быстрыми прыжками. Оно, наверное, увидело меня и спешило ко мне.

При этой мысли мои ноги сами понесли меня к Витали.

Как ни странно, спускаться с холма было гораздо труднее, чем подниматься на него. Я натыкался на кусты папоротника и вереска, зацеплялся за них и то и дело вынужден был останавливаться. Высвободившись из веток очередного куста, я со страхом оглядывался назад: странное существо было все ближе.

Спустившись с холма, я побежал быстрее, потому что здесь не было кустов и росла только трава.

Но как ни быстро я бежал, чудовище прыгало быстрее; мне уже не нужно было оборачиваться, я чувствовал его у себя за спиной. Задыхаясь от страха и быстрого бега, я собрался с последними силами и, добежав до Витали, упал около него. Собаки вскочили и громко залаяли.

– Чудовище! Чудовище! – повторял я.

Но тут за лаем собак я различил громкий смех Витали. Он взял меня за плечо и заставил обернуться:

– Ну, что же тут страшного? Посмотри сам.

Его смех еще больше, чем его слова, привел меня в себя, и я взглянул в ту сторону, куда он показывал. Преследовавшее меня существо было тут, но теперь оно неподвижно стояло на дороге.

В первую минуту я все-таки вздрогнул и с ужасом взглянул на него. Но теперь рядом был Витали и три собаки, поэтому я ободрился и пристально посмотрел на чудовище.

Животное это или человек? Туловище, голова и руки были у него такие же, как у людей. Мохнатая шкура делала его похожим на животное, а таких двух тонких ног, длиной чуть не в сажень[5], не было ни у кого. Кто же это, наконец?

Вероятно, я еще долго думал бы, стараясь разрешить этот вопрос, если бы Витали не спросил у чудовища:

– Не подскажете ли, далеко до ближайшей деревни?

Если его спрашивают, значит, он человек. Но вместо ответа я услышал то ли смех, то ли птичий крик. Значит, это животное.

А между тем Витали продолжал расспрашивать его. Как странно! Ведь все же знают, что хоть животные иногда и понимают нас, но отвечать не могут.

Каково же было мое изумление, когда это необыкновенное существо вдруг заговорило и сказало, что никакой деревни поблизости нет, а есть только один его шалаш. Он пастух и пасет овец.

Если он говорит, то почему же у него такие ноги? Мне очень хотелось подойти поближе и осмотреть их; но хоть великан и не казался злым, я все-таки не решился на это и, взяв свой узелок, пошел за Витали.

– Теперь ты видишь, что бояться было нечего? – спросил он меня.

– Но я и теперь не знаю, кто это. Разве здесь есть великаны?

– Да, люди всегда становятся великанами, если ходят на ходулях.

И он объяснил мне, что жители ланд пользуются при ходьбе ходулями, то есть длинными палками с поперечными дощечками для ступней. Без этого они часто проваливались бы чуть не по пояс в болото или песок.

– Вот так они и превращаются в великанов в семимильных сапогах и пугают трусливых детей.

Глава IX

Суд

Зиму мы прожили в небольшом городке, который мне очень понравился. Там почти никогда не было ветра, а так как мы проводили целые дни на воздухе, то для нас это было очень удобно.

Но не эта причина задержала нас в городке так долго, а то, что наши представления шли там очень удачно. Тут было много детей, которым никогда не надоедало смотреть на собак и на обезьянку. И они постоянно приносили им разные лакомства, причем не забывали и про меня.

Когда наступила весна, наша публика стала заметно уменьшаться и мы снова отправились в путь. Мы долго шли по холмам и долинам, причем все время справа от нас поднимались похожие на облака голубоватые вершины Пиренеев.

Однажды вечером мы остановились на ночлег в большом городе, который стоял на плодородной равнине, на берегу реки. Дома, некрасивые на вид, были из красного кирпича; улицы замощены мелкими острыми камешками, по ним нам, прошедшим уже около десяти миль, идти было трудно.

Витали сказал, что это Тулуза и что мы остановимся здесь надолго.

Утром мы, как всегда, приходя в какой-нибудь город, стали искать места, подходящие для наших представлений. В Тулузе в них недостатка не было. Особенно хороша была одна обсаженная деревьями лужайка, от которой расходилось несколько бульваров. На ней-то мы и решили дать наше первое представление.

Зрителей собралось много. К несчастью, стоявший здесь на посту полицейский с неудовольствием смотрел на наши приготовления. Потому ли, что он не любил собак или по какой другой причине, но он потребовал, чтобы мы уходили отсюда.

Может быть, было бы благоразумнее уйти. Но Витали не хотел уступить: он всегда твердо отстаивал то, что считал своим правом. Ведь он не делает ничего недозволенного. С какой же стати он должен уходить?

Полицейский сказал, что нужно не рассуждать, а повиноваться.

– Я не отказываюсь повиноваться, – ответил Витали. – Я уйду сейчас же, как только вы мне скажете, на основании каких правил вы хотите прогнать меня отсюда.

Полицейский не захотел продолжать спор и, повернувшись к нам спиной, ушел.

Но на другой день он снова явился и, перешагнув через веревку, взошел на нашу сцену, когда мы уже начали играть.

– Вы должны надевать намордники на ваших собак, – резко сказал он Витали.

– Намордники?

– Да, таково распоряжение полиции, и вы обязаны знать его.

Так как полицейский прервал наше представление, которое очень заинтересовало публику, то послышался недовольный ропот и крики:

– Не мешайте!

– Дайте закончить пьесу!

А Проказник в это время, встав позади полицейского, передразнивал каждое его движение: то стоял, скрестив руки на груди, то упирался кулаками в бока или откидывал голову назад. Все ужимки его были до того уморительны, что публика не могла удержаться от смеха.

Раздраженный вмешательством и смехом зрителей, полицейский круто повернулся и увидел обезьяну, которая стояла в грозной позе, уперев кулаки в бока. С минуту полицейский и обезьяна смотрели друг на друга, как будто желая узнать, кто из них первым опустит глаза.

Оглушительный хохот публики положил конец этой сцене.

– Если завтра на ваших собаках не будет намордников, – сказал полицейский, – я привлеку вас к суду. Знайте это.

– До свидания, синьор, – сказал Витали, – до завтра.

Я думал, что после представления мой хозяин пойдет покупать намордники, но он и не думал об этом. И вечером он ни слова не сказал о своей ссоре с полицейским. Тогда я сам решился заговорить об этом.

– Мне кажется, – сказал я, – что Капи следовало бы приучить к наморднику заранее. Он, может быть, и привыкнет к нему до завтра.

– Неужели ты воображаешь, что я надену на него намордник?

– Но ведь полицейский говорил про суд…

– Не беспокойся, я устрою так, что и до суда не дойдет, и собаки не будут мучиться. А полицейскому придется играть роль в нашей пьесе, и это позабавит публику. Ступай завтра на лужайку один, натяни веревку и поиграй немного на арфе. А когда наберется достаточно публики, я приду с собаками и тогда начнется настоящее представление.

Мне не понравилось это распоряжение; но Витали, приняв какое-нибудь решение, никогда не отказывался от него. Делать нечего – пришлось повиноваться.

На другой день мы с Проказником отправились на лужайку. Я привязал к деревьям веревку, взял арфу и не успел сыграть и нескольких тактов, как отовсюду сбежались зрители.

В последнее время Витали давал мне уроки игры на арфе, и я уже недурно исполнял несколько пьес. Была одна неаполитанская песенка, за которую мне всегда аплодировали. Я пел ее, аккомпанируя себе на арфе.

Все, кто видел накануне ссору Витали с полицейским, пришли и сегодня, захватив с собой знакомых. В Тулузе не особенно любят полицию, и всем хотелось знать, чем закончится столкновение полицейского с Витали.

Увидев лишь меня с Проказником, зрители стали спрашивать, придет ли старик итальянец.

– Да, он скоро придет, – ответил я и запел свою неаполитанскую песенку.

Но полицейский пришел еще раньше Витали. Упершись рукой в бок и откинув голову, он стал прохаживаться взад и вперед около меня. Проказник, увидевший его прежде всех, тотчас же принялся передразнивать его и тоже начал ходить, бросая на меня грозные взгляды.

Публика захохотала и захлопала в ладоши. Полицейский обиделся и сердито взглянул на меня, отчего хохот еще усилился.

Тогда полицейский пришел в ярость и, прохаживаясь около веревки, смотрел на меня с такой злобой, что я испугался, как бы не вышло чего дурного.

А Проказник не унимался. Я позвал его, но он не послушался меня, а когда я хотел схватить озорника, он ускользнул от меня.

Не знаю, почему полицейскому пришло в голову, что я заставляю Проказника передразнивать его. Он вдруг перешагнул через веревку и дал мне пощечину.

Опомнившись, я увидел, что Витали стоит между мной и полицейским, держа того за руку.

– Как вы посмели ударить мальчика? – воскликнул он. – Какая низость!

Полицейский вырвал руку и, схватив Витали за шиворот, грубо потащил его за собой. Возмущенный Витали выпрямился и ударил кулаком по руке полицейского.

– Что вам нужно от меня? – спросил он.

– Я арестую вас. Идите в полицию.

– Для этого-то вы побили ребенка?

– Довольно болтать, идите за мной.

Витали сдержался и, обернувшись ко мне, сказал:

– Вернись на постоялый двор и побудь там с собаками. Я пришлю тебе весточку.

И полицейский увел его. Собаки бросились было за хозяином, но он велел им вернуться и они снова подошли ко мне. И тут я заметил, что они были в намордниках; только намордники эти состояли просто из узеньких ленточек, с кисточками по бокам.

Публика быстро разошлась. Осталось всего несколько человек, обсуждавших происшествие.

– Старик был прав.

– Нет, ему не следовало делать этого!

– А зачем полицейский бил мальчика, который был ни в чем не виноват?

– Во всяком случае, дело кончится плохо. Старику не миновать тюрьмы.

Я горячо привязался к Витали, и эта привязанность увеличивалась с каждым днем. Он заботился обо мне, как отец, выучил меня читать, писать, петь, играть на арфе. Во время пути он объяснял мне все, что мне казалось непонятным, и сообщал разные сведения о том, что интересовало меня. В холодные ночи он укрывал меня своим одеялом; в жаркую погоду брал у меня часть вещей, которые я нес. И разлука с ним была для меня очень тяжела. Когда мы теперь в ним увидимся?

Люди говорили, что его посадят в тюрьму. Неужели он долго просидит там? И что же я буду делать? На что буду жить?

Витали всегда носил деньги с собой, и полицейский так быстро увел его, что он не успел отдать их мне. А у меня было всего несколько мелких монет в кармане. Разве может их хватить на еду мне, собакам и обезьяне?

Два дня я просидел на постоялом дворе, не решаясь выйти на улицу. Наконец на третий день какой-то человек принес мне письмо от Витали. Из него я узнал, что моего хозяина действительно посадили в тюрьму и что в следующую субботу его будут судить за сопротивление полицейскому.

«Мне, может быть, придется дорого поплатиться за то, что я погорячился и поступил необдуманно, – писал он. – Приходи на суд, это послужит тебе уроком».

Далее он давал мне несколько советов, писал, что целует меня и просил приласкать за него Капи, Дольче, Зербино и Проказника.

Пока я читал письмо, Капи, поднявшись на задние лапы, обнюхивал его и махал хвостом: он узнал по запаху, что оно побывало в руках его хозяина. За последние три дня он в первый раз оживился и выказал радость.

В девять часов утра в субботу я подошел к двери суда и, как только отворили ее, вошел в залу. Мало-помалу она наполнилась: в числе публики было много людей, видевших ссору Витали с полицейским.

Я не знал, что такое суд, но ужасно боялся его. Забившись в уголок за печкой, я прижался к стене и старался казаться как можно меньше.

Витали судили не первого. Сначала разбирали дело каких-то воров, потом людей, дравшихся на улице. Все они уверяли, что ни в чем не виноваты, но их всех осудили. Наконец вошел Витали в сопровождении двух жандармов.

Сначала я не слышал ничего из того, что спрашивал судья и что отвечал Витали. Я был слишком взволнован и только смотрел на моего хозяина. Он стоял выпрямившись, длинные седые волосы падали ему на плечи. Наконец я стал прислушиваться.

– Значит, вы сознаетесь, что нанесли несколько ударов полицейскому? – спросил судья.

– Нет, господин судья, всего один удар и только для того, чтобы вырваться от него. Подходя к лужайке, я видел, как он дал пощечину моему мальчику.

– Это ваш сын?

– Нет, господин судья, но я люблю его как сына. Когда я увидел, что полицейский ударил мальчика, я разгорячился и схватил его за руку, чтобы помешать ему ударить еще раз.

– Но ведь вы сами ударили полицейского?

– Да, когда он схватил меня за шиворот. Я невольно постарался освободиться от него.

– В ваши годы не следовало бы так забываться.

– Совершенно верно. Но не всегда человек поступает так, как следует.

Затем начали допрашивать полицейского. Он рассказал, как было дело, и настаивал на том, что Витали сопротивлялся аресту и ударил его.

Витали слушал показания полицейского невнимательно и смотрел то туда, то сюда, точно искал кого-то. Я понял, что он ищет меня, и, решившись наконец выбраться из своего уголка, прошел вперед.

Витали увидел меня, и его грустное лицо просветлело. Я почувствовал, что он рад меня видеть, глаза мои наполнились слезами.

– Вы можете сказать еще что-нибудь в свое оправдание? – спросил судья.

– Нет, мне нечего добавить, – ответил Витали, – но ради мальчика, которого я горячо люблю и у которого нет никого, кроме меня, я прошу суд не разлучать нас надолго.

Я думал, что моего хозяина выпустят на свободу, но вышло не так. Кто-то еще говорил несколько минут, а потом судья торжественно объявил, что Витали за оскорбление полицейского и сопротивление ему приговаривается к двум месяцам тюремного заключения и ста франкам штрафа. Два месяца тюрьмы!

Сквозь слезы я видел, как отворилась дверь и Витали ушел в сопровождении тех же двух жандармов.

Нас разлучили на два месяца. Куда же мне идти? Что делать?

Глава X

Плавучий дом

Когда я, грустный и заплаканный, пришел из суда, хозяин постоялого двора ждал меня около двери.

Я хотел войти, но он остановил меня.

– Ну, чем же закончилось дело Витали? – спросил он.

– Его осудили.

– К чему же он приговорен?

– К двум месяцам тюрьмы.

– А штраф велик?

– Сто франков.

– Два месяца тюрьмы и сто франков! – задумчиво повторил он.

Я опять хотел войти, он снова остановил меня.

– Что же ты будешь делать эти два месяца? – спросил он.

– Не знаю, – ответил я.

– Не знаешь? А у тебя есть деньги, чтобы содержать себя и собак?

– Нет.

– Ты, может быть, рассчитываешь на меня, думаешь, я позволю тебе прожить эти два месяца здесь?

– Нет, я ни на кого не рассчитываю, – ответил я.

И это было на самом деле так.

– Вот это умно, – сказал хозяин. – Витали и без того задолжал мне довольно много, и я не могу кормить целых два месяца тебя и собак, не зная, расплатятся ли со мной за это. А потому уходи с Богом!

– Уходить? Но куда же я пойду?

– Это не мое дело; я тебе не отец и не хозяин. С какой же стати мне держать тебя?

На минуту я совсем растерялся. Да, он прав. Я понял, что не могу доставить ему ничего, кроме затруднений и лишних расходов.

– Ну, бери своих собак и обезьяну, мальчик, и отправляйся, – сказал хозяин. – Вещи Витали останутся, понятно, у меня. Когда он выйдет из тюрьмы и расплатится со мной, то получит их.

Эти слова подали мне надежду.

– Если вы уверены, что он расплатится с вами, то продержите меня до тех пор, пока его выпустят из тюрьмы. Тогда он заплатит и за меня.

– Ты полагаешь? А я думаю, что за несколько дней Витали будет, пожалуй, в состоянии заплатить, но за два месяца – едва ли.

– Я буду есть очень мало.

– А собаки и обезьяна? Нет, тебе нужно уходить. Ты можешь зарабатывать деньги, давая представления в деревнях.

– Но как же отыщет меня Витали, когда выйдет из тюрьмы? Он ведь придет за мной сюда.

– Ты можешь вернуться к тому времени. А эти два месяца походи по ближним деревням и городам.

– А если Витали напишет мне?

– Я сберегу письмо до твоего прихода.

– Но ведь мне нельзя будет ответить ему!

– Хватит разговоров, ты мне надоел! Ведь я сказал, чтобы ты уходил. Ну, отправляйся, да поживее! Я вернусь сюда через пять минут, и если еще застану тебя здесь, то тебе придется плохо.

Настаивать было бесполезно. Я позвал собак, посадил на плечо Проказника, взял свою арфу и ушел.

Мне хотелось выйти из города как можно скорее, потому что собаки были без намордников. Что мне сказать, если встретится какой-нибудь полицейский? Что мне не на что купить намордники? Это была истинная правда, так как, когда я сосчитал свои деньги, их оказалось только одиннадцать су[6]. А что если и меня посадят в тюрьму? Если мы оба, я и Витали, будем в тюрьме, что станется с Проказником и собаками? Теперь я стал хозяином труппы и чувствовал ответственность, которую это налагало на меня.

Пока я торопливо шел, собаки часто оглядывались и смотрели на меня, а Проказник, сидевший на котомке за моей спиной, то и дело дергал меня за ухо, чтобы я обернулся. И когда я поворачивал голову, он начинал очень выразительно потирать себе живот.

Да, и они все, и я были страшно голодны, так как сегодня не завтракали.

Но делать было нечего. Одиннадцати су не могло хватить на завтрак и на обед. Придется поесть только раз в день и не сейчас, а немного попозднее.

Мы шли часа два. Собаки поглядывали на меня все жалобнее, а Проказник все чаще тянул за ухо и все сильнее потирал себе живот.

Наконец вдали показалась деревня. Когда мы добрались до нее, я вошел в булочную и спросил полтора фунта[7] хлеба.

– Вам следовало бы взять хотя бы два, – сказала хозяйка. – Ведь этих бедняжек тоже нужно кормить.

По-настоящему, нам, пожалуй, было бы мало и двух фунтов. Даже не считая Проказника, который ел мало, нам досталось бы тогда только по полуфунту на каждого.

Но нужно было экономить, и я сказал, что нам достаточно полутора фунтов, и попросил ее не резать больше.

– Хорошо, хорошо, – ответила она и все-таки отрезала немного больше, так что мне пришлось заплатить восемь су.

Собаки весело прыгали около меня, а Проказник вскрикивал и теребил меня за волосы.

Мы вышли из деревни и сделали привал под первым же деревом. Арфу я прислонил к стволу, а сам растянулся на траве. Собаки и Проказник уселись напротив меня.

Я разрезал хлеб на маленькие кусочки и стал раздавать их по очереди. Проказник скоро наелся, а остальные только отчасти утолили голод.

Когда мы поели, я решил обратиться к моим товарищам с небольшой речью и объяснить им, в каком положении мы очутились.

– Дела наши плохи, друзья, – начал я. – Хозяин сидит в тюрьме, а денег у нас нет.

Услышав знакомое слово, Капи встал на задние лапы и стал ходить по кругу, как бы собирая деньги с «почтенной публики».

– Ты хочешь, чтобы мы давали представления? – сказал я. – Это хороший совет и, может быть, нам удастся заработать денег. Но предупреждаю вас заранее, что если сборы будут плохи, то нам придется поголодать. Надеюсь, что вы будете терпеливы и послушны, а я, со своей стороны, постараюсь сделать все, что могу.

Я, конечно, не стану утверждать, что мои спутники поняли эту речь. Но они видели, что Витали нет, и чувствовали, что произошло что-то серьезное. Они очень внимательно выслушали меня и, по-видимому, мое обращение польстило им.

Говоря это, я подразумеваю только собак. Проказник с большим интересом выслушал несколько первых слов, а потом вскарабкался на дерево и стал качаться, перепрыгивая с ветки на ветку. Если бы Капи отнесся так к моим словам, это, наверное, очень обидело бы меня. Но на обезьяну я не сердился. «Такова уж ее натура», – как говорил мой хозяин.

Немножко отдохнув, я решил идти дальше. Даже если мы, во избежание расходов, переночуем на открытом воздухе, то все-таки нужно заработать денег, чтобы позавтракать на следующий день.

Мы шли уже около часа, когда вдали показалась деревня. Она была маленькая и выглядела бедной, но я не рассчитывал на большие сборы. Мне хотелось добыть хоть немножко денег. Зато полицейских здесь наверняка нет.

Я сделал все нужные приготовления, и мы вошли в деревню, но теперь уже не так торжественно, как при Витали. Дудки у нас не было; впереди не выступал гордо высокий мужчина с выразительным лицом и длинными седыми волосами, а робко шел мальчик вовсе не внушительного вида, смотревший по сторонам не уверенно, а тревожно.

На нас не обращали никакого внимания. Люди оборачивались и сейчас же снова отворачивались. Никто не пошел за нами.

Остановившись на площади с фонтаном, окруженным платанами, я заиграл вальс. Музыка была веселая, но на сердце у меня было тяжело.

Я велел Зербино и Дольче вальсировать; они тотчас же послушались и закружились в такт. Но никто не подошел к нам, а, между тем, около дверей стояли женщины и, болтая между собой, вязали чулки.

Я продолжал играть; Зербино и Дольче вальсировали. Может быть, кто-нибудь и подойдет. Стоит только подойти одному, и соберутся другие; но к нам не только никто не подходил, на нас даже перестали смотреть. Было от чего прийти в отчаяние!

Вдруг какой-то маленький мальчик направился к нам. Слава Богу! За ним наверняка придет мать, к ней подойдет другая женщина – и соберется публика.

Но я ошибся. Мать не подошла к мальчику, а позвала его. Он послушно вернулся к ней. Может быть, здешние крестьяне не любят музыки? Очень возможно.

Я велел Зербино и Дольче перестать танцевать и запел неаполитанскую песенку. Когда я закончил первый куплет, какой-то человек в куртке и шляпе подошел к нам. Наконец-то! И я запел с еще большим воодушевлением.

– Эй! – крикнул он. – Что ты тут делаешь, негодяй?

Я замолчал и растерянно посмотрел на него.

– Что же ты не отвечаешь? – спросил он.

– Вы видите… я пою, – пробормотал я.

– А есть у тебя позволение петь на наших улицах?

– Нет.

– Так убирайся, если не хочешь попасть в суд.

– Но вы…

– Обращаясь ко мне, ты должен называть меня господином полевым сторожем… Ну, поворачивайся живо и марш отсюда! Здесь не место нищим.

Полевой сторож! С ним, наверное, так же опасно иметь дело, как и с полицейскими.

Я поспешил исполнить его приказание и торопливо пошел с площади.

Нищий! Какой же я нищий? Я не просил милостыню, а пел и играл; ведь это тоже работа.

Через пять минут я уже вышел из этой негостеприимной деревни. Собаки, опустив головы, грустно следовали за мной, понимая, должно быть, что случилось что-то неприятное.

Наступал вечер. Об ужине нечего было и думать, переночевать следовало на открытом воздухе, а оставшиеся три су приберечь на завтра. К счастью, погода была теплая. Нужно было только найти подходящее местечко, чтобы укрыться от ночной сырости.

За собак нечего было бояться, но я и Проказник могли простудиться. Что будет с моими артистами, если я заболею? И что будет со мной, если мне придется ухаживать за Проказником? Боялся я и волков – может быть, они водятся здесь, но еще страшнее волков мне казались ночные сторожа.

И я пошел вперед, осматриваясь по сторонам и ища приюта. Солнце зашло, а ничего подходящего все еще не находилось. Нужно было устроиться поскорее хоть как-нибудь.

Мы шли по лесу, в котором попадались полянки с поднимавшимися на них глыбами гранита. Место было печальное и пустынное, но нам не из чего было выбирать. И я решил переночевать на такой полянке.

Мы сошли с дороги и направились к камням. Пройдя несколько шагов, я увидел громадную гранитную глыбу с большим углублением внизу, в которое ветер нанес толстый слой хвои, и как бы с навесом наверху. Это было как раз то, что нам нужно: мягкая постель и крыша над головой. Не было у нас только хлеба, но с этим приходилось смириться.

Прежде чем лечь спать, я сказал Капи, чтобы он караулил. И этот славный пес не лег на хвою, а остался снаружи. Капи был отличный сторож, и я знал, что с ним я могу спать спокойно.

Я лег и, закутав Проказника в мою куртку, прижал его к себе; Зербино и Дольче улеглись у меня в ногах.

Однако несмотря на усталость, я долго не мог заснуть. Первый день пути был неудачным. Что же будет завтра? Я был голоден, мне хотелось пить, и у меня осталось только три су. Вдруг нам еще несколько дней не удастся дать представления? Неужели нам придется умереть с голоду где-нибудь на дороге или в лесу?

Думая так, я смотрел на звезды, сверкавшие на небе. Стояла глубокая тишина. Не слышно было ни шелеста веток, ни крика птиц, ни стука колес. Ах, какой я одинокий, какой несчастный!

Слезы навернулись на глаза, и я заплакал. Милая моя матушка Барберен! Милый Витали! Я лег ничком и плакал, плакал, закрыв лицо руками, не в силах сдержаться.

Вдруг теплое дыхание коснулось моего лица, и горячий язык лизнул мне щеку. Это был Капи. Он услышал, что я плачу, и пришел утешить меня, как приходил в первую ночь после того, как меня увели из дому.

И я опять обнял и поцеловал его, а он тихонько взвизгнул несколько раз, как будто тоже плакал вместе со мной.

Когда я проснулся, солнце стояло высоко на небе, Капи сидел и смотрел на меня, птицы весело распевали, а издали доносился звук колокола.

Наш утренний туалет продолжался недолго, и мы торопливо пошли в ту сторону, откуда слышался благовест[8]. Там было селение, значит, была и булочная. Мы вчера почти ничего не ели и были страшно голодны. Я решил истратить последние три су, а там будь что будет.

Войдя в деревню, мы отыскали булочную и купили хлеба. На свои жалкие остатки денег мы получили немного, ведь фунт хлеба стоит пять су. Поэтому с завтраком было покончено довольно быстро.

Теперь нужно было подумать о представлении. Я стал разыскивать подходящее для него место и робко вглядывался в лица здешних жителей. Встретят нас радушно или нет? Я шел задумавшись, как вдруг позади раздался крик. Я обернулся и увидел Зербино. Он бежал со всех ног, держа в зубах кусок мяса, а какая-то женщина гналась за ним. Нетрудно было понять, в чем дело: воспользовавшись моей рассеянностью, Зербино забежал в дом и утащил мясо.

– Воры! Воры! – кричала женщина. – Держите их всех!

Услышав эти крики и чувствуя себя виновным или по крайней мере ответственным за проступок собаки, я тоже пустился бежать. Ведь если эта женщина потребует у меня денег за мясо, мне нечем будет заплатить ей. Тогда наверняка и меня посадят в тюрьму.

Видя, что я бегу, Капи и Дольче бросились за мной, а Проказник, сидевший у меня на плече, обхватил мне шею руками, чтобы не упасть.

Догнать нас было трудно, но можно было преградить нам дорогу, что, по-видимому, и хотели сделать три человека, бежавшие нам навстречу. Но, к счастью, рядом была поперечная улица, и я бросился туда в сопровождении собак. Мы бежали сломя голову и скоро очутились в поле. Но я не остановился до тех пор, пока не свалился от усталости.

Тогда я огляделся по сторонам. Деревня была далеко, и никто не гнался за нами. Капи и Дольче сидели, высунув языки; Зербино виднелся вдалеке – он, должно быть, остановился, чтобы съесть мясо.

Я позвал его, но он, зная, что заслуживает наказания, повернулся и бросился не ко мне, а от меня. Я понимал, что пес утащил мясо потому, что был очень голоден, но все-таки не следовало оставлять его поступок безнаказанным. Если я сделаю это, то будет нарушена вся дисциплина в моей труппе; в какой-нибудь другой деревне Дольче последует примеру Зербино, а потом и Капи не устоит против искушения.

– Приведи Зербино! – сказал я Капи.

Он тотчас же побежал за ним, но, как мне показалось, не очень охотно, и по тому, как он взглянул на меня, я понял, что ему было бы приятнее защищать Зербино, чем ловить его.

Теперь нужно было ждать возвращения Капи, а он не мог вернуться быстро – ведь Зербино наверняка заупрямится и не сразу пойдет за ним. Но я был рад, что можно отдохнуть, мои ноги дрожали от усталости.

Да и куда спешить, если мне нечего делать? А деревня была далеко, теперь уже можно не бояться преследования.

Местность здесь была очень красивая: деревья, зеленые луга, по которым протекал ручеек, и широкий канал неподалеку. И я с удовольствием отдыхал, поджидая собак.

Прошло больше часа, и я уже начал тревожиться, когда наконец явился Капи, но один.

– А где же Зербино? – спросил я.

Капи лег и сконфуженно взглянул на меня. Тут я заметил, что одно ухо у него в крови. Зербино, должно быть, не захотел послушаться его; они подрались, и Капи, очень неохотно взявший на себя роль жандарма, не слишком упорно защищался и позволил Зербино победить себя.

Ругать его за это я не мог. Да и не было у меня никакого желания бранить других, когда у самого было так тяжело на душе.

Так как Зербино не захотел прийти с Капи, нужно было подождать его. Я знал, что через некоторое время он одумается и сам явится ко мне с повинной.

Я опять лег под дерево и надел на Проказника цепочку, опасаясь, как бы и он не убежал за Зербино. Капи и Дольче тоже улеглись.

Прошло еще полчаса, а Зербино все не приходил. Я закрыл глаза и незаметно заснул.

Когда я проснулся, солнце стояло у меня над головой. Но я знал и без солнца, что времени прошло много: об этом доложил мне желудок. Собаки и обезьяна тоже старались показать мне, что они голодны, собаки – жалобными взглядами, Проказник – гримасами.

А Зербино все не было. Я звал его, свистел – ничто не помогало. Наевшись, он, должно быть, улегся где-нибудь под кустом и заснул.

Я очутился в затруднительном положении. Если я пойду дальше, Зербино может потеряться. Если буду ждать его, нам не удастся заработать даже нескольких су и хоть немного поесть. Я опять послал Капп за Зербино, но он скоро вернулся один, сделав вид, что не нашел его.

Что мне было делать? Конечно, Зербино был виноват, но нельзя же было бросить его. Да и что скажет Витали, если одна из его собак пропадет?

Нет, нужно подождать еще немного. Только следует заняться чем-нибудь, чтобы не так чувствовать голод. Витали рассказывал мне, что во время похода, когда солдаты сильно устают от долгого пути, всегда начинает играть музыка, и тогда они забывают свою усталость и идут бодрее.

Я решил последовать их примеру: взял арфу и, повернувшись спиной к каналу, заиграл вальс.

Мои артисты, по-видимому, не имели ни малейшего желания танцевать, им было бы гораздо приятнее съесть кусок хлеба. Но мало-помалу они оживились, музыка подействовала на них, собаки начали вальсировать, и мы на минуту забыли о голоде.

Вдруг позади меня детский голос крикнул:

– Браво! Браво!

Я быстро обернулся. На канале носом к берегу стояла лодка; на противоположном берегу остановились две лошади, которые тащили ее.

Такой лодки я еще никогда не видел. Это был настоящий плавучий дом. На низкой палубе было устроено что-то вроде галереи с окнами, а впереди была веранда, увитая вьющимися растениями. На этой веранде стояла молодая дама с красивым задумчивым лицом и лежал мальчик. Он-то, наверное, и закричал: «Браво!»

Я приподнял шляпу, чтобы поблагодарить его.

– Вы играете для своего удовольствия? – спросила дама; судя по выговору, она была иностранкой.

– Я играю, чтобы заставить поработать моих собак, – ответил я, – и… немного развлечься.

Мальчик сделал ей знак, и она нагнулась к нему.

– Не поиграете ли вы еще? – спросила она, подняв голову.

Поиграю ли? Еще бы нет! Я был так рад, что у меня наконец нашлась публика.

– Вы желаете, чтобы собаки потанцевали, или лучше представить какую-нибудь пьесу?

– Ах, пожалуйста, пьесу! – воскликнул мальчик.

– Нет, это слишком затянется, – возразила дама.

– А танцы слишком коротки, – заметил мальчик.

– После танцев, – сказал я, – собаки могут, если пожелает почтенная публика, проделать разные забавные штуки, как в парижских цирках.

Эту фразу обычно говорил Витали, и я постарался произнести ее с достоинством. Я был очень доволен, что нам не придется играть пьесу: это было бы затруднительно без Зербино и без костюмов.

Итак, я снова заиграл на арфе, и Каин, обхватив передними лапами Дольче, принялся вальсировать с ней; потом Проказник немножко протанцевал один, а затем собаки проделали все свои штуки. Мы не чувствовали усталости: мои артисты как будто понимали, что получат за свои труды обед, и старались изо всех сил.

Вдруг из-за дерева появился Зербино и, как ни в чем не бывало, принял участие в представлении.

Играя на арфе и наблюдая за артистами, я время от времени поглядывал на мальчика. Он, по-видимому, смотрел на нас с большим удовольствием, но не трогался с места. Он продолжал лежать неподвижно и только поднимал руки, чтобы аплодировать нам.

Лодка стояла близко от берега, и я мог хорошо рассмотреть мальчика. У него были светлые волосы и бледное лицо – такое бледное, что сквозь тонкую кожу просвечивали синие жилки. Он глядел кротко и грустно и, по-видимому, был болен.

– Сколько следует заплатить вам за представление? – спросила дама.

– Это зависит от того, сумели ли мы угодить почтенной публике, – ответил я, как обычно отвечал Витали.

– Так нужно заплатить больше, мама, – сказал мальчик и прибавил несколько слов на незнакомом мне языке.

– Артуру хочется взглянуть на ваших артистов поближе, – сказала дама.

Я сделал знак Капи, и он прыгнул в лодку.

– А другие? – крикнул Артур.

Зербино и Дольче последовали примеру Капи.

– А обезьянка?

Проказник мог, конечно, прыгнуть в лодку, но я не был уверен в нем. Он был очень шаловлив, и я боялся отпустить его одного.

– Разве эта обезьянка злая? – спросила дама.

– Нет, но она иногда бывает непослушна, и я боюсь, что она станет дурно вести себя без меня.

– Так приходите и вы.

Она сказала несколько слов человеку, стоявшему у руля, и он, взойдя на нос лодки, перекинул на берег доску.

По этому мостику я и вошел в лодку, с арфой за плечами и Проказником на руках.

– Обезьянка! Обезьянка! – кричал Артур.

Я подошел к мальчику и, пока он гладил и ласкал Проказника, смог вблизи рассмотреть его. Вот чудеса: оказалось, что он привязан к доске и потому не может двигаться.

– У тебя есть хозяин, мой милый? – спросила дама.

– Да, но мне придется некоторое время провести без него.

– И долго?

– Два месяца.

– Два месяца? Бедный мальчик! Остаться одному в такие годы и так надолго!

– Ничего не поделаешь, так уж случилось.

– И хозяин, вероятно, велел тебе принести достаточно денег по прошествии этих двух месяцев?

– Нет, он не потребует с меня денег… Мне только нужно зарабатывать столько, чтобы хватило на еду мне, собакам и обезьяне.

– И тебе это удается?

Я нерешительно молчал. Но эта дама казалась мне такой доброй, смотрела на меня так ласково. Почему не сказать ей правды? К чему скрывать ее?

И я рассказал, как Витали посадили в тюрьму за то, что он заступился за меня, и как я, выйдя из Тулузы, не заработал ни одного су.

Артур играл с собаками, но в то же время внимательно слушал мой рассказ.

– Как вы, должно быть, голодны все! – проговорил он.

Услышав знакомое слово, собаки залаяли, а Проказник стал изо всех сил потирать себе живот.

– Ах, мама! – воскликнул Артур.

Его мать поняла, что значило это восклицание, и сказала на незнакомом мне языке несколько слов какой-то женщине, выглянувшей из полуотворенной двери. И через минуту та принесла накрытый столик.

– Садись, дитя мое, – сказала мне дама.

Я не заставил себя просить дважды и, повесив арфу, сел за стол. Собаки окружили меня, а Проказник забрался ко мне на колени.

– Ваши собаки едят хлеб? – спросил Артур.

Едят ли? Я бросил каждой из них по куску, и они жадно съели его.

– А обезьянка? – спросил Артур.

Но Проказник позаботился о себе сам. Пока я кормил собак, он схватил кусок пирога и так набросился на него, что чуть не подавился.

Я тоже живо принялся за еду, но не забывал подбрасывать кусочки и собакам.

– Бедняжка! – сказала дама и налила мне в стакан вина.

Артур лишь пристально смотрел на нас, удивляясь, должно быть, нашему аппетиту.

– А где бы вы обедали сегодня, если бы не встретились с нами? – спросил он.

– Нам, вероятно, вовсе не пришлось бы обедать.

– А завтра?

– А завтра нам, может быть, удастся заработать что-нибудь.

Артур отвернулся от меня и заговорил с матерью все на том же, незнакомом мне языке. Он, по-видимому, просил ее о чем-то.

Поговорив с ней, он снова обернулся ко мне.

– Хотите остаться с нами? – спросил он.

Я смотрел на него молча, до того удивил меня его вопрос.

– Мой сын спрашивает, хочешь ли ты остаться с нами?

– В этой лодке?

– Да. Артур болен. Доктора велели ему лежать неподвижно, и он привязан к доске. Для того, чтобы ему не было скучно, мы ездим в лодке. Ты будешь жить с нами, давать представления для Артура, а когда тебе захочется, ты сыграешь нам что-нибудь на арфе. Таким образом ты сделаешь одолжение нам, а мы со своей стороны будем полезны тебе. Для тебя лучше остаться с нами, чем бродить одному по большим дорогам.

Я был в восторге! Жить в лодке, плавать по воде – какое счастье! Это пришло мне в голову прежде всего, но через минуту я сообразил, как счастливо все устраивается для меня и как великодушна эта дама. Я подошел к ней и поцеловал ей руку.

Это, по-видимому, тронуло ее. Она ласково погладила меня по голове и прошептала:

– Бедный мальчик!

Так как от меня ждали игры на арфе, я решил сейчас же приняться за это и, усевшись на носу лодки, стал перебирать струны.

Дама приложила к губам маленький серебряный свисток. Раздался резкий свист, и я остановился, думая, что ей не понравилась моя игра и она хочет, чтобы я перестал.

– Мама подала знак, чтобы лошади трогались. Мы сейчас поплывем дальше, – объяснил мне Артур.

Лодка закачалась, канат натянулся, и мы медленно поплыли по каналу. Вода пенилась около бортов; деревья, освещенные косыми лучами заходящего солнца, мелькали мимо нас.

– Не хотите ли поиграть? – спросил Артур.

И, подозвав к себе мать, он взял ее за руку и не выпускал из своей ладони все время, пока я играл разные пьесы, которым выучил меня Витали.

Глава XI

Мой первый друг

Мать Артура, англичанка, была вдовой. Ее звали госпожой Миллиган. Сначала я думал, что Артур ее единственный сын, но потом узнал, что у нее был и другой, старший, который как-то таинственно исчез и, несмотря на все поиски, его не могли найти. Госпожа Миллиган была в это время опасно больна, а когда она выздоровела, ей сообщили, что муж ее умер, а ребенок пропал. Брат ее мужа, Джеймс Миллиган, долго разыскивал мальчика, но безуспешно. Впрочем, он вряд ли был заинтересован в том, чтобы племянник нашелся: за неимением прямого наследника все состояние брата должно было перейти к нему.

Но получить наследство ему не удалось, потому что через полгода после смерти мужа у госпожи Миллиган родился второй сын, Артур. Но это был слабый, болезненный ребенок, и доктора говорили, что он едва ли выживет. А после его смерти наследство переходило к Джеймсу Миллигану. Таким образом, у того все-таки оставалась надежда: нужно было только подождать смерти мальчика. И он ждал.

Однако предсказания докторов не сбылись: Артур не умер. Благодаря заботам матери он остался жив. Но он постоянно хворал и перенес несколько тяжелых болезней. В последнее время у него начались мучительные боли в бедре. Доктора прописали ему серные ванны и долго лечили, но безуспешно. Тогда они посоветовали привязать мальчика к доске, чтобы он лежал совершенно неподвижно и не мог шевелиться.

Артуру было бы очень скучно постоянно оставаться в комнате и не бывать на открытом воздухе, поэтому госпожа Миллиган наняла в Бордо лодку, на которой они и стали плавать из одной местности в другую.

На этой лодке – «Лебеде» – помещался целый дом, состоявший из спальни, гостиной, веранды и кухни. Артур проводил целые дни в гостиной или на веранде. Ему стоило только открыть глаза, и красивые виды проносились мимо него.

Мне отвели крошечную, но прехорошенькую каюту. Вся ее меблировка состояла из постели и маленького комода с двумя ящиками для белья и платья. К стене были приделаны две доски – их можно было опускать, и тогда они превращались в стол и стул. Пол был покрыт красивой клеенкой.

Раздевшись, я с наслаждением растянулся на постели. Как приятно было лежать на тонкой простыне под легким одеялом! У матушки Барберен простыни были из толстого, грубого холста, а с Витали мы спали и совсем без простыней, прямо на соломе или на сене.

Я проснулся рано и пошел проведать моих артистов. Они спокойно спали. Услышав мои шаги, собаки проснулись и подбежали поздороваться со мной. Проказник, хоть глаза у него и были полуоткрыты, не встал, а, напротив, принялся храпеть.

Я понял, что это значило. Проказник был очень обидчив, часто сердился и всегда долго дулся. На этот раз он обиделся на то, что я не взял его спать к себе в комнату, а потому не пожелал здороваться со мной и притворился спящим. Я взял его на руки и стал ласкать. Сначала он продолжал дуться, но потом смилостивился и помирился со мной.

Человек, стоявший накануне у руля, уже встал и мел палубу. По моей просьбе он перекинул доску на берег, и я с моей труппой отправился гулять.

Я бегал, играл с собаками, перепрыгивал через канавы, карабкался на деревья, и время пролетело незаметно. Когда мы вернулись, лошади были запряжены, и через несколько минут мы тронулись в путь.

Как приятно было плыть на лодке! Я завороженно смотрел на освещенные солнцем высокие тополя, смотрел на воду, то черную, как будто у нее не было дна, то такую прозрачную, что можно было различить камешки на дне.

Я стоял, задумавшись, как вдруг услышал, что меня зовут. Я обернулся и увидел Артура, которого принесли на доске; мать стояла около него.

– Хорошо ли вы спали? – спросил Артур.

Я ответил, что спал отлично, и подошел поздороваться с ним и его матерью.

– Где же собаки? – спросил Артур.

Я позвал их и Проказника. Они прибежали и раскланялись, причем Проказник делал ужасные гримасы, думая, должно быть, что сейчас начнется представление. Но в это утро представления не было.

Артур лежал в тени; госпожа Миллиган села около него.

– Уведи, пожалуйста, собак и обезьяну, Реми, – сказала она мне. – Мы будем заниматься.

Я ушел со своими артистами на нос лодки. Какие же занятия возможны для такого больного мальчика?

Госпожа Миллиган взяла книгу и стала спрашивать у Артура басню. Но он знал ее плохо и постоянно останавливался.

– Ты не выучил урока, – сказала она. – Ты делаешь те же ошибки, что и вчера.

– Я старался, мама.

– Но не выучил.

– Я не мог.

– Почему?

– Не знаю… потому что… я болен.

– Голова у тебя здорова. Плохо будет, если, ссылаясь на болезнь, ты останешься неучем. Ты огорчаешь меня тем, что не хочешь учиться, Артур.

– Я не могу, мама, право же, не могу! – расплакался мальчик.

– Я хотела позволить тебе поиграть утром с Реми и с собаками, но теперь придется отложить это до тех пор, пока ты не выучишь урок.

Она отдала сыну книгу, повернулась и пошла с веранды. Артур зарыдал. Мать снова подошла к нему.

