Генри Райдер Хаггард

Копи царя Соломона

Генри Райдер ХАГГАРД (1856-1925)

I

Я встречаю сэра Генри Куртиса

От роду я никогда ничего не писал, а вот теперь, прожив на свете пятьдесят пять лет, вдруг принимаюсь за писание, точно какой-нибудь сочинитель. И сам не могу на себя надивиться! Неужели это я, Аллэн Кватермэн, собираюсь написать книгу? Бог знает, кончу ли я ее когда-нибудь… Чего-чего я не делал в течение моей долгой жизни! Оттого она мне и кажется такой долгой, что уж очень рано я встал на ноги и начал зарабатывать себе на хлеб насущный в такие годы, когда другие мальчики еще в школу бегают. Промышлял и охотой, и торговлей, работал в рудниках, под землей, и вот только недавно, в последнее время, сколотил себе капиталец. Капиталец изрядный, но могу по совести сказать, что ни за какие деньги не согласился бы я пережить еще раз эти последние полтора года! Человек я от природы мирный, робкий, терпеть не могу насилий и жестокостей; а уж как мне надоели всякие приключения – и сказать не могу! А теперь еще вот принимаюсь писать книгу – право удивительно! Я человек простой, неученый, спрашивается, зачем же путаюсь не в свое дело и берусь сочинять книги? Если сказать правду, главное – потому, что сэр Генри Куртис и капитан Джон Гуд уж очень меня об этом просят. К тому же делать я теперь все равно ничего не могу и сижу у себя на квартире, в Порт-Натале, безвыходно: опять разболелась у меня левая нога, которую мне тогда изжевал этот разбойник, лев. Чудно́е, право, дело; ведь уж сколько лет с тех пор прошло, и раны мои все давным-давно зажили, а вот как придет это самое время, когда он меня искусал, – так и заноет опять больное место, хоть кричи. Должно быть, какой-нибудь особенный яд у этих проклятых львов в зубах. И ведь что досадно: шестьдесят пять львов я убил на своем веку, а на шестьдесят шестом взял да и осекся; изжевал он мне ногу ни за что ни про что. Изжевал, как щепоть табаку! Разве это порядок? Ужасно я этих непорядков не люблю, потому что я человек аккуратный.

Еще для того я хочу писать книгу, чтобы мой сынок Гарри, который учится теперь в лондонской медицинской школе, мог прочитать ее на досуге и поразвлечься немного после госпитальной работы. Ведь тоже и их дело не легкое, другой раз так умается, что голова кругом пойдет. Вот пускай и почитает, позабавится; а история будет занятная, если только у меня что-нибудь выйдет. Могу сказать, не хвастаясь, что во всю мою жизнь не слыхал ничего удивительнее и страннее того, что я буду рассказывать. Трудненько мне будет все это описать, да делать нечего. Человек я хотя и смирный, а тоже немало народу перебил и изувечил на своем веку. Конечно, невинной крови не проливал и из-за угла не целился, а убивал людей открыто, в честном бою. Что делать! На то нам и жизнь дана, чтобы ее защищать… Но пора мне, однако, приняться за мой рассказ. Начну смелее: смелость города берет!

Прошло ровно полтора года с тех пор, как я в первый раз встретился с сэром Генри Куртисом и капитаном Гудом. А случилось это вот как. Был я на слоновой охоте в лесной стороне, за Бамангвато[1], и очень мне не везло. Охотился плохо, да вдобавок еще лихорадку схватил и провалялся довольно долго. Потом, как поправился, продал что было у меня слоновой кости и поехал домой через Капштадт. Тут я прожил с недельку и напоследок взял себе койку на корабле «Донкельд», отправлявшемся к нам, в Порт-Наталь. «Донкельд» только и дожидался парохода «Эдинбург-Кастль», который должен был прийти из Англии, чтобы сняться с якоря. Наконец ожидаемый пароход пришел. «Донкельд» принял новых пассажиров, какие там были, мы снялись с якоря и вышли в море.