– Хочешь поучить басню со мной? – спросила она.

– Да, да, пожалуйста, с тобой, мама!

Она села около него и, развернув книгу, стала медленно читать басню «Волк и ягненок». Артур повторял за ней.

Прочитав басню три раза, она подала ему книгу и, сказав, чтобы он учил теперь басню один, ушла.

Артур тотчас же принялся за урок; мне с моего места было видно, как он шевелил губами. Он, казалось, учился прилежно.

Но это прилежание продолжалось недолго. Мальчик поднял глаза от книги, губы его перестали шевелиться, он начал осматриваться по сторонам и встретился глазами со мной.

Я показал ему на книгу и подошел поближе.

– Мне бы очень хотелось выучить басню, но я не могу, – вздохнул он.

– Да ведь она совсем не трудна!

– Нет, по-моему, очень даже трудна.

– Мне она показалась легкой. Я слушал, как ее читала ваша мама, и, кажется, запомнил.

Он улыбнулся и недоверчиво взглянул на меня.

– Хотите, я расскажу ее? – продолжал я.

– Это невозможно!

– А вы возьмите книгу и проверьте.

Он взял книгу, и я рассказал ему басню почти без ошибок.

– Но как же вам удалось выучить ее? – с удивлением воскликнул он.

– Я слушал внимательно и не смотрел по сторонам, – ответил я.

Артур покраснел.

– Я постараюсь слушать так же внимательно, как вы. Но я все-таки не понимаю, как вы могли запомнить басню. У меня перепутываются в голове все слова.

Я и сам не понимал, как мне это удалось, но все-таки постарался, насколько мог, объяснить ему.

– В басне говорится сначала про овец. Сказано, что «они лежат спокойно в ограде». Ну, вот я представляю себе, как они лежат и спят, не думая об опасности. А уж если я представил их себе, то точно не забуду.

– Хорошо, – сказал Артур, – я тоже вижу их. Тут они разные, и белые, и черные, и ягнята с ними.

– Значит, теперь и вы не забудете их?

– Нет, нет!

– Стадо всегда стерегут собаки, но так как овцы были в ограде, то собакам нечего было делать. В басне и сказано: «Собаки спали».

– Так, так, это очень легко.

– Конечно, легко. А так как пастуху тоже нечего было делать, то он…

– Играл на свирели.

– Вы видите его?

– Да, вижу.

Так старался я объяснить Артуру всю басню, и он легко заучил ее.

– Ах, как я рад! – воскликнул он. – И как будет довольна мама!

В это время на веранду вошла госпожа Миллиган. Она, казалось, была недовольна, увидев нас вместе, но Артур не дал ей произнести ни слова.

– Я знаю басню! – воскликнул он. – Реми помог мне ее выучить!

Госпожа Миллиган с удивлением смотрела то на него, то на меня, но Артур подал ей книгу и рассказал всю басню, не сделав ни одной ошибки.

Прекрасное лицо женщины просветлело, а на глаза навернулись слезы. Она обняла Артура и нежно поцеловала его, а потом протянула мне руку и сказала:

– Ты добрый мальчик, Реми!

С этого дня мое положение в этой маленькой семье изменилось. Накануне меня приглашали в лодку для того, чтобы я, мои собаки и обезьяна развлекали больного мальчика; теперь я стал его товарищем и другом.

Позднее я узнал, что госпожу Миллиган очень огорчали плохие успехи сына. Ей хотелось, чтобы он учился, как другие дети, но Артур занимался неохотно и был очень невнимателен. Потому-то она так и обрадовалась, когда ему всего за полчаса удалось выучить басню, которую он безуспешно твердил несколько дней.

Время, которое я провел с Артуром и его матерью, я считаю самыми счастливыми часами моего детства. Артур полюбил меня; я, со своей стороны, смотрел на него как на брата, а госпожа Миллиган обращалась со мной всегда очень ласково.

Путешествие в лодке доставляло мне большое удовольствие. Если какая-нибудь местность нравилась нам, мы останавливались на время; если она была однообразна, мы быстро плыли дальше. Мы отправлялись в путь, когда хотели, и не знали никаких забот, как другие путешественники. Нам не нужно было торопиться доехать до гостиницы, чтобы пообедать или переночевать. В обычный час обед подавался у нас на веранде и, обедая, мы любовались пробегавшими мимо нас видами.

Когда заходило солнце, мы останавливались там, где заставал нас вечер, и оставались до утра. Если было свежо, мы шли в гостиную. Зажигали лампы, Артура клали около стола, я садился около него, а его мать показывала нам хорошенькие картинки. А когда нам надоедало смотреть их, она читала или рассказывала нам что-нибудь про ту местность, мимо которой мы проплывали.

Если вечер был теплый, я сходил на берег и, отойдя на некоторое расстояние, садился и играл на арфе все пьесы, какие знал, и пел все песни, каким выучил меня Витали. Артуру доставляло большое удовольствие слушать музыку и пение в тишине ночи, и он часто кричал мне, чтобы я повторил какую-нибудь понравившуюся ему пьесу.

Для меня, жившего сначала в домике матушки Барберен, а потом бродившего по большим дорогам с Витали, такая жизнь казалась настоящим раем. У матушки Барберен я ел картофель с солью, а кухарка госпожи Миллиган угощала нас фруктовыми тортами, кремами, желе и всевозможными пирожными. С Витали я ходил пешком целыми днями, часто по грязи и под дождем, а теперь плавал в великолепной лодке.

Но как ни вкусны были кремы и желе, как ни приятно было мне не страдать от голода, холода и жары, еще больше радовало меня то, что нашлись люди, которые меня любили и которых я от души полюбил: красивая, добрая, ласковая дама и мальчик одних лет со мной.

Это было большим счастьем для меня: мне так нужна была любовь и так хотелось любить самому!

Иногда, глядя на бледного болезненного Артура, я, сильный и здоровый, чувствовал к нему зависть. Но не удобствам, окружавшим его, завидовал я, а тому, что у него есть мать, которая так горячо любит его. Как нежно она ласкала его, и как часто целовал он ее!

И мне становилось грустно. У меня нет матери, и никто не приласкает меня так. Может быть, я когда-нибудь увижусь с матушкой Барберен. Это будет для меня большой радостью, но ведь я не назову ее, как прежде, «мама». Теперь я знаю, что она мне не мать.

Ну, что же делать, нужно смириться с этим. Матери у меня нет, но хорошо уже и то, что у меня есть друзья. И я на самом деле был доволен и счастлив.

Но скоро, очень скоро пришлось мне вернуться к моей прежней жизни.

Глава XII

Найденыш

Время летело быстро, и приближался день, когда Витали должен был выйти из тюрьмы.

Значит, мне скоро придется расстаться с госпожой Миллиган и Артуром. Неужели так будет всегда? Неужели я всегда буду расставаться с теми, кого люблю? Сначала меня разлучили с матушкой Барберен, теперь я должен уходить отсюда. Только одна эта мысль о предстоящей разлуке мучила меня в те счастливые дни.

Наконец я решился спросить у госпожи Миллиган, сколько времени мне нужно, чтобы дойти пешком до Тулузы. Я хотел встретить Витали около дверей тюрьмы тотчас же, как только его выпустят.

Услышав мои слова, Артур испугался.

– Я не хочу, чтобы Реми уходил! – воскликнул он.

Я объяснил, что Витали нанял меня у моих родителей, и я должен оставаться у него до тех пор, пока буду нужен ему.

Я говорил о Барберене и его жене как об отце и матери. Мне не хотелось сознаться, что я найденыш: у нас в деревне всегда говорили с презрением о детях, которых бросили родители.

– Мама, нужно, чтобы Реми остался с нами! – сказал Артур.

– Я была бы очень рада оставить у нас Реми, – ответила она. – Ты подружился с ним, и я сама полюбила его. Но для этого нужно, во-первых, чтобы Реми согласился остаться…

– О, Реми наверняка согласится! – прервал ее Артур. – Ведь тебе не хочется возвращаться в Тулузу, Реми, правда?

Теперь мы с ним были уже на «ты».

– А во-вторых, – продолжала госпожа Миллиган, не дожидаясь моего ответа, – его хозяин должен согласиться на это.

– Сначала Реми! – воскликнул Артур. – Ты хочешь остаться с нами, Реми?

Конечно, Витали был очень добр ко мне, и я любил его, но госпожу Миллиган и Артура я полюбил еще больше и с ужасом думал о разлуке с ними.

– Прежде чем отвечать, – сказала госпожа Миллиган, – Реми должен подумать. Я предлагаю ему не одни развлечения. Если он останется, он должен будет много учиться и будет не так свободен, как прежде, путешествуя по большим дорогам.

– Мне нечего раздумывать, – сказал я. – Я очень хочу остаться с вами!

– Вот видишь, мама? – захлопал в ладоши Артур. – Реми согласен.

– Значит, теперь нам нужно добиться согласия хозяина Реми, – сказала госпожа Миллиган. – Я напишу ему, чтобы он встретил нас в Сете, так как в Тулузу мы попасть не можем. Пошлю ему денег на проезд и объясню, почему мы сами не имеем возможности приехать по железной дороге. Если он согласится на мое предложение, то останется только обратиться к родителям Реми. Без их согласия обойтись нельзя.

Обратиться к моим родителям! Но ведь они, конечно, откроют то, что я хотел скрыть. Они скажут, что я найденыш! Тогда и госпожа Миллиган, и Артур отвернутся от меня и сами не захотят взять меня к себе. Я был в отчаянии.

Госпожа Миллиган с изумлением смотрела на меня и задала мне несколько вопросов, но я не в силах был отвечать. Тогда, думая, должно быть, что меня тревожит близкое возвращение хозяина, она перестала расспрашивать меня.

К счастью, этот разговор происходил поздно вечером, пора было ложиться спать, и я мог уйти в свою комнату.

В первый раз я не мог заснуть на «Лебеде». И такой длинной и мучительной показалась мне ночь. Что сделать? Что сказать? Я не мог ничего придумать.

И кончилось тем, что я решил не делать и не говорить ничего. Будь что будет.

Может быть, Витали не захочет отдать меня? Я даже не знал, радоваться мне или печалиться, если это случится. Во всяком случае, тогда не узнают, что я найденыш.

Мое сердце сжималось при одной мысли о том, что придется признаться в этом. Нет, уж лучше пусть Витали не согласится на предложение госпожи Миллиган. Конечно, тогда мне придется расстаться с Артуром и его матерью, но, по крайней мере, они не будут дурно думать обо мне.

Через три дня пришел ответ Витали. Он писал, что приедет в Сет в следующую субботу двухчасовым поездом.

Я отправился встретить его на вокзал и взял с собой собак и Проказника.

Я был очень взволнован, мне так хотелось снова увидеть Витали. Собаки беспокоились не меньше меня, как будто предчувствуя что-то, и только Проказник оставался совершенно равнодушным.

Я стоял в сторонке, держа собак на привязи, а Проказника под курточкой.

Наконец пришел поезд. Вдруг собаки вырвались и с веселым лаем побежали вперед: они увидели своего хозяина. Капи бросился ему на грудь, Зербино и Дольче прыгали около него. Я в свою очередь подбежал к нему, и он нежно обнял и поцеловал меня.

– Здравствуй, мой милый мальчик! – сказал он.

Витали был всегда добр ко мне, но никогда не ласкал меня, это было не в его характере. И теперь его ласка глубоко тронула меня, и мои глаза наполнились слезами.

Он очень постарел в тюрьме. Спина его сгорбилась, лицо побледнело, губы были совсем белые.

– Ну, что, мой мальчик? – сказал он. – Тебе, наверное, кажется, что я изменился? Да, тюрьма – плохое место, а скука и безделье хуже всякой болезни.

Потом, немного помолчав, он спросил:

– Как ты познакомился с этой дамой, которая писала мне?

И я стал рассказывать ему, как встретился с «Лебедем», как жил с госпожой Миллиган и Артуром, и все, что было со мной с тех пор, как я расстался с ним.

Я рассказывал очень долго. Мне страшно было дойти до конца и спросить у Витали, согласится ли он на предложение госпожи Миллиган.

Да и сам он не говорил мне ни слова о том, что было в ее письме. И мы дошли до гостиницы, в которой остановилась госпожа Миллиган, прежде, чем я успел закончить мой рассказ.

– Эта дама ждет меня? – спросил Витали, когда мы подошли к дому.

– Да, я проведу вас к ней, – сказал я.

– Не надо. Скажи мне номер ее комнаты и останься здесь с собаками и Проказником.

Я сел на лавку около двери. Почему он не хочет, чтобы я присутствовал при его разговоре с госпожой Миллиган? Я не мог понять. Через несколько минут Витали вернулся.

– Поди и простись с госпожой Миллиган и ее сыном, – сказал он мне. – Я подожду тебя здесь. Через десять минут мы уходим.

Я был так поражен, что не мог двинуться с места.

– Разве ты не понял меня? – спросил Витали. – Что же ты стоишь, как истукан? Мне некогда ждать.

Никогда еще он не говорил со мной так резко.

Я сделал несколько шагов, а потом спросил:

– Значит, вы сказали…

– Я сказал, что ты мне нужен и что я не могу обойтись без тебя. Ступай и возвращайся скорее.

Мне стало легче. Стало быть, Витали не открыл им, что я найденыш.

Войдя к госпоже Миллиган, я увидел, что Артур плачет, а она утешает его.

– Ты не уйдешь? Ты останешься, Реми? – воскликнул Артур.

За меня ответила госпожа Миллиган и объяснила сыну, что я не могу остаться.

– Я просила твоего хозяина оставить тебя у нас, Реми, – сказала она так грустно, что я не мог удержаться от слез, – но он не согласился, несмотря на все мои просьбы.

– Это дурной человек! – сказал Артур.

– Нет, не дурной, – возразила его мать. – Ты ему полезен, Реми, и, кроме того, мне кажется, что он искренне привязан к тебе. «Я люблю мальчика, и он любит меня, – сказал он мне. – Суровая школа жизни будет ему полезнее. Положим, вы дадите ему образование, но и я могу кое-чему научить его. Вашим сыном он быть не может, а моим будет. Это лучше, чем служить забавой для вашего больного мальчика, как бы добр и кроток он ни был».

– Но ведь он не отец Реми, – сказал Артур.

– Он его хозяин, и Реми должен вернуться к нему.

– Я не хочу, чтобы Реми уходил!

– Теперь он должен уйти. А потом я напишу его родителям и договорюсь с ними.

– Нет, нет, – воскликнул я.

– Почему же?

– Пожалуйста, не делайте этого!

– Но ведь другого средства нет, мой мальчик.

– Пожалуйста, не делайте!

– Они, кажется, живут в Шаваноне?

Не ответив ничего, я бросился к Артуру и стал нежно обнимать и целовать его. Потом я подошел к госпоже Миллиган и поблагодарил ее за все, целуя ей руки.

– Бедный мальчик! – сказала она и, нагнувшись, поцеловала меня в лоб.

– Я всегда буду любить вас. И тебя, Артур! – воскликнул я рыдая и бросился к двери. – Я никогда не забуду вас!

– Реми! Реми! – закричал Артур.

Но я не остановился и, выбежав из комнаты, затворил за собой дверь.

Через мгновение я был уже рядом с Витали.

– Идем! – сказал он.

Так из-за глупого страха признаться, что я найденыш, я расстался с моим первым другом и вернулся к прежней жизни, полной невзгод.

Глава XIII

Снег и волки

Мне снова пришлось целыми днями ходить с Витали по дождю и по солнцу, по пыли и грязи. Снова пришлось разыгрывать роль дурака на площадях и смеяться или плакать для забавы почтенной публики. Перемена была очень тяжела – ведь к довольству и счастью привыкаешь быстро.

После того, как я прожил два месяца на «Лебеде», мне стало гораздо труднее переносить лишения, я начал быстрее уставать и нередко грустил.

Живя у госпожи Миллиган, я часто думал о Витали. Теперь, живя с Витали, я думал о госпоже Миллиган и об Артуре. Лежа в грязной каморке постоялого двора, я скучал по своей хорошенькой каюте на «Лебеде», вспоминал, как весело мне жилось с Артуром и как всегда была добра ко мне госпожа Миллиган. Неужели я никогда не увижусь с моим другом и его матерью?

Одно только утешало меня: Витали стал обращаться со мной гораздо ласковее, чем прежде. Иногда он даже бывал нежен. И тогда я чувствовал, что он не только мой хозяин, что он любит меня.

Часто мне хотелось обнять и поцеловать его, но я не решался – не из страха, а из уважения к нему. Раньше Витали казался мне совершенно таким же, как все другие, кого я знал. Но пожив на «Лебеде», я стал находить, что в его обращении и манерах было много общего с госпожой Миллиган. А ведь она была «дама»!

Выйдя из Сета, мы в течение нескольких дней не говорили о моей жизни на «Лебеде». Но мало-помалу разговор стал заходить об этом, и его всегда начинал Витали. А вскоре не проходило дня, чтобы мы не вспоминали о госпоже Миллиган и об Артуре.

– Ты, значит, очень любил госпожу Миллиган? – спрашивал Витали. – Да и немудрено. Она была очень добра к тебе. Ты должен с благодарностью вспоминать о ней.

А иногда он прибавлял:

– Так было нужно.

– Что было нужно?

Сначала я не понимал, что он хотел сказать. Но потом я сам догадался, что нужно было не соглашаться на предложение госпожи Миллиган оставить меня у нее. Я не понимал почему, но видел, что и самому Витали было жаль отказать ей. И я был благодарен ему за это.

«А может быть, потом он и согласится», – думал я.

Мы шли по берегу Роны. «Лебедь» тоже плыл по этой реке. Ах, если бы можно было увидеть его еще разок! И, идя по берегу, я внимательно смотрел на каждое судно. Но «Лебедь» не показывался, и я вынужден был отказаться от надежды увидеть его.

Это очень огорчило меня. Тоска моя усиливалась еще и тем, что погода была отвратительная. Наступила осень, и ходить по грязи и под дождем было очень неприятно. Когда мы вечером останавливались на ночлег на каком-нибудь постоялом дворе или в сарае, промокшие до костей, усталые и грязные, веселые мысли, конечно, не шли мне на ум.

Витали спешил поскорее дойти до Парижа. Там он рассчитывал провести зиму, надеясь, что в таком большом городе можно будет часто давать представления.

По дороге мы иногда останавливались в каком-нибудь городке или деревне, разыгрывали наши пьесы и, заработав немного денег, шли дальше.

А погода становилась все холоднее. Как-то утром, когда мы, переночевав в деревне, тронулись в путь, поднялся сильный северный ветер. Это было очень неприятно, но мы радовались, что хотя бы нет дождя. Уж лучше пусть будет ветер.

Однако через некоторое время тяжелые черные тучи заволокли небо, и солнце скрылось. Мы опасались, что пойдет снег.

Когда мы добрались до деревни и вошли на постоялый двор, Витали сказал мне:

– Ложись скорее. Завтра мы выйдем очень рано, чтобы побыстрее дойти до Труа. Будет плохо, если нас в дороге застанет снег.

Сам он не лег, а сел около огня, чтобы согреть Проказника, который сильно страдал от холода и все время стонал.

На другой день я встал до рассвета. По небу ходили тяжелые тучи, и не видно было ни одной звездочки.

Когда отворяли дверь, холодный ветер врывался в комнату.

– Я на вашем месте не отправлялся бы сегодня в дорогу, – сказал хозяин, обращаясь к Витали. – Того и гляди пойдет снег.

– Я очень спешу, – ответил Витали. – Надеюсь, нам удастся дойти без снега до Труа.

– До него путь неблизкий, – покачал головой хозяин. – Туда не дойдешь за час.

Мы все-таки отправились в путь. Витали посадил Проказника под свою куртку, чтобы ему было теплее. Собаки не чувствовали холода и весело бежали впереди, а я закутался в куртку из овчины, которую Витали купил мне в Дижоне.

Говорить в такой холод было не особенно приятно, и мы шли молча и торопливо, чтобы побыстрее дойти до города.

Времени прошло много, а все не рассветало. Наконец на востоке показалась белая полоса, но солнца не было видно – его закрывали тучи.

Местность была пустынная и унылая. Деревья и кусты качались под порывами ветра, шурша еще оставшимися на них сухими листьями. Ни на дороге, ни в поле никого не было видно; не слышно было ни стука колес, ни ударов кнута. Только сороки прыгали на дороге и при нашем приближении взлетали на деревья.

На севере показалось какое-то белое облачко, оно увеличивалось и приближалось к нам. Это была стая диких гусей, летевших с севера на юг.

Холодный ветер становился все сильнее, и скоро в воздухе запорхали, как бабочки, легкие снежинки. А мы еще не прошли и половины дороги. Но я не особенно беспокоился; я даже думал, что от снега стихнет ветер и станет теплее.

– Мы не дойдем сегодня до Труа, – сказал Витали. – Нужно будет остановиться в первой же деревне.

Его слова обрадовали меня. Скорее бы показалась какая-нибудь деревушка!

Но как ни внимательно смотрел я вперед, я не видел никаких признаков жилья. Дорога, напротив, шла в лес, густой и темный, которому, казалось, не было конца. Нет, на деревню нечего рассчитывать. Но, может быть, перестанет идти снег?

Однако он не перестал, а пошел сильнее. Скоро он уже толстым слоем лежал на земле. Мы тоже были все в снегу, и я чувствовал, как он таял у меня на шее и холодной струйкой бежал по спине. Витали, которому приходилось немного приоткрывать свою куртку, чтобы Проказник не задохнулся, было не лучше моего. Собаки тоже приуныли и жалобно посматривали на нас.

Промокшие до костей, окоченевшие от холода, мы с трудом подвигались вперед. Хоть мы были в лесу, но он нисколько не защищал нас, так как ветер дул нам прямо в лицо.

Наконец он немножко утих, зато снег повалил крупными хлопьями. Время от времени Витали смотрел по сторонам, как будто искал чего-то. Но нигде не видно было ничего, кроме деревьев, ветки которых опускались под тяжестью снега.

А я смотрел вперед, думая, скоро ли кончится лес и не покажется ли вдали деревня. Но трудно было рассмотреть что-нибудь сквозь густую пелену падающего снега.

Положение было неприятное, однако мы не могли остановиться и вынуждены были двигаться вперед, хоть идти было очень трудно и ноги вязли в снегу.

Вдруг Витали поднял руку и показал налево. Я посмотрел туда – на полянке виднелся шалаш из прутьев. Мы свернули с дороги и с большим трудом, то и дело проваливаясь в снег, добрались до шалаша.

Слава Богу! Наконец у нас есть приют. Собаки тоже обрадовались и, вбежав в шалаш, стали валяться, чтобы обсушиться.

– Я так и думал, что тут найдется какой-нибудь шалаш, – сказал Витали. – Теперь снег может падать сколько угодно.

– Пусть падает! – кивнул я.

В шалаше была земляная скамья и несколько больших камней вместо стульев. Но что было для нас приятнее всего в эту минуту – в углу было сложено из кирпичей что-то вроде очага.

Какое счастье! Можно будет развести огонь!

И через несколько минут он уже ярко запылал. Правда, дым, не выходя в трубу, расстилался по шалашу, но мы не обращали на это внимания и радовались тому, что можем согреться.

Собаки улеглись около огня, а через некоторое время к ним присоединился и Проказник. Сначала он осторожно выглянул из под меховой куртки Витали, чтобы узнать, куда это мы пришли, а потом соскочил на землю и, заняв самое лучшее место перед огнем, протянул к нему свои маленькие дрожащие ручки.

Теперь нам нечего было бояться холода, но мы были голодны. К счастью, у Витали нашелся запас провизии: краюшка хлеба и немного сыру. И, увидев эти припасы, мы все очень обрадовались.

К сожалению, порции наши были очень невелики, так как Витали отрезал только половину хлеба, а другую спрятал.

– Я не знаю дороги, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Может быть, до самого Труа нам не встретится ни одного трактира или постоялого двора, а потому нужно беречь провизию. И леса этого я не знаю. В этой местности очень много лесов, они тянутся без конца.

Как ни мало мы поели, но это все-таки подкрепило наши силы. К тому же нам было тепло, и мы могли отдохнуть.

А снег все шел. В отверстие шалаша, служившее дверью, было видно, как крупные хлопья падали не переставая. Ветер совсем утих.

Собаки заснули около огня. Мне тоже хотелось спать, так как утром я встал очень рано. Да и гораздо приятнее было спать, чем смотреть на снег.

Не знаю, сколько времени я спал. Когда я проснулся, снег перестал падать, но его навалило так много, что, если бы мы вздумали пуститься в путь, то проваливались бы в него до колен.

Который теперь час? Я не мог спросить этого у Витали – у него уже давно не было часов. Он истратил много денег на штраф, сборы в последнее время были плохие. Кроме того, пришлось купить кое-что в Бордо – в том числе и мою меховую куртку, – поэтому он был вынужден продать свои большие серебряные часы, по которым Капп узнавал время.

– Нам придется пробыть некоторое время здесь, – сказал Витали. – Тут у нас, по крайней мере, есть крыша над головой и огонь.

Я подумал, что у нас нет хлеба, но ничего не сказал.

– Мне кажется, скоро снова пойдет снег, – продолжал он. – Не следует пускаться в путь в такую погоду, не зная к тому же, далеко ли до ближайшей деревни. Лучше переночевать здесь.

Это было, конечно, гораздо лучше.

Витали вынул оставшийся кусок хлеба и поделил его между нами поровну. Куски были небольшие, и мы живо покончили с ними.

Между тем стемнело, и снова пошел снег. Собаки улеглись около огня; я тоже лег и, завернувшись в свою меховую куртку, положил голову на плоский камень вместо подушки.

– Поспи еще немного, – сказал мне Витали, – а когда мне захочется спать, я разбужу тебя. Нужно смотреть за огнем и не давать ему потухнуть.

Я закрыл глаза и в ту же минуту крепко заснул.

Когда Витали разбудил меня, была уже ночь. Снег перестал падать, в очаге ярко горел огонь.

– Ну, теперь твоя очередь, – сказал Витали. – Видишь, сколько я наготовил хворосту? Тебе нужно только подкладывать его и поддерживать огонь.

Сказав это, он лег, прижав к себе Проказника, и скоро по его ровному дыханию я понял, что он заснул.

Тогда я встал и на цыпочках подошел к отверстию, чтобы посмотреть, какова погода. Стало гораздо холоднее. Все кругом было бело, на небе сверкали звезды. Какое счастье, что мы нашли этот шалаш! Что было бы с нами в такую погоду в лесу?

Хоть я ступал очень тихо, но собаки все-таки проснулись, и Зербино подошел ко мне. Должно быть, ему тоже хотелось посмотреть, что делается в лесу, и он хотел выйти из шалаша.

Я сделал ему знак, чтобы он остался. Что за охота выходить на воздух в такую холодную погоду? Разве не лучше лежать около огня? Он послушался, но продолжал поглядывать на дверь.

Я смотрел на снег, покрывавший землю, и мне стало грустно. Я подошел к огню, подбросил хворосту и сел на камень, служивший мне подушкой.

Витали спокойно спал, собаки и Проказник тоже дремали. Хворост ярко пылал, и сверкающие искры взлетали высоко вверх. Некоторое время я смотрел на них, а потом опустил голову на руку и незаметно заснул.

Разбудил меня громкий лай. Должно быть, я спал очень долго. Огонь потух и тлело только несколько головешек. А лай продолжался. Это был голос Капи, но – странно – Зербино и Дольче молчали.

– Что случилось? – спросил Витали, тоже проснувшись.

– Не знаю.

– Ты заснул и дал потухнуть огню, – сказал он.

Капи продолжал лаять, но стоял около отверстия и не выходил из шалаша. Что же такое случилось?

В ответ на лай Капи послышался жалобный визг: по-видимому, Зербино и Дольче были недалеко.

Я хотел бежать за ними, но Витали положил мне руку на плечо и остановил меня.

– Разведи сначала огонь, – сказал он.

Пока я исполнял его приказание, он взял головешку, подул на нее и помахал ею, чтобы она разгорелась.

– Иди за мной, – сказал он мне. – Капи, вперед!

Когда мы вышли из шалаша, раздался громкий вой, и Капи, бросившись назад, прижался к нам.

– Это волки. Где Зербино и Дольче? – тревожно спросил Витали.

Я не мог ответить на этот вопрос. Собаки, наверное, вышли из шалаша, пока я спал. Неужели их утащили волки? Должно быть, то же самое подумал и Витали – потому-то он так и встревожился.

– Возьми головешку, – продолжал он, – пойдем искать их.

В деревне я наслушался разных ужасных историй про волков. Несмотря на это, я ни минуты не колебался и, взяв головешку, пошел за Витали. Но когда мы вышли на поляну, на ней не видно было ни собак, ни волков, остались только следы на снегу.

– Ищи, ищи, Капи! – приговаривал Витали и свистел, зовя Зербино и Дольче.

Они не откликались, в лесу стояла зловещая тишина, а Капи вместо того, чтобы искать, не отходил от нас и был, видимо, страшно испуган – он, всегда такой послушный и смелый!

Мы пошли по следам, но было очень трудно различить их, и, сделав несколько шагов, мы остановились.

Витали снова начал свистеть и громко звал Зербино и Дольче. Никто не откликнулся. У меня сжалось сердце. Бедный Зербино! Бедная Дольче!

– Волки унесли собак, – сказал Витали. – Зачем ты выпустил их?

Увы! Я не мог ответить и на этот вопрос.

– Нужно поискать их, – сказал я и пошел вперед.

Витали удержал меня.

– Куда же ты пойдешь? – спросил он.

– Не знаю, я буду искать везде.

– Это невозможно в такой темноте и по такому снегу.

Он был прав. Снег доходил нам чуть не до колен, а наши головешки не могли рассеять темноту.

– Собаки не ответили на мой зов, – продолжал Витали. – Значит… они далеко. Волки могут наброситься и на нас, а нам нечем защититься..

Это было ужасно! Потерять Зербино и Дольче, двух товарищей, двух друзей! Для меня это было еще тяжелее, потому что они погибли по моей вине. Если бы я не заснул, то не позволил бы им выйти.

Витали пошел назад к шалашу. Я последовал за ним, поминутно оглядываясь и прислушиваясь; но вокруг ничего не было видно, кроме снега, и слышно было только, как он хрустит под ногами.

Когда мы вошли в шалаш, нас ожидала новая беда. Огонь во время нашего отсутствия разгорелся, и весь шалаш был ярко освещен. И мы с ужасом обнаружили, что Проказник исчез. Одеяльце его осталось около очага, но самого его не было.

Я стал звать его, Витали тоже звал. Проказник не откликался и не приходил.

Что с ним случилось? Куда он девался? Когда мы уходили, он был тут. Значит, он исчез, пока мы искали собак.

Схватив несколько горящих веток, мы вышли из шалаша и стали искать следы Проказника. Их нигде не было видно. Значит, он не выходил из шалаша.

Мы снова вернулись туда, думая, что он спрятался куда-нибудь. Мы осмотрели все, перетрясли хворост, заглядывали в каждый уголок. Проказника нигде не было.

Время от времени мы останавливались и звали его – он не откликался.

– Неужели волки унесли и его! – воскликнул я.

– Нет, волки не решились бы войти в освещенный шалаш, – сказал Витали. – Они напали на Зербино и Дольче, потому что те вышли; сюда они никогда бы не вошли. Боюсь, что Проказник, испугавшись, выбежал и спрятался куда-нибудь. Это очень беспокоит меня. В такую холодную погоду он наверняка простудится, а для него это смерть.

– Так поищем его еще.

И мы снова начали искать, но так же безуспешно.

– Придется подождать рассвета, – сказал Витали.

– А когда рассветет?

– Думаю, что часа через два или три.

Витали сел к огню и опустил голову на руки.

Я не смел беспокоить его и сидел молча, подбрасывая ветки в огонь. Иногда он вставал, подходил к отверстию, смотрел на небо и прислушивался, а потом снова возвращался на свое место. Он был так расстроен и грустен, что мне тяжело было смотреть на него. Мне было бы легче, если бы он выбранил меня.

Ночь тянулась медленно – казалось, ей не будет конца. Наконец звезды погасли и небо немного посветлело. Холод еще усилился, воздух был совсем ледяной. Бедный Проказник! Уж не замерз ли он? К счастью, снег не шел, небо порозовело и предвещало хорошую погоду.

Как только рассвело настолько, что можно было различить деревья, мы с Витали взяли по палке и отправились на поиски.

Капи теперь уже не боялся, как ночью, и смотрел на Витали, ожидая только его знака, чтобы броситься вперед.

Мы начали искать следы на земле, но тут Капи поднял голову и весело залаял. Мы взглянули наверх. Около шалаша рос высокий дуб, одна ветка которого спускалась до самой крыши. Мы стали внимательно оглядывать дерево и наконец увидели на самом верху съежившуюся обезьянку.

Испугавшись, должно быть, волчьего воя, Проказник выбежал из шалаша, когда мы ушли, взобрался на крышу, а оттуда на дерево и, чувствуя себя в безопасности, не отвечал на наш зов. Бедная обезьянка наверняка совсем замерзла.

Витали несколько раз позвал ее, но она не шевелилась и не подавала никаких признаков жизни. Я решил вскарабкаться на дерево. Мне хотелось хоть чем-нибудь искупить свою вину.

– Ты сломаешь себе шею, – сказал Витали.

– Нет, со мной ничего не случится.

Положим, это было не совсем верно. Толстый ствол был покрыт снегом и местами обледенел; ветки тоже были все в снегу. Поскользнуться было легко, и я мог упасть.

К счастью, я умел хорошо лазать по деревьям. На стволе было несколько коротеньких сучков, послуживших мне ступеньками, и я благополучно добрался до первой большой ветки. Теперь было уж легче подниматься, нужно было только ступать осторожнее, чтобы не поскользнуться.

Карабкаясь на дерево, я все время звал Проказника, но он не трогался с места и только пристально смотрел на меня своими блестящими глазками.

Наконец я добрался до него и протянул руку, чтобы схватить, но он прыгнул на другую ветку. Я полез за ним, но разве мог я угнаться за обезьяной? Она быстро перепрыгивала с одной ветки на другую, и я уже начинал приходить в отчаяние. К счастью, ей, должно быть, надоело это преследование, и она, спустившись на крышу, прыгнула на плечо Витали и спряталась под его куртку.

Теперь, при дневном свете, мы поняли, что происходило ночью. На снегу были ясно видны следы собак, вышедших из шалаша; потом появились следы волков, а затем следы собак исчезли, остались только волчьи, и местами на снегу виднелись пятна крови.

Собаки погибли, их нечего было искать. Нужно было позаботиться о Проказнике.

Витали посадил его перед огнем и завернул в одеяльце, которое я сначала хорошенько согрел. Конечно, следовало бы дать обезьяне выпить чего-нибудь теплого, но у нас ничего не было.

Витали и я молча сидели перед очагом. Но и без слов было понятно, что мы чувствовали. Бедный Зербино! Бедная Дольче! Они были наши товарищи, делили с нами и радость, и горе. А для меня они были друзьями. И сам же я виноват в их смерти! Если бы я не заснул, они не вышли бы из шалаша, а волки никогда бы не осмелились войти в него – они боятся огня.

Мне было бы легче, если бы Витали отругал меня, даже, пожалуй, побил. Но он не говорил ни слова и не смотрел на меня. Старик сидел перед огнем, опустив голову на руки. Наверное, он думал о том, что мы будем делать без собак. Ведь без них нельзя будет давать представления. На что же мы будем жить?

Глава XIV

Проказник

Небо было голубое, и снег сверкал под лучами солнца. Лес, такой темный и мрачный накануне, теперь ослепительно сиял.

Время от времени Витали просовывал руку под одеяло и дотрагивался до обезьянки, чтобы узнать, не согрелась ли она. Но она не согревалась и дрожала всем телом.

– Нужно побыстрее добраться до какой-нибудь деревни, – сказал наконец Витали. – Здесь Проказник умрет.

Витали завернул обезьянку в нагретое одеяльце и положил под куртку к себе на грудь.

– За этот приют нам пришлось дорого заплатить, – сказал он, показав на шалаш, и голос его дрожал.

Мы пустились в путь, по дороге нам встретился ехавший в телеге крестьянин. Он сказал нам, что через час мы дойдем до большого селения. Это ободрило нас, и мы прибавили шагу, хоть идти было очень трудно, ноги вязли в глубоком снегу.

Наконец, показались крыши селения.

Мы никогда не останавливались в хороших постоялых дворах; они были слишком дороги для нас. Витали обычно выбирал какой-нибудь постоялый двор попроще, на окраине селения или в городском предместье. Там не отказывали в приюте даже таким странным путешественникам, как мы, и брали недорого.

Но на этот раз Витали не остановился на окраине селения. Он пошел дальше и разыскал большой постоялый двор с великолепной золоченой вывеской. В отворенную дверь кухни был виден стол с лежащими на нем кусками мяса, а в громадной печи стояли кастрюли, от которых поднимался пар. Даже на улицу доносился запах вкусного супа, очень соблазнительного для наших пустых желудков.

Витали принял важный вид, вошел в кухню, не снимая шляпы, и, откинув голову назад, потребовал хорошую теплую комнату.

Сначала хозяин постоялого двора, державший себя очень надменно, не удостоил нас внимания. Но величественный вид Витали произвел на него впечатление, и он велел служанке проводить нас в комнату и затопить там печь.

– Скорее раздевайся и ложись в постель, – сказал мне Витали.

Я с изумлением взглянул на него. С какой стати мне ложиться в постель?

– Ну, быстрее же! – нетерпеливо сказал он.

И мне пришлось повиноваться.

На постели была пуховая перинка. Витали подоткнул мне одеяло и накрыл меня перинкой.

– Тебе нужно хорошенько согреться, – сказал он. – Чем жарче тебе будет, тем лучше.

Мне казалось, что было бы гораздо лучше положить в постель Проказника, но я не сказал ничего.

– Ну, что, ты согрелся? – спросил через несколько минут Витали, который все время держал обезьянку перед топившейся печкой.

– Мне так жарко, что я едва дышу, – ответил я.

– Вот это-то и нужно, – сказал Витали и, положив около меня Проказника, велел мне прижать его к себе.

Бедная обезьянка, обычно ни за что не соглашавшаяся сделать что-нибудь не нравившееся ей, теперь подчинялась всему. Она прижалась ко мне и не шевелилась. Теперь ей уже не было холодно, маленькое тельце ее горело.

Витали ушел в кухню и вернулся с рюмкой горячего подслащенного вина.

Он хотел дать несколько ложечек Проказнику, но тот стиснул зубы и смотрел на нас так жалобно, как будто просил не мучить его. И все время высовывал из-под одеяла свою крошечную ручку.

Я не понимал, зачем он делает это, но Витали объяснил мне: еще до моего поступления в труппу у Проказника было воспаление легких; ему тогда пустили кровь, и он выздоровел. И теперь он, должно быть, просил, чтобы его полечили.

Витали был не только растроган, но и встревожен. Уж если Проказник отказался от подслащенного вина, которое так любил, значит, он очень болен.

– Выпей вино и не вставай с постели, – сказал мне Витали. – Я пойду за доктором.

Я тоже любил сладкое вино и с удовольствием выпил его; но от него мне стало еще жарче.

Витали вернулся очень скоро с господином в золотых очках. Это был доктор.

Опасаясь, что он не пойдет лечить обезьяну, Витали не сказал ему, кто болен. И потому доктор, увидев на постели меня, красного, как пион, подошел и приложил мне руку ко лбу.

– Прилив крови, – сказал он и покачал головой с видом, не предвещавшим ничего хорошего.

Испугавшись, что он пустит мне кровь, я поспешил объяснить ему, в чем дело.

– Я не болен, – возразил я.

– Не болен? Мальчик бредит, – сказал доктор.

Не ответив ничего, я поднял одеяло и показал на Проказника, который лежал, обняв меня за шею.

– Вот кто болен, – сказал я.

Доктор попятился и обернулся к Витали.

– Обезьяна! – с негодованием воскликнул он. – Так вы приглашали меня лечить обезьяну, да еще в такую погоду!

Он повернулся и пошел к двери.

Но смутить Витали было нелегко. Он остановил доктора и стал рассказывать ему, как нас застал на дороге снег, и как Проказник, испугавшись волков, влез на дерево, просидел на нем до рассвета и сильно простудился.

– Конечно, это только обезьяна, – в заключение сказал Витали, – но это наш товарищ, наш друг. Разве мог я доверить ее ветеринару? К тому же натуралисты находят, что обезьяна по своему строению ближе всего подходит к человеку.

Кончилось тем, что доктор отошел от двери.

Пока Витали говорил, Проказник несколько раз высовывал свою ручку из-под одеяла.

– Видите, как умна эта обезьяна! – сказал Витали. – Она догадалась, что вы доктор, и протягивает вам руку, чтобы вы пощупали ей пульс.

Доктор наконец соблаговолил подойти к кровати и осмотреть Проказника. Он сказал, что у обезьяны воспаление легких и, взяв ручку, которую она доверчиво протягивала, пустил ей кровь. А Проказник даже не пискнул, так как знал, что это поможет ему.

Доктор прописал лекарство, велел ставить горчичники и припарки и ушел.

За бедной больной обезьянкой стал ухаживать я. А она понимала, что я стараюсь помочь ей, и с благодарностью смотрела на меня.

Весь мой капитал состоял из пяти су; я купил на них леденцов, чтобы облегчить сильный кашель, мучивший Проказника.

К несчастью, вместо того, чтобы облегчить его страдания, я еще больше усилил их. Проказник понял, что при кашле я даю ему кусочек леденца, и стал кашлять нарочно, рассчитывая получить лакомство. И от этого его кашель еще усиливался.

Увидев, что он притворяется, я перестал давать ему леденец. Но это не поправило дела. Проказник приподнимался на постели, хватался руками за грудь и кашлял изо всей силы, так что под конец начинал уже задыхаться на самом деле.

Как-то утром Витали сказал мне, что хозяин постоялого двора требует денег, и что если он заплатит ему, то у нас останется только пятьдесят су.

Чтобы выйти из затруднения необходимо было дать представление и сегодня же вечером. Но как же мы будем играть без Зербино, Дольче и Проказника? Мне это казалось невозможным.

Однако Витали все-таки разыскал залу, написал и расклеил афиши, купил на свои пятьдесят су свечей и разрезал их пополам, чтобы в зале было светлее. Мне было видно в окно, как он то уходил, то возвращался к постоялому двору.

«Что же мы будем играть?» – тревожился я.

Скоро я узнал это. Барабанщик в красном кэпи остановился около дома и, великолепнейшим образом пробарабанив, прочитал нашу программу.

Витали не поскупился на обещания. В представлении будут принимать участие «известный во всем свете артист» – это был Капи – и «всемирное чудо – молодой певец», – всемирным чудом был я.

Цена местам не была назначена. Витали обращался к великодушию зрителей, надеясь, что они оценят искусство артистов и щедро вознаградят их после представления.

Когда раздался барабанный бой, Капи весело залаял, а Проказник приподнялся и прислушался: они оба поняли, что это значит.

Обезьяна даже вскочила было с постели, но я удержал ее. Ей хотелось, чтобы я принес ее генеральский мундир, красные, обшитые галуном панталоны и шляпу с перьями. Она складывала руки и с умоляющим видом смотрела на меня, а когда я не исполнил ее просьбы, рассердилась.

В это время вошел Витали и сказал, чтобы я взял арфу и все нужное для представления. Услышав знакомые слова, Проказник схватил за руку Витали и обратился со своими просьбами к нему.

– Ты хочешь играть? – спросил Витали.

– Да, да, да! – ответил, хоть и без слов, Проказник.

– Но ведь ты болен, мой маленький Проказник.

– Нет, нет, нет!

Но взять с собой обезьяну, несмотря на все ее просьбы, было невозможно: это значило осудить ее на верную смерть.

Я положил в печку самых толстых поленьев, чтобы она топилась подольше, завернул Проказника в одеяло и, расцеловав его, ушел вместе с Витали.