Из всех пассажиров двое особенно привлекли мое внимание. Один из них, лет этак тридцати, поразил меня своим высоким ростом и богатырским сложением; такого огромного человека мне ни разу не случалось встречать. У него были светлые белокурые волосы, длинная густая борода, замечательно правильные черты и большие серые глаза; в жизнь свою не видел человека красивее его. Мне почему-то показалось, что он похож на древнего датчанина. Положим, что древних датчан я никогда не видывал, но я помню, что видел однажды картинку, на которой были нарисованы эти самые господа – что-то вроде белых зулусов[2]. Они пили из огромных рогов, и у них были длинные волосы, развевающиеся по плечам. Когда я взглянул на господина, стоявшего у спуска в кают-компанию, мне сейчас же пришло в голову, что если бы он отрастил волосы подлиннее да надел стальную кольчугу на свою богатырскую грудь, дай ему только боевой топор и роговой кубок в руки, – и хоть сейчас пиши с него эту самую картину. И ведь поди ж ты, какое чудо! Потом я узнал, что сэр Генри Куртис – так звали этого гиганта – был в самом деле датчанин по происхождению.

Господин, разговаривавший с сэром Генри, был совсем в другом роде. Я сейчас же подумал, что он, должно быть, моряк. Не знаю отчего, но только моряка сейчас видно. Я их немало видел на своем веку, часто с ними охотился и очень их люблю; это самый лучший народ в мире. Одно только в них нехорошо: ужасно любят ругаться.

На этот раз я также не ошибся: господин действительно оказался отставным командором британского военного флота. Звали его, как я потом узнал, Гуд, капитан Джон Гуд. Это был плотный, коренастый мужчина среднего роста, смуглый, черноволосый и довольно любопытный с виду: был он всегда необыкновенно гладко выбрит, расчесан и вычищен просто на удивление и носил стеклышко в правом глазу. Это стеклышко точно к нему приросло, потому что носил он его без шнурка и никогда не снимал, разве для того, чтобы вытереть. Сначала я думал, что он так с ним и спит, но потом узнал, что на ночь он прячет его в карман своих брюк, вместе с превосходными фальшивыми зубами, которых у него были две перемены.

Вскоре после того, как мы вышли в море, стемнело и погода переменилась к худшему. С берега подул свежий ветер. Воздух наполнился таким густым туманом, что все ушли с палубы. Наш «Донкельд» был легкое плоскодонное суденышко; его качало из стороны в сторону самым неприятным манером. Ходить по палубе было совершенно невозможно; я стал около самой машины, чтобы погреться, и от нечего делать глядел на стрелку кренометра, которая показывала размахи судовой качки.

– Ну кренометр! Черт знает, что такое! – раздалось восклицание за моей спиной.

Я повернулся и увидел флотского, которого заметил прежде.

– А чем же он плох? – спросил я.

– Чем плох? Да всем! Если бы корабль хоть раз накренился под тем углом, как он показывает, – тут бы ему и конец; давно бы перекувырнулся. На этих купеческих судах всегда так: у них все как попало, черт бы их побрал!

В эту минуту позвонили к обеду. Мы с капитаном Гудом отправились обедать вместе и нашли сэра Генри уже за столом. Капитан сел с ним рядом, а я напротив, и скоро мы разговорились об охоте.

Капитан меня обо всем расспрашивал, я отвечал как мог, и наконец зашла у нас речь о слонах.

– Ну, сэр, ваше счастье, – сказал ему кто-то из моих соседей, – вы как раз напали на самого знающего человека. Уж кому и знать про слонов, как не охотнику Кватермэну; он вам все расскажет как следует.

Сэр Генри, который все время молчал, прислушиваясь к нашему разговору, при этих словах заметно вздрогнул.

– Извините, сэр, – обратился он ко мне звучным басом, вполне достойным его мощной груди, – вы – Аллэн Кватермэн?