По словам хозяина, нам необходимо было собрать по меньшей мере сорок франков. Но разве это возможно? Нам ни за что не заплатят столько денег.

В зале все уже было приготовлено, оставалось только зажечь свечи. Но Витали решил зажигать их не сразу, а когда соберется побольше публики, чтобы их хватило до конца представления.

Публика мало-помалу собиралась, но ее было очень немного. Делать нечего – пришлось осветить залу и начать представление.

Я вышел и, заиграв на арфе, спел две песенки, но публика приняла меня холодно, только немногие аплодировали мне. Это привело меня в отчаяние. Ведь я пел для бедной больной обезьянки! Мне так хотелось тронуть зрителей и заставить их заплатить побольше. Однако несмотря на все мои старания, это мне не удалось: публика явно не считала меня «всемирным чудом».

Успех Капи был гораздо больше моего. Ему много аплодировали, а когда он закончил, зрители не только захлопали в ладоши, но и начали стучать ногами.

Наступила решительная минута! Капи взял в зубы чашку и стал обходить зрителей, а я в это время плясал и думал, удастся ли ему собрать сорок франков. Тревога сжимала мне сердце, пока я улыбался публике.

Мне пришлось плясать долго, потому что Капи не торопился. Если кто-нибудь не давал ему денег, он, как всегда, останавливался и начинал хлопать зрителя по карману. Наконец он вернулся, и мне можно было остановиться. Я и Витали взглянули на чашку – она была далеко не полна.

– Мы исполнили нашу программу, – сказал Витали, – но так как свечи еще не догорели, то я спою несколько романсов. После этого Капи еще раз обойдет публику и, может быть, те зрители, которые не могли найти своих карманов в первый раз, будут теперь половчее. Я попрошу их приготовиться заранее.

Никогда еще, казалось мне, не пел Витали так, как в этот вечер. Его пение так сильно подействовало на меня, что я забился в уголок и заплакал. Сквозь слезы я видел, как сидевшая в первом ряду дама начала аплодировать изо всех сил.

Эта была не крестьянка, а настоящая дама, великолепно одетая. Рядом с ней сидел мальчик, очень похожий на нее лицом, должно быть, ее сын.

Когда Капи собирал деньги, эта дама, к моему удивлению, не дала ему ничего, но сделала мне знак, чтобы я подошел к ней.

– Я хотела бы поговорить с твоим хозяином, – сказала она мне.

Меня удивило, что такая важная дама хочет говорить с Витали. Было бы гораздо лучше, если бы она вместо разговоров положила что-нибудь в чашку Капи. Однако я все-таки пошел к Витали и передал ему ее слова.

Попутно я заглянул в чашку Капи: там было еще меньше денег, чем в первый раз.

– Что нужно от меня этой даме? – спросил Витали.

– Она хочет говорить с вами.

– Мне не о чем говорить с ней.

– Она ничего не дала Капи. Может быть, она хочет дать ему что-нибудь теперь?

– Так значит, ей нужен Капи, а не я.

Однако он все-таки пошел. Я и Капи последовали за ним.

В это время к даме подошел лакей в ливрее и остановился около нее. Витали тоже подошел и поклонился, но очень холодно.

– Извините, что я побеспокоила вас, – сказала дама. – Мне хотелось поблагодарить вас.

Витали снова молча поклонился.

– Я люблю музыку и понимаю ее, – продолжала дама. – У вас замечательный талант, и я благодарю вас за доставленное удовольствие.

Замечательный талант у Витали! У моего хозяина, который показывает ученых собак! Я был поражен.

– Какой может быть талант у такого старика, как я, – возразил Витали.

– Не подумайте, что я спрашиваю из пустого любопытства… – начала было дама.

– Я охотно объясню то, что могло вам показаться странным, – прервал ее Витали. – Вас, наверное, удивило, что человек, показывающий ученую собаку, поет арии из опер? А между тем тут нет ничего удивительного. Я не всегда занимался тем, чем теперь. В молодости, много лет тому назад, я был… лакеем знаменитого певца и запомнил несколько арий, которые пел мой господин. Вот и все.

Дама пристально посмотрела на Витали, которому, казалось, было неловко.

– До свидания, – сказала она, – и позвольте мне поблагодарить вас еще раз за доставленное удовольствие.

Она нагнулась к Капи и положила в чашку золотую монету.

Я думал, что Витали проводит эту даму, но он посмотрел ей вслед и с досадой пробормотал что-то по-итальянски.

– Она дала Капи золотой, – сказал я.

– Золотой? – машинально повторил он. – Ах да, я и забыл про бедного Проказника! Идем к нему.

Мы собрали наши вещи и ушли на постоялый двор. Я первым вбежал по лестнице и вошел в комнату. Огонь потух, но угли еще тлели. Я зажег свечу, удивляясь, что не слышно Проказника.

Он лежал на одеяле в своем генеральском мундире и, по-видимому, спал. Я нагнулся к нему и осторожно взял его за руку, чтобы разбудить. Рука была холодна, как лед.

В это время Витали вошел в комнату.

– Проказник озяб, – сказал я.

Витали нагнулся над ним.

– Нет, Проказник не озяб, а умер, – грустно проговорил он. – Этого нужно было ожидать… Может быть, было бы лучше, если бы я оставил тебя у госпожи Миллиган, Реми. Как будто судьба наказывает меня за мою ошибку. Сначала Зербино и Дольче, теперь Проказник. А пожалуй, и этим наши неприятности не закончатся.

Глава XV

Париж

До Парижа было еще очень далеко.

Целыми днями шли мы по покрытым снегом дорогам, и холодный ветер дул нам в лицо. Обычно мы шли молча, и это молчание тяготило меня. Иногда я пробовал заговорить с Витали, но он отвечал мне коротко, даже не оборачиваясь.

К счастью, Капи был общительнее, он иногда подбегал и лизал мне руку, будто хотел сказать: «Я твой друг, я здесь».

«Что мы будем делать в Париже без денег, без Зербино, Дольче и Проказника?» – часто с тревогой думал я.

Мне не раз хотелось поговорить об этом с Витали, но он был так мрачен, что я не решался.

Однажды, переночевав на ферме, стоявшей недалеко от большого селения, мы ранним утром подкрепились завтраком, выпили густого овечьего молока и пустились в путь. Пройдя мимо овечьего загона и миновав селение, мы взошли на холм и увидели вдали густые облака дыма над громадным городом. Я пристально смотрел вперед, стараясь разобрать что-нибудь в этом смешении крыш, башен и колоколен, окутанных туманом и дымом.

Шедший впереди Витали остановился и, подозвав меня, пошел рядом со мной.

– Скоро наша жизнь изменится, – сказал он. – Через четыре часа мы будем в Париже.

– Значит, это Париж? – спросил я.

– Да. И там нам придется расстаться.

Я взглянул на Витали. Он тоже посмотрел на меня и по моей бледности и дрожащим губам понял, что происходило в моей душе.

– Ты встревожился. Может быть, тебе жаль расставаться со мной? – спросил он.

– Неужели нам нужно расстаться? – едва мог проговорить я.

– Бедный мальчик! – прошептал Витали.

Эти слова и тон, каким они были сказаны, глубоко тронули меня, и слезы выступили у меня на глазах. Так давно никто не высказывал мне участия.

– Как вы добры! – воскликнул я.

– Это ты добр, мой милый, славный мальчик. И меня глубоко трогает твоя любовь. Когда живется хорошо, часто не ценишь привязанности. Но если приходится туго, да еще в старости, когда и без того нет уверенности в завтрашнем дне, то начинаешь дорожить любовью людей. Я вижу твои слезы, и мне становится легче. Мне и самому очень тяжело расстаться с тобой, Реми.

Только гораздо позднее я понял, как справедливы были его слова.

– И вы все-таки хотите покинуть меня в Париже? – спросил я.

– Покинуть? Конечно, нет. Неужели ты думаешь, что я брошу тебя одного в Париже? Да я и права на это не имею. С того дня, как я не согласился оставить тебя у госпожи Миллиган, я смотрю на тебя как на сына и считаю себя обязанным воспитать тебя, насколько могу лучше. Мы расстанемся только на время, на несколько месяцев, пока немножко не поправятся мои дела. Ведь ты понимаешь, что мы не можем давать представления с одним Капи?

– Да, это правда.

– Даже уличные мальчишки засмеяли бы нас. Мы бы зарабатывали не больше двадцати су в день. А разве можно прожить на такие деньги? Вот что я придумал. Я отдам тебя до весны хозяину, который держит нескольких мальчиков. Ты будешь ходить по улицам вместе с ними и, играя на арфе, заработаешь больше, чем если бы ходил со мной. А я постараюсь найти себе занятие, буду давать уроки игры на арфе, скрипке и мандолине итальянским детям. Меня знают в Париже, я жил здесь какое-то время, поэтому мне нетрудно будет найти учеников. В то же время я займусь дрессировкой двух собак, чтобы они заменили нам Зербино и Дольче. А весной мы снова отправимся в путь, мой маленький Реми, и уже больше не расстанемся. Не всегда же нас будет преследовать несчастье! Я покажу тебе Германию, Англию. Ты увидишь новые страны, я постараюсь дать тебе хорошее образование и сделаю из тебя человека. Я обещал это госпоже Миллиган и исполню свое обещание. Теперь ты уже знаешь немного по-английски и по-итальянски, а это что-нибудь да значит для ребенка твоих лет. Не унывай, все еще пойдет хорошо.

То, что придумал Витали, было, конечно, благоразумно. Теперь я это понимаю, но тогда я не мог рассуждать хладнокровно. Я думал только о том, что мы расстанемся. И будущий хозяин пугал меня. Я слышал, что такие хозяева, набирающие детей, обращаются с ними жестоко. Что если и мой новый хозяин будет такой же?

Мы спустились к реке и перешли через грязный мост. Снег, черный, как уголь, покрывал его, и ноги вязли в этой слякоти.

За мостом начиналась длинная улица, застроенная жалкими домами, которые были несравненно хуже домов в Тулузе, Бордо или Лионе.

Снег местами был сложен в кучи, на которых валялись гнилые овощи, кости и мусор. Воздух был отвратительный; около домов играли бледные дети; по улице каждую минуту проезжали тяжело нагруженные телеги.

– Да где же это мы? – спросил я.

– В Париже, мой мальчик.

Неужели это Париж? Да, это он, и здесь мне придется расстаться с Витали и Капи.

Глава XVI

Гарофоли

Хотя все окружающее казалось мне ужасным, я все-таки осматривался по сторонам, но не видел вокруг ничего хорошего, ничего красивого. Грязь, смешанная со снегом и льдом, становилась все чернее, а там, где она была жидкой, колеса телег разбрызгивали ее, и она густыми комьями прилипала к дверям и окнам жалких лавчонок. Да, Бордо был гораздо, гораздо лучше Парижа!

Некоторое время мы шли вперед, а потом свернули направо. На углу я прочел: «Улица Лурсин».

Высокие мрачные дома стояли совсем близко один около другого, посреди улицы текли потоки мутной, зловонной воды, множество народа двигалось по грязным тротуарам.

– Смотри не потеряйся, – сказал мне Витали.

Но я и без того шел за ним по пятам и даже держался за полу его куртки.

Пройдя через большой двор и узкий проход, мы добрались до закоулка, темного и высокого, как колодец; сюда, наверное, никогда не заглядывало солнце. Это было еще безобразнее и ужаснее всего, что я видел раньше.

– Гарофоли дома? – спросил Витали у тряпичника, разбиравшего при свете фонаря какие-то лохмотья.

– Не знаю, посмотрите сами. Ступайте на самый верх, дверь напротив лестницы.

– Гарофоли – тот хозяин, о котором я тебе говорил, – пояснил Витали, поднимаясь по скользким ступенькам, на которые налипла грязь. – Он живет здесь.

Улица, дом, лестница – все было ужасно. Каков же тогда сам хозяин?

Мы поднялись в четвертый этаж. Витали, не постучав, отворил дверь, и мы очутились в большой, похожей на чердак комнате. По стенам стояло около дюжины кроватей; стены и потолок, когда-то белые, почернели от дыма и копоти.

– Гарофоли, ты здесь? – крикнул Витали. – Куда ты запрятался? Это я, Витали.

На стене висела маленькая лампочка, но она плохо освещала комнату; казалось, здесь нет никого.

– Синьора Гарофоли нет дома, – послышался откуда-то слабый детский голос. – Он вернется через два часа.

Показался мальчик лет десяти. Он, с трудом передвигая ноги, подошел к нам. У него была громадная голова и маленькое худенькое туловище. На кротком и грустном лице выделялись большие нежные глаза, которые невольно вызывали сочувствие.

– Ты точно знаешь, что он вернется через два часа? – спросил Витали.

– Да, синьор. К обеду он всегда приходит.

– Ну, так я зайду через два часа. Если он вернется раньше, скажи ему, что заходил Витали.

– Хорошо, синьор.

Я пошел за Витали, но он остановил меня.

– Побудь здесь до моего прихода и отдохни, – сказал он и, заметив, что я с испугом смотрю на него, прибавил: – Не бойся, я вернусь.

Мне куда больше хотелось уйти с Витали, но я привык слушаться хозяина – и остался.

Когда на лестнице затихли его тяжелые шаги, мальчик обернулся ко мне.

– Ты итальянец? – спросил он по-итальянски.

Я немного знал этот язык, но мне еще трудно было говорить на нем.

– Нет, – ответил я по-французски.

– Ах, как жаль! – воскликнул он, устремив на меня свои кроткие глаза. – Мне так хотелось, чтобы ты был итальянцем. Тогда ты рассказал бы мне о моей родине. Но для тебя лучше, что ты француз.

– Почему же?

– Потому что если бы ты был итальянцем, то наверняка поступил бы к синьору Гарофоли. А жить у него очень плохо.

Эти слова еще больше растревожили меня.

– Он злой? – спросил я.

Мальчик ничего не ответил, но взгляд его был очень красноречив. Не желая, по-видимому, продолжать этот разговор, он повернулся и пошел к громадной печи в дальнем конце комнаты.

Я тоже подошел, чтобы погреться. На огне стоял большой чугун, накрытый крышкой с узкой трубой, из которой вылетал пар. И я с удивлением заметил, что чугун был заперт на замок.

– А почему он заперт? – спросил я.

– Чтобы я не мог отлить бульона. Я должен варить суп, но хозяин не доверяет мне.

Я не мог удержаться от улыбки.

– Ты смеешься, – грустно сказал мальчик, – ты, должно быть, считаешь меня обжорой. На моем месте и ты был бы такой же. Я не обжора, но я ужасно хочу есть, а от запаха супа голод становится еще мучительнее.

– Значит, Гарофоли морит вас голодом?

– Если ты поступишь к нему, то узнаешь, что можно и не умирая с голода мучиться от него. А меня он еще и наказывает этим.

– Наказывает голодом?

– Да. Я тебе все расскажу. Гарофоли мой дядя, он взял меня к себе из милости. Моя мать вдова, и очень бедная. Когда Гарофоли приехал в наши края и стал набирать детей, он предложил моей матери взять и меня. Маме было очень жалко отпускать меня, но она должна была согласиться, потому что в нашей семье шестеро детей, я самый старший. Гарофоли хотелось взять не меня, а моего брата Леонардо, потому что он красив, а я безобразен. А безобразному трудно добывать деньги: ему всегда достаются только брань да колотушки. Но мама не хотела отдать Леонардо. «Маттиа старший, – говорила она, – и уж если кому-нибудь нужно уезжать, пусть едет он. Такова воля Божья, и я не стану противиться ей». Вот так я и уехал с дядей Гарофоли. Ты понимаешь, как трудно мне было расставаться с родными, с мамой, которая плакала надо мной, с маленькой сестренкой Христиной – она самая младшая, и я всегда носил ее на руках, – с братьями, с товарищами и с родной стороной.

О, я-то знал, как тяжела разлука с любимыми людьми! Я не забыл, как сжалось у меня сердце, когда я увидел в последний раз чепчик матушки Барберен.

А Маттиа продолжал свой рассказ:

– Сначала я был один с дядей, но через неделю он набрал уже двенадцать мальчиков и повез нас во Францию. Когда мы приехали в Париж, Гарофоли отдал тех из нас, которые были поздоровее и посильнее, в ученики к печникам и трубочистам, а мальчики послабее должны были ходить по улицам и добывать деньги, кто чем мог. Мне Гарофоли дал двух белых мышек, велел показывать их прохожим на улицах и во дворах и приносить ему по тридцать су в день. «А за каждое недостающее су, – прибавил он, – ты будешь получать удар палкой». Трудно набирать тридцать су в день, но очень тяжело выносить и палочные удары. Я старался изо всех сил, но мне редко удавалось принести нужную сумму. А мои товарищи приносили деньги почти всегда, и потому Гарофоли еще больше сердился на меня. Один мальчик, который тоже показывал белых мышей и должен был приносить хозяину по сорок су в день, всегда приносил их. Однажды я попробовал пойти с ним, чтобы узнать, как он добывает столько денег. И понял, почему он легко зарабатывает сорок су, а мне трудно собрать и тридцать. Когда какие-нибудь господин и дама смотрели на наших мышек, дама всегда говорила: «Дай вон тому, хорошенькому, а не этому уроду». С тех пор я больше не ходил с ним. Очень неприятно, если бьют палкой дома, но еще тяжелее слышать, как тебя называют уродом на улице, при всех. Ты этого не знаешь, тебе никто не скажет, что ты безобразен… Ну, когда Гарофоли увидел, что удары не помогают, он сказал: «За каждое недостающее су у тебя за ужином будет одной картофелиной меньше. Твоя кожа не чувствует ударов; посмотрим, не будет ли почувствительнее к голоду твой желудок». И он стал морить меня голодом.

Мальчик судорожно вздохнул и продолжил свой печальный рассказ:

– Через несколько месяцев я ужасно похудел и так ослабел, что едва держался на ногах. Тогда прохожие стали жалеть меня, несмотря на то, что я урод. Денег я получал мало, но зато мне часто давали то кусок хлеба, то тарелку супа. Это было хорошее время. Гарофоли уж не бил меня палкой, а остаться без ужина мне было не страшно, если перепадало что-нибудь днем. Но как-то дядя увидел, как торговка зеленью кормила меня супом, и понял, почему я не жалуюсь на голод. Тогда он решил не выпускать меня на улицу, велел мне убирать комнату, мыть посуду и варить суп, а чтобы я не мог есть его, придумал запирать чугун на замок. Каждое утро, перед уходом, он кладет в него мясо и коренья и запирает его. Суп варится, я чувствую его запах, но взять не могу, потому что труба очень узенькая. И теперь я опять похудел и ослабел. Запах супа ведь не накормит, от него только еще больше хочется есть. Очень я бледен? Так как теперь я не выхожу, то некому сказать мне это, а зеркала у нас нет.

– По-моему, ты не особенно бледен, – сказал я, думая, что не следует пугать его.

– Мне кажется, ты говоришь это для того, чтобы успокоить меня, – сказал он, – но ты ошибаешься. Мне даже хочется заболеть!

Я с изумлением смотрел на него.

– Ты удивляешься, а это очень просто, – сказал он. – Если я заболею, то или умру, или меня отвезут в больницу. Если я умру, то все кончится сразу, а если попаду в больницу, то буду очень рад.

Сам я ужасно боялся больниц и, если во время пути чувствовал себя не совсем здоровым, мне стоило только вспомнить о больнице и я сейчас же начинал идти бодрее.

– Ах, если бы ты знал, как там хорошо, – продолжал Маттиа, – однажды я уже лежал в больнице. Там был доктор, который всегда носил в кармане леденцы. А сестры милосердия говорят так ласково: «Сделай вот это, мой мальчик. Покажи язык, мой милый». Я люблю, когда со мной говорят ласково! Мама и сестры всегда говорили со мной так. А потом, когда начинаешь выздоравливать, дают вино и вкусный бульон. Когда я почувствовал, что слабею, то подумал: «Теперь я скоро заболею, и Гарофоли отправит меня в больницу». Но он все не отправлял; должно быть, он считал меня еще не очень больным. А неделю тому назад он изо всей силы ударил меня палкой по голове. На этот раз я, наверное, заболею. Голова у меня распухла, а вот тут вскочила огромная шишка – видишь какая? И мне очень больно, голова стала такая тяжелая, как будто налита свинцом. И она все кружится, в глазах мелькают какие-то искры, а по ночам я начинаю стонать и кричу во сне. Теперь, я думаю, Гарофоли отошлет меня в больницу, потому что я своими стонами мешаю ему спать. А он не любит этого. Ну, теперь скажи мне по правде, очень я бледен?

– Да, ты очень бледен, и, мне кажется, тебя следовало бы положить в больницу.

– Слава Богу! – воскликнул он. – Однако довольно болтовни. Скоро придет Гарофоли, а у меня еще ничего не готово.

И он, ковыляя, принес тарелки и стал расставлять на столе приборы. Я сосчитал тарелки – их было двадцать. А между тем кроватей было только двенадцать. Значит, не у каждого мальчика была своя отдельная постель. И какие ужасные постели! Простыней совсем не было, лежали только тоненькие грязные одеяла, похожие скорее на лошадиные попоны.

В это время дверь отворилась, и вошел мальчик. Под мышкой он держал скрипку, а в руке полено.

– Дай мне полено, – сказал ему Маттиа.

– Это с какой стати? – спросил тот.

– Дай. Суп будет вкуснее.

– Как-будто я принес его для супа. Я отдам его Гарофоли, чтобы задобрить его. У меня не хватает четырех су.

– Ну, на это не рассчитывай. Поленом его не задобришь…

Начали собираться мальчики, они приходили один за другим. Каждый нес что-нибудь интересное: арфу, скрипку, флейту, клетку с белыми мышами или морскими свинками.

Наконец на лестнице послышались тяжелые шаги, и я почувствовал, что это идет Гарофоли. Через минуту в комнату нетвердой походкой вошел низенький человек со злым лицом. Он был в сером пальто.

Войдя, он тотчас же взглянул на меня – взглянул так, что я похолодел.

– Это что за мальчик? – спросил он.

Маттиа объяснил ему, что я пришел с Витали, который обещал снова зайти.

– А, значит, Витали в Париже, – сказал Гарофоли. – Что же ему нужно от меня?

– Не знаю, он не сказал, – ответил Маттиа.

– Я говорю не с тобой, а с ним, – сказал Гарофоли, показав на меня.

– Синьор Витали скоро придет и сам объяснит вам, – ответил я, не решаясь сказать правду.

– Ого! А ты умеешь держать язык за зубами, – сказал Гарофоли. – Ты не итальянец?

– Нет, я француз.

Два мальчика приблизились к Гарофоли, как только он вошел в комнату, и остановились около него, дожидаясь, когда он закончит говорить. «Что им нужно от него?» – с удивлением подумал я. Скоро я узнал это.

Когда он замолчал, один мальчик взял у него шляпу и осторожно повесил ее на гвоздь, а другой пододвинул ему стул. Все это они проделали так почтительно, что я тотчас же понял, как они боятся хозяина. Ведь они, конечно, так ухаживают за ним не потому, что любят его.

Как только Гарофоли сел, третий мальчик подал ему набитую трубку, а четвертый – зажженную спичку.

– От нее еще пахнет серой – этакий болван! – крикнул Гарофоли. – Рикардо, дай мне спичку, мой милый! – с милостивой улыбкой сказал он.

И Рикардо поспешил исполнить его приказание.

– Ну-с, а теперь подведем итоги, мои ангелочки, – продолжал Гарофоли, закурив трубку. – Маттиа, счетную книгу!

Маттиа в то же мгновение подал ее.

Гарофоли подозвал знаком мальчика, который подавал ему пахнувшую серой спичку.

– Вчера ты остался мне должен одно су и обещал отдать его сегодня. Сколько ты принес?

Мальчик покраснел до ушей и ответил не сразу.

– У меня опять недостает одного су, – наконец робко проговорил он.

– Значит, теперь не хватает уже двух су? Как же ты посмел не принести всего?

– Я не виноват.

– Ну, ты знаешь правило. Снимай куртку. Два удара за вчерашнее и два за сегодняшнее. Рикардо, мой милый, возьми-ка плеть!

Рикардо взял ременную плетку-двухвостку с узлами на концах, а мальчик, которому предстояло вынести наказание, снял куртку и спустил рубашку до пояса, чтобы обнажить спину.

– Подожди минутку, голубчик Рикардо, – сказал Гарофоли. – Выходите вперед все, у кого не хватает денег. Рикардо расправится с вами за один раз.

Вперед вышел мальчик с поленом.

– Сколько у тебя не хватает? – спросил Гарофоли.

– Четырех су. Но я принес полено – очень толстое полено.

– Так и пообедай им.

Дети, которые принесли все требуемые деньги, засмеялись этой глупой шутке. Мальчики подходили к Гарофоли поочередно и отдавали ему монеты. Оказалось, что еще трое должны были подвергнуться наказанию. Все они сняли куртки, обнажили спины и выстроились в ряд. Рикардо поднял плеть.

– Ты знаешь, Рикардо, – сказал Гарофоли, – что я не люблю смотреть, как ты наказываешь мальчиков. Это мне неприятно, а потому я отвернусь. Но по звуку ударов я узнаю, исполняешь ли ты свое дело как следует. Ну, начинай, мой милый!

Он обернулся лицом к печке, и истязание началось. Я сидел забытый в уголке и дрожал от ужаса и негодования. И этот человек будет моим хозяином! Если мне не удастся набрать тридцать или сорок су в день, Рикардо будет бить меня! Теперь я понял, почему Маттиа не боится умереть.

При первом ударе плети слезы выступили у меня на глазах. Я думал, что никто не заметит этого, но Гарофоли украдкой следил за мной.

– Вот добрый мальчик! – сказал он, показывая на меня. – Не то, что вы, разбойники. Он не смеется над теми, кого наказывают, а плачет. Хорошо, если бы он поступил ко мне и был вашим товарищем. Вы могли бы брать с него пример.

Дрожь пробежала у меня по телу. Поступить к нему!

После второго удара мальчик жалобно застонал, после третьего – пронзительно вскрикнул.

Гарофоли поднял руку и знаком остановил Рикардо.

– Ты знаешь, как мне неприятно слышать крики, – сказал он мальчику, которого наказывали. – Тебе больно от ударов, а у меня болит сердце от твоих криков. За каждый крик ты получишь лишний удар плетью. Это будет уж твоя вина. Если бы ты хоть немного любил меня, то не стал бы кричать… Ну, продолжай, Рикардо!

Рикардо поднял плеть, и снова раздался удар.

– Мама! Мама! – закричал несчастный истязаемый мальчик.

К счастью, в эту минуту дверь отворилась и вошел Витали.

С одного взгляда понял он, что здесь происходило и почему до него доносились отчаянные крики, пока он поднимался по лестнице. Он бросился к Риккардо, вырвал у него из рук плеть, а потом обернулся к Гарофоли.

Все это произошло так быстро, что Гарофоли на минуту растерялся. Но он сейчас же оправился и, кротко улыбнувшись, сказал:

– Этот мальчик ужасно жесток, не правда ли?

– Это низко, это позорно! – воскликнул Витали.

– Вот и я говорю то же самое.

– Обойдемся без кривляний, Гарофоли! Ты знаешь, что я говорю не про мальчика, а про тебя. Низко и позорно истязать детей, которые не могут защищаться!

– С какой стати ты вмешиваешься не в свое дело? – сказал Гарофоли, меняя тон.

– Смотри, как бы не вмешалась полиция!

– Полиция? – воскликнул Гарофоли. – И это ты угрожаешь мне полицией?

– Да, я, – решительно ответил Витали.

– Послушай, любезный друг, – сказал Гарофоли уже не со злобой, а с насмешкой. – Ты напрасно пугаешь меня. Ведь и я со своей стороны могу кое-что порассказать. Конечно, я не пошел бы в полицию, ее это не касается. Но есть люди, которым было бы интересно послушать меня. И если бы я рассказал им все, что знаю, назвал бы только твое имя…

– Пойдем, – прервал его Витали, взяв меня за руку.

И он пошел со мной к двери.

– Ну, полно сердиться! – смеясь, сказал Гарофоли. – Ты хотел о чем-то поговорить со мной?

– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезал Витали и, не оборачиваясь, сошел с лестницы, продолжая держать меня за руку.

Я чуть не прыгал от радости. Слава Богу, я не поступлю к Гарофоли! Если бы я осмелился, то поцеловал бы Витали.

Глава XVII

Каменоломня

Пока мы шли по людным улицам, Витали не говорил ни слова. Когда мы свернули в глухой переулок, он сел на тумбу и потер себе лоб; это значило, что он находится в затруднении.

– Ну, вот мы и в Париже, – сказал он, – а у меня нет ни денег, ни куска хлеба. Ты голоден?

– Я ничего не ел с тех пор, как вы дали мне утром корочку хлеба.

– И все-таки тебе придется остаться без обеда, мой маленький Реми. Я даже не знаю, где мы будем ночевать.

– А вы хотели переночевать у Гарофоли?

– Я рассчитывал оставить тебя на зиму у него. Он дал бы мне франков двадцать, и я как-нибудь перебился бы. Но когда я увидел, как жестоко обращается он с детьми, то не выдержал. Ну, куда же нам теперь идти?

Начинало темнеть, погода была холодная, и дул сильный северный ветер. Плохо придется нам ночью.

Витали довольно долго сидел на тумбе, а мы с Капи стояли рядом, ожидая его решения. Наконец он встал.

– Куда же мы пойдем? – спросил я.

– За город, в Жантильи. Нужно будет разыскать каменоломню, в которой я когда-то ночевал. Ты устал?

– Нет, я отдохнул у Гарофоли.

– А я не отдыхал и ужасно устал. Ну, делать нечего, все-таки придется идти. Вперед, детки.

Так он называл, когда бывал в духе, меня и собак. Но сегодня в его голосе звучала грусть.

И мы снова пошли вперед. Ночь была темная, ветер задувал газовое пламя в фонарях, и они плохо освещали улицы. Мы то и дело скользили по льду, покрывавшему тротуары. Витали все время держал меня за руку; Капи шел за нами. Временами он отставал и искал чего-нибудь съедобного в кучах снега, потому что тоже был очень голоден, но снег обледенел, и Капи ничего не мог найти. Опустив хвост, он снова грустно плелся за нами.

Улицы становились все пустыннее, прохожие попадались все реже. Витали шел согнувшись; рука его была горяча, как огонь. Иногда он останавливался и, опершись на мое плечо, дрожал всем телом.

– Вы больны? – спросил я.

– Боюсь, что так. Во всяком случае, я страшно устал. В мои годы трудно выносить лишения и ходить так много, а от холодного ветра стынет моя старая кровь. Мне следовало бы лечь в постель, в теплой комнате, хорошенько поужинать и отдохнуть. Но это невозможно… Вперед, детки!

Теперь мы шли уже по полю. Тут не было ни домов, ни прохожих, ни фонарей. Холодный ветер усилился, но, к счастью, дул нам в спину.

Несмотря на то, что было темно, Витали уверенно шел вперед. Видно было, что он знает, куда идти, и потому я без страха следовал за ним. Меня беспокоило только одно – скоро ли мы дойдем до каменоломни.

Вдруг Витали остановился.

– Ты видишь где-нибудь деревья? – спросил он. – Мои глаза стали плохи.

– Нет, не вижу, – ответил я, внимательно оглядевшись по сторонам.

Мы были на какой-то пустынной равнине, без домов и деревьев. И никаких звуков не доносилось до нас, кроме воя ветра в невидимых кустах.

Несколько минут мы шли молча. Потом Витали остановился и снова спросил, не видно ли деревьев.

– Нет, – ответил я, и страх сжал мне сердце, а голос мой задрожал.

– Ну, если мы не увидим их еще через пять минут, то придется вернуться назад, – сказал Витали. – Должно быть, я сбился с дороги.

Поняв, что мы могли заблудиться, я почувствовал вдруг страшную слабость, и Витали пришлось тащить меня за руку.

– Что с тобой? – спросил он.

– Я не могу идти.

– Что же делать? Я и сам едва иду, но нам нельзя останавливаться. Если мы сядем, то наверняка замерзнем. Ну, идем!

И я через силу пошел.

– Есть на дороге глубокие колеи? – через минуту спросил Витали.

– На ней нет никаких.

– Значит, нужно возвращаться назад.

Теперь ветер дул нам прямо в лицо и жег, как огнем.

– Если увидишь колеи, скажи мне, – проговорил Витали. – Настоящая дорога должна быть слева, там на повороте кусты.

Мы шли еще с четверть часа, и в тишине ночи гулко раздавались наши шаги по замерзшей земле. Хоть я страшно устал и едва мог передвигать ноги, но теперь уже мне приходилось тащить Витали. Ах, как внимательно вглядывался я в темноту!

Наконец я увидел дорогу. На ней были глубокие колеи, а на повороте росли кусты.

– Вот кусты и дорога! – воскликнул я. – На ней колеи.

– Ну, слава Богу! – выдохнул Витали. – Теперь мы спасены. Отсюда до каменоломни не больше пяти минут ходьбы. Ты видишь деревья?

Я пристально вгляделся в темноту.

– Да, вижу, – ответил я.

Надежда ободрила нас и поддержала наши силы. Мои ноги задвигались быстрее, и земля уже не казалась мне такой твердой, как раньше.

Но этим пяти минутам, казалось, не было конца.

– Прошло уж больше пяти минут, – сказал наконец Витали, остановившись. – Куда идут колеи?

– Все прямо.

– Вход в каменоломню должен быть слева. Мы, наверное, прошли мимо, не заметив его. Это немудрено в такую темную ночь.

– Но ведь колеи не сворачивали налево.

– Все равно. Нужно вернуться назад.

И мы снова пошли назад.

– Ты видишь деревья? – спросил Витали.

– Да, слева.

– А колеи идут туда?

– Нет.

– Что же это значит? Ну, пойдем прямо к деревьям, и дай мне руку.

Мы прошли еще немного.

– Тут стена, и дальше идти нельзя, – сказал я.

– Это, наверное, куча камней.

– Нет, стена.

– Да, это так, – сказал Витали, ощупав ее. – Где же вход?

Я нагнулся и прошел до конца стены. Нигде не было никакого входа.

– Входа нет, – сказал я.

Мы очутились в ужасном положении. Витали, должно быть, заблудился, и мы пришли не к той каменоломне, о которой он говорил.

Помолчав немного, он сам прошел вдоль стены и ощупал ее всю. Я шел за ним.

– Вход в каменоломню заложили, – сказал он.

– Заложили? – с ужасом воскликнул я.

– Да, и войти нельзя.

– Что же мы будем делать?

– Не знаю. Придется, должно быть, умереть здесь… Впрочем, тебе еще рано умирать. Ну, хорошо, пойдем опять. Ты в силах идти?

– А вы?

– Я буду идти до тех пор, пока не упаду.

– Но куда же мы пойдем?

– Назад, в Париж. Когда мы встретимся с полицейскими, попросим их отвести нас в полицию. Мне хотелось избежать этого, но делать нечего – не умирать же тебе здесь. Ну, идем, мой маленький Реми. Не унывай!

И мы пошли назад, в Париж. Который теперь час? Я не имел об этом ни малейшего понятия. Мы весь день провели на ногах и теперь шли очень медленно. Может быть, теперь двенадцать часов или час ночи? Небо было все такое же темное, без луны и почти без звезд.

Ветер усилился. В домах, мимо которых мы проходили, не видно было огня. Мне казалось, что если бы люди, спящие там, в теплых постелях, знали, как нам холодно, они пустили бы нас к себе.

Идя быстрее, мы, может быть, и согрелись бы, но Витали задыхался и с трудом передвигал ноги. Когда я спрашивал у него что-нибудь, он не отвечал и только махал рукой, чтобы показать мне, что не может говорить.

Вдруг он остановился, и я понял, что он не в силах идти.

– Не постучаться ли мне в какой-нибудь дом? – спросил я.

– Нет, нам все равно не отворят. Тут живут садовники и огородники, они не пустят нас. Пойдем дальше.

Но, сделав несколько шагов, он снова остановился.

– Мне нужно немного отдохнуть, – сказал Витали. – Я не могу идти.

Мы стояли около забора. За нами поднималась большая куча навоза, покрытая соломой; ветер разметал верхний слой соломы, и ее было много на улице.

– Я сяду вот здесь, около ворот, – сказал Витали и прилег на солому, зубы его стучали, и он дрожал всем телом.

– Но ведь вы говорили, что мы замерзнем, если остановимся?

Ничего не ответив на это, он с трудом перевел дух и сказал:

– Набери еще соломы, а эта куча навоза защитит нас от ветра.

От ветра-то она нас защищала, но не от холода. Собрав всю солому, я накрыл ею Витали, зарылся в нее сам и лег около него.

– Прижмись ко мне и возьми к себе Капи, – сказал Витали. – Он согреет тебя.

Витали знал, что, заснув здесь, мы могли умереть. Если он подвергал нас такой опасности, значит, совсем выбился из сил. Сознавал ли он свое положение? Не знаю. Но когда я прижался к нему, он нагнулся и поцеловал меня. Во второй – и последний раз.

Я закрыл глаза, а потом снова открыл их и огляделся вокруг. Витали, прислонившись к воротам, дышал тяжело и неровно. Капп, положив голову ко мне на грудь, уже крепко спал. Ветер налетал на кучу навоза и бросал на нас оттуда солому. На улице не было ни души, всюду стояла глубокая тишина.

И эта тишина испугала меня, сам не знаю почему. Какой-то смутный страх закрался мне в сердце. Что если я умру здесь? Бедная матушка Барберен! Я так и не увижу ни ее, ни нашего дома, ни моего садика. И вдруг мне показалось, что я снова стою в нем. Горячее солнце заливает его светом, цветы распустились, дрозды поют в кустах, а матушка Барберен развешивает на изгороди белье. Она только что выстирала его в ручье, который, весело журча, бежит по камешкам.

Потом я вдруг увидел лодку «Лебедь» и Артура, спящего на своей постели. Но госпожа Миллиган не спала. Она прислушивалась к вою ветра и думала обо мне: «Где теперь Реми в такую холодную и ветреную погоду?»

А потом все спуталось у меня в голове, и я потерял сознание.

Глава XVIII

Лиза

На следующее утро я проснулся в постели. В печке горели дрова, и в комнате было тепло.

Я огляделся. Комната была мне незнакома. Не видел я никогда и людей, окружавших меня. Это была семья садовника, состоявшая из отца и четверых детей.

Я приподнялся на постели и спросил:

– Где Витали?

– Он спрашивает про своего отца, – сказала девочка лет пятнадцати, по-видимому, самая старшая из детей.

– Он мне не отец, а хозяин, – объяснил я. – Где он? Где Капп?

И вот что я узнал.

В четыре часа утра садовник, около ворот которого мы лежали, отворил их, собираясь ехать на рынок, и увидел нас. Сначала он крикнул, чтобы мы встали и пропустили телегу. Мы продолжали лежать неподвижно. Принесли фонарь, и оказалось, что Витали был мертв, а я едва жив. Благодаря Капи, который лежал у меня на груди, я еще дышал. Меня принесли в дом садовника и, разбудив одного из детей, положили на его постель. В течение шести часов я лежал как мертвый, а потом мало-помалу пришел в себя.

Витали умер! Когда садовник сказал мне это, сердце у меня сжалось и слезы полились из глаз.

Стоявшая около кровати девочка лет пяти или шести с упреком взглянула на отца.

– Что же делать, моя маленькая Лиза? – сказал он. – Я вижу, что мальчику тяжело, но мы должны были сказать ему правду. Если бы мы скрыли ее, он все равно узнал бы ее от полиции.

И он объяснил мне, что тело Витали унесли полицейские.

– А где же Капи?

– Капи?

– Да, собака.

– Не знаю. Ее тут нет.

– Она побежала за носилками, – сказал один из сыновей садовника.

– Ты видел ее, Бенжамен?

– Да, она бежала за носилками и выла.

– Бедный Капи!

Садовник и его дети вышли в соседнюю комнату, оставив меня одного. Я встал с постели, повесил на плечо арфу и пошел к двери, чтобы проститься с ними. Мне хотелось увидеть Витали еще раз.

Лежа в постели, я чувствовал себя довольно сносно – у меня только очень болела голова, – но когда я встал, ноги у меня задрожали, и я чуть не упал. Однако посидев несколько минут, я немного оправился и отворил дверь.

В печке горел яркий огонь. Садовник и его дети сидели за столом и ели суп. Запах съестного напомнил мне о том, что я не обедал накануне. Голова у меня закружилась, и я пошатнулся.

– Ты плохо себя чувствуешь, мой мальчик? – с участием спросил садовник.

Я сказал, что мне, действительно, нехорошо, и попросил позволения немного посидеть около огня.

Но мне нужно было не тепло, а еда. И если бы я смел, то попросил бы тарелку супа. Но я не привык просить, жизнь с Витали не приучила меня к этому, и я не хотел сознаваться, что меня мучает голод.

Лиза пристально посмотрела на меня, а потом встала и, взяв свою еще нетронутую тарелку супа, подала ее мне.

– Покушай, мой мальчик, – сказал садовник, – а если захочешь, то тебе нальют и другую.

Через несколько секунд тарелка уже была пуста. Когда я положил ложку, Лиза, стоявшая около меня, отнесла тарелку отцу; он снова налил в нее супу, и Лиза подала ее мне.

Я так же быстро справился и со второй тарелкой. Дети, сначала только улыбавшиеся, теперь громко расхохотались.

– Ну, мой мальчик, тебе нельзя пожаловаться на плохой аппетит, – заметил садовник.

Я покраснел до ушей. Но мне не хотелось, чтобы меня считали обжорой, и я признался, что вчера не обедал и не ужинал.

– Но, по крайней мере, хоть завтракал?

– Нет.

– А твой хозяин?

– Он тоже ничего не ел.

– Значит, он умер не только от холода, но и от голода, – печально проговорил садовник.

После еды я почувствовал себя сильнее и встал, собираясь уходить.

– Куда же ты пойдешь? – спросил садовник.

– Искать Витали. Я хочу взглянуть на него еще раз.

– Но ведь ты не знаешь, где он. Есть у тебя знакомые или родные в Париже?

– Нет.

– А где ты остановился?

– Мы еще нигде не останавливались. Мы только вчера пришли.

– Что же ты думаешь делать?

– Буду играть на арфе, петь и этим зарабатывать деньги.

– Где?

– В Париже.

– Ты сделаешь гораздо лучше, если вернешься к себе на родину. Где живут твои родители?

– У меня их нет.

– Но есть же у тебя кто-нибудь: дядя, тетка, двоюродные братья и сестры?

– У меня нет никого. Витали нанял меня у мужа моей кормилицы… Благодарю вас, вы были очень добры ко мне. Если хотите, я приду к вам в воскресенье и поиграю на арфе, чтобы вы могли потанцевать. Прощайте.

Сказав это, я пошел к двери, но Лиза остановила меня и показала на арфу.

– Ты хочешь, чтобы я поиграл? – спросил я.

Она кивнула головой.

– Да, сыграй ей что-нибудь, – сказал садовник.

Я взял арфу и, хоть у меня было невесело на душе, заиграл вальс. Мне так хотелось доставить удовольствие этой милой доброй девочке.

Лиза сначала слушала музыку, а потом начала кружиться по комнате. Отец, отбивая рукой такт, с любовью смотрел на нее. Когда я закончил, она подошла ко мне и снова показала на арфу.

Я с радостью играл бы для нее хоть целый день, но садовник боялся, что она опять начнет кружиться и устанет. Тогда я заиграл неаполитанскую песенку, которой выучил меня Витали, и запел, что доставило удовольствие всей семье.

Кончив петь, я повесил арфу на плечо и стал прощаться.

– Тебе нравится твое занятие? – спросил садовник.

– Ничего другого я делать не умею.

– А не страшно тебе будет ходить одному по большим дорогам?

– Что же делать? Ведь у меня нет дома.

– Тяжело в твои годы вести такую жизнь.

– И мне, конечно, было бы приятнее спать в теплой постели и сидеть у огня.