Я отвечал утвердительно. Огромный человек не сказал больше ни слова, но я слышал, как он пробормотал себе в бороду: «Чрезвычайно счастливая случайность!»

После обеда сэр Генри подошел ко мне и пригласил меня идти курить в свою каюту. Я принял его предложение, и мы отправились к нему вместе с капитаном Гудом. В каюте сэра Генри было очень хорошо и уютно; корабельный лакей принес нам бутылку виски, зажег лампу; мы уселись вокруг стола, стоявшего посредине, и закурили трубки. Когда лакей ушел, сэр Генри обратился ко мне.

– Мистер Кватермэн, – сказал он, – в позапрошлом году, около этого самого времени, вы, кажется, были в селении Бамангвато, в северной части Трансвааля?

– Да, был, – отвечал я с большим удивлением. Мне странно было, что он это знает. Кажется, мои странствия всеобщего интереса не возбуждают, и человек я неизвестный.

Сэр Генри взглянул мне прямо в лицо проницательными серыми глазами, и мне показалось, что его взгляд выражает какую-то непонятную тревогу.

– Не встречали ли вы там господина по имени Невилл? – спросил он.

– Как же, как же! Он кочевал рядом со мной целых две недели, чтобы дать отдохнуть своим волам перед тем, как отправиться в глубь страны. Несколько месяцев тому назад я получил письмо от одного нотариуса, который спрашивал меня, не знаю ли я, что сталось потом с этим Невиллом. Я тогда же написал ему все, что знал.

– Да, – сказал сэр Генри, – он переслал мне ваше письмо. Вы писали, что джентльмен по имени Невилл выехал из Бамангвато в начале мая, что с ним была большая фура и три человека прислуги: кучер, проводник и охотник-кафр, по имени Джим; что, отправляясь в путь, он имел намерение проникнуть, если возможно, вплоть до Иниати – крайнего торгового пункта Матабельской земли[3], а там продать свою фуру и продолжать путешествие пешком. Кроме этого, вы упомянули, что он действительно продал фуру, потому что полгода спустя вы видели ее у одного португальского купца, который сказал вам, что купил ее в Иниати у какого-то белого человека, имени которого он не помнит, и что этот белый отправился вместе с прислужником из туземцев в глубь страны, вероятно на охоту.

– Да, я это писал.

– Скажите мне, мистер Кватермэн, – спросил сэр Генри после минутного молчания, – вы ничего больше не знаете о путешествии моего… я хотел сказать, мистера Невилла? У вас нет никаких догадок или подозрений насчет того, какие были его намерения и куда именно он отправлялся?

– Кое-что я об этом слышал, – отвечал я, но сейчас же умолк: мне не хотелось распространяться об этом предмете.

Сэр Генри вопросительно посмотрел на капитана Гуда; капитан кивнул.

– Мистер Кватермэн, – сказал сэр Генри, – я сейчас расскажу вам один случай и попрошу вашего совета, а может быть, даже и содействия. Агент, переславший мне ваше письмо, заверил меня, что я могу вполне на вас положиться, так как вы, по его словам, человек известный во всем Натале и пользующийся всеобщим уважением. Но прежде всего вам необходимо знать, почему я так интересуюсь этим Невиллом: он мой родной брат.

– Вот как! – сказал я и невольно вздрогнул.

– Он был мой младший и единственный брат, – продолжал сэр Генри, – и мы с ним почти никогда не расставались, вплоть до того, что случилось пять лет тому назад. Но тут нашу семью неожиданно постигло ужасное бедствие: мы с братом поссорились не на жизнь, а на смерть, и я поступил с ним очень несправедливо.

Капитан Гуд энергично закивал, как бы в подтверждение этих слов. Мне его было отлично видно в зеркало, которое висело против нас.