– Если хочешь, то можешь иметь и то и другое, но при этом тебе, конечно, придется работать. Оставайся и живи с нами. Говорю тебе заранее, что мы люди небогатые и тебе придется много трудиться. Но зато ты не будешь ночевать под открытым небом и не замерзнешь насмерть на дороге, в каком-нибудь овраге. Сев после работы за ужин, ты будешь знать, что заслужил его, и от этого он покажется тебе вкуснее. А поужинав, ты ляжешь на приготовленную для тебя постель. И если ты останешься с нами, у тебя будет семья.

Итак, я не буду больше одинок. У меня будет отец, сестры, братья!

– Ну, что же, ты согласен? – спросил садовник.

Я снял свою арфу и повесил ее на гвоздь.

– Вот это понятный ответ, – смеясь сказал он, – и я вижу, что мое предложение пришлось тебе по душе. А если тебе не понравится у нас, ты всегда сможешь уйти. Только уходи уж не зимой, а весной или летом.

– Я уйду только один раз – сегодня, чтобы увидеть Витали, – ответил я.

Семья Пьера Акена состояла из пяти человек: его самого, двух сыновей, Бенжамена и Алекса, и двух дочерей, Этьеннеты и Лизы.

Лиза была немая, но не от рождения. Она говорила до двух лет, а потом, после долгой и тяжелой болезни, потеряла дар слова. Жена Акена умерла через год после рождения Лизы, и Этьеннета, тогда еще маленькая девочка, стала хозяйкой дома и заменила сестре и братьям мать. В школу она ходить не могла, так как у нее было множество дел: она стряпала, чинила белье и платье отца и братьев, нянчилась с Лизой. Она работала весь день, вставала раньше всех и варила суп для отца, чтобы он мог поесть перед отъездом на рынок, а ложилась позднее всех, потому что нужно было вымыть посуду после ужина и постирать белье детям. У Этьеннеты совсем не было детства. Она никогда не была ребенком, никогда не играла, не смеялась. И в пятнадцать лет у нее было задумчивое, озабоченное лицо взрослой женщины.

Не успел я повесить на гвоздь свою арфу и начать рассказывать, как мы с Витали искали каменоломню и вынуждены были вернуться назад, в Париж, как за дверью, выходившей в сад, послышалось царапанье и жалобный лай.

– Это Капи! – воскликнул я и вскочил с места.

Но Лиза опередила меня, она подбежала к двери и отворила ее.

Бедный Капи бросился ко мне и, когда я обнял его, начал, радостно взвизгивая и дрожа всем телом, лизать мне лицо.

– А что будет с бедным Капи? – робко спросил я у садовника.

– И Капи останется с тобой, – ответил он.

Пес как будто понял, о чем мы говорили. Он встал на задние лапы, приложил передние к груди и поклонился. Это ужасно рассмешило детей, в особенности Лизу.

Я хотел было заставить его проделать несколько штук, чтобы позабавить их, но он не послушался и, схватив меня за рукав, потащил к двери.

– Он просит, чтобы я шел с ним, – сказал я.

– Он, должно быть, хочет отвести тебя к твоему хозяину, – кивнул садовник.

Полицейские, которые унесли Витали, сказали, что им нужно расспросить меня, и обещали зайти днем. Но когда они еще соберутся прийти, а мне хотелось разузнать о Витали как можно скорее. Ведь я не умер, может быть, не умер и он.

Отец Пьер – я уже начал так его про себя называть, – видя мое беспокойство, пошел вместе со мной в контору полицейского комиссара. И там я узнал, что Витали действительно умер.

Меня стали расспрашивать, и я рассказал все о себе и о Витали.

– Что же ты будешь делать теперь? – спросил комиссар. – Ведь ты говоришь, что родных у тебя нет.

– Я хочу взять его в свою семью, – сказал садовник, – если вы согласитесь доверить его мне.

Комиссар не только согласился, но еще и сказал, что Акен поступает очень хорошо и делает доброе дело.

Потом он спросил меня, не заходили ли мы к кому-нибудь в Париже, и я сказал ему про Гарофоли.

– Отведите его к Гарофоли, – сказал комиссар одному из полицейских. – Ступайте на улицу Лурсин – мальчик наверняка узнает дом. Расспросите этого Гарофоли.

Итак, мы втроем – отец Пьер, полицейский и я – отправились на улицу Лурсин. Я тотчас же узнал дом, и мы поднялись в четвертый этаж. Маттиа в комнате не было; должно быть, его увезли в больницу.

Увидев полицейского, Гарофоли сначала испугался, но сразу оправился, узнав, зачем мы пришли.

– А, так бедный старик умер? – сказал он.

– Вы его знали?

– И хорошо знал.

– Так расскажите все, что знаете о нем.

– Витали – ненастоящее его имя. Его звали Карло Бальзани. Лет тридцать пять или сорок тому назад он был знаменитым певцом, и его знали не только в Италии. Он пел на сценах лучших театров в Неаполе, Риме, Милане, Венеции, Флоренции, Лондоне и Париже. Но в один прекрасный день он потерял голос и больше не мог петь в больших театрах. Не желая после своего блестящего успеха показываться на сценах маленьких, незначительных театров, он переменил имя и стал избегать всех, кто знал его в прежнее время. Ну, а жить все-таки было нужно. Он брался то за то, то за другое, но ему не было удачи. И кончилось тем, что он стал показывать ученых собак. Однако хоть голос у него и пропал, но гордость осталась. Он умер бы от стыда, если бы узнали, что знаменитый Карло Бальзани превратился в бедняка Витали. Я случайно узнал его тайну.

Так вот кто был Витали! Бедный Карло Бальзани! Милый, добрый Витали! Я нисколько не удивился бы и в том случае, если бы мне сказали, что он был самим королем.

Глава XIX

Семья садовника

Витали должны были хоронить на другой день, и отец Пьер обещал пойти со мной на похороны.

Но утром я, к своему величайшему огорчению, не мог встать с постели. Всю ночь меня бил озноб, а потом начался страшный жар. В груди жгло как огнем, и мне казалось, что я болен так же, как Проказник. У меня и на самом деле было воспаление легких – я сильно простудился в ту ночь, когда умер Витали.

За время болезни я узнал, как добра семья садовника, а в особенности, как заботлива и внимательна Этьеннета. Простой народ редко обращается к докторам; но я заболел так серьезно, что для меня сделали исключение. Доктор определил мою болезнь и сказал, что меня нужно отправить в больницу.

Это, конечно, было бы удобнее всего, но отец не согласился.

– Он упал не около больницы, а около нашего дома, – сказал он, – и мы должны оставить его у себя.

Этьеннета, у которой и без того было очень много дел, стала ухаживать за мной. А когда ей нужно было заняться хозяйством, ее заменяла Лиза.

Я хворал долго и тяжело, но Этьеннета все так же заботилась и внимательно ухаживала за мной. Иногда и ночью приходилось кому-нибудь сидеть около меня, и тогда Алекс и Бенжамен чередовались между собой.

Наконец я стал выздоравливать, но так как болезнь была серьезной и продолжалась очень долго, мне нельзя было выходить на улицу до весны. Когда наконец потеплело, в хорошую погоду Лиза стала гулять со мной. Мы выходили из дому в полдень, в самое жаркое время дня, и, взявшись за руки, медленно шли в сопровождении Капи.

Мало-помалу ко мне вернулись силы, и я мог приняться за работу. С большим нетерпением я ждал этого времени: мне хотелось отплатить хоть чем-нибудь добрым людям, сделавшим для меня так много.

Когда я выздоровел, в нашем саду начала распускаться гвоздика. У нас ее было очень много – белая, пунцовая, фиолетовая. И вечером, прежде чем цветы накрывали стеклянными рамами, весь сад был полон ее благоуханием.

Я был еще слаб, и мне дали легкую работу. Каждое утро я должен был поднимать с цветов стеклянные рамы и вечером снова опускать их, когда становилось свежо. А днем, в жару нужно было ставить соломенные щиты, чтобы закрыть цветы от солнца. Работа моя была нетрудна, но у меня не оставалось ни минутки свободной, потому что мне приходилось поднимать и опускать каждый день несколько сотен рам и следить, чтобы цветам было и не слишком жарко, и не холодно.

Вся семья работала с утра до вечера, вставала задолго до рассвета и ложилась поздно. Это была хорошая школа труда для меня.

Когда я окреп, то стал работать так же, как работали все в этой семье; даже маленькая Лиза не сидела сложа руки. И скоро я привык к этой трудовой жизни. Вместо того чтобы ходить целыми днями по дорогам, я теперь оставался на одном месте, в саду, и так тяжело работал с утра до ночи, что рубашка на спине становилась мокрой. Но остальные работали так же, рубашка отца была мокрее, а его лейка – тяжелее наших.

Кроме того, я был счастлив, что у меня теперь есть семья. Я уже не был одинок, у меня было свое место за столом, своя постель. И люди, у которых я жил, считали меня принадлежащим к их семье, и сам я любил их как родных.

По воскресеньям мы отдыхали, и как приятен был этот отдых после целой недели тяжелого труда!

После обеда мы все шли в обвитую виноградом беседку, стоявшую недалеко от дома. Я брал свою арфу, которая в будни висела на гвозде, и начинал играть, а братья и сестры танцевали. Когда они уставали, я пел им все песни, какие знал, или разыгрывал вместе с Капи какую-нибудь смешную пьеску.

Два года я счастливо прожил в семье садовника. Акен считал меня сыном, дети – братом. И я, наверное, никогда не расстался бы с ними, если бы внезапная катастрофа не разлучила нас.

Глава

XX Разлука

Цветы в Париже раскупаются главным образом в большие праздники. И садовники стараются, чтобы как раз к ним распускались маргаритки, фуксии, олеандры и другие цветы. Для этого требуется, конечно, большой опыт и особого рода талант. Отец Акен славился своим умением выращивать цветы вовремя. Но зато скольких трудов, скольких забот это стоило!

Наступил август месяц, в котором много праздников. Все наши цветы распустились. И в саду, и в теплицах, и в оранжерее их было так много, что отец с удовольствием потирал руки.

– В нынешнем году дела идут хорошо, – говорил он и с улыбкой высчитывал, сколько получит денег.

Мы в последнее время работали больше обычного и не отдыхали даже по воскресеньям. А потому было решено, что пятого августа – оно приходилось на воскресенье – мы все, в награду за наши труды, отправимся обедать к одному приятелю отца, в Аркейль. Мы закончим работать в четыре часа, в пять придем в Аркейль, пообедаем там и сейчас же после обеда отправимся домой, чтобы лечь вовремя и встать в понедельник пораньше.

– Ну, идем! – весело сказал в четыре часа отец, запирая ворота.

– Вперед, Капи, вперед! – закричал я и, схватив Лизу за руку, побежал с ней, а Капи запрыгал около нас.

Мы очень весело провели время в Аркейле. Когда обед уже подходил к концу, кто-то сказал, что с запада надвигаются тучи; того и гляди соберется гроза.

– Нужно спешить домой, дети, – сказал отец.

– Как? Уже идти? – закричали мы хором.

– Что же делать, видите, какая погода. Я пойду вперед с двумя старшими сыновьями, а Реми с сестрами – сзади. Лиза не может идти быстро.

Так мы и сделали.

Небо становилось все темнее, и начался сильный ветер, поднимавший облака пыли, которая залепляла глаза и попадала в рот. Гром гремел все ближе и ближе, молния ослепительно сверкала. Хоть бы поскорее дойти до дома! И успел ли дойти до него отец?

Вдруг среди ударов грома послышался какой-то гул, приближавшийся к нам. Через минуту пошел град величиной с голубиное яйцо. Улица в одно мгновение стала белой как зимой, и послышался звон разбитых стекол.

– Господи! А наши рамы – наши цветы! – воскликнул я. – Что если отец не пришел вовремя?

– Даже если он вернулся домой до того, как начался град, – сказала Этьеннета, – то он и братья не успели бы закрыть все стекла соломенными щитами. И отец будет разорен! А он так рассчитывал на деньги, которые должен был получить за цветы: они очень нужны ему.

Наконец мы дошли до дома и вошли в сад. Там было полное разорение. Рамы, стекла, цветы, град, – все было перемешано вместе.

Но где же отец? Мы нашли его в оранжерее, в которой были перебиты все стекла. Он сидел на скамеечке среди окружавшего его разрушения, сыновья молча стояли около него.

– Бедные мои дети! – сказал он, когда мы подошли к нему. – Бедные дети!

И, обняв Лизу, заплакал.

Семья очутилась в безвыходном положении. Десять лет тому назад отец купил этот сад и построил дом. Продавец дал ему весь материал для дома и рассрочил ему долг, как за материал, так и за землю, на пятнадцать лет, и Акен должен был выплачивать его по частям каждый год. В случае же неплатежа в назначенный срок сад и дом переходили в собственность продавца, и, кроме того, Акен должен был заплатить ему все, что еще оставался должен.

И вот теперь он не мог внести плату. В течение нескольких дней он бегал по городу, стараясь занять денег, но безуспешно.

– Ну, все кончено, дети! – сказал он однажды, вернувшись домой. – Мне придется расстаться с вами.

Лиза бросилась к нему и, заплакав, стала целовать его.

– Не по своей воле, конечно, мне придется оставить вас, – продолжал отец. – Срок платежа наступил, а я заплатить не могу, и потому все, что здесь есть, продадут. Но так как вырученных от продажи денег будет недостаточно для уплаты, то меня посадят на пять лет в тюрьму.

Тут мы все заплакали.

– Вот что я придумал, – снова начал отец. – Реми напишет письмо моей сестре Катерине, объяснит ей все и попросит ее приехать. Катерина никогда не падает духом, и мы с ней что-нибудь придумаем.

Я с великим трудом написал письмо, и мы отправили его.

Но отца увели в тюрьму прежде, чем приехала Катерина. Мы остались одни и, грустные и растерянные, молча сидели в кухне.

Катерина появилась через час после того, как увели отца. Несколько лет тому назад она была кормилицей в доме одного из парижских нотариусов и прежде всего отправилась посоветоваться с ним. Потом она сходила в тюрьму, к отцу, и через несколько дней все было решено: Лиза будет жить у Катерины, Этьеннета отправится к другой замужней тетке, а сыновья уедут к двум братьям отца.

Я слушал все это и ждал, чтобы очередь дошла до меня. Но Катерина не упомянула обо мне.

– А я? – наконец подал я голос.

– Ты? Но ведь ты не принадлежишь к семье.

– Нет, нет, принадлежит! Он наш брат! – закричали дети, а Лиза обняла тетку.

– Если бы я могла, то взяла бы и его, – сказала Катерина, – но у меня большая семья, и муж не позволит мне этого. Свою родную племянницу я могу взять в дом, и он ничего не скажет, но держать чужого ребенка он не захочет.

Катерина, не любившая откладывать дела в долгий ящик, объявила, что и она сама, и все дети уедут завтра, и отослала нас спать.

Когда мы ушли к себе, все дети тотчас же окружили меня, а Лиза бросилась ко мне и заплакала. И я увидел, что, несмотря на горе от разлуки, которая предстояла им всем, они думают и обо мне, жалеют и меня. Я на самом деле был их братом!

Катерина заказала экипаж к восьми часам утра. Она хотела сначала взять всех детей в тюрьму, чтобы они могли проститься с отцом, а потом развезти их по разным вокзалам.

В семь часов утра Этьеннета увела меня в сад.

– Возьми от меня на память вот этот ящичек с иголками, нитками и ножницами, – сказала она. – Все это может понадобиться тебе в дороге. Ведь тогда некому будет пришить тебе пуговицу или починить что-нибудь.

Алекс был тоже в саду. Когда ушла Этьеннета, он подбежал ко мне.

– У меня есть две монеты по сто су, – сказал он. – Возьми одну из них, сделай это для меня.

Я хотел отказаться, но он продолжал упрашивать меня и всунул мне в ладонь блестящую монету.

Бенжамен и Лиза тоже сделали мне прощальные подарки. Бенжамен отдал мне свой нож, а Лиза – веточку с полураспустившимся бутоном с розового куста, росшего в нашем саду.

В это время приехал экипаж, и мы вышли из сада.

Я взял свою арфу и позвал Капи, который, увидев меня в моем прежнем костюме, понял, должно быть, что мы снова отправимся в путь, и весело залаял.

Наступила минута прощания. Тетка Катерина постаралась сократить его. Когда все дети уселись, она сказала, чтобы я подал ей Лизу, и велела извозчику ехать. И экипаж быстро покатил прочь.

– Поцелуйте от меня отца! – крикнул я. – Скажите ему…

Но я не мог договорить и зарыдал. Сквозь слезы я увидел Лизу. Она прижалась лицом к стеклу и посылала мне воздушные поцелуи. Потом экипаж завернул за угол и на том месте, где он был, осталось только облачко пыли.

Все было кончено. Я некоторое время стоял, не трогаясь с места, потом взглянул на дом, в котором так счастливо прожил два года.

Эти два года оказались только отсрочкой, и мне снова приходилось начинать мою прежнюю жизнь.

– Вперед! – сказал я, вспомнив любимое слово Витали, и мы тронулись в путь.

Часть вторая

Глава I

Вперед!

Вперед! Весь мир был передо мной, и я мог идти, куда угодно: на север, юг, восток или запад, мог делать все, что хочу. Но я был благоразумен не по летам. За недолгую жизнь мне пришлось вынести много горя, и это сделало меня предусмотрительным и осторожным.

Прежде чем пуститься в дорогу, я хотел повидаться с Акеном, который в течение двух лет заменял мне отца.

Так как я ужасно боялся полицейских, то, входя в Париж, повел Капи на веревке, что, по-видимому, жестоко оскорбило его самолюбие. Расспрашивая у прохожих дорогу к долговой тюрьме, я наконец добрался до нее.

Меня провели в комнату, самую обыкновенную комнату, без решеток в окнах, совсем не такую, как я воображал. А через несколько минут ко мне пришел отец – без кандалов.

– Я ждал тебя, мой маленький Реми, – сказал он, поцеловав меня. – Дети говорят, что ты снова хочешь ходить по улицам и играть на арфе. Разве ты забыл, что чуть не умер от холода и голода около наших ворот?

– Конечно, не забыл.

– А тогда у тебя был хозяин, теперь же ты совсем один.

– У меня есть Капи.

– Капи, конечно, славная собака, но ведь это все-таки только собака, а не человек. Тяжело в твои годы вести такую жизнь.

– Да, конечно, это правда…

Еще бы мне не знать этого после всего, что мне пришлось вынести в ту ночь, когда волки зарезали собак, или в ту, когда мы искали каменоломню! Я знал, как мучительно страдать от голода и утомления, как тяжело, когда выгоняют из деревень, не позволяя заработать ни одного су, – так было со мной, пока Витали сидел в тюрьме. Но выбора у меня не оставалось, и я должен был вернуться к моей прежней жизни.

– Ну, да хранит тебя Господь! – сказал отец, видя, что я не отступаюсь от своего намерения.

Когда я собирался уходить, он протянул мне большие серебряные часы:

– Возьми их, это мой прощальный подарок. Часы эти стоят недорого. Будь они ценными, я продал бы их в уплату долга. Они идут не совсем верно, а иногда останавливаются, и тогда их нужно немного потрясти, чтобы они пошли. Но тебе они все-таки пригодятся в дороге.

На этом мы простились, и я ушел.

Через некоторое время я вынул часы. Был полдень. Когда я спрятал их, Капи встал на задние лапы и похлопал меня по карману, в котором они лежали. Я понял, что ему хочется сказать «почтенной публике» который теперь час.

Сначала Капи немного затруднялся, когда я показал ему их, но потом вспомнил и, замахав хвостом, тявкнул двенадцать раз.

Для путешествия мне была необходима карта Франции, и я решил купить ее. Мне долго пришлось разыскивать необходимое – я хотел, чтобы она была наклеена на холст, могла свертываться и стоила недорого. Наконец в одной лавочке мне удалось найти уже пожелтевшую от времени карту, которую мне уступили за двадцать су.

Теперь нужно было побыстрее уходить из Парижа, и я прибавил шагу. Проходя мимо церкви, недалеко от улицы Лурсин, я увидел мальчика, прижавшегося к стене. Мне показалось, что это Маттиа, – у мальчика была такая же большая голова и худенькое тело. Но если это Маттиа, то он совсем не вырос в эти два года.

Я подошел поближе к нему. Маттиа! Он тоже узнал меня и улыбнулся.

– Ведь это ты приходил к Гарофоли со стариком, у которого была длинная седая борода? – сказал он. – Это было перед тем, как меня отправили в больницу. Ах, как у меня тогда болела голова!

– Ты все еще у Гарофоли? – спросил я.

– Гарофоли в тюрьме, – ответил Маттиа, понизив голос. – Его посадили за то, что он чуть не до смерти забил Орландо.

– А где же дети?

– Не знаю, – сказал Маттиа. – Меня в то время не было. Когда я вышел из больницы, Гарофоли, видя, что я начинаю хворать, если меня бьют, отдал меня внаймы в маленький цирк. Там нужен был мальчик для представлений. Но меня не захотели держать, сказали, что у меня слишком велика голова, а это неудобно. Я пробыл в цирке недолго и пошел назад к Гарофоли, но дом был заперт, и сосед сказал мне, что Гарофоли в тюрьме. И теперь я совсем не знаю, что мне делать. Денег у меня нет, и я ничего не ел со вчерашнего утра.

Я знал, как мучительно выносить голод, и от души пожалел бедного Маттиа.

– Подожди меня здесь, – сказал я и пошел на угол, в булочную.

Купив хлеба, я дал его Маттиа, и он с жадностью набросился на него.

– Что же ты думаешь делать? – спросил я, когда он поел.

– Да я и сам не знаю.

– Но нужно же что-нибудь придумать.

– Я хотел было продать скрипку, но мне очень жалко расставаться с ней. Скрипка все равно что друг. Когда мне очень тяжело, я ухожу в какое-нибудь уединенное местечко и играю для самого себя. И тогда мне становится легче.

– Но почему же ты не играешь на скрипке на улицах?

– Я играл, но никто ничего не дает мне… А ты что делаешь? – спросил он.

– А я хозяин труппы, – важно ответил я.

– Ах, если бы ты захотел…. – нерешительно начал Маттиа.

– Что такое?

– Взять меня в свою труппу.

– Но ведь вся моя труппа состоит из одного Капи, – сказал я.

– Ну, так что же? Зато мы будем вдвоем. Пожалуйста, не бросай меня. Если ты не согласишься взять меня с собой, мне придется умереть с голоду.

Умереть с голоду! Не все понимают эти слова одинаково, и не всех они одинаково трогают. Но мне они дошли до самого сердца, потому что я знал, что они значат.

– Я могу работать, – продолжал Маттиа, – я умею играть на скрипке, ходить по канату, прыгать через обруч, петь. Я буду делать все, что ты велишь. Денег мне не нужно, только корми меня.

Мне хотелось плакать, слушая его. Как сказать ему, что я не могу взять его с собой? Ведь он может умереть с голоду и со мной. Я объяснил ему это, но он не хотел ничего слушать.

– Нет, вдвоем умереть с голоду труднее, – возразил он. – Мы будем поддерживать друг друга, делить между собой все, что у нас есть.

– Ну, хорошо, пусть будет так, – решил я. – Ты будешь моим товарищем, и мы пойдем вместе. Вперед!

Через четверть часа мы уже вышли из Парижа.

Земля высохла, грязи не было, и апрельское солнце сияло на безоблачном небе. Какой контраст с тем холодным зимним днем, когда я входил в Париж!

В садах, мимо которых мы проходили, цвела сирень, и, когда пробегал ветерок, нам на голову сыпались лепестки цветов.

Наше путешествие начиналось хорошо, и я уверенно шел по дороге. Капп, с которого я снял веревку, прыгал около нас, лаял на телеги, на кучи камней и даже просто так – из одного только удовольствия лаять. Должно быть, собакам так же приятно лаять, как людям петь.

Куда же мы шли? Я и сам не знал этого, просто шли, куда глаза глядят. Ну, а потом? А потом я хотел прежде всего повидаться с матушкой Барберен. Если я давно уже не говорил о ней, это еще не значит, что я перестал любить ее. И не писал я ей ни разу не потому, что забыл ее.

Часто хотелось мне написать ей: «Я помню о тебе и люблю тебя всем сердцем». Но, во-первых, она не умела читать, а во-вторых, я боялся Барберена. Что если он узнает по моему письму, где я, и захочет продать меня другому хозяину, который едва ли будет такой добрый, как Витали? И эта мысль так пугала меня, что я не решался писать матушке Барберен.

Но если я не мог написать ей, то ничто не мешало мне с ней повидаться. А теперь, когда Маттиа «поступил в мою труппу», устроить это будет еще легче. Я пошлю Маттиа вперед, а сам останусь где-нибудь поблизости и стану ждать. Он зайдет к матушке Барберен под каким-нибудь предлогом, заговорит с ней и расспросит о ее муже. Если окажется, что он снова ушел в Париж, Маттиа скажет, что я здесь, придет за мной, и я войду в дом, в котором провел детство, и обниму мою милую кормилицу. А если Барберен живет с ней, Маттиа приведет ко мне матушку Барберен, и мы все-таки повидаемся.

Все это так. Но еще прежде, чем мечтать о свидании с матушкой Барберен, следовало узнать, попадутся ли нам на дороге большие города, в которых можно было бы рассчитывать на хорошие сборы.

Нужно было взглянуть на карту. Мы в это время были в поле и могли присесть на краю дороги, не боясь, что нам помешают.

– Хочешь немножко отдохнуть? – спросил я у Маттиа.

– Хорошо, – ответил он.

Мы сели, я вынул из мешка карту и разложил ее на траве. Сначала мне было трудно разобраться в ней, но, вспомнив, как принимался за это Витали, я наконец справился с делом и понял, как нам следует идти. По дороге было несколько больших городов и, если нас не будет преследовать неудача, мы не умрем с голоду.

– Что это за штука? – спросил Маттиа, показывая на карту.

Я объяснил ему, что такое географическая карта и как можно пользоваться ею. Он внимательно слушал меня.

– Так ведь для этого нужно уметь читать? – сказал он.

– Конечно. А ты не умеешь?

– Не умею.

– Хочешь выучиться?

– Еще бы! Очень хочу.

– Так я буду учить тебя.

– И по этой карте можно найти дорогу во всякий город? – спросил он.

– Конечно. Это очень легко.

Когда я прятал карту назад в мешок, мне пришло в голову осмотреть мое имущество и показать его Маттиа.

Я разложил его на траве.

У меня было четыре холстинных рубашки, четыре пары чулок и четыре платка – все новое и крепкое – и пара поношенных башмаков.

Маттиа остолбенел при виде такого богатства.

– А у тебя что есть? – спросил я.

– Только то, что надето на мне, да скрипка, – ответил он.

– Так мы поделимся, – сказал я. – Я дам тебе половину белья. Только так как мы товарищи и должны делить между собой все, что у нас есть, то и мешок мы будем нести поочередно.

Маттиа начал было отказываться от белья, но я уговорил его.

С тех пор, как я надел свою меховую куртку и повесил на плечо арфу, мне казались неподходящими мои длинные панталоны. Артист должен ходить в коротких панталонах и чулках, перевитых крест-накрест цветными тесемками. Длинные панталоны хороши для садовника, но не для артиста.

Решив обрезать их, я вынул ножницы Этьеннеты.

– Я обрежу себе панталоны, – сказал я, – а ты, Маттиа, поиграй в это время на скрипке. Я хочу послушать, как ты играешь.

– С удовольствием, – ответил Маттиа и, взяв скрипку, заиграл.

Сначала я был больше занят своими панталонами, чем игрой Маттиа. Но через несколько минут я отложил ножницы и стал внимательно слушать. Маттиа играл почти так же хорошо, как Витали.

– Кто выучил тебя играть на скрипке? – спросил я, похвалив его игру.

– Никто. Я играю то, что слышу.

– Так я поучу тебя потом.

– Ты, должно быть, знаешь все, Реми?

– Да ведь я же хозяин труппы.

Мне тоже захотелось похвалиться своей игрой и показать Маттиа, что и я музыкант.

Я взял арфу и, чтобы сильнее поразить его, запел свою неаполитанскую песенку.

Когда я закончил, Маттиа, как это всегда водится между артистами, тоже похвалил меня.

Но нельзя же нам было только сидеть и расхваливать друг друга; нужно было подумать о том, чтобы заработать денег на ужин и на ночлег.

Я завязал мешок, и Маттиа понес его.

Мы решили остановиться в первой же деревне и дать представление «труппы Реми».

– Выучи меня твоей песенке, – сказал Маттиа. – Мы будем петь ее вместе и, мне кажется, я сумею сыграть ее на скрипке. Это будет хорошо.

– Конечно, очень хорошо, и если наша публика будет не совсем бесчувственна, то наверняка раскошелится.

К счастью, нам не пришлось жаловаться на бесчувствие публики. Войдя в деревню, мы увидели, что в одном доме ворота отворены, и подошли к ним. Во дворе было множество расфранченных людей. У мужчин в петлицах, а у женщин на груди были приколоты букеты цветов. Нетрудно было догадаться, что тут празднуют свадьбу.

Мне пришло в голову, что, может быть, новобрачные и гости будут не прочь потанцевать под музыку, и я вошел на двор в сопровождении Маттиа и Капи.

Сняв шляпу и стараясь поклониться так же величественно, как кланялся Витали, я обратился с этим вопросом к толстому парню, который первым попался мне навстречу.

Багровое лицо его было очень кротко и добродушно, высокие тугие воротнички доходили ему до ушей.

Не ответив нам ничего, он засунул два пальца в рот и свистнул так пронзительно, что Капи испугался.

– Эй! – крикнул он, когда шум затих, и все оглянулись. – Вот музыканты! Не поплясать ли нам?

– Да, да! – закричали все.

– Приглашайте дам! Музыканты, кадриль!

Желающие танцевать пары быстро заняли середину двора, а бедные, спокойно щипавшие траву гуси в ужасе бросились бежать.

– Умеешь ты играть кадриль? – тихонько и далеко не уверенно спросил я у Маттиа.

– Умею.

И он заиграл на скрипке начало первой фигуры. К счастью, и я знал эту кадриль. Мы были спасены.

Из сарая вытащили телегу, положили на нее доски, и мы взобрались на эту эстраду.

Несмотря на то, что я и Маттиа никогда не играли вместе, дело пошло у нас довольно хорошо. Впрочем, и играли мы для простой и невзыскательной публики.

– А умеет кто-нибудь из вас играть на трубе? – спросил какой-то рыжий толстяк.

– Да, я умею, – ответил Маттиа, – но у меня нет трубы.

– Я сейчас принесу. Положим, и скрипка ничего себе, да только уж больно писклява.

Скоро принесли трубу, и мы снова принялись играть кадрили, польки и вальсы.

Так играли мы до позднего вечера, а танцующие все не уставали и не давали нам отдохнуть. Я еще кое-как выносил это, но слабый Маттиа побледнел и едва держался на ногах. Однако он все-таки продолжал изо всех сил дуть в трубу. К счастью, новобрачная заметила его бледность и сказала:

– Довольно! Вон тот маленький мальчик совсем измучился. Теперь вынимайте кошельки: нужно заплатить музыкантам.

– Если угодно, наш кассир соберет деньги! – сказал я и бросил Капи свою шляпу.

Он подхватил ее и стал обходить публику. Когда ему клали деньги, он так мило раскланивался, что все со смехом хлопали в ладоши. И ему давали, не скупясь; я шел за ним и видел, как падали в шляпу серебряные монеты. А новобрачные положили целых пять франков.

Какое счастье! Но это было еще не все. Нас накормили ужином и позволили лечь спать на сеновале. На другой день, когда мы уходили из этого гостеприимного дома, у нас был капитал в двадцать восемь франков.

– Мы собрали столько денег благодаря тебе, Маттиа, – сказал я, – один я не смог бы заменить целый оркестр.

С двадцатью восемью франками в кармане мы считали себя богачами, и когда пришли в небольшой городок, я решил сделать кое-какие необходимые покупки. У торговца старым железом и медью я купил за три франка трубу; она, конечно, была старая и некрасивая, но играть на ней было можно, и этого было вполне достаточно. Потом я купил красных тесемок, которыми хотел обвязать крест-накрест наши чулки, и старый солдатский ранец для Маттиа, чтобы нам можно было разделить наше имущество пополам: гораздо удобнее носить все время понемногу, чем таскать поочередно тяжелый мешок.

В этом городке мы тоже дали представление и, когда уходили из него, у нас было уже целых тридцать франков. А с Маттиа мы так подружились, как будто были родными братьями.

– Как я рад, что попал в труппу, хозяин которой никогда не дерется, – смеясь говорил Маттиа.

– Значит, ты доволен?

– Еще бы! Первый раз в жизни я не мечтаю попасть в больницу!

Мы пошли дальше по дороге в Шаванон, давали представления в городах и деревнях, понемногу собирали деньги и откладывали их.

Хорошо бы купить какой-нибудь подарок матушке Барберен! Но что же купить ей? Долго думать над этим не приходилось. Я знал, какой подарок понравится ей больше всего и пригодится не на время, а на всю жизнь. Следовало бы купить ей корову взамен нашей Рыжки. Как бы обрадовалась матушка Барберен, если бы я сделал ей такой подарок! И как радовался бы я сам!

Нужно будет купить корову, не доходя до Шаванона, и Маттиа приведет ее на двор к матушке Барберен. Мужа ее, конечно, не будет дома. «Госпожа Барберен, – скажет Маттиа, – я привел вам корову». – «Корову? Ты ошибся, мальчик», – со вздохом скажет она. – «Нет, не ошибся. Ведь вы госпожа Барберен? Так вам мне и велели отдать ее». А тут я вбегу и обниму матушку Барберен. А потом она испечет нам оладий и блинов, которые мы втроем и съедим. Барберен уже не придет и не заберет приготовленного для них масла для приготовления супа, как тогда, в последний день Масленицы…

Да, было бы очень хорошо купить корову. Но для этого нужно много денег. Сколько она может стоить? Наверное, очень дорого.

Я не рассчитывал покупать большую и толстую корову. Толстые коровы стоят дороже, а для больших нужно много корма, что было бы неудобно для матушки Барберен.

Прежде всего нужно было узнать, сколько может стоить корова, какая мне нужна.

Это было нетрудно. Останавливаясь на постоялых дворах, мы часто встречались там с мясниками и гуртовщиками; у них можно было узнать цену коров. Но когда я попробовал обратиться к одному из них, лицо которого мне понравилось, он громко расхохотался и позвал хозяина.

– Знаете, что спрашивал у меня вот этот мальчуган? – сказал он. – Он хочет знать, сколько может стоить корова, не очень толстая и не очень большая, но очень хорошая. Может быть, от нее потребуется и еще что-нибудь?

Он снова громко расхохотался, засмеялся и хозяин. Но это не смутило меня.

– А еще нужно, чтобы она давала хорошее молоко и не очень много ела.

– И ты, наверное, хочешь водить ее с собой по большим дорогам, как собаку?

Наконец, вдоволь нашутившись и нахохотавшись, он заговорил серьезно.

– У меня есть как раз такая корова, – сказал он. – Она дает много молока, густого как сливки, а ест очень и очень мало. Я могу уступить ее тебе за сто пятьдесят франков.

Разговорить его было сложно, но еще труднее оказалось заставить его замолчать. Мы едва отделались от него и легли спать.

Сто пятьдесят франков! Положим, мы накопили уже довольно много денег, но до полутораста франков было еще далеко. Удастся ли нам набрать столько? А если и удастся, то на это понадобится много времени.

Я переговорил с Маттиа, и мы решили идти в Шаванон не прямой дорогой, а кружным путем, заходя во все города и деревни, которые будут у нас по пути, чтобы собрать побольше денег. Маттиа так же, как и мне, очень хотелось купить корову.

Глава II

Урок музыки

Рассмотрев внимательно карту, мы выбрали такую дорогу, где было много больших городов, и отправились в путь.

От самого Парижа я в свободное время учил Маттиа читать и играть по нотам. Грамота давалась ему трудно: то ли потому, что он был неспособен к учению, то ли потому, что я был плохим учителем.

Иногда я даже терял терпение и говорил, что у него слишком тупая голова.

– Да, это правда, – кротко отвечал он. – Гарофоли заметил это сразу.

Такой ответ, конечно, обезоруживал меня. Я начинал улыбаться, и мы снова принимались за чтение.

Но музыка – другое дело. Тут Маттиа был необыкновенно понятлив и делал замечательные успехи. И нередко задавал мне такие вопросы, на которые я был не в состоянии ответить.

Признаюсь, это оскорбляло мое самолюбие. Я вошел в роль учителя, и мне было обидно, что я не могу объяснить ученику то, чего он не понимает. А сознаваться в своем невежестве мне не хотелось.

И вот я начал следовать примеру одного рудокопа, с которым мы как-то встретились на дороге. «Что такое каменный уголь?» – спросил я у него. – «А этой такой уголь, который походит на камень», – ответил он.

Так же я часто отвечал и на вопросы Маттиа.

– Это правило. Так всегда бывает.

Маттиа, конечно, не мог оспаривать правила, но в таких случаях он смотрел на меня, вытаращив глаза и разинув рот, отчего мне становилось очень неловко.

Через некоторое время я заметил, что Маттиа стал молчалив и все думал о чем-то. Это было очень странно, потому что он любил смеяться и болтать.

Я стал расспрашивать его, и он в конце концов признался, в чем дело.

– Ты, конечно, отличный учитель, – сказал он, – и никто не может учить меня так хорошо, как ты, но…

Он нерешительно остановился.

– Но что же?

– Но ведь все-таки есть вещи, которых ты не знаешь. Это бывает с самыми учеными людьми. Ты мне часто отвечаешь: «Так бывает всегда. Это правило». А ведь наверняка можно объяснить то, чего я не понимаю, как-нибудь иначе. И вот я придумал, если ты согласишься, купить какую-нибудь книгу – самую дешевую – о музыке.

– Ну, что же, это можно сделать.

– Правда? Я так и думал, что ты согласишься; ведь не можешь же ты знать все, что написано в книгах.

– Положим, хороший учитель лучше всякой книги, – заметил я.

– Вот-вот, ты как раз напомнил мне то, о чем я тоже собирался с тобой поговорить. Мне хотелось бы взять урок у настоящего учителя – только один урок, во время которого он объяснил бы мне все, чего я не понимаю… Я до сих пор молчал, потому что мне не хотелось тратить твои деньги.

Хоть меня и обидело, что Маттиа не считает меня настоящим учителем, но моя глупая гордость не устояла против его последних слов.

– Ты слишком уж добр, – сказал я. – Деньги у нас общие, потому что мы зарабатываем их вместе. Бери столько уроков, сколько хочешь; я тоже буду брать их вместе с тобой… Тогда и мне можно будет выучиться тому, чего я не знаю, – прибавил я, решившись наконец сознаться в своем невежестве.

Настоящего музыканта нельзя было найти в деревне; его следовало искать в каком-нибудь большом городе. Через несколько дней такой город попался нам на пути. Но так как мы добрались до него поздно вечером, то пришлось отложить урок музыки до утра. К тому же мы чуть не падали от усталости.

Маттиа очень хотелось поскорее узнать, есть ли здесь хороший учитель музыки, а потому за ужином я спросил об этом у хозяйки постоялого двора.

Мой вопрос удивил ее.

– Разве вы не слышали о господине Эспинасе? – спросила она.

– Мы пришли издалека, – ответил я.

– Должно быть, уж очень издалека.

– Из Италии, – сказал Маттиа.

Тогда хозяйка перестала удивляться, она, наверное, сочла возможным допустить, что слава господина Эспинаса могла и не дойти до Италии. Другое дело, если бы мы пришли из Марселя или Лиона. Тогда, узнав, что мы не слышали о господине Эспинасе, хозяйка не стала бы и говорить с нами.

– Ну, вот, подходящий учитель и нашелся, – сказал я Маттиа по-итальянски.

Глаза моего друга заблестели. Господин Эспинас наверняка ответит без затруднения на все его вопросы. А я немножко испугался: захочет ли эта знаменитость дать урок таким жалким беднякам, как мы?

– У господина Эспинаса очень много занятий? – спросил я.

– Еще бы! Он страшно занят, – ответила хозяйка.

– А как вы думаете, примет он нас завтра утром?

– Вероятно. Он принимает всех, но к нему, конечно, нужно идти не с пустыми руками.

Так как мы рассчитывали заплатить учителю, то слова хозяйки не испугали нас.

Мы долго не спали в эту ночь; несмотря на усталость, мы без конца говорили о господине Эспинасе и припоминали все затруднительные вопросы, которые следовало предложить ему.

Встав утром и позавтракав, мы отправились к нему. Маттиа взял с собой скрипку, а я арфу. Капи хотел было идти с нами, но мы привязали его в конюшне, не решившись явиться к знаменитому учителю с собакой.

Когда мы подошли к дому, где, как нам сказали, живет господин Эспинас, то подумали, что тут вышла какая-нибудь ошибка: в окне, как на витрине, висели два тазика для бритья. Совершенно неподходящая вывеска для музыканта!

Здесь, наверное, живет цирюльник. Не решаясь войти, мы спросили у прохожего, где живет господин Эспинас.

– Здесь, – ответил он, показав на цирюльню.

– Он, должно быть, нанимает помещение у цирюльника, – шепнул я Маттиа, и мы вошли.

Комната была разделена пополам. В правой половине лежали на полках гребни, головные щетки и стояли баночки с помадой; в левой – лежали на столе и висели на стенах скрипки, трубы, гитары и другие музыкальные инструменты.

– Господин Эспинас? – спросил Маттиа.

– Это я, – ответил живой, необыкновенно подвижный человек небольшого роста, державший в одной руке бритву, в другой же – трубу, на которой он от времени до времени играл, перерывая бритье крестьянина, сидевшего в кресле.

Я взглянул на Маттиа, стараясь дать ему понять, что этот цирюльник-музыкант не подходит нам. Мы только даром потратим деньги, если обратимся с нашими затруднениями к нему.

– Не потрудитесь ли вы постричь меня, когда закончите брить этого господина? – спросил он.

– С удовольствием, молодой человек. Я и побрею вас, если хотите.

– Благодарю вас, только не сегодня, – ответил Маттиа. – Я зайду как-нибудь на днях.

Меня поразила сильная самоуверенность Маттиа, но он украдкой взглянул на меня, как бы прося потерпеть немного.

Скоро Эспинас закончил брить крестьянина и с салфеткой на руке подошел стричь Маттиа.

– Господин Эспинас, – сказал Маттиа, когда тот повязывал ему салфетку вокруг шеи, – у меня с товарищем вышел спор, он касается музыки. А так как мы знаем, что вы знаменитый музыкант, то мы решили обратиться к вам за разрешением нашего спора.

– Объясните, в чем дело, молодой человек, – сказал Эспинас.

Теперь я понял, что задумал Маттиа. Он сначала хотел узнать, действительно ли господин Эспинас хороший музыкант, а потом уже попросить его дать нам урок.

Маттиа задал цирюльнику несколько затруднявших нас вопросов. Господин Эпинас, не задумываясь ни на минуту, тотчас же разрешил их. Тогда Маттиа признался, зачем мы в действительности пришли.

– Вот так мальчуганы! – воскликнул Эспинас. – Какие хитрые и какие уморительные!

Он попросил Маттиа сыграть что-нибудь на скрипке и остался очень доволен его игрой.

– Я, кроме того, умею играть на трубе и на кларнете, – сказал Маттиа.

– Так сыграй, – шепнул я.

– Этот мальчик – настоящее чудо! – воскликнул Эспинас, выслушав его. – Хочешь остаться у меня?

Я сделаю тебя великим музыкантом – да, великим! Утром ты будешь брить вместе со мной посетителей, а потом мы будем заниматься музыкой. Не обращай внимания на то, что я цирюльник. Нужно жить, есть, пить – а для этого требуются деньги, которые и дает мне бритье.

Я пристально посмотрел на Маттиа. Что он ответит? Неужели он бросит меня, и я лишусь друга и товарища, как лишался всех, кого любил? У меня сжалось сердце, но я постарался скрыть это.

– Думай только о себе, Маттиа, – взволнованным голосом проговорил я.

Но он подошел ко мне и взял за руку.

– Бросить друга! Нет, я не могу. Благодарю вас, господин Эспинас.

Эспинас еще некоторое время уговаривал его. Сначала Маттиа поучится у него, потом он устроит его в Тулузе, а затем ему можно будет поступить в парижскую консерваторию. Но Маттиа стоял на своем.

– Я не брошу Реми! Нет, никогда! – повторял он.

– Ну, я все-таки хочу что-нибудь сделать для тебя, – сказал Эспинас. – Во-первых, я объясню тебе то, что тебя затрудняет, а во-вторых подарю тебе книгу, которая научит тебя всему, чего ты не знаешь.

Он быстро разрешил все вопросы, которыми закидал его Маттиа, а потом стал рыться в ящиках и разыскал старую, истрепанную книгу с названием «Теория музыки».

Эспинас написал на ней: «Будущему музыканту от цирюльника на память» и отдал ее Маттиа.

Не знаю, были ли в этом городе другие музыканты, но этого цирюльника-музыканта я и Маттиа не забывали никогда.

Глава III

Корова

Я и прежде очень любил Маттиа, но теперь полюбил его еще больше, убедившись, что он горячо привязан ко мне. Ведь он не остался у Эспинаса только потому, что не хотел разлучаться со мной, только из-за этого отказался от спокойной жизни, от возможности выучиться музыке, от богатства и известности в будущем. Да, он предпочел жить со мной и, может быть, терпеть лишения. До сих пор нам сопутствовала удача, но нельзя было рассчитывать на то, что так будет всегда.

У Эспинаса я ничего не сказал Маттиа; но когда мы вышли, я схватил его за руку:

– Теперь я твой друг навек!

– Я знал это и раньше, – с улыбкой ответил он.

До сих пор Маттиа, как я уже говорил, очень трудно давалась грамота. Но получив в свою собственность «Теорию музыки», он стал делать большие успехи. Мы оба жалели, что у нас было слишком мало времени для занятий. Мы шли в это время по бесплодной местности и спешили поскорее пройти через нее. Народ здесь был очень беден. Крестьяне охотно слушали нашу музыку, но когда я подавал Капи чашку для сбора денег, расходились по домам и затворяли двери.

К счастью, потом пошли большие города. В каждом из них мы давали несколько представлений, и капитал наш мало-помалу увеличивался и дошел до ста сорока пяти франков. А затем мы пожили на минеральных водах, куда съехалось много публики из Парижа, и набрали еще шестьдесят восемь франков. Теперь наш капитал равнялся двумстам тринадцати франкам.

Нужно было идти как можно быстрее: мы узнали, что на ярмарке в Шаваноне будет на днях продаваться много рогатого скота.

Мы с восторгом думали о том, что наконец купим корову, о которой столько времени мечтали. Маттиа хотелось, чтобы она была белой, а мне больше нравились рыжие – как наша Рыжка. Она будет очень добрая и станет давать каждый день несколько ведер молока. Так весело было думать об этом!

Но когда дошло до дела, то сейчас же появились затруднения. Сумеем ли мы выбрать такую корову, как нам хочется? Как мы узнаем, дает ли она много молока? Ведь ни я, ни Маттиа ничего не понимали в коровах.

Кроме того, на постоялых дворах мы наслушались разных удивительных историй про коров, и это усиливало наше беспокойство. Так один крестьянин рассказывал, что купил корову с великолепнейшим хвостом, таким длинным, что она могла сгонять им мух даже с морды. А длинные хвосты бывают у хороших коров. Крестьянин был очень доволен своей покупкой, но на другой день, зайдя в коровник, с ужасом увидел, что у его коровы совсем нет хвоста. Тот хвост, который так понравился ему, был приклеенным. Другой крестьянин купил корову с поддельными рогами, а третий, желая подоить купленную корову, обнаружил, что ее вымя надуто воздухом, и она не дает и двух стаканов молока в сутки. Что если и с нами случится что-нибудь такое? Маттиа уверял, что он сейчас же узнает, настоящий ли хвост у коровы или нет. Он повиснет на нем – вот и все. А вымя он проткнет длинной булавкой, чтобы посмотреть, не надуто ли оно воздухом.

– Но ведь если хвост у коровы настоящий, а вымя не надуто, – сказал я, – она лягнет тебя или поднимет на рога.

Маттиа согласился, что такие опыты действительно очень опасны, и мы снова начали раздумывать, как нам быть. Что если мы приведем матушке Барберен корову без хвоста и без рогов или такую, какая не будет давать молока? Это будет ужасно!

Крестьяне, рассказывая истории о покупке коров, часто упоминали о ветеринарах. Вот если ветеринар вздумает покупать себе корову, так его не обманешь – он знает толк в скоте. Одному крестьянину ветеринар выбрал такую корову, что просто загляденье.

– Возьмем-ка и мы ветеринара, – сказал я Маттиа. – Конечно, за это придется заплатить, но зато у нас уж наверняка будет хорошая корова.

На том мы и порешили.

Через два дня мы пришли в Уссель, и мне вспомнилось прошлое. Тут я в первый раз участвовал в представлении пьесы «Лакей английского генерала», тут Витали купил мне подбитые гвоздями башмаки, которые привели меня в такой восторг…

Бедный Витали! Никогда я его не увижу. Проказник, Зербино и Дольче тоже умерли. Нас было шестеро, а теперь осталось только двое – я и Капи. И от этих воспоминаний мне стало грустно.

Мы с Маттиа остановились на том же постоялом дворе, где я останавливался с Витали, и пошли разыскивать ветеринара. Когда мы обратились к нему с нашей просьбой, он расхохотался.

– Ученых коров тут не продают, – сказал он.

– Да нам нужна не ученая корова, а такая, что дает много молока, – сказал я.

– И чтобы у нее был настоящий хвост, – прибавил Маттиа, которого очень беспокоила возможность приобрести корову с поддельным хвостом.

– Мы просим вас, господин ветеринар, помочь нам, – продолжал я. – Мы боимся, как бы нас не обманули.

– А зачем же вам корова? – спросил он.

Я в нескольких словах рассказал ему, в чем дело.

– Вы славные мальчуганы, – сказал ветеринар. – Хорошо, я пойду с вами завтра на ярмарку и выберу вам хорошую корову. У нее не будет поддельного хвоста.

– И не будет поддельных рогов? – спросил Маттиа.

– Не будет.

– И надутого вымени?

– Тоже не будет. А найдется ли у вас чем заплатить?

– У нас много денег, – сказал я и развязал мешок, в котором хранилось наше сокровище.

– Ну, и отлично. Зайдите за мной завтра, в семь часов утра.

– А сколько мы должны будем заплатить вам, господин ветеринар? – спросил я.

– Ничего. Разве стану я брать деньги с таких славных мальчиков?

Мы горячо поблагодарили его.

– Вы любите музыку, господин ветеринар? – спросил Маттиа.

– Да, очень люблю.

– А когда вы ложитесь спать?

Этот вопрос был совсем некстати, но ветеринар все-таки ответил:

– Как только пробьет девять часов.

Затем мы простились и ушли. Я понял, что задумал Маттиа.

– Ты хочешь, чтобы мы поиграли для него? – спросил я.

– Да, мы дадим ему серенаду, когда он будет ложиться в постель. Серенады дают тем, кого любят.

– Как ты славно придумал! – сказал я.

Без пяти минут девять мы с Маттиа подошли к дому ветеринара. На улице было темно, так как луна еще не взошла, а фонарей не зажигали; лавки были заперты, прохожие попадались редко.

Как только пробило девять часов, мы начали нашу серенаду. Звуки музыки далеко разнеслись по узкой улице. В домах стали открываться окна, и оттуда выглядывали головы в чепцах и ночных колпаках. Соседи с удивлением переговаривались между собой.

В доме ветеринара тоже открылось окно. Он выглянул оттуда и, должно быть, узнав нас, сделал нам знак прекратить музыку.

– Я сейчас отворю вам калитку в сад, – сказал он. – Поиграйте там.

Через несколько минут калитка отворилась.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал ветеринар, пожимая нам руки, – но вы поступили неблагоразумно. Полицейский мог арестовать вас за нарушение тишины.

Мы начали наш концерт в саду. Так как ветеринар был женат и у него была большая семья, то скоро нас окружила публика. В беседке зажгли свечи, и мы играли до десяти часов.

Нам много аплодировали и, если бы не вмешался ветеринар, нам пришлось бы играть чуть не всю ночь, так как детям очень понравилась наша музыка.

– Довольно, дети! – сказал ветеринар. – Им нужно завтра рано вставать, мальчики должны быть готовы к семи часам утра.

Но перед уходом нас угостили ужином. А потом Капи проделал несколько забавных штук, которые привели в восторг детей. Было уж около полуночи, когда мы ушли от ветеринара.

Тихий и спокойный городок Уссель был на другой день полон шума и движения. Еще задолго до рассвета мы слышали стук колес, ржание лошадей, мычание коров и крики крестьян, съезжавшихся на ярмарку.

Когда мы вышли на двор, там стояло множество телег, а около них теснились разряженные крестьяне с женами.

Улицы были запружены народом, спешившим на ярмарочную площадь. Идти к ветеринару было еще рано – только что пробило шесть часов, – и мы решили отправиться на площадь, осмотреть коров и заранее выбрать тех, которые нам больше понравятся.

Ах, как много тут было коров, больших и маленьких, толстых и худых и всевозможных цветов! Иные были с телятами, у других вымя, полное молока, опускалось чуть не до земли.

На ярмарке продавались также лошади, жеребята, овцы, свиньи с поросятами, куры и гуси. Но мы не обращали на них никакого внимания и смотрели только на коров.

Мы выбрали из них семнадцать, вполне подходящих для нас; некоторые были рыжие, и они особенно нравились мне, Маттиа же больше хотел купить белую.

В семь часов мы вошли к ветеринару. Он уже ждал нас, и мы тотчас же отправились на ярмарку. Мы опять повторили ему, какую корову нам хотелось бы иметь. Главное, чтобы она ела мало и давала много молока.

– По-моему, вот эта очень хороша, – сказал Маттиа, показывая на белую корову.

– А вот эта еще лучше, – возразил я, показав на рыжую.

Однако ни та, ни другая, должно быть, не понравились ветеринару, потому что он подошел к третьей. Это была небольшая корова, цветом потемнее нашей Рыжки, с тонкими ногами, темными ушами, черным ободком вокруг глаз и белым пятнышком на конце морды.

– Вот эта как раз подходит вам, – сказал ветеринар.

Крестьянин, державший ее за веревку, запросил с нас триста франков. Мы с отчаянием переглянулись, так как уже успели полюбить эту хорошенькую корову.

Триста франков! Я сделал ветеринару знак, что нужно идти дальше, но он не пошел и начал торговаться.

Долго продолжался этот торг. Крестьянин опускал цену понемногу, ветеринар понемногу прибавлял. Наконец они сошлись на двухстах десяти франках.

В это время Маттиа подошел к корове сзади и вырвал у нее из хвоста длинный волос, а она за это лягнула его. Значит, хвост у нее настоящий! Это решило дело.

– Хорошо, мы согласны, – сказал я и, заплатив деньги, протянул руку, чтобы взять корову за веревку.

– А на булавки хозяйке? – сказал крестьянин.

Снова начался торг. Наконец порешили дать на булавки сорок су.

Я снова протянул руку, но крестьянин опять удержал меня.

– А дочке? Неужели я обижу ее?

Пришлось заплатить еще двадцать су.

В третий раз протянул я руку к корове.

– А вы принесли веревку? – спросил крестьянин. – Я продал вам корову, но не продавал веревки.

За веревку мы заплатили все оставшиеся у нас деньги. Теперь у нас не было ни одного су. Но зато корова стала наконец нашей собственностью.

Да, она наша, но на что же мы будем кормить ее, на что будем покупать еду для себя?

– Ничего, заработаем! – махнул рукой Маттиа. – Сегодня в городе много народу. Обойдем все трактиры, но не вместе, а порознь.

Мы отвели нашу корову в конюшню и, привязав ее множеством узлов, разошлись в разные стороны. А вечером оказалось, что Маттиа набрал четыре франка с лишком, а я три. Мы снова были богаты.

Дочь хозяйки постоялого двора подоила нашу корову, и мы поужинали хлебом с молоком. Никогда, кажется, не пили мы такого вкусного молока! Маттиа уверял, что оно сладкое и пахнет апельсинами. Уж на что в больнице было великолепное молоко, а это еще лучше!

И мы пришли в такой восторг, что отправились к нашей корове и начали целовать ее. Это, по-видимому, доставило ей удовольствие, потому что она лизнула нас своим жестким языком.

– Каково? Она тоже целуется! – в восторге воскликнул Маттиа.

На другой день мы пошли в Шаванон. Так как только благодаря Маттиа нам удалось собрать двести тринадцать франков, то я предложил ему вести корову, чем он был очень доволен.

Теперь мне не нужно было сверяться с картой. Несмотря на то, что прошло уже много лет с тех пор, как я ушел с Витали я хорошо помнил дорогу.

Нам не хотелось утомлять нашу корову, и потому мы решили переночевать в той же деревне, где я ночевал первую ночь с Витали и где Капи, видя мое горе, лег около меня и вложил мне в руку свою лапу. А на другой день мы пойдем к матушке Барберен.

До деревни было недалеко, однако, не доходя до нее, мы все-таки сделали небольшой привал, чтобы позавтракать и, главное, попасти нашу корову.

Сначала я держал ее за веревку, но она была так спокойна и так усердно щипала траву, что я закинул веревку ей на рога и принялся за хлеб.

Мы, конечно, покончили с завтраком гораздо быстрее, чем она, и так как нам нечего было делать, начали бегать и ловить друг друга. Хоть нам и приходилось зарабатывать деньги, мы все-таки были детьми и любили играть.

Бегали мы довольно долго, а корова все еще не наелась и, когда мы подошли к ней, она стала еще торопливее щипать траву, чтобы показать нам, что голодна.

– Подождем еще немного, – сказал Маттиа.

– Да ведь коровы едят целый день!

– Ну, еще немножечко! А знаешь что? Не поиграть ли мне на трубе? У нас в цирке была корова, которая очень любила музыку.

Сказав это, он взял трубу и заиграл. При первых же звуках корова подняла голову, а потом, прежде чем я успел схватить ее за веревку, побежала со всех ног.

Мы бросились за ней. Я крикнул Капи, чтобы он остановил ее, но это было незнакомое для него дело. Пастушья собака прыгнула бы к морде коровы; Капи же кинулся ей на ноги.

И она не только не остановилась, а побежала еще быстрее. Мы продолжали гнаться за ней.

Так добежали все мы до деревни. Корова все-таки порядочно перегнала нас, но так как дорога шла прямо, то мы видели, как несколько человек загородили ей дорогу и схватили ее.

Теперь мы могли наконец передохнуть. Спешить было уже некуда: корову остановили и непременно отдадут нам.

Между тем около нее начал собираться народ, и когда мы подошли, там стояло уже человек двадцать мужчин, женщин и детей.

Мне казалось, будет достаточно сказать, что это наша корова, и нам сейчас же отдадут ее. Однако вышло совсем не так. Нас окружили и закидали вопросами: «Кто мы? Куда идем? Где взяли эту корову?»

Мы ответили, но это не убедило крестьян.

– Их следовало бы посадить в тюрьму до тех пор, пока не выяснится дело, – сказал один из них. – Кто знает, может быть, они украли эту корову?

Я так боялся тюрьмы, что когда упомянули о ней, то побледнел и задрожал всем телом. Подошедший полицейский подозрительно взглянул на меня.

– Да, дело нечисто, – сказал он. – До поры до времени корову нужно задержать, а их отвести в тюрьму.

Он повел нас, и толпа народа последовала за нами, осыпая угрозами и насмешками.

Нас привели в камеру и отобрали у нас деньги, ножи и спички. А потом дверь захлопнулась, замок громко щелкнул и загремели задвижки.

Мы очутились в ужасном положении. Сколько времени продержат нас здесь?

– Это я виноват! – воскликнул Маттиа и горько заплакал.

Мне пришлось утешать его. Нас наверняка скоро выпустят, ведь мы не сделали ничего дурного и можем доказать, что действительно купили нашу корову, добрый ветеринар будет свидетелем.

Но Маттиа продолжал плакать.

– Даже если нас выпустят из тюрьмы и отдадут корову, то увидим ли мы матушку Барберен! – сквозь слезы проговорил он.

– Но почему же не увидим?

– Потому что с тех пор, как ты ушел от нее, прошло много времени. Она могла умереть!

При этих словах сердце у меня сжалось. Да, матушка Барберен, действительно, могла умереть. Ведь умер же Витали.

– Почему ты никогда не говорил об этом раньше? – спросил я.

– Потому что раньше я был счастлив, и мне приходили в голову веселые мысли, а теперь приходят грустные, потому что я несчастлив. Прежде я думал только о том, как будет рада матушка Барберен, когда мы приведем ей корову, и как будем рады мы сами.

– И я думал о том же, Маттиа, – сказал я.

– Ах, как все это ужасно! – воскликнул он и вдруг вскочил с места. – А что если матушка Барберен и в самом деле умерла, а ее злой муж жив и захочет взять к себе и тебя, и корову?

Должно быть, это полицейский и камера с замком наводили на него такие страшные мысли. Но не только о нас думал Маттиа, он беспокоился и о корове.

– Кто накормит ее? – говорил он. – Кто подоит?

Так прошло несколько часов, и у нас становилось все тяжелее на сердце. Я старался успокоить Маттиа и говорил ему, что нас скоро будут допрашивать.

– Что же мы будем говорить?

– Правду, конечно.

– Тогда тебя точно отдадут Барберену!

Тут дверь с грохотом отворилась, и вошел какой-то старик с седыми волосами и добродушным лицом.

– Встаньте и отвечайте господину мировому судье, – сказал тюремный сторож.

– Хорошо, можете идти, – сказал ему судья, махнув рукой. – Я расспрошу вот этого мальчика, – он показал на меня, – а другого уведите. Я допрошу его потом.

Я молча ждал его вопросов.

– Вас обвиняют в том, что вы украли корову, – начал судья, пристально смотря мне в глаза.

Я объяснил ему, что мы купили корову на ярмарке в Усселе, и назвал ветеринара, который помогал нам при этой покупке.

– Это будет проверено, – сказал судья.

– И тогда вы увидите, что мы не виноваты.

– А зачем вы купили корову?

– Мы хотели отвести ее в Шаванон и подарить одной женщине. Она выкормила меня, заботилась обо мне, и я очень люблю ее.

– Как зовут эту женщину?

– Матушка Барберен.

– Это жена каменщика, который работал в Париже и получил там увечье?

– Да, господин судья.

– Так, значит, ты тот мальчик, который жил у нее?

– Да, господин судья.

– Я слышал о тебе… Не бойся. Если ветеринар скажет, что помогал вам покупать корову, вас выпустят.

– А матушка Барберен жива, господин судья? – спросил я.

– Жива.

– И муж ее здесь?

– Нет, он в Париже.

Судья ушел и вскоре вернулся с Маттиа.

– Я справлюсь в Усселе, – сказал он, – и если все, что вы говорили, правда, то вам можно будет уйти завтра же.

– А наша корова? – забеспокоился Маттиа.

– Вам отдадут ее.

– Нет, я хотел спросить не про то. Кто же ее накормит? Кто подоит?

– Не беспокойся, все будет сделано, – улыбнулся судья.

– Если нашу коровку подоят, – сказал Маттиа, – то нельзя ли будет дать нам молока? Оно пойдет нам на ужин.

Как только судья ушел, я объявил Маттиа две великолепные новости, которые заставили нас забыть о тюрьме: матушка Барберен жива, а муж ее в Париже.

Вскоре сторож принес нам большой кувшин молока – от нашей коровы. Но не одно только молоко было у нас на ужин. Судья прислал нам от себя вдоволь белого хлеба и кусок холодной телятины.

Нет, тюрьма оказалась совсем не такой страшной, как я воображал. И Маттиа думал так же.

– Даровой ужин и даровой ночлег – чего еще желать! – говорил он.

Мы поужинали и крепко заснули в нашей камере.

Глава IV

Матушка Барберен

– Я видел во сне, что мы привели корову к матушке Барберен, – сообщил Маттиа, когда мы проснулись.

– Мне снилось то же самое, – отозвался я.

В восемь часов дверь отворилась, и в камеру вошел мировой судья с нашим другом-ветеринаром, который приехал специально для того, чтобы оправдать нас. И через несколько минут мы снова были свободны!

Когда мы вошли в деревню, нас встретили враждебно и подозревали в воровстве. Теперь, оправданные, мы гордо выходили из нее, и крестьяне, стоя у дверей, дружелюбно провожали нас глазами.

Пока мы торжественно вели по деревне нашу корову, мне пришла в голову одна мысль, и я остановился.

– Я говорил тебе, Маттиа, – сказал я, – что попрошу матушку Барберен угостить нас блинами…

– Как они, должно быть, вкусны! – воскликнул Маттиа.

– Очень вкусны, ты сам увидишь. Но для них нужны мука, масло и яйца, а у матушки Барберен наверняка не найдется ничего этого. Я зайду в лавку и куплю муки и масла. Яиц не возьму – мы можем разбить их по дороге.

– Отлично!

– Так подержи корову. И смотри не выпускай ее.

Я вошел в лавку, купил фунт масла и два фунта муки, и мы отправились дальше.

Хоть я и старался идти медленно, чтобы наша корова не устала, но невольно ускорял шаг. Я был сильно взволнован, мне так хотелось поскорее увидеть матушку Барберен.

– Красивая местность, правда? – сказал я.

– Только деревьев совсем нет, – заметил Маттиа.

– Когда мы сойдем с горы, ты увидишь великолепные деревья, дубы и каштаны. А на дворе у матушки Барберен растет грушевое дерево, на кривой ветке которого я ездил верхом, как на лошади. И на этом дереве растут такие сочные груши! Вот увидишь!

Разговаривая так, мы быстро шли вперед. Еще несколько шагов, и мы дойдем до места, где я просил Витали посидеть и откуда смотрел на дом матушки Барберен, думая, что никогда уже не увижу его.

Ничего не изменилось в долине, она и теперь была совершенно такая же, как прежде. А между деревьями я увидел домик матушки Барберен. Легкая струйка дыма вылетала из трубы.

– Матушка Барберен дома, – сказал я.

Слезы брызнули у меня из глаз, я обнял и поцеловал Маттиа. Капи бросился ко мне – я поцеловал и его.

– Ну, идем быстрее! – воскликнул я.

– Если матушка Барберен дома, то как же мы сделаем ей сюрприз? – спросил Маттиа.

– Ты войдешь к ней и скажешь, что ей велели отдать корову. А когда она спросит, кто велел, я войду.

Мы обогнули гору и снова увидели мой родной дом, на дворе показался белый чепчик.

Матушка Барберен отворила калитку и пошла по дороге к деревне. Мы остановились, и я показал на нее Маттиа.

– Она уходит, – сказал он. – Как же наш сюрприз?

– Мы придумаем что-нибудь другое.

– Что же?

– Я пока еще и сам не знаю.

Спустившись с горы, мы подошли к домику. Я знал, что дверь не заперта и нам можно войти. Прежде всего нужно было поставить нашу Рыжку в коровник. Я вошел в него, чтобы посмотреть, все ли там в порядке. Да, он был совершенно такой же, как прежде, только теперь в нем был навален хворост.

Я позвал Маттиа. Мы быстро сложили весь хворост в один угол и привели сюда нашу корову.

– А теперь пойдем в дом, – сказал я Маттиа. – Я сяду около очага, а ты спрячься с Капи за кровать, когда скрипнет калитка.

С того места, где я сидел, калитка была видна, так что матушка Барберен не могла застать нас врасплох даже в том случае, если мы не услышим скрипа калитки.

Усевшись перед огнем, я огляделся. Милая старая кухня! Все в ней осталось по-прежнему, все стояло на тех же местах, и даже бумага, которой я заклеил разбитое стекло, сохранилась до сих пор, хоть сильно закоптилась и пожелтела от времени.

Мне хотелось взять в руки и осмотреть каждую вещь, но я не решался встать с места, ведь матушка Барберен могла вернуться в любой момент.

Наконец я увидел белый чепчик, послышался скрип калитки.

– Прячься скорее, Маттиа, – сказал я.

Дверь отворилась.

– Кто это тут? – спросила матушка Барберен.

Я смотрел на нее молча; она, тоже молча, смотрела на меня. Вдруг она задрожала, и слезы полились у нее из глаз.

– Господи! – воскликнула она. – Неужели это он… Неужели это Реми?

Я бросился к ней и обнял ее.

– Мама! – воскликнул я.

– Мой мальчик! Мой милый, дорогой мальчик!

Мы долго целовали друг друга и плакали от радости. Наконец, немного оправившись, мы вытерли глаза.

– Если бы я не думала о тебе постоянно, мой милый Реми, я не узнала бы тебя, – сказала матушка Барберен. – Как ты изменился, как вырос!

В это время за кроватью послышался шорох. Я вспомнил про Маттиа и позвал его.

– Это мой брат, – сказал я.

– Значит, ты нашел своих родителей? – воскликнула матушка Барберен.

– Нет. Я назвал Маттиа братом потому, что мы дружны как братья. А это Капи, мой товарищ и друг. Поклонись моей маме, Капи!

Капи встал на задние лапы, приложил передние к сердцу и низко поклонился, что очень насмешило матушку Барберен.

Маттиа подмигнул мне, чтобы напомнить о нашем сюрпризе.

– Не выйдем ли мы на минутку на двор? – сказал я матушке Барберен. – Мне хочется показать Маттиа наше грушевое дерево, на ветке которого я ездил когда-то верхом.

– Можешь посмотреть и на свой садик, – сказала матушка Барберен. – Я все время держала его в порядке. Мне всегда казалось, что ты когда-нибудь да приедешь ко мне.

– А что коровник? – спросил я. – Он так и стоит пустой с тех пор, как увели нашу бедную Рыжку, которой, как и мне, ужасно не хотелось уходить?

– Конечно, пустой, – со вздохом сказала матушка Барберен. – Теперь я держу там хворост.

В эту минуту мы шли мимо коровника, и она отворила дверь. Тут наша корова, которая явно проголодалась, громко замычала.

– Корова! Здесь корова! – воскликнула матушка Барберен.

Я и Маттиа громко расхохотались. Матушка Барберен с изумлением смотрела на нас. Несмотря на то, что мы смеялись, она не понимала, в чем дело и откуда взялась корова.

– Это наш сюрприз! – воскликнул я.

– Сюрприз? – с недоумением повторила она. – Какой сюрприз?

– Я не хотел, – продолжал я, – вернуться с пустыми руками к матушке Барберен, которая была так добра к маленькому Реми. И вот на ярмарке в Усселе мы с Маттиа купили корову на деньги, которые вместе заработали.

– Ах, мой дорогой мальчик! Мои милые, добрые дети! – воскликнула матушка Барберен, обнимая и целуя нас обоих.

Мы вошли в коровник, и она внимательно осмотрела Рыжку, все время радостно восклицая:

– Ах, какая великолепная корова!

Вдруг она остановилась и взглянула на меня.

– Значит, ты разбогател? – спросила она.

– Да, мы очень богаты, – кивнул Маттиа. – У нас есть целых пятьдесят восемь су.

– Милые, добрые дети! – снова повторила матушка Барберен.

Между тем корова продолжала мычать.

– Она просит, чтобы ее подоили, – сказал Маттиа.

Я побежал в дом и принес подойник, который, как я видел раньше, стоял на прежнем месте.

Матушка Барберен обмыла вымя коровы и подоила ее. И с каким восторгом взглянула она на подойник, полный молока.

– Она будет давать больше молока, чем наша прежняя Рыжка, – сказала матушка Барберен.

– А какое у нее молоко! – воскликнул Маттиа. – Оно пахнет апельсинами.

Подоив корову, матушка Барберен пустила ее пастись, и мы вошли в дом. Забежав за подойником, я положил на самое видное место масло и муку.

Матушка Барберен снова принялась ахать и удивляться. Я поспешил объяснить ей, в чем дело.

– Это мы принесли не только для тебя, но и для себя. Мы очень проголодались, и нам хочется блинов. Помнишь, как на Масленице Барберен взял для своего супа масло, которое ты заняла у соседки для блинов? Теперь он нам не помешает.

– Так ты знаешь, что он в Париже?

– Знаю.

– А знаешь, зачем он пошел туда?

– Нет.

– Он пошел за тобой.

Матушка Барберен хотела сказать еще что-то, но, взглянув на Маттиа, остановилась, не зная, можно ли при нем говорить.

– При Маттиа ты можешь говорить все! – воскликнул я. – Мы дружны как братья.

– Это длинная история, – сказала матушка Барберен. – Я лучше расскажу потом. Теперь же нужно ставить тесто.

– А у тебя есть яйца?

– Нет.

– Мы не купили их, потому что боялись разбить по дороге. Я сейчас схожу за ними в лавку, а ты пока поставь тесто на молоке. Попроси Маттиа наломать тебе хворосту, он на это мастер.

Я купил в лавке не только яиц, но и кусок ветчины. Когда я вернулся, тесто уже было поставлено и оставалось только вбить в него яйца.

– Почему ты не писал мне все это время, Реми? – спросила матушка Барберен. – Меня не раз мучила мысль, что ты умер. «Если бы он был жив, – думала я, – то написал бы мне».

– Но ведь ты жила не одна, – сказал я. – Я знал, что с тобой живет муж, которого я ужасно боялся. Ведь это он продал меня Витали за сорок франков.

– Не надо вспоминать об этом, мой маленький Реми!

– Я не жалуюсь, я говорю это только для того, чтобы объяснить тебе, почему я не писал. Я боялся, что Барберен узнает по моему письму, где я, и опять продаст меня кому-нибудь. Поэтому не написал тебе и после того, как умер мой добрый хозяин.

– Так он умер?

– Да, и это было большим горем для меня. Если я что-нибудь знаю и могу зарабатывать себе хлеб, то обязан этим ему. После его смерти я попал в семью садовника, где все были очень добры ко мне, и работал у него два года. Если бы Барберен узнал, где я живу, он или пришел бы за мной, или стал бы требовать денег у садовника, у которого я жил. А я не хотел ни того, ни другого.

– Да, я понимаю.

– Но, хоть я не писал, я не забывал тебя и при первой возможности решил повидаться с тобой. Правда, я пошел не прямо в Шаванон, но сделал это для того, чтобы набрать денег на корову. Ведь она стоит дорого, и деньги мы могли собрать только понемножку.

– Мы каждый вечер пересчитывали их, – вставил Маттиа. – Нам так хотелось поскорее купить корову!

– Милые, добрые дети! – снова воскликнула матушка Барберен.

Когда тесто стало подниматься, я накрыл на стол и пошел за водой. А когда вернулся, матушка Барберен уж мыла и вытирала сковородку. Потом она поставила ее на горячие угли и, когда сковорода разогрелась, положила на нее кусок масла.

– Ах, как славно пахнет! – сказал Маттиа, когда масло зашипело.

Матушка Барберен зачерпнула ложку теста, вылила ее на сковородку и через минуту перевернула блин на другую сторону. Я подставил тарелку, и блин очутился на ней.

Этот первый блин я подал Маттиа, и он быстро съел его, обжигая себе руки, рот и горло, но не обращая на это ни малейшего внимания.

– Как вкусно! – с трудом проговорил он, набив себе рот.

Второй блин достался мне. Я так же, как и Маттиа, не обращал внимания на то, что обжигаюсь.

Маттиа протянул тарелку за третьим блином, но Капи завизжал, требуя свою долю. И ему дали блин; ведь и он помогал собирать деньги на корову.

Когда мы наконец наелись, матушка Барберен напекла блинов себе и с удовольствием принялась за них.

Маттиа, думая, должно быть, что нам есть о чем поговорить наедине и не желая мешать нам, сказал, что отведет Рыжку на двор и побудет с ней.

Мы остались одни.

Мне хотелось поскорее узнать, зачем Барберен ушел в Париж. Ведь матушка Барберен говорила, что он ушел за мной.

– Объясни же мне, – попросил я, – зачем Барберен ушел в Париж и при чем тут я?

– Твои родные ищут тебя, – ответила матушка Барберен.

– Мои родные?

– Да, мой маленький Реми.

– Значит, у меня есть семья?.. Нет, не может быть. Барберен наверняка пошел за мной, чтобы снова продать кому-нибудь!

– Нет, нет, Реми! Неужели ты думаешь, что я согласилась бы на это?

– Он обманывает тебя!

– Полно, мой мальчик! Я сейчас расскажу тебе то, что слышала сама, своими собственными ушами. Уж мне-то ты, конечно, поверишь. Однажды, когда я была в чулане, к нам вошел какой-то незнакомый господин. Барберен был дома. «Вас зовут Барберен?» – спросил этот господин. – «Да», – ответил Жером. – «Это вы нашли ребенка в Париже, на улице Бретель, и взяли его к себе?» – «Да». – «Где же этот ребенок теперь?» – «А вам на что это знать?» – спросил Жером.

Я внимательно слушал, не спуская глаз с матушки Барберен.

– Ты знаешь, – продолжала она, – что из чулана слышно все, что говорят здесь. А так как речь шла о тебе, то я не пропустила ни словечка из их разговора. Но когда я вздумала подойти к самой двери, чтобы было лучше слышно, то нечаянно наступила на сухую ветку, и она хрустнула у меня под ногой. «Тут кто-то есть», – сказал господин. – «Это моя жена», – ответил Барберен. – «Выйдем на воздух и поговорим там, – сказал господин, – здесь слишком жарко». Они оба вышли, а часа через три Жером вернулся один. Я стала расспрашивать его, но он сказал только, что этот господин не твой отец, что он разыскивает тебя по поручению твоей семьи.

– А какая у меня семья? Есть у меня мать, отец?

– Я спрашивала об этом у Жерома, но он ответил, что не знает. Потом он сказал, что отправится в Париж, чтобы разыскать твоего хозяина, который оставил ему адрес своего знакомого, Гарофоли, живущего на улице Лурсин. Запомни хорошенько это имя и адрес.

– Я знаю их. А после того, как Барберен ушел в Париж, ты не получала от него никаких известий?

– Никаких. Он, должно быть, все еще ищет тебя. Этот господин дал ему сто франков, а потом наверняка давал еще денег. По одному этому, да еще по богатым пеленкам, в которые ты был завернут, видно, что родители твои люди богатые.

Маттиа проходил в это время мимо двери, и я позвал его.

– Мои родители ищут меня, Маттиа! – сказал я. – У меня есть семья, настоящая семья!

И я рассказал ему все, что слышал от матушки Барберен.

Но Маттиа как будто не особенно обрадовался этому известию.

Глава V

Старая и новая семья

Я заснул в ту же минуту, как лег в свою старую постельку и закрылся одеялом до самого подбородка. Как часто вспоминал я о ней, ночуя с Витали под открытым небом в холодные ночи!

Но через некоторое время я вдруг проснулся и уже не мог заснуть, так как был слишком взволнован.

Моя семья! Я думал о ней, когда лег в постель, и видел во сне мать, отца, братьев и сестер.

Родные искали меня, но поиски были поручены Барберену, и я должен был обратиться к нему. Мне было так неприятно, что тут замешан Барберен. Эта мысль омрачала мою радость. Ведь это он приведет меня к моим родным, его будут благодарить и вознаградят за то, что он приютил меня у себя в доме. И мне нельзя будет обойтись без него, несмотря на то, что я не забыл, как он говорил Витали, почему взял меня к себе. Он сделал это не из сострадания, а только потому, что надеялся получить впоследствии деньги с моих родных.

Однако делать нечего, придется все-таки обратиться к нему. Только как мне его найти? Матушка Барберен знала только, что он в Париже; с тех пор, как он уехал, она не получала от него никаких известий. Она могла дать мне только адреса трех его товарищей, через которых мне, может быть, удастся разыскать Барберена.

Значит, придется снова отправляться в Париж. Я был, конечно, рад, что меня ищут родные, но мне было жаль так скоро расставаться с матушкой Барберен, у которой я рассчитывал пожить подольше.

Я долго думал о своей будущей семье, о матушке Барберен и ее муже, а потом все перепуталось у меня в голове и я заснул.

Утром, когда мы все сидели около очага, в котором грелось на углях молоко нашей коровы, я рассказал, о чем думал ночью.

– Тебе, конечно, нужно идти в Париж и как можно быстрее, – сказала матушка Барберен. – Родные ищут тебя, и не нужно заставлять их ждать.

Было решено, что мы с Маттиа отправимся в путь следующим утром.

Я рассказал матушке Барберен со всеми подробностями все, что приключилось со мной с тех пор, как муж ее продал меня Витали. А вечером я придумывал, что бы мне подарить ей, когда я буду богат. Все казалось мне недостаточно хорошо для нее.

– Ничто не может быть лучше коровы, которую ты купил мне теперь, когда ты беден, мой маленький Реми, – сказала она. – Ты доставил мне такую радость, какую не принесет и самый богатый подарок.

Наступило утро. Мне тяжело было расставаться с матушкой Барберен. Я долго обнимал и целовал ее, обещая скоро вернуться, приехать к ней со всеми моими родными.

Мы простились и с нашей милой коровкой. Маттиа раз десять поцеловал ее, и она каждый раз лизала его за это.

А затем мы снова очутились на большой дороге. Капи бежал впереди, мы шли за ним, и я невольно ускорял шаг.

– Как ты спешишь! – грустно проговорил Маттиа.

– Мне кажется, и тебе следовало бы спешить, – сказал я. – Ведь моя семья будет и твоей семьей.

– Нет, – возразил он. – Твои родные богаты, а я беден.

– Ну, что же из этого?

– А то, что мы будем жить по-разному. Тебя отошлют учиться, а я останусь один.

– Как можешь ты говорить так, Маттиа?

– Я говорю то, что думаю. Я надеялся, что мы всегда будем жить вместе и никогда не расстанемся.

– Так оно и будет, – сказал я. – Если мои родные богаты, то и ты будешь богат. Если меня отправят в школу, и ты поступишь в нее. Мы станем учиться вместе, будем всегда жить вместе и никогда не расстанемся. И я буду очень рад, если мои родные богаты. Тогда я попрошу их помочь всем, кто был добр ко мне. Они заплатят за Акена, его выпустят из тюрьмы, и он снова будет жить со своей семьей. Вот что будет, если мои родные богаты.

– Лучше бы они были бедны! – невольно вырвалось у моего друга.

– Как это глупо, Маттиа!

– Может быть, – ответил он и обратился к Капи. – Как ты полагаешь, Капи, ведь было бы лучше, если бы родители Реми были бедны?

Капи залаял в ответ и, услышав мое имя, приложил, как всегда, лапу к груди.

– Теперь мы свободны, – продолжал Маттиа, – идем, куда хотим, и заботимся только о том, чтобы заслужить одобрение «почтенной публики». А с богатыми родными будет уже не то. И Капи будет хуже. Его посадят на цепь, и как бы дорога и красива она ни была, это все-таки будет цепь. Разве позволят собаке входить в роскошно убранные комнаты?

Мне было немножко досадно, что Маттиа желает мне не богатых, а бедных родных. Но он желал этого только потому, что не хотел расставаться со мной, и я не мог сердиться на него.

Мы снова стали играть и петь на улицах городов и деревень, попадавшихся нам на пути. Все у нас шло хорошо, и нам ни разу не пришлось голодать или ночевать на открытом воздухе.

Подходя к Парижу, мы остановились на той самой ферме, где дали первый концерт, когда там праздновалась свадьба. Молодые узнали нас и снова попросили поиграть, а потом угостили ужином и оставили ночевать.

На другой день мы наконец увидели вдали Париж. Прошло уже полгода с тех пор, как мы вышли из него, и погода теперь была совсем не такая, как тогда. Наступила осень, солнце было скрыто тучами, а когда поднимался ветер, нам на голову падали не лепестки цветов, а сухие листья.

Маттиа стал задумчив и печален.

– Знаешь, о чем я все это время думал? – спросил он.

– О чем?

– О Гарофоли. Вдруг его уже выпустили из тюрьмы? Я не спросил, надолго ли его посадили. Может быть, он теперь уже на свободе и живет все там же, на улице Лурсин. А улица Муфетар, где живут знакомые Барберена, рядом с ней. Вдруг мы встретим Гарофоли? Ведь он не только мой хозяин; он мой дядя и может потребовать, чтобы я жил у него. Ах, я несчастный! Что я буду тогда делать? Нам с тобой придется расстаться, может быть, навсегда!

Я совсем забыл о Гарофоли, и слова Маттиа поразили меня.

– Как же нам быть? – сказал я. – Не лучше ли тебе совсем не входить в Париж?

– Нет, в Париж, я думаю, можно, но на улицу Муфетар я идти боюсь.

– Так и не ходи. Я пойду один, а в семь часов вечера мы встретимся.

И назначив встречу около собора Парижской Богоматери, мы разошлись в разные стороны: Маттиа и Капи пошли к Ботаническому саду, а я отправился на улицу Муфетар.

У меня были записаны адреса трех знакомых Барберена: Пажо, Баррабо и Шопине.

В самом начале улицы Муфетар жил Пажо, и я пошел к нему. Он оказался хозяином плохенького трактирчика. Отворив дверь, я робко спросил, не знает ли он, где живет Барберен.

– Какой такой Барберен? – сказал он.

– Барберен из Шаванона.

– Здесь такого нет, и где он – не знаю.

Потерпев неудачу, я отправился к Баррабо. Он держал овощную лавку, и я долго не мог добиться никакого толку, так как и он, и жена его были заняты с покупателями.

– Барберен? – наконец проговорил он. – Да, я знавал его, но не виделся с ним уже года четыре.

– Целых пять, – поправила его жена. – И где он живет, мы не знаем.

Теперь вся моя надежда была только на Шопине. Он, как и Пажо, оказался трактирщиком. Когда я вошел, он прислуживал посетителям.

– Барберен? Его уже здесь нет, – ответил он на мой вопрос.

– А где же он теперь? – спросил я.

– Не знаю. Он не оставил адреса.

Должно быть, по моему лицу было заметно, как огорчили меня его слова, потому что старик, обедавший около очага, обратился ко мне.

– А зачем тебе нужен Барберен? – спросил он.

Сказать ему правду я, конечно, не мог.

– Я пришел из его деревни, – сказал я, – и принес ему известия от жены. Она говорила, что я могу найти его здесь.

– Если вы знаете, где Барберен, – вмешался Шопине, – дайте этому мальчишке адрес. Худа от этого не будет.

Эти слова немножко ободрили меня.

– Три недели тому назад, – сказал старик, – он жил в отеле Канталь, на Аустерлицкой площади. Может быть, он и теперь живет там.

Я поблагодарил и ушел; но прежде чем отправиться на Аустерлицкую площадь, я решил узнать, что сталось с Гарофоли. Это было важно для Маттиа.

Свернув на улицу Лурсин, я вошел на двор дома, где жил Гарофоли. Старый тряпичник разбирал при свете фонаря какие-то лохмотья, совершенно так же, как в тот день, когда я был здесь с Витали. Казалось, он неотлучно простоял здесь все эти годы.

– Господин Гарофоли дома? – спросил я.

– Нет, – коротко ответил старик.

– Он все еще в тюрьме?

– Все еще там.

– А когда его выпустят?

– Через три месяца.

Еще три месяца! Значит, Маттиа может быть спокоен. В это время я наверняка успею разыскать моих родных, а они уж сумеют защитить Маттиа от Гарофоли.

Успокоившись на этот счет, я пошел на Аустерлицкую площадь. На душе у меня было легко и, должно быть, поэтому я стал думать о Барберене снисходительнее.

Может быть, он совсем не так дурен, как кажется? Без него я умер бы от холода и голода на улице Бретель. Положим, он продал меня Витали, но ведь он меня совсем не знал и не мог любить. К тому же он в то время остался без работы и боялся, что ему и жене его придется выносить страшную нужду. Теперь он искал меня, и если у меня будет семья, то только благодаря ему.