– Вы, конечно, знаете, – говорил сэр Генри, – что, когда человек, имеющий только земельную собственность, умрет, не оставив завещания, то по английским законам все его имение переходит к старшему сыну. Так случилось и с нами: наш отец умер, не оставив никакого завещания, и как раз в то самое время, когда мы так ужасно поссорились. Поэтому брат мой, не подготовленный почти ни к какой профессии, остался без гроша. Конечно, я обязан был позаботиться о нем, но в это время ссора наша была в полном разгаре, и, к стыду моему, я должен признаться (тут он глубоко вздохнул), что ничего для него не сделал. Не то чтобы я ему чего-нибудь пожалел, – нисколько; но просто мне не хотелось самому начинать, я все ждал, что он сделает первые шаги, а он так ничего и не сделал. Мне очень совестно утруждать вас всеми этими подробностями, мистер Кватермэн, но я должен рассказать вам все без утайки. Ведь так, Гуд?

– Непременно, непременно, – подтвердил капитан. – Я убежден, что мистер Кватермэн никому ничего не расскажет.

– Само собой разумеется, – сказал я.

– Ну-с, – продолжал сэр Генри, – в то время у моего брата было еще немного денег. В один прекрасный день, не говоря мне ни единого слова, он забрал эти несчастные деньжонки и отправился в Южную Африку под вымышленным именем Невилл, с безумной надеждой нажить себе там состояние. Об этом узнал я уже впоследствии. Прошло три года; я ничего не слышал про брата, хотя писал ему несколько раз. Конечно, письма до него не доходили. Время шло, и я начинал все больше о нем беспокоиться. Тут я понял, как много значит кровное родство…

– Еще бы! – сказал я и подумал про своего сына Гарри.

– Я почувствовал, мистер Кватермэн, что готов отдать все на свете, лишь бы узнать, что мой брат Джордж жив и здоров и что когда-нибудь я его снова увижу!

– Только что-то мало надежды на это, – заметил капитан.

– Итак, чем дальше, тем больше тревожился я о брате, мистер Кватермэн, и раздумывал о том, жив он или умер, и если жив, то как бы мне вернуть его домой. Кроме него, у меня нет никого на свете. Я послал на разведки пеших гонцов, и в результате получилось ваше письмо. Письмо это было довольно утешительно, потому что оно доказывало, что Джордж еще недавно был жив и здоров, но все-таки мне этого было мало. В конце концов я решился отправиться на поиски сам, и капитан Гуд был так добр, что поехал со мной.

– Да, – сказал капитан, – тем более что мне ничего другого не оставалось. Оставили за штатом на половинном жалованье – просто хоть околевай. Теперь, сэр, вы, вероятно, не откажетесь сообщить нам все, что знаете про человека, называвшего себя Невиллом…

II

Предание о копях царя Соломона

– Что вы слышали в Бамангвато о путешествии моего брата? – спросил сэр Генри, пока я набивал свою трубку.

– Да кое-что действительно я слышал, – отвечал я, – но только не заикнулся об этом ни одной живой душе до нынешнего дня. Я слышал, что он собирается в Соломоновы копи.

– В Соломоновы копи! – воскликнули оба моих слушателя в один голос. – А где же они?..

– Этого я не знаю; знаю только, где они будто бы должны быть. Однажды мне привелось увидеть вершины гор, которые их ограждают, но только от того места, где я был, и до этих гор оставалось перейти пустыню – с лишком сто тридцать миль, – и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из белых людей ее перешел, кроме одного-единственного случая. Впрочем, я думаю, что мне всего лучше рассказать вам все предание о Соломоновых копях целиком, как я его знаю. Только вы должны обещать мне, что без моего позволения никому не откроете того, что я вам расскажу. Согласны вы или нет? Я имею на это свои причины.

Сэр Генри утвердительно кивнул, а капитан Гуд поспешил прибавить:

– Разумеется, разумеется.