Придя на Аустерлицкую площадь, я нашел отель Канталь, или, вернее, жалкие меблированные комнаты. Их держала дряхлая глухая старуха с трясущейся головой.

Я спросил у нее, тут ли живет Барберен.

– Что такое? – прошамкала старуха и, согнув кисть руки, приложила ее к уху. – Я не очень хорошо слышу.

– Я желал бы видеть Барберена из Шаванона, – крикнул я. – Он здесь живет?

Она в отчаянии всплеснула руками, и голова ее затряслась еще сильнее.

– Ты, должно быть, тот мальчик? – спросила она.

– Какой мальчик?

– Тот, которого он искал.

– Да, Барберен искал меня.

– Нужно говорить «покойный Барберен». Он умер.

– Умер?

– Да, неделю тому назад в больнице святого Антуана.

Я был ошеломлен. Барберен умер. Как же я теперь найду свою семью?

– Значит, ты тот мальчик… Значит, вы тот молодой господин, которого он хотел отдать богатым родным.

– Вы знаете это? – спросил я, надеясь, что она может рассказать мне что-нибудь о моей семье.

– Да, он говорил мне, что нашел и вырастил ребенка, что теперь семья этого ребенка разыскивает его и что сам он пришел для этого в Париж.

– Но где же живет эта семья – моя семья? – спросил я.

– Вот уж этого я не знаю. Я рассказала вам, мой молодой господин, все, что слышала от покойного. Больше он ничего мне не говорил.

В это время в комнату вошла служанка, и старуха, оставив меня, обратилась к ней.

– Вот так история! – сказала она. – Это тот самый мальчик, которого искал покойный Барберен. Теперь мальчик пришел, а Барберен умер. Вот так история!

– А Барберен ничего не говорил вам о моих родных? – поинтересовался я у служанки.

– Конечно, говорил и даже очень часто. Это богатые люди.

– А как их фамилия, и где они живут?

– Этого не знаю, об этом Барберен помалкивал. Он боялся, как бы кто-нибудь не получил награду вместо него. Он был такой хитрый!

Да, это так. Старуха права. А теперь Барберен умер и унес в могилу тайну моего рождения.

– И никто из моих родных никогда не приходил к нему?

– Никто.

– А были у него какие-нибудь приятели, с которыми он мог быть откровеннее, чем с вами?

– Какие там приятели? У него не было ни одного!

Я схватился за голову. Я был так поражен, так взволнован, что совсем растерялся.

– Однажды он получил письмо, – сказала, немножко подумав, старуха, – заказное письмо.

– Откуда?

– Не знаю. Он сам взял его у почтальона, и я не видела штемпеля.

– Может быть, можно найти это письмо?

– Когда он умер, мы осмотрели все, что осталось после него – конечно, не из любопытства, а чтобы уведомить его жену, – но никакого письма не нашли. В больнице тоже не осталось после него никаких бумаг или писем. И если бы он не сказал, что он из Шаванона, то нельзя было бы известить о его смерти жену.

– Значит, ее известили?

– Конечно.

Несколько минут я стоял молча. Спрашивать еще о чем-то было бессмысленно: старуха рассказала мне все, что знала. Я поблагодарил ее и простился с ней.

– Куда же вы теперь пойдете? – спросила она.

– К товарищу.

– Он живет в Париже?

– Нет, он пришел в Париж вместе со мной только сегодня утром.

– Не хотите ли остановиться у меня? Скажу, не хвастаясь, что здесь вам будет хорошо. К тому же ваши родные, не получив никаких известий от Барберена, наверняка приедут справиться о нем сюда. А вы как раз тут и будете… Сколько лет вашему товарищу?

– Он немного моложе меня.

– Скажите пожалуйста! Два таких мальчика и одни в Париже! Так приводите своего товарища сюда, остановитесь у меня. У нас здесь тихо и спокойно. Это очень приличная улица.

Хоть комнаты этой старухи были грязнее и отвратительнее всех, какие мне когда-либо приходилось видеть, я согласился на ее предложение. Теперь, когда было неизвестно, найду ли я еще моих богатых родных, нечего было привередничать. Жизнь в этих меблированных комнатах обойдется нам дешево, а это было самое главное. Хорошо еще, что у нас было накоплено семнадцать франков.

– А сколько вы возьмете за комнату в сутки? – спросил я.

– Десять су. Уж, кажется, недорого?

– Хорошо, мы придем вечером.

– Приходите пораньше. Вечером опасно ходить по улицам Парижа!

До семи часов было еще много времени. Не зная, что делать, я пошел в Ботанический сад и, забравшись в уединенный уголок, сел на скамейку.

Долго я сидел так, раздумывая о своей судьбе. Барберен умер, не оставив никому никаких сведений о моих родных. Значит, я не смогу их найти, и все, о чем я мечтал, никогда не исполнится.

Наконец я встал и, выйдя из сада, отправился к собору Парижской Богоматери, где мы с Маттиа договорились встретиться. Стемнело, стали зажигать фонари.

В этом громадном городе, полном света, шума и движения, я чувствовал себя еще более покинутым и одиноким, чем если бы заблудился в глухом лесу.

Наконец пробило семь часов. В ту же минуту я услышал лай, и, прежде чем успел опомниться, Капи вскочил ко мне на колени и лизнул в щеку. Вскоре показался Маттиа.

– Ну, что? – крикнул он еще издали.

– Барберен умер.

Он подбежал ко мне, и я рассказал ему вкратце все, что узнал. Мои известия огорчили Маттиа почти так же, как и меня самого, и он старался всячески ободрить и утешить меня.

– Твои родные, – сказал он, – не получив никаких известий от Барберена, наверняка сами придут в меблированные комнаты Канталь. Ты увидишься с ними, только немножко позднее, чем думал, – вот и все.

То же самое говорила мне и старуха, но слова Маттиа показались гораздо убедительнее и немного ободрили меня. Ведь и в самом деле это только отсрочка, не более того.

Успокоившись, я рассказал Маттиа про Гарофоли.

– Еще три месяца! – воскликнул он, прыгая от радости. – Вот ты огорчаешься, что не можешь найти свою семью, а я радуюсь, что не увижу Гарофоли.

– Ну, дядя – это совсем не то. Разве стал бы ты радоваться, если бы не мог найти сестер?

– Конечно, нет.

– Вот то-то и оно…

Мы дошли по набережной до Аустерлицкой площади и вошли в меблированные комнаты. Получив маленький огарок свечи, мы очутились в комнатке под самой крышей – в такой крошечной, что если один из нас стоял, то другому уже не было места и он должен был сесть на кровать.

Мне опять немножко взгрустнулось: не в такой каморке и не на такой жалкой постели надеялся я спать в эту ночь. А каким великолепным ужином рассчитывал я угостить Маттиа! Но вместо этого мы поужинали только хлебом с маленьким кусочком сыра.

Впрочем, не все еще потеряно. Придется только немного подождать. С этой мыслью я заснул.

Глава VI

Поиски

На следующее утро я прежде всего принялся за письмо матушке Барберен, чтобы известить ее обо всем, что узнал. Бедная! Ведь у нее умер муж, которого она любила, и она теперь, наверное, в горе. Повторив несколько раз, что люблю ее и сочувствую ее горю, я наконец закончил письмо. В случае, если мои родные напишут ей, чтобы справиться о Барберене, я просил ее тотчас же уведомить меня и прислать мне их адрес в отель Канталь.

Покончив с письмом, я отправился в долговую тюрьму, к Акену. Маттиа пожелал идти со мной, да мне и самому хотелось, чтобы он увидел человека, который в течение двух лет заменял мне отца.

Нас провели в ту комнату, где я уже был однажды, и через несколько минут к нам пришел Акен.

– Здравствуй, мой мальчик! – сказал он. – Здравствуй, мой дорогой Реми!

Я со слезами обнял и поцеловал его. Как жаль, что мне нельзя было освободить его из тюрьмы! Я думал, что мои родные заплатят его долг и его сейчас же выпустят на свободу. Но родных я не только не нашел, но, может быть, и не найду, а тогда все, что я мечтал сделать для матушки Барберен и для семьи Акена, не исполнится никогда.

– Ну, что же твои родные? – спросил Акен.

– Разве вы знаете, что они ищут меня?

– Знаю от Барберена. Он был у меня две недели тому назад.

– Барберен умер, – сказал я.

– Ах, какое несчастье!

И он рассказал мне, что Барберен обратился к нему, надеясь узнать у него, где я.

Придя в Париж, Барберен пошел прежде всего к Гарофоли, а когда оказалось, что тот сидит в тюрьме, где-то далеко, в провинции, он отправился туда. От Гарофоли он узнал, что я после смерти Витали стал жить у садовника Акена, и пришел к нему. Акен, конечно, не мог сказать ему, где я, так как знал, что я буду постоянно переходить с места на место.

– А что говорил Барберен о моих родных? – спросил я.

– Очень немного. Твои родные узнали, что каменщик Барберен из Шаванона нашел тебя на улице Бретель и взял к себе. Вот они и обратились к нему с просьбой помочь им в поисках.

– А как их фамилия? Где они живут?

– Когда я спросил об этом у Барберена, он обещал сказать мне это потом. Я не настаивал, понимая, что он боится, как бы не уменьшилось вознаграждение, которое он рассчитывал получить с твоей семьи. Так как ты два года жил у меня, то он вообразил, что и я потребую денег. Я довольно серьезно поговорил с ним, и после этого он уже больше не приходил. Господи, как неожиданно он умер! Значит, тебе известно, что у тебя есть родные, но ты не знаешь ни кто они, ни где живут!

Я объяснил ему, как надеялся разыскать их, и он тоже посоветовал мне подождать их в отеле Канталь.

– Так как твои родные сумели разыскать Барберена в Шаваноне, а Барберен нашел Гарофоли и меня, то и тебя разыщут в отеле Канталь. Самое лучшее оставаться там.

Мне очень хотелось сказать Акену, что, как только я найду своих родных, они освободят его из тюрьмы, и он снова будет жить со своими детьми. Но я боялся подать ему надежду, которая могла и не стать реальностью.

Простившись с Акеном, мы вышли из тюрьмы. Живя в Париже, мы, конечно, не сидели сложа руки и, как всегда, пели и играли на улицах. Маттиа отлично знал все места, где можно было рассчитывать на хорошие сборы, и дела наши пошли очень удачно. В первый день мы собрали четырнадцать франков, во второй – одиннадцать.

В течение трех дней не случилось ничего особенного. Никто не справлялся о Барберене, писем ни на мое, ни на его имя не приходило. Наконец, на четвертый день служанка подала мне письмо. Оно было от матушки Барберен.

Она писала – то есть не она, а кто-то другой, потому что сама она не умела писать, – что знает о смерти мужа и посылает мне письмо, которое получила от него незадолго до его смерти. Оно может пригодиться мне, так как в нем говорится о моих родных.

– Скорее, скорее, читай письмо Барберена! – воскликнул Маттиа.

Я дрожащими руками развернул его и прочитал вслух:

«Моя дорогая жена!

Я лежу в больнице и так болен, что едва ли встану. Будь у меня побольше сил, я написал бы тебе, как и почему я заболел; но так как я очень слаб, то скажу тебе лучше о самом главном. Если я умру, напиши в контору

Грета и Галлея, которым поручено разыскивать Реми. Вот их адрес: Лондон, Грин-сквер, Линкольс-Инн. Напиши им, что только ты одна можешь указать им, где найти Реми, и постарайся получить с них побольше денег. Тогда тебе можно будет прожить без нужды до самой смерти. А узнать, где Реми, ты можешь у Акена, бывшего садовника, который теперь сидит в долговой тюрьме Клиши, в Париже. Проси священника писать за тебя все письма: в таком деле нельзя доверять никому. Не начинай ничего до тех пор, пока не получишь известия о моей смерти.

Целую тебя в последний раз.

Барберен».

– В Лондон! – воскликнул Маттиа, как только я прочитал письмо.

Оно так взволновало меня, что в первую минуту я не мог сообразить, что такое говорит Маттиа, и с недоумением смотрел на него.

– Тебя поручили искать английской конторе, – продолжал он, – значит, твои родные – англичане. Ведь так?

– Но…

– Тебе будет неприятно, если окажется, что ты англичанин?

– Мне больше хотелось бы быть французом, как вся семья Акена.

– А мне бы хотелось, чтобы ты был итальянцем, – сказал Маттиа, – но, должно быть, ты на самом деле англичанин. Если бы твои родные были французы, они, конечно, не поручили бы англичанам разыскивать тебя во Франции – ведь правда? А так как ты англичанин, то нам нужно ехать в Англию. Когда мы пришли сюда, у нас было семнадцать франков, потом мы заработали в первый день четырнадцать франков, во второй – одиннадцать и в третий – девять, а истратили за все время восемь франков. Значит, у нас накопилось сорок три франка; это даже больше, чем нам понадобится на дорогу в Лондон. В Булони мы сядем на пароход, который и привезет нас туда. Это обойдется недорого.

– Ведь ты не был в Лондоне?

– Ты знаешь, что не был. Но у нас, в цирке Гассо, были два клоуна-англичанина. Они часто рассказывали мне про Лондон и учили меня говорить по-английски. Им не хотелось, чтобы госпожа Гассо понимала наш разговор.

– Я тоже знаю немного по-английски. Витали научил меня.

– Да, но за три года ты наверняка уже успел все перезабыть, а я сумею говорить по-английски, вот увидишь! И не только для тебя, но и для себя самого мне хочется поехать в Лондон.

– Почему же?

– Если бы твои родные разыскали тебя в Париже, они, может быть, и не пожелали бы взять меня с собой в Англию. А если я уже буду в Англии, они едва ли захотят отослать меня назад во Францию.

Такое мнение о моих родных показалось мне довольно обидным. Но, может быть, Маттиа и в самом деле прав? Действительно, лучше всего отправиться в Лондон.

– Едем! – сказал я.

– Ты в самом деле хочешь ехать? – обрадовался Маттиа.

– Конечно, хочу.

Мы живо уложили вещи, взвалили мешки на спину и, приготовившись в путь, сошли вниз. Увидев нас, хозяйка всплеснула руками.

– Разве молодой господин не хочет ждать своих родных? Гораздо благоразумнее было бы подождать их. И тогда они увидели бы, как заботились здесь о молодом господине…

Но ее слова не могли, конечно, удержать меня. Я расплатился за последние сутки и отворил дверь.

– А ваш адрес? – крикнула мне старуха.

И в самом деле, лучше было бы на всякий случай оставить ей адрес, и я написал его на клочке бумаги.

– Вы едете в Лондон? – воскликнула старуха. – Два таких молоденьких мальчика отправятся одни в Лондон! Пойдут по большим дорогам! Поедут по морю!

Старуха, наверное, еще долго причитала бы над нами, но я поспешил выйти на улицу, где меня ждали Маттиа и Капи.

Прежде чем пускаться в дорогу, мы пошли проститься с отцом Акеном. Но простились мы весело. Отец радовался, что я скоро разыщу свою семью, а мне было приятно несколько раз повторить ему, что я скоро приеду к нему со всеми моими родными, которые захотят поблагодарить его за все, что он сделал для меня.

– До свидания, мой мальчик! – сказал он, целуя меня. – Желаю тебе успеха. Если тебе нельзя будет вернуться так быстро, как ты думаешь, напиши мне.

– Я скоро вернусь!

Простившись с отцом Акеном, мы отправились в путь и вечером остановились ночевать на ферме. Это стоило дешевле, а нам нужно было беречь деньги. Маттиа говорил, что дорога обойдется дешево, но сколько именно придется заплатить, он не знал. Может быть, для нас это будет дорого.

По дороге Маттиа вспоминал разные английские слова, и я заучивал их. Ведь если мои родные – англичане и не знают ни французского, ни итальянского языка, мне будет трудно разговаривать с ними, это будет, конечно, очень стеснять нас. Мои братья и сестры – если они у меня есть – наверняка станут смотреть на меня как на чужого, если нам нельзя будет разговаривать между собой. И пройдет много времени, прежде чем я выучусь английскому языку – он казался мне очень трудным.

Восемь дней мы шли из Парижа в Булонь, останавливаясь по дороге в больших городах и давая представления, чтобы увеличить наш капитал.

Когда мы пришли в Булонь, у нас было тридцать два франка, то есть гораздо больше того, что требовалось на проезд в Лондон.

Маттиа никогда не видел моря, поэтому мы прежде всего отправились на набережную. Но море не понравилось моему другу.

– Может быть, оно и хорошо, когда небо голубое, – сказал он, – но теперь, когда в нем отражаются только тучи, оно очень некрасиво.

– А мне оно нравится и теперь, – заметил я.

– Это потому, что ты англичанин, – решил Маттиа. – Все англичане любят море.

Пароход в Лондон отходил на следующий день, в четыре часа утра. Мы забрались на него пораньше и устроились, насколько могли удобнее, за грудой ящиков, защищавших нас от холодного северного ветра. С любопытством смотрели мы, как грузили пароход. Блоки визжали, ящики скрипели, когда их опускали в трюм, матросы перекрикивались между собой, а из трубы вылетали легкие облачка пара. Наконец зазвонил колокол, и мы тронулись в путь – к моей стране.

Я часто рассказывал Маттиа, как приятно мне было плавать по Южному каналу на «Лебеде», как плавно скользил он по воде, и как мы незаметно продвигались вперед. Но море не то что канал. Только мы отчалили, как началась сильная качка, и пароход, как громадные качели, то взлетал высоко вверх, то вдруг опускался вниз.

Бедному Маттиа пришлось очень плохо, так как от качки у него началась морская болезнь, которая мучила его на протяжении всего пути. Я обнимал его и прижимал к себе, но это не помогало. Маттиа стонал и время от времени вскакивал, торопливо подходил к борту и только через несколько минут снова возвращался ко мне.

Когда рассвело и наступил бледный туманный день, мы увидели высокие белые утесы и неподвижно стоявшие суда. По обеим сторонам тянулись вдаль заросшие лесом берега, смутно видневшиеся сквозь туман. Мы были в устье Темзы.

– Вот мы и в Англии, – сказал я Маттиа.

Но он, не отвечая, лег на палубу и сказал:

– Дай мне заснуть.

Поскольку я не страдал от морской болезни, спать мне не хотелось. Устроив Маттиа поудобнее, я влез на ящики и сел на самый высокий из них; Капи разместился рядом со мной.

Посреди реки стояло множество пароходов, барок с сеном и соломой, судов с углем. Некоторые готовились к отплытию, и видно было, как суетились на них матросы; другие только что вернулись из дальних стран. Как жаль, что Маттиа спит и не видит ничего этого!

Мало-помалу наш пароход уменьшил ход и остановился. Маттиа проснулся, и мы вместе с другими пассажирами сошли на берег.

– Ну, теперь пускай в ход свой английский язык, – сказал я. – Спрашивай дорогу в Грин-сквер.

Маттиа обратился к какому-то человеку с рыжей бородой и заговорил с ним. Мне показалось, что он слишком долго расспрашивает его, повторяя одни и те же слова, и что англичанину, по-видимому, очень трудно понять его.

Наконец Маттиа подошел ко мне.

– Чтобы попасть в Грин-сквер, – сказал он, – нужно идти все прямо по набережной.

Но собственно набережной в Лондоне в то время не было. Дома подходили к самой реке, и мы шли по улицам, тянувшимся вдоль нее. Эти темные, грязные улицы были загромождены телегами, ящиками и тюками, так что мы с трудом пробирались вперед. Я привязал Капп на веревку и держал его совсем близко от себя. Несмотря на то, что был день, в лавках горел газ.

Лондон показался мне очень некрасивым, не то что Темза, которая привела меня в восторг.

Мы продолжали идти вперед. Время от времени Маттиа останавливался и спрашивал у прохожих дорогу в Грин-сквер. Мы долго шли прямо, а потом нам сказали, что нужно повернуть направо. И из длинной широкой улицы мы попали в пустынные переулки, которые так перепутывались между собой, что нам казалось, будто мы кружимся на одном месте.

– Мы, должно быть, заблудились, – сказал я.

Но Маттиа покачал головой. И действительно, мы благополучно добрались до Грин-сквера и скоро остановились перед дверью конторы Грета и Галлея.

Маттиа хотел позвонить, но я удержал его. Сердце колотилось у меня в груди, и я дрожал всем телом.

– Господи, как ты побледнел! – сказал Маттиа. – Что с тобой?

– Погоди звонить, дай мне успокоиться.

Когда я немного оправился, он позвонил, и мы вошли.

Я был так взволнован, что не мог хорошенько рассмотреть, где мы очутились. Какие-то люди сидели за столами и писали при свете нескольких ламп.

Маттиа обратился к одному из этих господ. Несколько раз он повторил по-английски слово «мальчик» и «Барберен». Значит, он говорит, что я и есть тот мальчик, которого искал Барберен по поручению родных.

Имя Барберен произвело большой эффект. Все взглянули на нас, а господин, говоривший с Маттиа, отворил нам дверь в соседнюю комнату.

В ней было множество бумаг и книг. Один господин – толстый старик в очках – сидел за конторкой, а другой – в мантии и парике – говорил ему что-то, держа в руке синие мешки.

Наш провожатый объяснил, кто мы, и эти два господина оглядели нас с головы до ног.

– Кто из вас жил у Барберена? – спросил по-французски старик в очках.

– Это я, – поспешил я объяснить.

– А где же сам Барберен?

– Он умер.

Два господина переглянулись, потом тот, у которого на голове был парик, ушел со своими синими мешками.

– Как же вы добрались сюда? – продолжал спрашивать меня старик в очках.

– До Булони мы шли пешком, а потом плыли на пароходе.

– Это Барберен дал вам денег?

– Мы не видели Барберена. Когда мы пришли в Париж, он уже умер.

– Так как же вы узнали, что вам нужно приехать сюда?

Я объяснил ему это, насколько мог короче. Мне самому хотелось расспросить его, но он не дал мне времени и закидал меня вопросами. Мне пришлось рассказать, как я жил у Барберена, как он отдал меня Витали, как после смерти моего хозяина меня принял в свою семью садовник Акен, как его посадили в долговую тюрьму и как я снова стал ходить по улицам и зарабатывать деньги игрой и пением.

Слушая меня, старик время от времени записывал что-то и смотрел на меня так, что мне становилось неловко. У него было неприятное лицо и хитрая улыбка.

– А это что за мальчик? – спросил он, показывая на Маттиа.

– Мой друг.

– То есть ты просто познакомился с ним, бродя по большим дорогам?

– Да, но я очень люблю его.

– Я и не сомневаюсь в этом.

Теперь наконец я мог спросить о моих родителях.

– Моя семья живет в Англии? – спросил я.

– Да, теперь она здесь, в Лондоне.

– Значит, я могу повидаться с родными?

– Через несколько минут ты будешь у них. Я скажу, чтобы тебя проводили.

И он позвонил.

– Позвольте мне задать еще один вопрос, – сказал я. – У меня есть отец?

– Не только отец, но и мать. А также братья и сестры.

Дверь отворилась. От волнения я не мог произнести ни слова и со слезами на глазах взглянул на Маттиа.

Расспрашивавший меня старик в очках сказал что-то по-английски вошедшему конторщику. Должно быть, он говорил ему, куда нас отвести. Я поклонился и повернулся, собираясь уходить.

– Ах, я и забыл сказать тебе, что твоя фамилия Дрисколь, – крикнул мне старик. – Так зовут твоего отца.

Глава VII

Семейство Дрисколь

Конторщик, которому поручили проводить нас, был низенький человечек, сморщенный и желтый, в лоснящейся черной одежде и белом галстуке. Выйдя на улицу, он так сильно потер руки, что у него затрещали суставы. Потом он тряхнул ногами, как будто хотел сбросить с себя свои стоптанные сапоги, и несколько раз вдохнул туман с блаженным видом человека, долго сидевшего в душной комнате.

Мы вышли на большую улицу, где стояло много экипажей. Наш провожатый нанял один из них, похожий на пролетку, но извозчик сидел не на козлах, около лошадей, а сзади. Я потом узнал, что такой экипаж называется «кэбом».

Мы сели в него. Наш спутник открыл маленькое окошечко, проделанное наверху, над нашими головами, и заговорил с извозчиком. Он несколько раз повторял слово «Бетналь-Грин», и я понял, что там живут мои родные.

Разговор продолжался долго. То конторщик тянулся к окошечку и объяснял что-то извозчику, то извозчик, как будто падая со своего сиденья, устремлялся вниз, точно собирался пролезть в это окошечко, и говорил, что не понимает, чего от него хотят.

Маттиа и я прижались в уголок и слушали, удивляясь, почему нашему провожатому приходится так долго объясняться с извозчиком. Неужели тот не знает дороги?

Кэб быстро катился то по широким, то по узким улицам. Мы смотрели по сторонам, но трудно было различить что-нибудь сквозь туман, до того густым он был.

Стало холодно, и нам – то есть Маттиа и мне – было трудно дышать. Но наш спутник, по-видимому, чувствовал себя как нельзя лучше. Раскрыв рот, он с наслаждением вдыхал воздух, как будто желая набрать его как можно больше про запас, трещал суставами рук и тряс ногами. Казалось, он в течение нескольких лет оставался без воздуха и без движения.

Несмотря на то, что я сильно волновался, зная, что сейчас увижу свою семью, мне все-таки хотелось взглянуть на город: ведь это столица моей страны. Но как ни напрягал зрение, я не мог ничего рассмотреть, кроме тусклого света газовых фонарей, как будто окутанных дымом. С трудом можно было различить экипажи, мимо которых мы проезжали, время от времени останавливаясь, чтобы не задавить людей, переходящих улицу.

Прошло уже много времени, а мы все ехали. Наконец я не выдержал и попросил Маттиа узнать, скоро ли мы приедем. Он обратился к конторщику, тот что-то ответил ему. Оказывается, он и сам не знал, сколько времени ехать: он никогда не бывал в этих воровских кварталах.

– Ты, наверное, не понял его, Маттиа, – сказал я.

Однако Маттиа стоял на своем. Это несколько смущало меня, но потом мне пришло в голову, что конторщик Грета и Галлея, видно, большой трус, и ему всюду чудятся воры.

Улицы становились все пустыннее, воздух зловоннее; колеса утопали в грязи, ее комки летели в нас. Все указывало на то, что мы попали в какую-то отвратительную местность. Наверное, она скоро кончится, и мы выедем за город.

Некоторое время мы поворачивали то в одну, то в другую сторону, и извозчик часто придерживал лошадь, как будто не зная, куда ехать. Наконец он остановился и отворил окошечко.

Снова начался разговор, или, вернее, спор между ним и конторщиком. Маттиа объяснил мне, в чем дело. Извозчик спрашивал у нашего провожатого дорогу, а тот говорил, что не знает ее, и опять повторял, что никогда не бывал в этих воровских кварталах.

Наверное, это не Бетналь-Грин. Чем же все это закончится?

Наконец конторщик отдал извозчику деньги, и мы вместе с ним вышли из кэба. Грязная улица была окутана густым туманом, на ней выделялся только ярко освещенный трактир. Мы вошли в него, конторщик потребовал стакан водки, жадно выпил ее и начал расспрашивать дорогу. И мы снова пошли за ним, переходя из одной отвратительной улицы в другую.

Дома здесь были гораздо хуже домов во французских деревнях; иногда они даже походили не на дома, а на сараи или хлева. Около дверей мы различали бледных женщин со светлыми волосами и детей в лохмотьях. А на одной улице мы видели свиней, рывшихся в глубокой луже, источавшей мерзкое зловоние.

Наш провожатый вдруг остановился; он, очевидно, не знал, куда идти. К счастью, в это время к нам подошел полицейский.

Конторщик что-то спросил у него, и через минуту все мы последовали за полицейским. Переходя из одной улицы в другую, мы наконец остановились на дворе, посреди которого темнела огромная яма для стока воды.

– Это двор «Красного Льва», – объявил полицейский.

Зачем же он здесь остановился? Не может быть, чтобы тут жили мои родные!

Но мне некогда было долго раздумывать над этим. Полицейский постучал в дверь какого-то дощатого сарая, и наш провожатый поблагодарил его. Мы пришли.

Я был до того взволнован, что даже не заметил, как отворилась дверь; но когда мы вошли в большую комнату, освещенную лампой и пламенем камина, я сразу опомнился.

Перед камином в соломенном кресле с верхом, как у детской коляски, сидел неподвижно, как статуя, старик с седой бородой, в черной ермолке на голове. За столом сидели друг против друга мужчина и женщина. Мужчине было на вид лет сорок; у него было умное, но суровое лицо. Женщина была моложе его лет на пять или на шесть. Лицо ее, когда-то, должно быть, красивое, было апатичным. Ее светлые, кое-как закрученные волосы спускались на большой платок, накинутый на плечи; движения были вялы и ленивы.

Кроме того, в комнате было четверо детей – два мальчика и две девочки – все с такими же светлыми волосами, как у матери: старшему мальчику лет одиннадцать или двенадцать, младшей девочке – не больше трех.

Все это я разглядел в одно мгновение, прежде чем закончил говорить наш провожатый, объяснявший, должно быть, кто мы.

Все глаза устремились на меня и на Маттиа. Только меньшая девочка обратила все свое внимание на Капи.

– Который из вас Реми? – спросил по-французски мужчина, сидевший за столом.

– Это я, – ответил я, выступив вперед.

– Так поцелуй своего отца, мой мальчик.

Когда я думал о свидании с родными, мне всегда казалось, что я буду очень счастлив, увидев их. Но теперь я не чувствовал никакой радости. Несмотря на это, я все-таки подошел к отцу и поцеловал его.

– А вот это твой дедушка, твоя мать, братья и сестры, – сказал он, показывая на остальных.

Я прежде всего подошел к матери. Она нагнулась, чтобы я мог поцеловать ее, но сама не поцеловала меня и сказала мне только несколько слов, которых я не понял.

– Пожми руку дедушке, но поосторожнее, – сказал мне отец. – Он парализован.

Потом я поздоровался с моими братьями и сестрами; меньшую девочку я хотел взять на руки, но она была занята с Капи и оттолкнула меня.

Здороваясь со своими родными, я в душе досадовал на себя. Какой я бесчувственный! Теперь у меня есть семья: отец, мать, дедушка, братья и сестры. Почему же я не радуюсь? Ведь я с таким нетерпением ждал этой минуты, мне так хотелось обнять моих родных! А теперь я даже не нахожу для них ни одного ласкового слова и совсем не чувствую себя счастливым. Неужели я так холоден потому, что мои родные не богаты, как я ожидал, а бедны?

Мне стало стыдно при этой мысли, и я, снова подойдя к матери, обнял ее и несколько раз поцеловал. Должно быть, она не поняла, что вызвало этот порыв. Не отвечая на мои поцелуи, она равнодушно взглянула на меня, а потом обернулась к мужу и, пожав плечами, сказала ему что-то, от чего тот расхохотался. От равнодушия матери и смеха отца у меня больно сжалось сердце; мне казалось, что с их стороны жестоко так принимать мою ласку.

– А это кто? – спросил мой отец, показав на Маттиа.

Я объяснил, как мы дружны и как любим друг друга.

– Так, – сказал отец. – Ему, должно быть, хотелось взглянуть на нашу страну?

Я хотел ответить, но Маттиа предупредил меня.

– Да, я затем и приехал, – сказал он.

– А почему же не приехал Барберен? – спросил отец.

Я объяснил, что Барберен умер и что это было большим горем для меня, так как, приехав в Париж, я даже не знал, как отыскать родных.

Выслушав меня, отец перевел матери все, что я говорил, и она несколько раз повторила по-английски знакомое слово «хорошо». Что же хорошего в том, что умер Барберен?

– Ты не говоришь по-английски? – спросил меня отец.

– Нет, я говорю только по-французски и по-итальянски. Итальянскому языку выучил меня хозяин, которому отдал меня Барберен.

– Витали?

– Разве вы слышали про него?

– Да, от Барберена, когда приезжал во Францию разыскивать тебя. Тебе, может быть, интересно узнать, почему мы не искали тебя в течение тринадцати лет, а потом вдруг обратились к Барберену?

– Да, конечно, очень интересно!

– Так садись к камину, я расскажу тебе.

Войдя в комнату, я поставил свою арфу к стене. Теперь я снял со спины мешок и подошел к камину. Но не успел я сесть и протянуть к огню свои мокрые, перепачканные в грязи ноги, как дедушка, не говоря ни слова, плюнул в мою сторону. Я понял, что мешаю ему, и подобрал ноги.

– Не обращай на него внимания, – сказал отец. – Старик не любит, чтобы садились около его огня, но если тебе холодно – грейся: можешь с ним не считаться.

Меня удивило, что он говорит так об этом седом старике; по-моему, если с кем и следовало считаться, так это именно с ним. А потому я продолжал держать ноги под стулом.

– Ты наш старший сын, – начал отец, – и родился через год после нашей свадьбы. Одна молодая девушка, рассчитывавшая, что я женюсь на ней, была очень недовольна, что я выбрал не ее, а твою мать, и захотела отомстить мне. Когда тебе было полгода, она похитила тебя, увезла во Францию, в Париж, и подкинула на улице Бретель. Мы делали все возможное, чтобы разыскать тебя, но нам и в голову не приходило, что тебя увезли так далеко. Наконец мы вынуждены были отказаться от поисков и сочли тебя умершим. Но три месяца тому назад эта девушка опасно заболела и перед смертью рассказала все. Я тотчас же поехал в Париж и отправился к полицейскому комиссару той части города, где тебя подкинули. От него я узнал, что каменщик Барберен из Шаванона взял тебя на воспитание. Я поехал к нему. Он сказал мне, что отдал тебя странствующему музыканту Витали, с которым ты и переходишь с места на место. Я не мог остаться во Франции, поэтому дал Барберену денег, поручил ему разыскать Витали и просил его уведомить контору Грета и Галлея на случай, если ему удастся найти тебя. Теперешнего своего адреса я дать ему не мог, потому что мы живем в Лондоне только зимой. Летом мы разъезжаем с товаром по Англии и по Шотландии и распродаем его. Вот почему, мой мальчик, ты ничего не слышал о нас в течение тринадцати лет и только теперь смог наконец вернуться в свою семью. Я понимаю, что пока ты немножко стесняешься, потому что не знаешь нас и даже не понимаешь нашего языка; но я уверен, что ты скоро привыкнешь.

Конечно, я постараюсь привыкнуть как можно скорее. Да и как не привыкнуть – ведь я здесь с родными: с отцом, матерью, братьями и сестрами.

Глядя на мои тонкие, обшитые дорогими кружевами пеленки, все думали, что мои родители люди богатые, и ошиблись. Это было большое несчастье для матушки Барберен и семьи Акена. Я ничем не мог помочь им, потому что странствующие торговцы, живущие в каком-то сарае, наверняка небогаты. Но для меня самого богатство не значило ничего: я хотел иметь только семью. Мне нужны были не деньги, а любовь.

Пока я слушал рассказ отца, мать накрыла на стол и поставила на него блюдо с большим куском жареного мяса, обложенного картофелем.

– Вы наверняка голодны, – сказал отец, обращаясь ко мне и к Маттиа. – Садитесь, сейчас будем ужинать.

Он придвинул кресло старика к столу, сел сам и, разрезав ростбиф, дал всем по толстому ломтю мяса с картофелем.

Хоть я не получил особенно изысканного воспитания, но все-таки имел некоторое понятие о приличиях, и меня поразило, как держали себя мои братья и сестры. Они рвали мясо руками, макали его в подливку, а потом облизывали пальцы. Между тем ни отец, ни мать как будто не замечали этого. Дедушка ел жадно, и его непарализованная рука только и делала, что поднималась от тарелки ко рту. А когда кусок мяса вываливался из его дрожащих пальцев, дети переглядывались между собой и смеялись.

Я думал, что после ужина мы посидим все вместе около камина. Но отец сказал, чтобы мы ложились спать, так как к нему должны прийти друзья.

Он взял свечу и отвел нас в прилегавший к дому сарай. Там стояли две большие фуры, в которых обычно развозят товар. Отец отворил дверцы одной из них, и мы увидели две приготовленные для нас постели.

– Ложитесь скорее, – велел он. – Спокойной ночи!

Так меня встретила моя семья.

Глава VIII

Отец и мать

Уходя, отец унес свечу и запер за собой дверь фуры. Приходилось ложиться. И мы торопливо легли, не поболтав, как обычно, между собой и не обменявшись впечатлениями этого богатого событиями дня.

– Спокойной ночи, Реми!

– Спокойной ночи, Маттиа!

Вот и все. Моему другу, как и мне, не хотелось говорить, и я был рад этому.

Но если нам не хотелось разговаривать, это еще не значило, что нам хотелось спать. Я не мог заснуть и лежал, раздумывая обо всем происшедшем и переворачиваясь с боку на бок. Маттиа тоже ерзал на своей постели.

– Ты не спишь? – шепотом спросил я.

– Нет еще.

– Ты нездоров?

– Нет, ничего, только все кружится вокруг меня, и мне кажется, что фура то поднимается, то опускается, будто я все еще на море.

Неужели только поэтому не спит Маттиа? Нет, он наверняка думает о том же, о чем и я. Мы так дружны, что он должен чувствовать одинаково со мной.

А сон все не приходил, и какой-то смутный страх мало-помалу овладел мной. Я и сам не знал, чего именно боялся. Во всяком случае, не того, что лежу в фуре, в таком отвратительном месте, как Бетналь-Грин, ведь бродяжническая жизнь не раз заносила меня в куда более худшие места. Но чем больше я старался избавиться от этого страха, тем сильнее он меня охватывал.

Так прошло несколько часов. Вдруг я услышал стук в дверь сарая, выходившую не на двор «Красного Льва», а на улицу, и через минуту слабый свет проник в нашу фуру. Капп заворчал.

Я огляделся. Оказалось, что свет проходит в окно, проделанное в той стенке фуры, около которой мы лежали. Я не заметил его раньше, потому что оно было задернуто занавеской. Половина этого окна была около постели Маттиа, другая половина – около моей. Не желая, чтобы Капи разбудил весь дом, я велел ему молчать и выглянул в окно.

Мой отец, держа в руке фонарь, тихо вошел в сарай, осторожно отворил выходящую на улицу дверь и, впустив двух каких-то мужчин с большими тюками на спине, приложил палец к губам и показал на фуру, в которой мы лежали. Он, очевидно, предупреждал их, чтобы они не шумели и не разбудили нас.

Такая забота с его стороны тронула меня, и я хотел крикнуть ему, что не сплю. Но Маттиа, может быть, спал, – и я промолчал.

Отец помог пришедшим людям снять тюки, затем ушел и через несколько минут вернулся с матерью.

Во время его отсутствия незнакомцы развязали тюки; в одном были куски материи, в другом – разные вязаные изделия: фуфайки, чулки, перчатки.

Тут я понял, в чем дело. Наверное, это торговцы пришли продавать товар отцу. Он брал каждую вещь, внимательно осматривал ее при свете фонаря и передавал матери, которая срезала ножницами ярлыки и клала их в карман. Это показалось мне странным, да и время для продажи было совсем неподходящее.

Рассматривая вещи, отец тихо говорил с незнакомцами. И он сам, и они как будто боялись чего-то, и я слышал, как они несколько раз произносили шепотом слово «полицейский».

Когда весь товар был внимательно осмотрен, мои родители и люди, принесшие тюки, вышли из сарая и отправились в дом, должно быть, для того, чтобы рассчитаться за вещи.

Я старался убедить себя, что во всем этом нет ничего особенного, но не мог. Почему эти люди вошли с улицы, а не со двора? Почему они шепотом говорили про полицию и как будто боялись чего-то? Почему мать обрезала ярлыки с купленных вещей?

Я старался отогнать от себя эти мысли, но безуспешно. Через некоторое время сарай снова осветился, и я выглянул в окно.

Родители теперь были одни. Мать торопливо увязывала вещи в два тюка, а отец подметал один угол сарая, в котором было навалено много песка и соломы. Под ними оказалась дверь в подвал. Он поднял ее и, взвалив на спину один тюк, спустился с ним вниз, а потом вернулся за другим и тоже отнес его в подвал. Мать стояла с фонарем и светила ему.

Спрятав тюки, отец снова взял метлу, вернул на место солому и песок и ушел вместе с матерью. Тут послышался шорох, и мне показалось, что Маттиа ложится в постель. Неужели и он видел, что здесь происходило? Я не решился спросить у него. Теперь я чувствовал уже не смутный страх – теперь я знал, чего боюсь, и холодный пот выступил у меня на лбу.

Так прошла вся ночь. Услышав пение петуха, я понял, что наступило утро, и только тогда забылся тяжелым, тревожным сном.

Проснулся я, когда щелкнул замок и дверцы нашей фуры отворились.

– Их отворил твой брат, – сказал Маттиа. – Он уже ушел.

Мы встали. Маттиа не спросил у меня, хорошо ли я спал. Я тоже ничего не спрашивал у него. А если он иногда украдкой поглядывал на меня, я спешил отвернуться, не решаясь встретиться с ним глазами.

Нужно было идти в дом. Ни отца, ни матери там не оказалось. Дедушка сидел в своем кресле перед камином, как будто со вчерашнего дня не трогался с места. Моя старшая сестра Анни вытирала стол; старший брат Аллен подметал комнату.

Я подошел к ним, чтобы поздороваться, но они продолжали свои дела, не обращая на меня никакого внимания.

Потом я хотел пожать руку дедушке, но он, как и накануне, плюнул в мою сторону, и я отошел.

– Спроси, пожалуйста, – сказал я Маттиа, – где мои отец и мать.

Маттиа исполнил мою просьбу; дедушка, услышав, что он говорит по-английски, смягчился и даже сам ответил ему.

– Что он сказал? – спросил я у Маттиа.

– Что твой отец ушел на целый день, что мать спит, а мы можем идти гулять.

– Только-то? – спросил я. – Он говорил долго.

Маттиа нерешительно взглянул на меня.

– Не знаю, хорошо ли я понял, – ответил он. – Мне показалось, он сказал, чтобы мы, гуляя по улицам, не зевали, что дураки для того и существуют, чтобы их обирать.

Должно быть, дедушка сообразил, что Маттиа переводит мне его слова, потому что, когда тот закончил, он сделал своей непарализованной рукой такой жест, как будто засовывал что-то в карман, и подмигнул нам.

– Пойдем, – сказал я Маттиа.

Часа два или три мы ходили по соседним улицам, не решаясь далеко отойти от двора «Красного Льва», чтобы не заблудиться. Днем Бетналь-Грин казался еще ужаснее, еще отвратительнее, чем вечером.

Наконец мы снова очутились около нашего двора и пошли домой. Мать вышла из своей комнаты и сидела, опустив голову на стол. Думая, что она больна, я подбежал к ней и обнял.

Она приподняла голову, взглянула на меня мутными глазами, как будто не узнавая, и я почувствовал сильный запах водки. Я отошел, а она снова опустила голову на стол.

– Джин, – сказал дедушка. Он, захихикав, взглянул на меня и прибавил еще несколько слов, которых я не понял.

С минуту я стоял неподвижно, совершенно ошеломленный, а потом взглянул на Маттиа, который со слезами смотрел на меня.

Я сделал ему знак, и мы снова вышли. Долго шли мы рука об руку, не говоря ни слова.

– Куда ты идешь? – наконец тревожно спросил Маттиа.

– Не знаю и сам, куда-нибудь, где мы могли бы поговорить. Тут, в толпе, это невозможно.

Наконец мы вышли на улицу, которая была немного пошире прежних, в ее конце виднелись деревья. Мы пошли к ним и скоро очутились в громадном парке с зелеными лужайками. Тут нам было удобно поговорить.

– Ты знаешь, как я люблю тебя, Маттиа, – сказал я, когда мы уселись в тихом, уединенном уголке. – Поэтому-то я и хотел жить у моих родных вместе с тобой. Ведь ты не будешь сомневаться в моей дружбе, о чем бы я ни попросил тебя?

– Какой ты глупый! – воскликнул Маттиа, стараясь улыбнуться, и обнял меня.

Я тоже крепко обнял его и разрыдался. Никогда еще я не чувствовал себя таким несчастным. Наплакавшись вдоволь, я постарался успокоиться. Ведь я пришел в парк не для того, чтобы Маттиа жалел меня.

– Тебе нужно уходить отсюда, Маттиа, – сказал я. – Уезжай обратно во Францию.

– Я не покину тебя – нет, никогда!

– Я знал, что ты так ответишь, но нам нужно расстаться. Уезжай во Францию, в Италию, куда хочешь, но не оставайся в Англии!

– А ты?

– Я должен быть с моими родителями, – ответил я. – Ведь я обязан жить с ними. Возьми себе все оставшиеся у нас деньги и уезжай.

– Полно, Реми. Уж если кому-то и нужно уезжать, так не мне, а тебе.

– Почему?

– Потому что…

Он не закончил и отвернулся.

– Маттиа, скажи мне правду. Ты не спал ночью? Ты видел все? – спросил я.

– Я не спал, – прошептал он.

– Что же ты видел?

– Все.

– И ты понял?

– Да. Твоему отцу принесли краденый товар. Он был недоволен тем, что эти люди зашли с улицы и стучались в дверь не дома, а сарая. Но они ответили, что не могли войти со двора, так как за ними следили полицейские.

– Ну, понимаешь теперь, что тебе нужно уезжать? – сказал я.

– Если уеду я, то уезжай и ты. Тебе так же нельзя оставаться здесь, как и мне.

– Когда я звал тебя к моим родным, Маттиа, я, веря словам матушки Барберен, думал, что они богаты, что они дадут нам хорошее образование, и мы никогда не расстанемся. Но все оказалось совсем не так, поэтому уезжай.

– Никогда!

– Выслушай меня внимательно, – сказал я. – Ведь если бы тебя в Париже взял к себе Гарофоли, ты ведь не захотел бы, чтобы я жил с тобой, правда?

Маттиа молчал.

– Правда или нет?

– Теперь выслушай и ты меня, – после небольшого молчания сказал он. – Когда ты сказал мне в Шаваноне, что тебя ищут родные, это было мне неприятно. Вместо того, чтобы радоваться за тебя, я думал только о себе. Мне казалось, что если у тебя будут братья и сестры, богатые, образованные, красивые, то ты полюбишь их больше, чем меня. И я мучился, думая об этом. Вот теперь я признался тебе во всем. Прости, если можешь.

– О, Маттиа!

– Скажи, что ты прощаешь меня!

– Конечно, прощаю. Я подозревал все это, но нисколько не сердился на тебя.

– Потому что ты слишком добр. Если даже ты меня прощаешь, то я сам никогда не прощу себе этого. И ты знаешь еще не все. Я думал так: я отправлюсь с ним в Англию, а когда он будет счастлив, очень счастлив, и ему будет не до меня, я убегу и уеду в Италию повидаться с мамой и Христиной. Но вышло совсем не так, как мы ожидали. Ты не богат и ты не… одним словом, вышло совсем не то. И теперь я никуда не уеду, я хочу остаться с моим другом, с моим братом Реми!

Он обнял и поцеловал меня. Я был глубоко тронут, но все-таки продолжал уговаривать его.

– Тебе нужно уехать во Францию, повидаться с матушкой Барберен и Акеном и объяснить им, почему я не могу сделать для них то, что хотел. Ты скажешь им, что мои родные бедны, и этого вполне достаточно. Ведь бедности стыдиться нечего.

– Нет, Реми, я не уеду. Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы я уехал. Дело не в том, что твои родные бедны. Им не пришлось бы кормить меня даром: я работал бы для них. Но после того… что ты видел ночью… ты боишься за меня.

– Не говори этого, Маттиа!

– Ты боишься, как бы и я не стал срезать ярлыки с краденого товара.

– Молчи, молчи, Маттиа! – я закрыл руками свое вспыхнувшее от стыда лицо.

– Ты боишься за меня, но ведь и я, со своей стороны, боюсь за тебя, – продолжал Маттиа. – А потому и говорю тебе: уедем вместе во Францию к матушке Барберен и твоим друзьям.

– Это невозможно. Ты не обязан оставаться у моих родителей, а я должен жить с ними.

– Твои родители? Этот парализованный старик – твой дедушка? Эта пьяная женщина – твоя мать?

– Довольно, Маттиа! – воскликнул я, вскочив с места. – Вспомни, что ты говоришь про моего дедушку, про мою мать!

– Он тебе не дедушка, а она не мать.

– Разве ты не слышал, что рассказывал отец?

– Его рассказ ничего не доказывает. У Дрисколей тоже похитили полу годовалового ребенка. Они разыскивали его, и теперь им кажется, что они его нашли, – только и всего!

– Ты забываешь, что их ребенка подкинули на улице Бретель! В тот же самый день, что и меня!

– И что из этого? Разве не могли подкинуть на улице Бретель двух детей в один и тот же день? Полицейский комиссар мог ошибиться и послать Дрисколя к Барберену вместо кого-нибудь другого. Во всем этом нет ничего невозможного. Кроме того, ты совсем не похож ни на кого из твоей семьи. Все они белокурые, между ними и тобой нет ни малейшего сходства. Еще мне кажется странным, что небогатые люди могли истратить столько денег на поиски ребенка. По-моему, ты совсем не Дрисколь, и тебе не следует оставаться с ними. Но если ты все-таки захочешь остаться здесь, то останусь и я. Тогда попроси матушку Барберен описать тебе поподробнее пеленки, в которых тебя нашли. Потом ты спросишь у Дрисколя, какие они были, и тогда, может быть, дело выяснится. До тех пор я останусь с тобой. Если ты будешь работать, буду работать и я.

Итак, несмотря на все мои старания, мне не удалось уговорить Маттиа уехать.

Глава IX

Капи – вор

Весь день мы пробыли в парке, гуляя и разговаривая, и только поздно вечером вернулись домой. Когда мы пришли, вся семья была в сборе, и мать уже не сидела, положив голову на стол. Ни она, ни отец не сказали ни слова по поводу нашего отсутствия.

После ужина отец объявил, что хочет поговорить со мной и с Маттиа, и предложил нам сесть около камина, что, конечно, очень не понравилось дедушке, который начал ворчать.

– Расскажите мне, как вы жили во Франции и как зарабатывали деньги? – спросил отец.

Я объяснил ему это.

– Значит, вы не знали большой нужды и не голодали?

– Никогда! – ответил Маттиа. – Мы не только зарабатывали достаточно денег для себя, но еще и купили корову.

И он рассказал, как и для чего мы купили Рыжку.

– Вы, должно быть, хорошо играете и поете? – поинтересовался отец. – Я хотел бы послушать вас.

Я взял арфу и сыграл песенку.

– Теперь Маттиа, – сказал отец, похвалив мою игру.

Маттиа поиграл сначала на скрипке, а потом на трубе. Дети, стоявшие вокруг нас, захлопали в ладоши.

– А что делает Капи? – спросил отец. – Не может быть, чтобы вы из одного удовольствия таскали с собой собаку. Наверняка и он зарабатывает себе на хлеб?

Мне хотелось похвастаться Капи, и я велел ему показать свое искусство. Он, как всегда, был великолепен и привел в восторг детей.

– Да ведь эта собака – клад! – воскликнул отец.

Я расхвалил Капи и сказал, что его очень легко выучить всему, чему угодно.

Отец перевел мои слова для остальных и прибавил еще что-то, чего я не понял. Но все засмеялись, а дедушка подмигнул и назвал Капи «молодцом».

– Теперь мне нужно знать, – снова начал отец, – хочет ли Маттиа остаться у нас и жить с нами.

– Да, я хочу остаться с Реми, – ответил Маттиа.

– Тогда я объясню вам кое-что. Мы люди небогатые, и все работаем. Летом мы ездим по Англии и Шотландии, и дети разносят товар по домам и показывают его тем, кому лень приходить к нам. Но зимой у нас мало дела. Итак, зимой вы станете ходить по улицам и зарабатывать деньги пением и музыкой. Я уверен, что вы будете получать достаточно, в особенности, когда наступит Рождество. А Аллен и Нед могут ходить с Капи.

– Капи слушается только меня, – поспешил сказать я, мне не хотелось разлучаться с ним.

– Он научится слушаться и их, – возразил отец. – Если вы будете ходить порознь, то заработаете больше денег.

– И все-таки Капи… – начал было я, но отец перебил меня:

– Довольно болтать! Когда я приказываю что-нибудь, все в доме повинуются мне без возражений. Так же придется поступать и вам.

Я промолчал. Значит, и Капи будет не лучше моего. Нам придется расставаться на целые дни. Какое горе и для него, и для меня!

Спали мы опять в нашей фуре, но на этот раз отец не запер нас. Когда я лег, Маттиа, еще не успевший раздеться, подошел ко мне и, наклонившись к самому моему уху, прошептал:

– Нужно написать завтра же матушке Барберен и спросить ее о пеленках.

Но на другой день мне пришлось учить Капи. Я обнял его и, стараясь говорить как можно ласковее, объяснил, что ему нужно будет делать. Бедный Капи! Как он слушал! Как смотрел на меня! И как покорно пошел за Алленом!

Отец отправился вместе со мной и с Маттиа: он хотел показать нам богатые кварталы, где можно было рассчитывать на хорошие сборы. Какая разница была между ними и грязными закоулками Бетналь-Грина! Здесь были широкие улицы, роскошные дома, сады. Тут не было бедняков в лохмотьях, с бледными, истомленными лицами; по тротуарам ходили нарядные дамы и важные господа, а по улицам быстро катились кареты, запряженные великолепными лошадьми, которыми правили толстые кучера.

Мы вернулись домой только поздно вечером, поскольку расстояние от этой части города до Бетналь-Грина было очень большим. Я с радостью увидел Капи, хоть грязного, но, по-видимому, вполне довольного. Не знаю, кто из нас был счастливее: он или я.

А потом потянулись дни, необыкновенно похожие один на другой. Мы с Маттиа уходили из дома рано утром и играли то в одном квартале, то в другом, а Аллен и Нед брали с собой Капи.

Однажды отец сказал, чтобы мы взяли пса с собой, так как Аллену и Неду нужно было остаться дома. Нам это было, конечно, очень приятно, и мы решили употребить все силы, чтобы собрать побольше денег. Тогда, может быть, Капи будут всегда отпускать с нами.

К несчастью, в этот день была плохая погода. Небо было сплошь покрыто тучами, а улицы окутаны таким густым туманом, что в нескольких шагах ничего не было видно. В такую погоду немногие выйдут на улицу, а если нас будут слушать из окон, то не увидят Капи. Значит, нечего надеяться на хороший сбор. Маттиа сердился и бранил туман, не подозревая, что скоро он окажет нам большую услугу.

Мы шли быстро и наконец добрались до широкой улицы, на которой жили богатые люди и было много великолепных магазинов. Вдруг я заметил, что Капи, шедший все время за мной, исчез. Куда он девался? Никогда с ним такого не случалось.

Мы остановились, и я тихонько свистнул. Прошло несколько минут. Я уже начал тревожиться, когда Капи наконец подбежал к нам, держа в зубах пару чулок. Поднявшись на задние лапы, он с гордым видом протянул мне чулки, вполне уверенный, что заслужил похвалу. Я стоял совсем ошеломленный, но Маттиа взял чулки и потащил меня за собой.

– Пойдем быстрее, – шепнул он, – только не беги!

Через несколько минут, когда мы отошли довольно далеко, он объяснил мне, почему так торопливо увел меня.

– Сначала я тоже не понял, откуда взял Капи чулки, – сказал он, – как вдруг кто-то крикнул: «Где же вор?» А этот вор, которого искали, – Капи, понимаешь? Не будь тумана, нас задержали бы за кражу.

Да, теперь я понял все и пришел в страшное негодование. Из моего Капи, доброго и честного Капи – сделали вора!

– Пойдем домой, – сказал я Маттиа, – и привяжи Капи.

Маттиа ничего не ответил, и мы торопливо вернулись на двор «Красного Льва». Отец, мать и дети сидели за столом и складывали куски материи.

Я бросил на стол чулки. Аллен и Нед, увидев их, засмеялись.

– Вот чулки, которые украл Капи, – сказал я. – Из него сделали вора. Думаю, что это устроили шутя, для забавы.

– А если не для забавы? – сказал отец. – Что бы ты тогда сделал?

– Я привязал бы камень на шею Капи и утопил бы его в Темзе, несмотря на то, что очень люблю его. Я не хочу, чтобы Капи был вором, да и сам никогда не буду воровать. Если бы я знал, что это может случиться, то утопился бы сейчас же вместе с Капи!

Отец вспыхнул и гневно взглянул на меня. Мне показалось, что он хочет меня ударить, но я не опустил глаз и продолжал пристально смотреть на него.

– Ты прав, – сказал он через минуту, стараясь сдержать свой гнев, – это, действительно, была шутка. И чтобы ты не боялся за Капи, теперь он будет ходить только с тобой.

Глава X

Джеймс Миллиган

Я старался сблизиться с Алленом и Недом, но все мои попытки были безуспешны. Они относились ко мне холодно, смотрели презрительно и не хотели считать меня братом. А после происшествия с Капи их неприязнь ко мне только усилилась.

Убедившись, что с братьями сойтись невозможно, я попытался сблизиться с сестрами. Со старшей сестрой, Анни, мне тоже это не удалось. Она обращалась со мной совершенно так же, как братья, и пользовалась каждым случаем, чтобы сделать мне что-нибудь неприятное.

Маленькая Кэт позволяла мне ласкать и целовать себя, но только потому, что я заставлял Капи проделывать для ее забавы разные фокусы. Кроме того, я приносил ей конфеты и апельсины, которые, после представлений на улицах, мне часто давали дети, говоря: «Это для собаки».

Таким образом, из всей моей семьи, о которой я думал с такой любовью, когда ехал в Англию, одна Кэт не отталкивала меня. Дедушка продолжал плевать в мою сторону каждый раз, когда я хотел подойти к нему. Отец не обращал на меня никакого внимания и только по вечерам отбирал всю выручку. Мать была по большей части в таком состоянии, что не сознавала ничего окружающего. Братья и Анни ненавидели меня, и только Кэт снисходительно принимала мои ласки, да и то лишь в надежде получить лакомство.

И я стал задумываться о том, что Маттиа, пожалуй, прав. Не может быть, чтобы со мной так обращались, если бы я принадлежал к семье. Когда эти грустные мысли приходили мне в голову, Маттиа, догадываясь, о чем я думаю, говорил как бы про себя:

– Что-то напишет матушка Барберен!

Несколько дней назад я написал ей и просил прислать письмо «до востребования». А потому мы с Маттиа каждый день заходили на почту. Наконец письмо, которое мы ждали с таким нетерпением, пришло.

Вот что писала матушка Барберен:

«Мой маленький Реми!

Меня очень удивило и огорчило твое письмо. Судя по тому, что всегда говорил мой бедный муж и по его разговору с господином, который расспрашивал о тебе, я была уверена, что твои родные – богатые, даже очень богатые люди.

Да и по твоим пеленкам это было видно. Впрочем, это были совсем не пеленки, я называю их так по привычке, потому что у нас в деревне всегда пеленают детей. А ты был не спеленат, а одет. Я сейчас опишу тебе все, что было на тебе; мне очень легко сделать это, так как я сохранила все вещи на случай, если родные станут разыскивать тебя. Мне всегда казалось, что это когда-нибудь да будет.

На тебе был кружевной чепчик, очень дорогой и роскошный; рубашечка из тонкого батиста, обшитая кружевом около ворота и рукавов; белые шерстяные чулочки; белые вязаные туфельки с шелковыми кисточками, длинное белое фланелевое платьице; белая кашемировая на шелковой подкладке шубка с капюшоном, отделанная красивой вышивкой, и такой же капор. Ты был накрыт белым фланелевым одеяльцем.

Все метки с белья были срезаны, должно быть, для того, чтобы тебя труднее было разыскать.

Вот все, что я могу тебе сказать, мой дорогой Реми. Если эти вещи понадобятся тебе – напиши мне, и я тотчас вышлю их.

Не огорчайся, мой мальчик, что не можешь сделать мне тех великолепных подарков, которые обещал. Корова, купленная тобой на собранные по грошам деньги, мне дороже всех самых лучших подарков. Наверное, тебе будет приятно узнать, что она здорова, дает очень много молока. Благодаря ей я не знаю нужды. Глядя на нее, я каждый раз вспоминаю тебя и твоего доброго друга Маттиа.

Давай мне почаще весточки о себе; я надеюсь, что они будут хорошие. Ты такой добрый и любящий, что отец, мать, братья и сестры наверняка полюбят тебя.

Прощай, мой милый мальчик, крепко целую тебя.

Любящая тебя кормилица,

вдова Барберен».

Милая матушка Барберен! Она сама любит меня всем сердцем, поэтому думает, что и остальные должны любить меня.

– Какая славная матушка Барберен! – сказал Маттиа. – Она вспомнила и обо мне. И как хорошо она описала все твои вещи. Пусть-ка теперь Дрисколь перечислит их!

– Он, может быть, забыл.

– Он не мог забыть, как был одет похищенный у него ребенок! Ведь только по этим вещам и можно было бы разыскать его.

Мне не особенно удобно было спрашивать у отца, во что я был одет в тот день, когда меня похитили. Я не доверял ему, хотел испытать его и потому не мог не стесняться.

Наконец, когда погода была очень холодной и мы вернулись домой раньше обычного, я решился расспросить отца.

Как только я заговорил, он взглянул на меня так проницательно, как будто хотел выпытать самые тайные мои мысли. Однако я тверже, чем ожидал, выдержал его взгляд.

Я боялся, что отец рассердится, но он быстро овладел собой и, улыбнувшись, сказал, что охотно исполнит мою просьбу.

И он подробно описал все вещи, точь-в-точь так же, как их описывала матушка Барберен.

– Когда я разыскивал тебя, – прибавил он, – то особенно рассчитывал на метки, которые были на белье. Но похитившая тебя девушка срезала их, чтобы затруднить поиски… У меня есть и твое метрическое свидетельство, выданное в церкви.

Сказав это, он открыл дверцы шкафа, порылся в нем и наконец достал какую-то бумагу с печатями.

– Пусть Маттиа переведет тебе то, что здесь написано, – сказал он.

В этом свидетельстве говорилось, что я сын Патрика Дрисколя и жены его, Маргариты Грэндж, и что я родился второго августа.

Однако и эта бумага не убедила Маттиа. Когда мы пришли вечером в нашу фуру, он нагнулся ко мне и прошептал:

– Все это прекрасно. Но я все-таки не понимаю, как мог странствующий торговец покупать для своего ребенка такие дорогие вещи, как кружевной чепчик, отделанная вышивкой шубка и все остальное. Странствующие торговцы – люди небогатые.

– Вот именно потому, что они торговцы, эти вещи и могли обойтись им дешево, – возразил я.

Маттиа покачал головой и снова тихо прошептал мне на ухо:

– Знаешь, какая мысль не выходит у меня из головы? Я уверен, что ты не сын Дрисколя. Думаю, он-то и похитил тебя.

Я хотел ответить, но Маттиа, не дожидаясь моего ответа, лег в постель. Он, конечно, мог думать о Дрисколе что угодно, так как тот был для него чужим. Но я был обязан защищать отца.

И все-таки я, к своему величайшему ужасу, начал испытывать сомнения. Как ни старался я отогнать их, они снова возвращались ко мне. А Маттиа еще усиливал их.

– Почему у всех Дрисколей светлые волосы, а у тебя нет? – спрашивал он. – Почему все они, кроме Кэт, которая еще слишком мала и ничего не понимает, относятся к тебе так враждебно? Как могли небогатые люди покупать такие дорогие вещи для своего ребенка?

На все эти вопросы я со своей стороны предлагал другие.

– А с какой стати Дрисколи искали меня, если я не их сын? Зачем они платили Барберену, а потом еще Грету и Галлею?

На это Маттиа ничего ответить не мог.

И все-таки он не собирался отказываться от своих подозрений.

– Если я не могу ответить на твои вопросы, – говорил он, – это еще не значит, что ты прав. Ведь и ты не можешь ответить мне. Другой на моем месте, может быть, и догадался бы, почему Дрисколь искал тебя и зачем тратил деньги. Но я недостаточно умен, ничего не знаю и потому догадаться не могу. Я уверен только в одном: ты не Дрисколь, ты не можешь принадлежать к этой семье. Со временем это, конечно, откроется, но ты, из-за своего упрямства, отдаляешь эту минуту.

– Что же, по-твоему, я должен сделать?

– Мы оба должны вернуться во Францию.

– Это невозможно.

– Потому что ты считаешь себя обязанным жить с родителями? Но если они тебе чужие, то что тебя удерживает возле них?

После таких разговоров я чувствовал себя еще несчастнее. Сомневаться всегда тяжело. А я не мог отделаться от сомнений. Действительно ли Дрисколь – мой отец, его жена – моя мать и его семья – моя семья? Эти вопросы мучили меня, и я не мог узнать правду.

А между тем, несмотря на свое горе, я должен был петь, плясать и кривляться для забавы публики! Только по воскресеньям, когда в Лондоне не разрешается играть на улицах, я мог горевать на свободе, уходя куда-нибудь с Маттиа и Капи.

Однажды в воскресенье отец велел мне остаться дома, сказав, что я буду нужен ему, и отослал Маттиа одного. Дедушка был у себя в комнате, мать ушла куда-то с Анни и Кэт, а братья отправились гулять. Дома остались только мы вдвоем: отец и я.

Через некоторое время раздался стук в дверь. Отец пошел отворить и вернулся с каким-то господином, совсем не похожим на его приятелей. Это был, как говорят в Англии, настоящий джентльмен лет пятидесяти, богато одетый и важный. У него было очень неприятное лицо. Меня особенно поразила его улыбка: он так оскаливал свои большие, заостренные, как у собаки, зубы, что трудно было решить, улыбается он или собирается укусить.

Говоря с моим отцом по-английски, он поглядывал на меня, но, встречаясь со мной глазами, сейчас же отворачивался. Затем он заговорил по-французски.

– Это тот мальчик, о котором вы мне говорили? – спросил он, показав на меня. – Он здоров?

– Отвечай же, – сказал мне отец.

– Да, я здоров, – ответил я.

– И у тебя не было никакой серьезной болезни? – спросил господин.

– Было однажды воспаление легких.

– Ага! Отчего же ты заболел?

– Оттого, что пролежал целую ночь на снегу. Мой хозяин умер от этого, а я долго хворал.

– Как давно это было?

– Три года назад.

– И с тех пор эта болезнь не отзывалась на твоем здоровье?

– Нет.

– Ты не чувствуешь слабости и утомления?

– Нет. Я устаю, только когда много хожу, но от этого я не хвораю.

– И ты легко переносишь усталость?

– Да, я привык.

Он встал и, подойдя ко мне, ощупал мне руки, приложил ухо к моей груди, а потом к спине и сказал, чтобы я несколько раз вздохнул поглубже и покашлял.

Покончив с этим, он пристально взглянул на меня и улыбнулся. И вот тут-то мне показалось, что он хочет меня укусить.

Джентльмен снова заговорил с моим отцом по-английски, и они вышли вместе. Что все это значит? Зачем этот господин меня расспрашивал? Он хочет взять меня к себе на службу? Но ведь тогда мне придется расстаться с Маттиа и Капи! Да и не хотел я быть лакеем ни у этого господина, который так мне не понравился, ни у какого-нибудь другого, как бы хорош он ни был.

Через некоторое время отец вернулся. Он сказал, что ему нужно уходить из дома, а я, если хочу, могу идти гулять. Гулять мне совсем не хотелось, но оставаться дома было еще хуже, и потому я решил уйти.

Шел дождь, поэтому я сначала зашел в нашу фуру за меховой курткой и, к моему величайшему удивлению, увидел там Маттиа. Я хотел заговорить с ним, но он приложил руку мне ко рту и шепнул:

– Отвори дверь сарая. Я тихонько выйду за тобой. Никто не должен знать, что я здесь был.

Только когда мы вышли на улицу, Маттиа решился заговорить.

– Знаешь, кто этот господин, приходивший к твоему отцу? – спросил он. – Это Джеймс Миллиган, дядя твоего друга Артура.

Я остановился как вкопанный, но Маттиа взял меня за руку и повел дальше.

– Мне совсем не хотелось гулять одному, – снова начал он. – Я пошел в фуру и лег спать, но заснуть не мог. А потом в сарай вошел твой отец с каким-то господином, и мне было слышно все, о чем они говорили между собой. «Он очень крепок и здоров, – сказал господин. – Любой другой умер бы, пролежав всю ночь на снегу, а он отделался только воспалением легких». Я понял, что он говорит про тебя, и навострил уши. Но тут тема разговора изменилась. «А что ваш племянник?» – спросил твой отец. – «Ему лучше, – ответил господин. – Он выживет и на этот раз. Три месяца назад доктора приговорили его к смерти, но госпожа Миллиган так заботливо ухаживала за ним, что снова спасла его. Она слишком хорошая мать». Услышав имя госпожи Миллиган, я, конечно, стал слушать еще внимательнее. «Так если вашему племяннику лучше, – сказал твой отец, – то к чему же принимать все эти меры?» – «Пока они, разумеется, не нужны, – сказал господин, – но я уверен, что Артур недолго протянет. И когда он умрет, нужно, чтобы я, Джеймс Миллиган, был единственным наследником». – «Не беспокойтесь, – ответил твой отец, – так оно и будет». – «Я рассчитываю на вас», – сказал господин, и они оба ушли из сарая.

Когда Маттиа закончил говорить, я хотел было бежать к отцу, чтобы узнать адрес господина Миллигана, отправиться к нему и расспросить его о госпоже Миллиган и об Артуре. Но я сейчас же одумался. Господин Миллиган с нетерпением ждет смерти своего племянника, поэтому вряд ли у него следовало справляться об Артуре. Кроме того, было бы неблагоразумно открывать господину Миллигану, что его разговор с моим отцом подслушали. Нужно было придумать что-нибудь другое.

Значит, Артур был болен, но госпожа Миллиган выходила его, он выздоравливает. И я от души радовался этому приятному известию.

Глава XI

Рождество

После этого мы с Маттиа только и говорили, что об Артуре, о его матери и о господине Миллигане. Где теперь был Артур и госпожа Миллиган? Как нам разыскать их?

И мы придумали вот что: если господин Миллиган знает моего отца, то он может как-нибудь снова прийти к нему. А когда он будет уходить, Маттиа, которого джентльмен не знает, последует за ним, увидит, где он живет, и постарается расспросить прислугу. Может быть, нам удастся узнать, где Артур.

Тут, казалось мне, не было ничего невозможного. Да к тому же и время было самое подходящее: приближалось Рождество. В праздники нам не придется уходить из дома днем, на Рождество мы будем играть по вечерам, как и принято в Лондоне. Значит, мы увидим, когда придет господин Миллиган, и Маттиа отправится за ним.

– Как мне хочется, чтобы ты поскорее разыскал госпожу Миллиган, – сказал мне как-то Маттиа.

– Почему тебе так хочется этого?

Он с минуту нерешительно помолчал.

– Потому что она была очень добра к тебе, – наконец ответил он, а потом прибавил: – И еще потому, что она помогла бы тебе найти настоящих родных.

– Маттиа!

– Тебе неприятно, что я говорю это? Но я, право же, не могу поверить, что ты сын Дрисколя. Ты больше похож на джентльмена, поэтому странствующий торговец не может быть твоим отцом. Ты увидишь, что это так, когда мы разыщем госпожу Миллиган.

– Это почему?

– Так, есть у меня одна мысль.

– Какая?

– Я не могу сказать.

– Почему?

– Потому что, если я ошибаюсь, то лучше не говорить ничего. Не нужно рассчитывать на то, что, может быть, и не исполнится.

Я не настаивал. Мне тоже приходила в голову одна мысль, смутная, робкая, которая была, наверное, еще безрассуднее того, что вообразил себе Маттиа. И я, как и он, молчал, не решаясь высказать ее.

Нам оставалось только ждать, и мы ждали. И продолжали давать наши представления. Мы не могли всегда ходить на одни и те же улицы: ведь мы жили в Лондоне еще очень недолго, и нам часто приходилось уступать место уже обжившимся здесь взрослым музыкантам. Не раз мы вынуждены были прекращать нашу музыку и торопливо отступать перед каким-нибудь грозным шотландцем с голыми икрами, в коротенькой юбочке, пледе и шляпе с перьями. Где уж было Маттиа с его трубой и скрипкой и мне с моей арфой состязаться с волынкой шотландца, заглушавшей нашу музыку!

Не могли мы тягаться и с музыкантами, изображавшими негров, которые часто играли на лондонских улицах. Эти поддельные негры во фраках с узенькими фалдочками и в таких высоких воротничках, что головы их выступали оттуда, как букеты из бумажной обертки, приводили нас в еще больший ужас, чем шотландцы. Увидев их или даже услышав звуки банджо, мы тотчас же почтительно замолкали и уходили куда-нибудь подальше или же ожидали в сторонке окончания их дикого концерта.

Однажды мы стояли так вместе с публикой, слушавшей негров, и я вдруг увидел, что один из них делает Маттиа какие-то странные знаки. К моему удивлению, Маттиа дружески кивнул ему.

– Ты его знаешь? – спросил я.

– Да, это Боб.

– Какой Боб?

– Мой друг, один из двух клоунов цирка Гассо, про которых я тебе говорил. Он-то как раз и старался научить меня говорить по-английски.

– Ты сначала не узнал его?

– Еще бы! В цирке Гассо он обсыпал себе лицо мукой, а теперь выкрасил его ваксой!

Когда негры перестали играть, Боб подошел к нам. Он был так доволен, встретив Маттиа, что я сейчас же увидел, как он любит его. Но они могли перемолвиться только несколькими словами: Бобу нужно было присоединиться к товарищам, а нам следовало уйти в какое-нибудь другое место, подальше от них. И мы решили отложить свидание до воскресенья.

Через некоторое время я тоже подружился с Бобом; должно быть, из симпатии к Маттиа он и ко мне очень тепло относился.

Наконец наступило Рождество. Теперь мы стали уходить из дома не днем, а поздно вечером. Играя что-нибудь нежное и трогательное, мы переходили с одной улицы на другую, а закончив, говорили: «Спокойной ночи! Веселого Рождества!» – и шли дальше.

Приятно было, должно быть, слушать музыку, лежа в теплой постели и завернувшись в одеяло. Но нам, на улице, было очень холодно, и пальцы у нас коченели. Это было трудное для нас время, но мы все-таки в течение трех недель не пропустили ни одного вечера.

После Рождества нам снова пришлось давать наши концерты и представления днем, так что мы уже не могли подстерегать Джеймса Миллигана. Вся наша надежда была только на воскресенья. Поэтому по воскресеньям мы оставались дома и не спешили уходить гулять.

Маттиа, не вдаваясь в подробности, рассказал своему приятелю Бобу о наших трудностях и спросил, не сумеет ли тот достать адрес госпожи Миллиган, у которой есть больной парализованный сын, или, по крайней мере, адрес господина Джеймса Миллигана. Но Боб ответил, что для этого нужно знать поподробнее, кто такие господин и госпожа Миллиган, так как в Лондоне, не говоря уже обо всей Англии, много людей с такой фамилией.

А нам это и в голову не приходило! Для нас госпожа Миллиган была только одна – мать Артура. И господин Миллиган тоже один – его дядя.

Тогда Маттиа снова стал звать меня во Францию, и опять начались наши споры.

– Значит, ты уже не хочешь искать госпожу Миллиган? – говорил я.

– Конечно, хочу, но ведь неизвестно, в Англии ли она, – отвечал он.

– А разве известно, что она во Франции?

– Мне кажется, что это вернее. Поскольку Артур болен, она наверняка увезла его туда, где потеплее.

– Не в одной только Франции тепло!

– Однажды Артур уже выздоровел во Франции. Очень возможно, что и теперь мать увезла его туда. К тому же мне хочется, чтобы ты уехал отсюда!

На этом обычно и заканчивался наш разговор. Я не решался спрашивать, почему Маттиа хочет, чтобы я уехал, так как боялся, что он начнет дурно говорить о моих родных. А я не хотел ни слушать это, ни уезжать, несмотря на то, что моя семья относилась ко мне по-прежнему. Дедушка все так же злобно плевал, завидев меня, отец только изредка отдавал мне какое-нибудь приказание, мать не обращала на меня никакого внимания, братья и Анни пользовались любым случаем, чтобы сделать мне что-нибудь неприятное, а Кэт любила не меня, а лакомства, которые я ей приносил. Но я все-таки не верил Маттиа, когда он уверял, что я не сын Дрисколя. Я мог сомневаться, но не мог утверждать так категорично, как он, что я в этой семье чужой.

Время тянулось медленно, но все-таки день проходил за днем, неделя за неделей и наконец мои родные стали собираться в путь.

Фуры были заново выкрашены, в них уложили товар, который рассчитывали распродать летом. Чего тут только не было: материи, вязаные вещи, платки, чепчики, косынки, чулки, жилеты, пуговицы, нитки, шерсть для вязанья, иголки, ножницы, бритвы, серьги, кольца, мыло, помада, вакса, утюги, лекарства для лошадей и собак, жидкость для выведения пятен, капли от зубной боли, краска для волос!

Наконец все было уложено, лошади запряжены, все приготовления кончены, и мы отправились в путь.

Накануне отъезда отец объявил мне и Маттиа, что мы отправимся со всей семьей, но должны будем, как и раньше, играть, петь и давать представления в городах и деревнях, какие попадутся на пути.

Так мы снова стали ходить по большим дорогам, но теперь уже мы шли не туда, куда хотели, и останавливались не там, где нам нравилось. Мы должны были следовать за моей семьей. Но я все-таки был рад, что мы ушли из Лондона, что я не вижу двора «Красного Льва» и этого ужасного подвала, который часто снился мне по ночам. Мы шли за фурами и дышали уже не зловонным смрадом Бетналь-Грина, а свежим воздухом полей.

В первый же день я увидел, как продаются товары, которые так таинственно привезли моему отцу. Мы тогда въехали в большое селение и остановились на площади. У обеих фур было по одной откидной стенке. Их опустили, и весь товар оказался на виду перед покупателями.

– Глядите на выставленные цены! – закричал отец. – По таким ценам товар не продают нигде! Я ничего не платил за него, потому и отдаю чуть ли не даром. Посмотрите на цены!

Я слышал, как некоторые люди, взглянув на цены, отходили, говоря:

– Это наверняка краденый товар!

– Да ведь он и сам сознается в этом!

Если бы они взглянули на меня, мое вспыхнувшее лицо убедило бы их в том, что это чистая правда.

Маттиа заметил, как я краснел, и вечером сказал мне:

– И долго ты будешь в состоянии выносить такой позор?

– Не говори мне про это, Маттиа, – остановил я его. – От таких разговоров мне делается только еще тяжелее.

– Да я и не собираюсь говорить про это. Я хочу только одного – чтобы мы уехали во Францию. Подумай, какой ужас может случиться! Ведь полиция рано или поздно узнает, что Дрисколь продает краденый товар. Что тогда будет с нами?

– Маттиа, пожалуйста…

– Если ты не хочешь ничего видеть, то я должен глядеть за нас обоих. Кончится тем, что нас арестуют всех – и тебя, и меня, хоть мы не сделали ничего дурного. Нам даже нельзя будет оправдаться: ведь и мы едим хлеб, который покупается на деньги, вырученные за этот товар!

Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Она привела меня в ужас.

– Но ведь мы зарабатываем себе хлеб, – пробормотал я, стараясь оправдаться не перед Маттиа, а перед самим собой.

– Да, но мы живем с людьми, которые поступают иначе. Вот на это-то и обратят внимание. И ни за что не поверят, что мы честные! Нас будут судить так же, как и их. Мне будет тяжело, если меня осудят как вора, но еще будет тяжелее, если сочтут вором тебя. Мне-то ничего – я бедняк и таким останусь всегда. Но что если ты найдешь своих родных, настоящих родных? Какой будет стыд и для них, и для тебя, если тебя осудят за кражу! И как будем мы разыскивать твою семью, сидя в тюрьме? Как передадим госпоже Миллиган то, что говорил дядя Артура? Еще если бы ты был полезен тем, кого считаешь своими родными, я мог бы понять тебя. Но и этого нет, ты им ни на что не нужен. Как жили они раньше, так проживут и без тебя. Бежим быстрее!

– Подожди хоть немного, Маттиа. Дай мне подумать несколько дней.

– Так поторопись. Я предчувствую, что нам грозит опасность.

Никогда еще убеждения Маттиа не действовали на меня так сильно, как в этот раз. Да, я должен наконец на что-нибудь решиться. И обстоятельства сделали за меня то, на что я сам не осмеливался.

Через несколько недель после нашего отъезда из Лондона мы попали в город, где была большая ярмарка. На нее съехалось множество странствующих торговцев, акробатов, цыган и музыкантов.

Мы приехали рано, и так как мне и Маттиа нечего было делать, мы пошли осматривать ярмарку. Громадная площадь была вся заставлена палатками, дощатыми навесами, балаганами и фургонами, кое-где горели костры, около которых теснились люди в живописных лохмотьях.

Проходя мимо одного из таких костров, над которым висел котелок, мы увидели нашего друга Боба. Он пришел на ярмарку с двумя товарищами. Они рассчитывали заработать денег, проделывая разные гимнастические упражнения. Но музыканты, которые должны были играть во время представления, обманули их и не пришли. Без музыки нельзя было надеяться на хорошие сборы, и Боб предложил нам присоединиться к ним. Выручка будет разделена поровну, даже Капи получит свою долю.

Маттиа взглянул на меня, и я понял, что ему хочется оказать услугу своему другу. А так как мы могли играть где угодно, по своему усмотрению, то я согласился.

Итак, было решено, что завтра мы присоединимся к Бобу и его двум товарищам.

Вечером я сказал о нашем уговоре отцу.

– Завтра Капи понадобится мне, – сказал он, – вам нельзя будет взять его с собой.

Его слова встревожили меня. Капи, пожалуй, опять заставят красть или делать еще что-нибудь в этом роде. Отец заметил мое волнение и поспешил успокоить меня.

– Капи отличный сторож, – сказал он. – Он будет полезен нам и постережет фуры: в такой толкотне и суматохе того и гляди обкрадут. Ступайте с Богом одни и, если вам придется возвращаться поздно, приходите на постоялый двор «Большой Дуб», где мы переночуем. Я выеду из города с наступлением ночи.

Этот постоялый двор, в котором мы провели прошлую ночь, был на расстоянии мили от города и стоял в поле, в пустынной и мрачной местности. Его держали муж и жена, люди на вид подозрительные и не внушающие доверия. Найти этот постоялый двор даже ночью было нетрудно, дорога была прямая. Неприятно было только то, что нам, усталым после целого дня работы, придется идти целую милю до ночлега.

Но я промолчал. Отец, приказывая что-нибудь, требовал, чтобы ему повиновались без возражений.

На следующее утро я погулял с Капи, накормил и напоил его и привязал к фуре, которую он должен был сторожить. А потом мы с Маттиа отправились на ярмарку.

Мы начали играть тотчас же, как только пришли, и, почти не отдыхая, продолжали играть до самого вечера. Кончики пальцев у меня так болели, словно в них были занозы, а Маттиа столько времени дул в свою трубу, что начал задыхаться. Но нам нельзя было останавливаться: Боб и его товарищи без устали проделывали свои гимнастические фокусы, мы с Маттиа не должны были отставать от них.

Когда наступил вечер, я думал, что нам можно будет наконец отдохнуть. Но оказалось, что нужно еще зайти в сложенный из досок кабачок и дать представление там.

В этом кабачке мы пробыли почти до часу ночи.

Я и Маттиа страшно устали, а наши товарищи, которым приходилось все время быть в движении, совсем выбились из сил. Под конец они вбили в землю шест, собираясь проделывать на нем какие-то новые штуки. Но шест упал и придавил ногу Маттиа. Он громко вскрикнул от боли. Думая, что у него раздроблена нога, я и Боб бросились к нему. К счастью, рана оказалась несерьезной, кости остались целы. Однако идти Маттиа все-таки не мог.

Что нам было делать?

Я решил оставить Маттиа ночевать в фургоне Боба, а сам намеревался пойти в «Большой Дуб». Нужно же мне было узнать, куда поедет утром отец.

– Не уходи, – упрашивал меня Маттиа. – Завтра мы пойдем вместе.

– А если мы никого не найдем в «Большом Дубе»?

– Тем лучше, мы будем свободны.

– Тогда я расстанусь со своей семьей, – возразил я. – К тому же отец нас все равно найдет. Да и как ты пойдешь с больной ногой?

– Ну, хорошо, только все-таки пойдем завтра. Не уходи сегодня, я боюсь.

– Чего?

– Сам не знаю. Я боюсь за тебя.

– Полно, Маттиа. Завтра я вернусь к тебе.

– А если тебя не пустят?

– Я оставлю тебе арфу. Уж за ней-то меня заставят вернуться.

С этими словами, не чувствуя ни малейшего страха, я отправился на постоялый двор. Но на душе у меня было неспокойно. В первый раз пришлось мне идти ночью совсем одному, без Маттиа и без Капи. И ночные звуки тревожили меня, бледная луна наводила тоску.

Несмотря на утомление, я быстро дошел до постоялого двора; но наших фур нигде не было видно.

Обходя вокруг дома, я увидел в одном из окон свет. Так как спали, очевидно, не все, я постучал в дверь. Хозяин «Большого Дуба» отворил мне и поднес фонарь к моему лицу. Я видел, что он узнал меня, но вместо того чтобы пропустить меня в дверь, он поставил фонарь позади себя и огляделся вокруг, внимательно прислушиваясь.

– Ваши фуры уехали, – сказал он. – Твой отец велел тебе идти к нему в Луис, прямо сейчас, ночью. Счастливого пути!

И, не прибавив больше ни слова, он захлопнул у меня перед носом дверь.

Где этот Луис, я не имел ни малейшего понятия и идти туда ночью, конечно, не мог. Делать нечего, несмотря на усталость, мне пришлось возвращаться назад к Маттиа.

Я снова пустился в путь и только часа через полтора лег наконец на солому в фургоне Боба и вкратце рассказал Маттиа о том, что произошло. А затем заснул, как убитый.

Несколько часов сна подкрепили меня, и, встав утром, я готов был снова пуститься в путь. Нужно было поскорее отправиться в Луис, если только Маттиа, который еще спал, будет в состоянии идти.

Боб уже встал и разводил костер. Поздоровавшись, я стал помогать ему. Через некоторое время мы увидели, что к нам идет полицейский, ведя на веревке поникшего Капи.

Я с удивлением смотрел на них, не понимая, что это значит. Но Капи, увидев меня, так сильно дернул веревку, что она выскользнула из руки полицейского, бросился ко мне, встал на задние лапы и положил передние мне на грудь.

Полицейский подошел ко мне.

– Это ваша собака? – спросил он.

– Да.

– Тогда я арестую вас.

– А за что вы арестуете этого мальчика? – спросил Боб.

– Вы его брат?

– Нет, друг.

– Нынешней ночью, – сказал полицейский, – грабители – мужчина и мальчик – забрались через окно в церковь Святого Георга. Так как окно было высоко, то они приставили к нему лестницу. С ними была вот эта собака, которую они, должно быть, взяли с собой для того, чтобы она предупредила их об опасности, если бы им вздумали помешать. А это как раз и случилось. Грабители спаслись через окно, но собаку не успели захватить с собой, и она осталась в церкви. Я был уверен, что с ее помощью мне удастся разыскать преступников. Вот один уже и попался.

Я понял все. Не для того, чтобы стеречь фуры, взяли у меня Капи, а для того, чтобы он предупредил об опасности тех, кто задумал обокрасть церковь! И не затем, чтобы переночевать в «Большом Дубе», отец увез фуры из города ночью. Видимо, грабителям нужно было спасаться бегством.

Что же делать мне? Я должен употребить все силы, чтобы оправдать себя, не выдавая преступников, должен доказать, что я невиновен. Для этого мне стоит только рассказать, что я делал этой ночью.