– Ну-с, – начал я, – вы легко можете себе представить, что охотники на слонов – народ вообще грубый, неотесанный. Но иногда попадаются между ними и такие люди, которые собирают туземные предания и стараются понемногу выяснить историю этой темной, безвестной страны. Вот один из таких людей и рассказал мне когда-то предание о Соломоновых копях. Я тогда был в первый раз на слоновой охоте в Матабельской земле. Звали его Ивансом; на следующий год беднягу убил раненный им буйвол, и он похоронен около водопадов Замбези. Помнится, я рассказывал Ивансу как-то вечером об удивительных горных шахтах, на которые я однажды набрел в Трансваале во время охоты. В последнее время на них опять нечаянно напали при розысках золотоносных жил; мне же они давным-давно были известны. Я рассказал ему, какая там прекрасная дорога высечена в скале, какие устроены галереи, ходы и переходы; как хорошо выложены стены. – Это что!.. Я тебе еще лучше скажу! – отвечал мне Иванс и начал рассказывать, как он набрел внутри страны на целый разрушенный город. По его мнению, то были развалины библейского Офира, и с тех пор я не раз слышал то же предположение и от других людей, поученее бедного Иванса. Я тогда и уши развесил, слушая про эти чудеса; молод еще был, так оно и неудивительно. Вдруг Иванс говорит мне: – А что, милый, ты никогда не слыхал про Сулимановы горы, те, что лежат на северо-запад от Машукулумбы? – Нет, говорю, никогда не слыхал. – А вот там-то были у Соломона копи, знаменитые его алмазные копи. – А вы почем знаете? – спрашиваю я. – Да уж так, знаю. Ты сам посуди, ну что такое Сулиман, как не Соломон[4]? К тому же одна старая колдунья из племени маника все мне про это рассказала. Она говорила, что народ, живущий за этими горами, тоже принадлежит к племени зулусов и говорит на одном из зулусских наречий, но только он сильнее и красивее зулусов. По ее словам, среди этого народа есть много волшебников, которые выучились своему волшебному искусству у белых людей в те далекие времена, «когда на земле царил мрак», и знают тайну чудесных копей, где добываются «сияющие камешки».

Тогда я посмеялся над этим рассказом: алмазные россыпи еще не были открыты. Бедный Иванс погиб, и я потом целых двадцать лет не вспоминал об этой истории. Но ровно двадцать лет спустя я услышал более определенный рассказ про Сулимановы горы и про ту страну, что лежит за ними. Был я однажды в деревушке Ситанда-Крааль. Прежалкая, скажу вам, деревушка: еды никакой, да и охотнику не много поживы. Но на меня напала лихорадка, и волей-неволей пришлось там оставаться. Было очень плохо, как вдруг в один прекрасный день приезжает туда португалец и при нем слуга-мулат. Я хорошо знаю своих делагойских португальцев; это самый отвратительный народ в мире, и все торгуют невольниками. Всех бы их на виселицу, дьяволов! Но только мой приезжий был ни чуточки не похож на тех негодяев, которых я привык встречать, даже совсем напротив. То был высокий худощавый человек, с большими темными глазами и вьющимися седыми усами. Мы с ним немножко потолковали, потому что он мог говорить на ломаном английском языке, а я кое-что понимаю по-португальски; он сообщил мне, что зовут его Хосе Сильвестра и что у него есть имение около Делагойской бухты. На другой день он уехал вместе со своим товарищем и очень вежливо со мной раскланялся. – До приятного свидания, синьор, – сказал он на прощание, – если мы когда-нибудь снова увидимся, я буду самым богатым человеком в целом мире и, уж конечно, не забуду и вас. – Я тогда только усмехнулся и посмотрел ему вслед, соображая, что он хотел этим сказать? Уж не рехнулся ли он; или в самом деле что-нибудь особенное затеял? Прошла неделя, и мне стало гораздо лучше. В один прекрасный вечер сижу я около своей палатки и смотрю, как садится знойное, багровое солнце за великой пустыней, как вдруг вижу какую-то фигуру – судя по одежде, европейца, – которая вдруг показалась из-за холма шагах в трехстах от меня. Фигура эта сначала ползла на четвереньках, потом встала на ноги, кое-как протащилась несколько шагов и опять упала. Вижу, дело плохо: должно быть, очень слаб человек; я кликнул одного из своих охотников и послал к нему на помощь. Ну, как вы думаете, кого он мне привел?