Пока я раздумывал об этом, Маттиа, услышав шум, вышел из фургона и, хромая, подбежал ко мне.

– Объясните, пожалуйста, полицейскому, Боб, – сказал я, – что я оставался с вами до часу ночи, а потом пошел к хозяину постоялого двора «Большой Дуб» и, поговорив с ним, сейчас же вернулся сюда.

Боб перевел мои слова полицейскому, но они подействовали на него совсем не так, как я ожидал.

– В церковь и забрались как раз в четверть второго, – сказал он. – Значит, этот мальчик мог успеть дойти до нее.

– Нет, отсюда не дойдешь до церкви за четверть часа, – заметил Боб.

– А добежать можно, – возразил полицейский. – Да и кто может поручиться, что он ушел в час?

– Я готов показать это под присягой! – воскликнул Боб.

– Вы? – сказал полицейский. – Сначала нужно еще узнать, чего стоит ваше свидетельство. Ну, я арестую этого мальчика, на суде все выяснится.

Маттиа обнял и поцеловал меня.

– Не бойся, мы не покинем тебя, – шепнул он мне на ухо.

– Возьми Капп, – сказал я ему по-французски, но полицейский понял меня.

– Нет, нет, собака останется у меня, – возразил он. – Она уже помогла мне найти одного грабителя, поможет найти и другого.

Во второй раз мне пришлось сидеть в тюрьме, и теперь мое положение было еще хуже, так как я боялся не только за себя. Ведь если даже меня оправдают, то наверняка осудят тех, чьим сообщником меня считают.

Теперешняя моя тюрьма была не похожа на ту, в которой я сидел с Маттиа. Окно моей камеры было с решеткой из толстых железных полос, вокруг тюрьмы тянулась высокая стена.

Вся мебель состояла из лавки и койки. Я сел на лавку и задумался о своей судьбе. Как ужасно все – и настоящее, и будущее! «Не бойся, мы не покинем тебя», – сказал Маттиа. Но что может сделать обыкновенный мальчик? Что может сделать даже Боб, если захочет помочь ему?

Я подошел к окну и, отворив его, пощупал железные полосы, которые перекрещивались снаружи. Стена была толщиной в метр; дверь камеры обита железом. Из такой тюрьмы нельзя убежать, тут не помогут никакие друзья.

Долго ли продержат меня здесь? Удастся ли мне оправдаться, не обвиняя тех, кого я не мог, не должен был обвинять? Вот в этом мне, действительно, должны помочь Маттиа и Боб. Они докажут, что в четверть второго я не мог быть в церкви Святого Георга. И если им это удастся, меня оправдают.

Но, может быть, я еще долго просижу здесь. Мне очень хотелось узнать, когда меня поведут к судье, и я спросил об этом у сторожа, когда тот принес мне еду.

– Наверное, завтра, – ответил он, а потом спросил в свою очередь: – Как же это ты забрался в церковь?

Я стал горячо уверять его, что я невиновен, но он пожал плечами и, уходя, пробормотал:

– Какие испорченные эти лондонские мальчишки!

Я был обижен до глубины души. Мне было больно, что он не поверил мне; ведь по моему лицу, по тому, как я говорил, он должен был понять, что я невиновен.

А что если и судья не поверит мне? От этой мысли сердце у меня замерло, дрожь пробежала по телу. «Хоть бы поскорее кончилась эта неизвестность! – в отчаянии думал я. – Ах, как глупо поступил я, не послушавшись Маттиа!»

На другой день сторож, войдя в камеру, сказал, чтобы я шел за ним.

Пройдя по нескольким коридорам, мы подошли к небольшой двери. Сторож отворил ее и велел заходить. Это был зал суда, разделенный решеткой на две части: одна предназначалась для суда, другая – для публики.

На возвышении сидел судья, пониже его еще какие-то три господина, а недалеко от меня стоял в мантии и парике мой защитник.

Значит, у меня будет защитник? Кто же мне его прислал? Неужели Маттиа и Боб? Впрочем, теперь не время было раздумывать об этом. У меня есть защитник, и этого вполне достаточно.

На отдельной скамье сидели Боб, два его товарища, хозяин постоялого двора «Большой Дуб» и какие-то незнакомые мне люди, а на другой – полицейский и еще несколько человек. Я понял, что это скамьи свидетелей.

Публики собралось очень много, тут был и Маттиа. Мы переглянулись, и у меня стало легче на душе. Да, я буду защищаться, сделаю все возможное, чтобы оправдаться.

Прокурор заговорил первым. Он рассказал вкратце, как было дело. Взрослый мужчина и мальчик пытались ограбить церковь Святого Георга. Они забрались по лестнице к окну, разбили его и вошли внутрь. С ними была собака, которую они взяли, чтобы она предупредила их об опасности. Один прохожий – это было ночью, в четверть второго, – проходя мимо церкви, увидел в окне свет. Остановившись, он прислушался, и до него донесся какой-то треск. Тогда он разбудил церковного сторожа, они собрали людей и подошли к церкви.

Собака, услышав их, залаяла. Грабители, испугавшись, убежали через окно, бросив собаку. Полицейский Джерри взял ее, надеясь с ее помощью разыскать грабителей. И одного преступника – вот этого мальчика – он задержал благодаря ей. И на след второго грабителя уже напали.

Когда прокурор закончил говорить, судья спросил мое имя, возраст и занятие.

Я ответил ему по-английски, как меня зовут, сказал, что жил с родителями в Лондоне, на дворе «Красного Льва» в Бетналь-Грине, а потом попросил позволения говорить по-французски, так как вырос во Франции и только несколько месяцев тому назад приехал в Англию.

– Хорошо, – сказал судья. – Я знаю французский язык.

И я заговорил по-французски, стараясь доказать, что не мог попасть в церковь Святого Георга в четверть второго, так как в час я был на ярмарке, а в половине второго – у хозяина постоялого двора «Большой Дуб».

– А где были вы в четверть второго? – спросил судья.

– В это время я шел на постоялый двор.

– Но ведь это нужно доказать. Вы говорите, что шли на постоялый двор, а обвинитель полагает, что вы были в церкви. Вы могли выйти с ярмарки на несколько минут раньше часа, присоединиться к вашему сообщнику, поджидавшему вас около церкви, а когда грабеж не удался, добежать до постоялого двора.

Я возразил, утверждая, что этого не могло быть, но видел, что судья не верит мне.

– А как вы объясните то, что ваша собака была в церкви? – спросил он.

– Этого я не могу объяснить и даже не понимаю, как это случилось. Собака не была со мной на ярмарке; уходя, я привязал ее к фуре.

Больше я ничего не мог сказать, чтобы не выдать отца. Маттиа, на которого я взглянул, сделал мне знак продолжать, но я ничего не прибавил.

Вызвали церковного сторожа и заставили его поклясться на Евангелии, что он будет говорить правду. Это был очень толстый и низенький человек, с багровым лицом и сизым носом, державший себя очень важно.

Он начал рассказывать очень подробно, как его разбудили и сказали, что грабят церковь. Сначала он не поверил, думая, что это шутка; но потом встал и оделся. И он так спешил, что даже оборвал две пуговицы у жилета. Потом он пошел в церковь, отворил дверь и увидел – кого же? Собаку!

Когда сторож закончил, мой защитник начал допрашивать его.

– Кто запер церковь накануне? – спросил он.

– Я, – ответил церковный сторож. – Это моя обязанность.

– А можете вы присягнуть, что не заперли там собаку с вечера?

– Если бы там была собака, я бы увидел ее!

– У вас хорошее зрение?

– Да обыкновенное, как у всех.

– А правда ли, что полгода тому назад вы пытались влезть в бычью тушу, висевшую около мясной лавки?

– Я действительно нечаянно наткнулся на нее, потому что она висела совсем не на месте.

– Значит, вы не видели ее?

– Я шел задумавшись.

– Вы заперли церковь после обеда?

– Конечно.

– И в тушу вы хотели влезть тоже после обеда?

– Но…

– Это было тоже после обеда?

– Да.

– А какое пиво пьете вы за обедом: слабое или крепкое?

– Крепкое.

– Сколько бутылок?

– Две.

– А больше не пьете никогда?

– Иногда три.

– А четыре? Или шесть?

– Ну, это бывает очень редко.

– После обеда вы, может быть, пьете и грог?

– Иногда пью.

– Вы предпочитаете крепкий или слабый?

– Не очень слабый.

– А сколько стаканов вы выпиваете?

– Ну, это как случится.

– Может быть, иногда и три, и четыре?

Церковный сторож, лицо которого все больше багровело, ничего не ответил, и мой защитник сел, говоря:

– Теперь ясно, что свидетель мог запереть собаку в церкви с вечера. Он после обеда не видит даже быков, потому что ходит задумавшись.

Если бы я смел, то поцеловал бы защитника: он спас меня.

Ведь сторож и в самом деле мог запереть Капи в церкви. А если так, то меня должны будут признать невиновным.

После сторожа стали допрашивать людей, которые пошли к церкви вместе с ним. Но они не видели ничего, кроме того, что окно, через которое убежали грабители, было открыто.

Потом начали вызывать моих свидетелей: Боба, его товарищей и хозяина «Большого Дуба». Все они подтвердили мои слова, но, к несчастью нельзя было точно определить, в котором часу я ушел с ярмарки.

Когда закончился допрос свидетелей, судья спросил, не могу ли я сказать что-нибудь в свое оправдание. Что я мог сказать, кроме того, что невиновен?

Мне казалось, что меня наверняка оправдают, но вышло иначе. Судья сказал, что меня отправят в тюрьму графства, а затем, если признают нужным, мое дело будет разбираться в уголовном суде.

Уголовный суд! Я упал на скамью. Ах, зачем я не послушался Маттиа!

Глава XII

Боб

Меня снова привели в тюрьму, и вскоре я понял, почему меня не оправдали. Судья, должно быть, хотел подождать до тех пор, пока не задержат грабителя, на след которого напали, и тогда выяснить, сообщник я его или нет. Значит, если меня будут судить, мне придется сидеть на скамье рядом с ним – вынести и этот позор!

Вечером я услышал звуки трубы – играл Маттиа. Потом послышался топот ног и говор. Это собиралась публика слушать его игру.

Маттиа играл за стеной, как раз напротив окна моей камеры. Вдруг он крикнул по-французски: «Завтра на рассвете!» и снова заиграл на трубе. Его слова, вне всякого сомнения, относились не к публике, а ко мне. Но как ни старался, я не мог понять, что они значили. Было ясно только одно: завтра на рассвете я не должен спать, мне нужно чего-то ждать.

С вечера я долго не мог заснуть, но проснулся все-таки не утром, а ночью. На темном небе сверкали звезды, кругом стояла мертвая тишина. Через некоторое время часы пробили три. Значит, еще слишком рано. Несмотря на это я встал, так как боялся проспать рассвет. Впрочем, я был так взволнован, что все равно не мог бы заснуть.

Я долго сидел, считая удары, когда часы начинали бить. Наконец чуть-чуть посветлело, и до меня донеслось пение петухов. Я на цыпочках подошел к окну и осторожно отворил его.

Звезды начали гаснуть, и утренний холод пронизывал меня до костей. Но я не отходил от окна и внимательно осматривался по сторонам.

Вдруг за стеной напротив моего окна послышался шорох, еще минута – и над стеной показалась голова. Это был не Маттиа, а Боб!

Увидев меня, он сделал мне знак отойти от окна. Не понимая, зачем это нужно, я все-таки отошел и остановился, не спуская глаз с Боба. У него в руках была длинная стеклянная трубочка. Он приложил ее ко рту, дунул, и маленький белый комочек упал к моим ногам. В это же мгновение голова Боба исчезла, и снова наступила тишина.

Я схватил комочек. Это был клочок тонкой бумаги, туго обернутый вокруг маленькой металлической пуговки. Мне показалось, что на бумаге что-то написано, но прочитать я не мог, так как было еще слишком темно. Пришлось ждать, когда станет светлее.

Я осторожно закрыл окно и лег на койку, зажав в руке бумажку.

Мне казалось, утро не наступало очень долго. Наконец моя камера осветилась, и я развернул записку. Вот что было в ней написано:

«Тебя повезут в тюрьму графства. Ты поедешь по железной дороге и будешь сидеть вдвоем с полицейским в отделении второго класса. Сядь около двери, в которую войдешь. Через три четверти часа – считай поточнее минуты! – поезд пойдет медленнее. Отвори тогда дверь и спрыгни с поезда. Протяни руки вперед и постарайся упасть на ноги. Как только очутишься на земле, ступай налево, под откос. Мы будем ждать тебя там с повозкой и лошадью. Ничего не бойся. Через два дня мы уже приедем во Францию. Прыгай как можно дальше и старайся упасть на ноги».

Господи, неужели мне удастся спастись! Я не попаду в уголовный суд, не увижу грабителей, если их задержат! Милый Маттиа! Добрый Боб! Конечно, и он помогал, без него Маттиа не смог бы достать повозку и лошадей.

Я прочитал записку еще раз. Да, конечно, я спрыгну с поезда, даже если разобьюсь насмерть. Лучше умереть, чем быть осужденным за грабеж!

Только одно меня огорчало: что будет с Каин? Но я постарался отогнать от себя эту мысль. Не может быть, чтобы Маттиа бросил его. Он нашел средство спасти меня, выручит и Капи. Я прочитал записку три раза, чтобы все хорошенько запомнить, а потом положил в рот, прожевал и проглотил. Теперь я наконец мог заснуть. И я спокойно спал до тех пор, пока сторож не принес мне поесть.

На другой день какой-то новый полицейский вошел в мою камеру и повел меня на вокзал.

Мы вошли в вагон, и я сел около двери, как советовал мне Маттиа. Стекло у двери было опущено, и я смотрел в него. Сначала полицейский сидел рядом со мной, но потом ему стало холодно, и он ушел в дальний угол. А я не чувствовал холода и только ждал, ждал, считая минуты.

Наконец поезд замедлил ход – прошло три четверти часа. Я в одно мгновение распахнул дверь и, вытянув вперед руки, прыгнул как можно дальше. Я упал на траву, но падение все-таки так ошеломило меня, что я потерял сознание.

Когда я опомнился, то подумал, что все еще еду в поезде: я слышал стук колес и чувствовал, что быстро несусь вперед. Но, открыв глаза, я увидел, что лежу на соломе и какая-то безобразная желтая собака лижет мне лицо, а Маттиа стоит на коленях около меня.

– Где мы? – спросил я.

– В повозке Боба; он правит лошадью, – ответил Маттиа. – Слава Богу, ты спасен! – прибавил он и, отстранив собаку, поцеловал меня.

– Ну что, ребята, как дела? – спросил Боб, обернувшись к нам.

– Не знаю, – ответил я. – Кажется, все хорошо.

– Попробуйте пошевелить руками и ногами, – посоветовал мне Боб.

Я попробовал и не почувствовал боли.

– Отлично! – сказал Боб. – Значит, кости целы.

– Да что случилось? – спросил я.

– Ты спрыгнул с поезда, – ответил Маттиа, – и потерял сознание. Видя, что ты не идешь, Боб пошел разыскивать тебя, взял тебя на руки и положил в повозку. Мы подумали, что ты умер, и ужасно испугались.

– А полицейский?

– Он уехал дальше, ведь поезд не остановился.

Теперь я узнал самое главное. Я огляделся вокруг и взглянул на желтую собаку, которая нежно смотрела на меня. Ее глаза были удивительно похожи на глаза Капи.

– А где же Капи? – спросил я.

Но прежде чем Маттиа успел ответить, желтая собака бросилась ко мне и стала лизать мне руки.

– Вот Капи, – сказал Маттиа. – Нам пришлось перекрасить его.

– Зачем? – спросил я, обнимая и лаская Капи.

– Затем… – начал было Маттиа, но Боб остановил его.

– Погоди немного, – сказал он. – Садись на мое место и держи хорошенько лошадь. Нужно сделать из повозки телегу, чтобы ее не узнали.

Парусинный верх повозки держался на обручах. Боб опустил их, снял парусину и сказал, чтобы я и Маттиа легли и закрылись ею. Теперь наш экипаж принял совсем другой вид, и в нем сидело уже не трое, а всего один человек. Если за нами будет погоня, то люди, которые увидят нас, собьют с толку полицию.

– Куда мы едем? – спросил я у Маттиа, когда мы улеглись рядом.

– В Литтлгамптон. Это маленький порт на берегу моря. Там живет брат Боба. У него есть шлюпка, и он часто ездит во Францию и привозит из Нормандии масло и яйца. Если нам удастся спасти тебя – а я уверен, что нам удастся, – то мы будем обязаны этим Бобу. Он все устроил, без него ничего бы не вышло. Боб придумал, как передать тебе записку, добыл лошадь и повозку. И во Францию мы переправимся тоже благодаря ему. Если бы ты вздумал ехать на пароходе, тебя наверняка задержали бы. Видишь, как хорошо иметь друзей!

– А Капи? Кто вспомнил о нем?

– Я. Но Боб придумал перекрасить Капи, чтобы его не узнали, и помог мне увести его от полицейского Джерри.

– Твоей ноге лучше?

– Намного, да мне о ней и думать было некогда.

Лошадь, которую добыл Боб, была очень хорошая, и мы ехали быстро, но через несколько часов нужно было все-таки дать ей отдохнуть. И мы остановились, но не на постоялом дворе, а в лесу. Боб распряг лошадь и привязал ей на шею торбу с овсом, которую взял из телеги. Ночь была темная, и нечего было опасаться, что нас настигнут. Только тут я смог наконец поблагодарить Боба за все, что он сделал для меня. Но он не хотел слушать никаких благодарностей.

– Вы недавно оказали услугу мне, – сказал он, – а теперь я помогаю вам. Так оно и должно быть. Кроме того, вы все равно что брат Маттиа, а он такой славный мальчик, что я готов сделать для него все, что угодно.

Я спросил, далеко ли до Литтлгамптона. Оказалось, что до него осталось часа два езды. Боб сказал, что нам нужно торопиться. Его брат ездит во Францию каждую субботу и отплывает очень рано утром. А теперь была ночь с пятницы на субботу. Мы с Маттиа снова улеглись под парусину, и лошадь побежала крупной рысью.

– Боишься? – спросил меня Маттиа.

– И да, и нет, – ответил я. – Я ужасно боюсь, что меня арестуют, но мне кажется, этого не случится.

– Конечно, не случится, – сказал Маттиа. – Твой провожатый не мог известить полицию о том, что ты скрылся, до тех пор, пока поезд не дошел до станции. А мы в это время были уже далеко. Да и как узнают, что мы уехали в Литтлгамптон?

Рано утром, когда еще не рассвело, мы остановились неподалеку от этого города. Боб сказал, чтобы мы присмотрели за лошадью, и пошел разыскивать брата.

Мне показалось, что время тянулось очень медленно. Мы молчали, вокруг было тихо, слышался только гул моря, набегавшего на берег. Маттиа дрожал, дрожал и я.

– Это от холода, – шепнул он.

Так ли это? Знаю только, что когда до нас доносился какой-нибудь стук или шорох, мы чувствовали холод сильнее и дрожали больше.

Наконец Боб вернулся, с ним был моряк в синей блузе и клеенчатой шляпе.

– Вот мой брат, – сказал Боб. – Он согласен отвезти вас во Францию. А я тотчас же поеду назад. Никто не должен знать, что я был здесь.

Я хотел поблагодарить Боба, но он остановил меня.

– Не стоит говорить об этом, – сказал он. – Все мы должны помогать друг другу – как же иначе? Ну, прощайте! Может быть, нам еще удастся свидеться. Очень рад, что мог оказать услугу вам и Маттиа.

Брат Боба привел нас на набережную, и через несколько минут мы уже сидели в маленькой каюте его шлюпки.

Когда он ушел и запер за собой дверь, Маттиа обнял меня. Теперь мы уже не дрожали.

Глава XIII

«Лебедь»

После того как ушел брат Боба, шлюпка довольно долго стояла неподвижно. Потом на палубе послышались шаги, начались приготовления к отплытию, и мы наконец тронулись в путь. Я был спасен.

Через некоторое время дверь каюты отворилась и вошел брат Боба.

– Можете выйти на палубу, – сказал он, – теперь уже нечего бояться.

Но мы остались в каюте. Маттиа и на этот раз страдал от морской болезни, а я не хотел оставлять его одного.

– Если ветер не переменится, – сказал уходя брат Боба, – то мы приедем еще засветло.

Ветер не переменился, и вечером мы причалили к берегу Франции. Брат Боба позволил нам переночевать в каюте, а утром мы, горячо поблагодарив его, распростились с ним.

– Если вздумаете снова побывать в Англии, – сказал он, – то я с удовольствием отвезу вас. Я уезжаю отсюда по вторникам каждую неделю.

Все наше имущество состояло теперь из арфы, скрипки и трубы. Мешки с нашими вещами остались в фуре Дрисколей, что было очень неудобно для нас. Как мы обойдемся без белья и, главное, без карты? К счастью, у Маттиа было отложено двенадцать франков, да в тот день, когда мы играли на ярмарке, присоединившись к Бобу и его товарищам, на нашу долю пришлось двадцать восемь франков. Значит, у нас было всего сорок франков – целое богатство.

Маттиа предлагал эти деньги Бобу: ведь для того, чтобы подготовить все и привести в исполнение план моего спасения, нельзя было обойтись без денег. Но Боб решительно отказался от них: за дружескую услугу денег не берут.

Итак, приехав, мы прежде всего купили старый солдатский ранец, немножко белья, кусок мыла, гребенку, ниток, иголок, пуговиц и карту Франции.

– Куда же мы пойдем? – спросил я.

– Мне все равно, – ответил Маттиа. – Я готов идти куда угодно, но только по берегу какой-нибудь реки или канала… Видишь ли, в чем дело, – прибавил он, немного помолчав. – Когда Артур был болен, госпожа Миллиган ездила с ним на «Лебеде». Так было, когда ты встретился с ней.

– Теперь Артур выздоровел.

– Ему уже лучше, но еще недавно он был очень болен и не умер только потому, что мать выходила его. Я думаю, что пока Артур не выздоровеет совсем, госпожа Миллиган будет плавать с ним на «Лебеде». И, идя по берегам рек и каналов, мы можем встретиться с ними.

– Так куда же, по-твоему, нужно идти?

– Да пойдем хоть по берегу Сены, а потом станем ходить вдоль Луары, Гаронны и других рек. Будем расспрашивать по дороге, не видел ли кто «Лебедя». Он не похож на другие суда, и на него нельзя не обратить внимания.

Итак, мы решили отправиться по берегу Сены.

Теперь, подумав о себе, нам следовало подумать и о Капи. У первого же ручейка мы стали смывать с него краску. Но она долго не сходила, и нам пришлось много раз мылить Капи, прежде чем он наконец снова стал белым.

Дойдя до Сены, мы стали расспрашивать моряков, не видели ли они «Лебедя». Но они только пожимали плечами. Давая, по-прежнему, представления в городах и деревнях, мы через пять недель пришли в Шарантон. Тут мы в первый раз услышали о «Лебеде». Моряк, к которому мы обратились, сказал, что он видел какое-то странное судно с верандой. Маттиа запрыгал от радости, а я стал расспрашивать моряка. Да, судя по его описанию, это был «Лебедь». Два месяца тому назад он прошел мимо Шарантона и поплыл дальше, вверх по Сене.

Два месяца! Значит, теперь он далеко впереди нас. Но это ничего не значит. Мы пойдем за ним и когда-нибудь да догоним его. Ведь госпожа Миллиган часто останавливается, и «Лебедь» подолгу стоит на одном месте.

Мы пошли дальше, сначала по берегу Сены, а потом по течению Ивонны, так как узнали, что «Лебедь» свернул туда. Все прибрежные жители видели его; на нем ехала дама, англичанка, со своим больным сыном.

Мы старались идти вперед как можно быстрее и, останавливаясь вечером на отдых, никогда не жаловались на усталость; представлений мы теперь уже не давали и тратили накопленные деньги.

– Разбуди меня завтра пораньше, – говорил каждый день Маттиа, ложась спать.

И утром мы вскакивали чуть свет и спешили отправиться в путь.

Чтобы нам хватило денег на дорогу, мы начали экономить, и Маттиа объявил, что не станет есть мяса, «так как оно вредно». И мы обедали куском хлеба и крутым яйцом, которое разрезали пополам. Иногда вместо яйца у нас был кусочек масла.

Время от времени Маттиа начинал вдруг вспоминать о разных вкусных вещах.

– Как было бы хорошо, если бы у госпожи Миллиган была все та же кухарка, – мечтал он. – Ты рассказывал, что она делала великолепные сладкие пирожки с абрикосовым вареньем.

– Ты никогда не ел их?

– Никогда, даже не видел. Как, ты говорил, называются эти белые штучки, которыми их посыпают?

– Миндаль.

– Ах!

И Маттиа разевал рот, будто собирался проглотить целый пирожок.

Дорогой мы постоянно расспрашивали о «Лебеде». Все прибрежные жители обратили внимание на это странное судно с верандой. И нам говорили не только про «Лебедя», но и про госпожу Миллиган, «добрую английскую даму», и про Артура, «больного мальчика, который почти постоянно лежал на веранде, но изредка и вставал».

Мы проходили недалеко от города, около которого жила Лиза со своей теткой Катериной, и, конечно, решили повидаться с ней. Я горячо любил всю семью Акена, но больше всех выделял я милую, добрую Лизу.

Торопливо подойдя к дому, мы вошли в него. Какая-то женщина, но вовсе не Катерина, что-то делала в кухне.

– Я хотел бы видеть госпожу Катерину Сюрио, – сказал я.

– Она уже не живет здесь.

– Где же она?

– В Египте.

В Египте! Мы с Маттиа с удивлением переглянулись. Ведь Египет где-то очень далеко.

– А Лиза? Вы знаете Лизу?

– Лиза уехала на судне с английской дамой.

Лиза на «Лебеде»! Не сон ли это?

– Когда Сюрио умер… – начала было женщина.

– Разве он умер? – воскликнул я.

– Да, умер. Тогда Катерина совсем растерялась, хоть она и нелегко падает духом. Плохо дело, когда нет денег, а денег у бедной женщины совсем не было. Одна молодая дама – Катерина когда-то была ее кормилицей – предложила ей поступить няней к ее детям и поехать вместе с ними в Египет. Но Катерина долго не решалась: все ее дети уже устроились, но у нее на руках оставалась племянница Лиза. Когда она раздумывала о том, как ей поступить, около берега остановилось судно, в котором плыла английская дама с маленьким больным сыном. Бедный мальчик скучал, и эта дама искала какого-нибудь ребенка, чтобы ему было с кем играть. Она предложила Катерине взять Лизу к себе, обещая заботиться о ней и постараться вылечить ее. Это очень хорошая добрая дама, она жалеет бедных людей. Катерина согласилась отдать ей Лизу, и девочка уехала с английской дамой, а Катерина отправилась в Египет.

Я был так удивлен, что не мог произнести ни слова.

– А куда же поехала английская дама? – спросил Маттиа.

– Не знаю, наверное, на юг Франции или в Швейцарию. Лиза обещала написать мне и дать свой адрес, но я до сих пор не получила от нее письма.

Глава XIV

Нашли!

Мы поблагодарили женщину и вышли из кухни.

– Ну, теперь идем быстрее, – сказал Маттиа. – Нам нужно разыскать не только госпожу Миллиган и Артура, но и Лизу. Как хорошо это все сошлось!

И мы пошли вперед, останавливаясь только изредка и ненадолго, чтобы заработать немного денег. Однажды, когда мы вошли в небольшой городок, посреди которого протекала река, я увидел, что около берега стоит «Лебедь». Но на веранде никого не было видно, и судно казалось покинутым.

Мы бросились к нему. Не случилось ли с госпожой Миллиган и Артуром какого-нибудь несчастья?

Встретив какого-то моряка, мы стали расспрашивать его. Оказалось, что ему поручен надзор за «Лебедем».

– Английская дама, приехавшая на этом судне с больным мальчиком и немой девочкой, отправилась в Швейцарию, – сказал он. – Она вернется осенью и проведет зиму на юге.

Мы облегченно вздохнули. Никакого несчастья, слава Богу, не случилось.

– Где же эта дама теперь? – спросил Маттиа.

– Она хотела снять виллу на берегу Женевского озера, где-то около Веве, и прожить там лето.

Через четыре дня мы уже были в Веве и принялись разыскивать госпожу Миллиган. У нас осталось всего три су, а башмаки наши до того истрепались, что едва держались на ногах.

Мы ходили от одной виллы к другой, останавливались около решеток садов и играли и пели, зарабатывая каждый день немного денег.

Однажды мы подошли к великолепному саду, и я запел мою неаполитанскую песенку. Закончив первый куплет, я хотел начать второй, как вдруг в саду раздался крик. А потом кто-то запел второй куплет песни.

– Это Артур? – воскликнул Маттиа.

– Нет, это не его голос.

А между тем Капи, взвизгивая от радости, прыгал около стены.

– Кто это поет? – спросил я.

– Реми! – позвал меня незнакомый голос.

Мы с Маттиа переглядывались и продолжали стоять в полном недоумении. Тут в саду мелькнул белый платок, кто-то махнул им. Мы бросились в ту сторону и, подбежав к изгороди, увидели – Лизу! Какое счастье! Мы нашли наконец и ее, и госпожу Миллиган, и Артура!

– Но кто же это пел? – спросил я, когда немного опомнился от радости.

– Я, – ответила Лиза.

Лиза говорит! И даже поет!

Я не раз слышал, что она может снова заговорить, но мне как-то не верилось, что это когда-нибудь случится.

Я стал расспрашивать Лизу, и она рассказала мне, что госпожа Миллиган ездила с ней к самым лучшим докторам, и благодаря этому она вылечилась.

– А где же госпожа Миллиган? Где Артур? – спросил я.

– Вот они, – ответила Лиза и показала на аллею сада.

И мы увидели вдали длинное кресло на колесах, которое катил лакей. В кресле полулежал Артур, а за ним шла его мать и… господин Джеймс Миллиган!

Я тотчас же присел за изгородью и торопливо сказал Маттиа, чтобы и он сделал то же, совсем забыв, что дядя Артура не знает его.

Через минуту я опомнился и сообразил, что наше внезапное исчезновение изумит и встревожит Лизу.

Тогда, немного приподнявшись над изгородью, я вполголоса сказал ей:

– Не нужно, чтобы господин Джеймс Миллиган видел меня.

Она с испугом смотрела на меня.

– Никому не говори про нас. Ни слова! – продолжал я. – Завтра в девять часов мы снова придем сюда. Постарайся быть тут одна. А теперь уходи.

Лиза в нерешительности не трогалась с места.

– Пожалуйста, уходи, – повторил я, – а не то ты погубишь меня. До свидания!

Я кивнул ей, и мы с Маттиа убежали в рощицу, располагавшуюся недалеко от сада. Мы совсем обезумели от радости и, усевшись под деревьями, заговорили оба сразу, не слушая и перебивая друг друга.

– А знаешь что? – сказал Маттиа, когда мы немного успокоились. – С какой стати ждать до утра? Ведь за это время дядя Артура может убить его! Я сейчас же пойду к госпоже Миллиган и расскажу ей все, что мы знаем. Брат ее мужа никогда меня не видел, он ни о чем не догадается. А потом уж госпожа Миллиган сама решит, что нам делать.

Маттиа ушел, а я остался ждать его. Я долго лежал на траве, а он все не возвращался. Наконец я увидел его; с ним была и госпожа Миллиган. Я побежал им навстречу и поцеловал руку доброй женщине. А она обняла меня и поцеловала в лоб. Во второй раз она целовала меня, но мне показалось, что теперь ее поцелуй был гораздо нежнее.

– Бедный милый мальчик! – сказала она.

И, откинув мне волосы со лба, она с любовью пристально взглянула на меня.

– Да… да… – шептала она.

Она, должно быть, отвечала на свои мысли. Я не мог да и не старался понять, о чем она думает. Я видел ее нежность, чувствовал ее ласку, и для меня этого было вполне достаточно.

– От твоего друга я узнала многое, – продолжала она, не спуская с меня глаз. – Теперь твоя очередь. Расскажи мне поподробнее о том, как ты жил в семье Дрисколей, и о твоем разговоре с Джеймсом Миллиганом.

Я рассказал все, а госпожа Миллиган несколько раз переспрашивала то об одном, то о другом.

– Все это очень важно и для тебя, и для всех нас, мой мальчик, – сказала она, когда я закончил. – Мы должны действовать очень осторожно и посоветоваться со знающими людьми. А до тех пор считай себя товарищем… братом Артура. Через два часа отправляйся вместе с Маттиа в «Альпийский отель», я пошлю туда сказать, чтобы вам приготовили комнату. Там мы снова увидимся, а теперь я должна уйти.

И, простившись с нами, она ушла.

– Что ты рассказал госпоже Миллиган? – спросил я.

– Да все то же, что и ты, – ответил Маттиа. – Ах, какая она милая и добрая!

– А Артура ты видел?

– Только издали, но по его лицу мне показалось, что он славный мальчик.

В назначенное время мы отправились в «Альпийский отель». Несмотря на наш жалкий вид, лакей в черном фраке почтительно встретил нас и отвел в нанятое для нас помещение. Ах, какой прелестной показалась нам эта комнатка! В ней стояли две прехорошенькие кроватки, а с балкона открывался чудный вид. Когда мы, налюбовавшись им, вернулись в комнату, дожидавшийся нас лакей спросил, что мы желаем заказать к обеду.

– А у вас есть сладкие пирожки? – спросил Маттиа.

– Да, с клубничным, вишневым и абрикосовым вареньем.

– Ну, так и дайте нам этих пирожков.

– А суп, жаркое, соус? – спросил лакей.

– Можете дать, что хотите, – сказал Маттиа, с недоумением смотря на него.

Лакей с поклоном удалился.

– Кажется, мы пообедаем здесь лучше, чем у Дрисколей, – заметил Маттиа.

На другой день к нам приехала госпожа Миллиган. Она привезла с собой белошвейку и портного, которые сняли с нас мерки, чтобы сшить нам белье и платье.

Госпожа Миллиган пробыла у нас с час, много рассказывала про Артура и про Лизу и, уезжая, поцеловала меня и пожала руку Маттиа.

После этого она ежедневно приезжала к нам и была с каждым разом все ласковее и нежнее со мной. На пятый день вместо нее пришла служанка, которую я уже видел на «Лебеде». Она сказала, что госпожа Миллиган просит нас приехать к ней и что коляска ждет у подъезда.

Маттиа важно развалился на подушках, как будто привык ездить в таких экипажах. Капи, тоже нисколько не стесняясь, уселся напротив нас.

Мы доехали быстро – слишком быстро. Я был как во сне, голова моя горела, и мысли, казавшиеся мне безумными, теснились у меня в голове.

Нас провели в гостиную. Там были госпожа Миллиган, Артур, лежавший на диване, и Лиза. Артур протянул ко мне руки, и я, подбежав, поцеловал его, потом подошел к госпоже Миллиган и Лизе.

– Наконец наступило время, – сказала госпожа Миллиган, – когда ты можешь занять принадлежащее тебе место.

Она отворила дверь, и в комнату вошла матушка Барберен. Она несла кружевной чепчик, капор и все вещи, которые были на мне в тот день, когда меня нашли.

Я бросился к ней и обнял ее, а госпожа Миллиган позвонила и сказала вошедшему лакею, чтобы он попросил к ней господина Миллигана. Услышав это, я побледнел.

– Тебе нечего бояться, – сказала госпожа Миллиган. – Подойди сюда и дай мне руку.

В эту минуту дверь отворилась и вошел господин Джеймс Миллиган, улыбаясь и оскаливая свои огромные острые зубы. Он увидел меня, и в то же мгновение его улыбка превратилась в страшную гримасу.

– Я просила вас прийти, – сказала ему госпожа Миллиган слегка дрожащим голосом, – чтобы представить вам моего старшего сына, которого я наконец имела счастье найти. Вот он, – сказала она, сжав мне руку. – Впрочем, вы знаете его, потому что приходили к человеку, похитившему его, и видели его там. Вам хотелось узнать, здоровый ли он мальчик.

– Что все это значит? – растерянно пробормотал господин Миллиган.

– Дрисколь, похитивший моего сына, – продолжала госпожа Миллиган, – сидит в тюрьме за попытку ограбить церковь. Он сознался во всем. Вот письмо, в котором сообщаются все подробности. Он рассказывает в нем, как по вашему приказанию похитил моего ребенка и подкинул на улице Бретель и как срезал метки с белья, чтобы ребенка труднее было разыскать. А вот и все вещи, которые были на моем сыне в тот день, когда его похитили. Добрая женщина, вырастившая его, сохранила их. Хотите взглянуть на письмо, на вещи?

Господин Миллиган некоторое время стоял неподвижно, потом злобно посмотрел на нас и пошел к двери. Тут он обернулся и сказал:

– Посмотрим еще, как взглянет на это дело суд!

– Вы можете, если хотите, начать дело, – сказала госпожа Миллиган, вернее, моя мать. – Я, со своей стороны, не стану привлекать к суду брата моего мужа.

Дверь затворилась за моим дядей, и я, бросившись к маме, обнял ее и стал целовать. Она тоже нежно целовала меня.

Когда мы немного успокоились, к нам подошел Маттиа.

– Хорошо я сумел сохранить от тебя эту тайну? – спросил он.

– Ты, значит, знал? – воскликнул я.

Мне ответила за него мама:

– Когда Маттиа рассказал мне все, я пришла к заключению, что ты мой сын, но просила его ничего не говорить тебе. Нужно было еще доказать, что мое предположение верно, и я боялась подать тебе, может быть, ложную надежду. Как ужасно было бы для нас обоих, если бы я сказала тебе, что ты мой сын, а потом оказалось бы, что мы ошиблись. Теперь доказательства у нас есть, и мы не расстанемся никогда. Ты будешь жить с твоей матерью, твоим братом и твоими друзьями, – она показала на Маттиа и на Лизу, – которые любили тебя, когда ты был беден.

Глава XV

В семье

Прошли годы – много лет – но они были так счастливы, что промелькнули быстро. Мы с Маттиа росли и учились вместе. Маттиа, кроме того, брал уроки музыки и стал замечательным музыкантом.

Я живу в Англии, в Миллиган-парке, моем наследственном владении. Теперь у меня, когда-то бедного, бесприютного, одинокого мальчика, есть любимые и любящие родные – мать и брат, есть предки, оставившие мне честное имя и большое состояние.

Я уже год как женат на Лизе, и недавно у нас родился ребенок – маленький Маттиа. На грядущие крестины я пригласил всех старых друзей. Знают об этом только мама и Артур; от Лизы это сохраняется в строжайшей тайне.

Одного только не будет хватать нам на этом собрании – моего милого хозяина, моего доброго Витали. Как жаль, что он не дожил до этого времени и я не могу успокоить его старость, дать ему возможность снова принять свое настоящее имя!

Я задумался о прошлом, но, услышав, что отворилась дверь, поднял голову. В комнату вошла моя мать, опираясь на руку Артура, теперь уже не больного и слабого, а красивого, здорового молодого человека. Несмотря на предсказания господина Миллигана, Артур жив и здоров.

За ними показалась Лиза и старушка в одежде французской крестьянки с ребенком на руках. Это моя милая матушка Барберен, а на руках у нее мой сын, мой маленький Маттиа.

Артур подает мне газету и показывает на сообщение из Вены. В нем говорится о концерте «знаменитого скрипача Маттиа» и об овациях, устроенных ему публикой. К сожалению, там это был последний концерт господина Маттиа. Он покинул Вену и уехал в Англию.

В эту минуту мне подают телеграмму. Она от Маттиа: «Приеду четырехчасовым поездом с мамой и сестрой Христиной. Пришли экипаж. Маттиа».

А теперь уже два часа, значит, пора закладывать лошадей.

Мы сидим, разговаривая о Маттиа и радуясь тому, что скоро увидим его. Вот кто-то подъезжает к дому. Мы с Лизой бежим к окну, и она с удивлением видит своего отца, сестру, братьев и тетку Катерину. Какой приятный сюрприз для нее, в каком она восторге!

Затем подъезжает ландо[9] – в нем сидят Христина и Маттиа, еще издали машущий нам шляпой. За коляской подкатывает кабриолет[10], которым правит Боб; рядом с ним сидит его брат моряк. Мы все торопливо сходим с лестницы и тепло встречаем наших гостей у подъезда.

За обедом разговор все время идет о прошлом. У всех нас есть общие воспоминания, которыми нам приятно поделиться. Это связь, соединяющая нас.

После обеда Маттиа говорит мне:

– А знаешь что, Реми? Мы с тобой очень часто играли для чужих. Не задать ли нам теперь концерт для друзей?

Я соглашаюсь. Из великолепного, обитого внутри бархатом футляра Маттиа достает свою старую дешевенькую скрипку, за которую никто не дал бы и двух франков, если бы он вздумал ее продавать. А я снимаю с моей арфы легкую шелковую материю, в которую она обернута.

Публика садится, и мы начинаем. В это время появляется Капи. Он очень стар и целыми днями лежит на мягкой подушке. Но, услышав звуки музыки, наш товарищ не выдержал: он идет, зная, что будет «представление», и держит во рту блюдечко, чтобы в надлежащее время обойти «почтенную публику».

Когда музыка замолкает, Капи с трудом поднимается на задние лапы и обходит слушателей. Все кладут ему деньги на блюдечко, и он гордо приносит его мне. Такого сбора у нас не бывало никогда: на блюдечке оказалось сто семьдесят франков.

– Эти деньги, – говорю я, – послужат основанием капитала, на который будет построен приют для покинутых и бездомных детей. Все остальные расходы берем на себя мы: мама, Артур и я.

– Возьмите в долю и меня! – просит Маттиа. – Я отдам на этот приют весь сбор с моего первого лондонского концерта.

Да, мы с ним знаем, как тяжело жить бедным, бесприютным детям, как мучительны холод и голод.

Приют был скоро основан. Мы стараемся, чтобы детям жилось в нем хорошо и, глядя на их веселые, смеющиеся личики, радуемся, что избавили их от горя и нужды.

Примечания

1

В е́ р е с к и д р о к – низкорослые кустарники.

2

Ф р а н к – французская серебряная монета.

3

Г а л у́ н – тесьма, лента, шитая золотом или серебром.

4

Л а́ н д ы (от галльск. landa «пустошь») – плоская, местами заболоченная низменность на юго-западе Франции.

5

С а́ ж е н ь – старинная мера длины, равная примерно 2 м.

6

С у – мелкая французская монета.

7

Ф у н т – старинная мера веса, около 400 г.

8

Б л а г о в е́ с т – церковный звон одним большим колоколом (в отличие от перезвона или трезвона), извещающий о начале богослужения.

9

Л а н д о́ – четырехместный экипаж с открывающимся верхом.

10

К а б р и о л е́ т – легкая одноосная конная повозка со складывающейся крышей.

Content

Гектор Мало
Без семьи

Предисловие от издательства

Часть первая

Глава I В деревне

Глава II Отец

Глава III Труппа синьора Витали

Глава IV Родной дом

Глава V В пути

Глава VI Первое представление

Глава VII Я учусь читать

Глава VIII По горам и по долам

Глава IX Суд

Глава X Плавучий дом

Глава XI Мой первый друг

Глава XII Найденыш

Глава XIII Снег и волки

Глава XIV Проказник

Глава XV Париж

Глава XVI Гарофоли

Глава XVII Каменоломня

Глава XVIII Лиза

Глава XIX Семья садовника

Глава XX Разлука

Часть вторая

Глава I Вперед!

Глава II Урок музыки

Глава III Корова

Глава IV Матушка Барберен

Глава V Старая и новая семья

Глава VI Поиски

Глава VII Семейство Дрисколь

Глава VIII Отец и мать

Глава IX Капи – вор

Глава X Джеймс Миллиган

Глава XI Рождество

Глава XII Боб

Глава XIII «Лебедь»

Глава XIV Нашли!

Глава XV В семье

Примечания