– Да, конечно, Хосе Сильвестру, – сказал капитан Гуд.

– Да, Хосе Сильвестру или, лучше сказать, его тень: от него остались только кожа да кости. Лицо у него пожелтело, как лимон, от желтой лихорадки, и исхудал он так, что его черные глаза точно выскочить хотели вон из головы; волосы совсем побелели. – «Воды! воды!» – простонал он, и тут я заметил, что губы у него совсем растрескались и пересохли и даже язык почернел от жажды; просто страшно было смотреть. Я принес ему воды, разбавленной молоком, и он начал пить огромными глотками, с жадностью. Кажется, он готов был пить без конца, но только очень-то много я ему не дал сразу. После того с ним опять сделался жестокий приступ лихорадки, он упал в полном изнеможении и начал бредить как безумный, толкуя про Сулимановы горы, про алмазы и пустыню. Я перенес его к себе в палатку и сделал для него все, что мог; да только что уж тут сделаешь – сейчас было видно, к чему идет дело! На рассвете просыпаюсь, гляжу – а он сидит на постели, чудной такой, худой, весь иссохший, и смотрит так пристально в ту сторону, где виднеется пустыня сквозь утренний сумрак. В эту минуту первые лучи восходящего солнца ударили по ту сторону широкой равнины и озарили высочайшую вершину Сулимановых гор далеко, далеко, за сотни миль от нас. – Вот они! Вот они! – закричал умирающий, протягивая к пустыне длинную, исхудалую руку. – А я так никогда и не дойду до них, никогда, никогда… И никто, никто не дойдет.

Тут он умолк и задумался. Казалось, он принимает какое-то решение.

– Друг, – промолвил он внезапно, обращаясь в мою сторону, – ты здесь? Мое зрение становится смутно… я тебя не вижу. – Здесь, говорю, лежите себе спокойно и постарайтесь уснуть. – Нет, говорит, скоро я усну навеки, тогда успею лежать спокойно – целую вечность буду лежать! Послушай, я умираю… Ты сделал мне много добра. Я отдам тебе документ. Может быть, ты и дойдешь, если только удастся благополучно пройти ту пустыню, которая убила меня и моего бедного слугу. – Тут он порылся у себя за пазухой и вытащил оттуда какую-то вещь, которая показалась мне похожей на табачный кисет из шкуры антилопы, точно такой, какой обыкновенно носят буры[5]. Он был крепко завязан бечевкой, которую бедняга никак не мог развязать.

– Возьми, развяжи это, – сказал он мне. – Я исполнил его желание и вынул из мешка лоскутки пожелтевшей холстины, на которой было что-то нацарапано полинявшими, точно ржавыми, чернилами. В лоскутке оказалась бумага. Португалец заговорил слабеющим голосом: – Тут на бумаге написано все то же, что и на лоскутке… Я употребил целые годы, чтобы прочесть и разобрать это… Дело вот в чем: мой прапрадед, переселившийся сюда из Лиссабона, один из первых португальцев, ступивших на африканский берег, написал это, умирая среди страшных гор, на которых не бывало ноги белого человека ни до, ни после него. Его звали Хосе да Сильвестра, и жил он триста лет тому назад. Невольник, дожидавшийся его по эту сторону гор, нашел его мертвым и принес то, что он написал, домой, в Делагоа. С тех пор в нашей семье хранился этот исписанный лоскуток, но никто не полюбопытствовал прочесть его, пока я не догадался это сделать. Из-за него я теперь погибаю, но, может быть, другому удастся… и будет этот человек величайшим богачом во всем мире, – да, во всем мире! Только не отдавай никому, лучше ступай туда сам… – Тут он снова впал в забытье, а через час все было кончено. Он умер очень спокойно, и я зарыл его как можно глубже и навалил больших камней ему на грудь, так что шакалы, вероятно, не могли его выкопать. После этого я оттуда уехал.

– Ну а документ? – спросил сэр Генри с величайшим интересом.

– Что там было написано? – прибавил капитан.

– Так и быть, господа, я вам все расскажу. До сих пор я никому этой бумаги не показывал, кроме покойницы жены, которая считала все это вздором, да еще одного старого пьяного торгаша-португальца, который перевел мне эту штуку и на другое утро обо всем позабыл. Подлинный холщовый лоскут и копия бедного дона Хосе хранятся у меня дома, в Порт-Натале; но английский перевод всегда со мной, в записной книжке, а равно и снимок с карты – если только можно назвать это картой. Вот, слушайте:

«Я, Хосе да Сильвестра, умирающий с голоду в маленькой пещере, там, где нет снега, на северном склоне южнейшей из двух гор, названных мною грудями Царицы Савской, пишу это в 1590 году, на лоскутке моей одежды, обломком кости и собственной моею кровью. Если мой невольник найдет его, когда придет, и отнесет домой, пусть друг мой такой-то (следует неразборчиво написанное имя) доведет обо всем этом до сведения короля, дабы он отправил туда свое войско. Если войско благополучно пройдет через пустыню и горы и восторжествует над храбрыми кукуанами и их волшебными богомерзкими чарами (для чего надлежит послать побольше священников), – тогда король станет самым богатым из властелинов мира со времен царя Соломона. Я видел собственными глазами несметные груды алмазов в сокровищнице Соломоновой, за белой Смертью, но мне изменила чародейка Гагула, и я не мог унести ничего и едва спас собственную жизнь. Пусть тот, кто пойдет по моим стопам, следует по пути, начертанному на карте, и потом идет вверх по снежному склону левой груди Царицы Савской, пока не взойдет на самую вершину до ее соска; там, на северной стороне, будет великий путь, проложенный Соломоном, – Соломонова дорога. Отсюда три дня пути к королевской столице. Пусть он убьет Гагулу. Прощайте.

Хосе да Сильвестра».

Когда я прочел этот документ и показал моим слушателям точный снимок с карты, начертанной рукою умирающего португальца его собственной кровью, наступило глубокое молчание. Все были страшно изумлены.

– Ну, – сказал капитан Гуд, – признаюсь! Два раза я обошел вокруг света, и в каких только местах не был – но при всем том пусть меня повесят, если я слышал что-нибудь чуднее этой истории! Разве что в сказке, да и то нет…

– В самом деле, очень странная история, мистер Кватермэн, – сказал сэр Генри. – Надеюсь, вы говорите серьезно и не хотите нас одурачить? Я знаю, что над новичками иногда жестоко подшучивают и что это считается вполне позволительным.

Меня так и взорвало. Я не люблю, чтобы меня принимали за одного из тех дураков, которые воображают, что ложь – чрезвычайно остроумная вещь, и вечно рассказывают неопытным новичкам разные охотничьи небылицы.

– Если вы так думаете, сэр Генри, – сказал я, – нам нечего больше и толковать.

С этими словами я сунул бумагу в карман и встал, собираясь сейчас же уйти. Но сэр Генри положил на мое плечо свою огромную ручищу.

– Сядьте, мистер Кватермэн, – сказал он. – Извините меня, пожалуйста; я вижу, что вы не думаете нас обманывать, но ваш рассказ до такой степени необычен, что сразу трудно ему поверить.

– Я вам покажу подлинную карту и письмо, когда мы приедем в Дурбан, – сказал я, успокоившись.

Да и в самом деле, если хорошенько сообразить, неудивительно, что он усомнился в достоверности моего рассказа.

– Я вам еще недосказал про вашего брата, – продолжал я. – Я хорошо знал его слугу Джима, который был при нем. Этот Джим, бекуанец родом, отличный охотник и для туземца даже очень умный малый. Утром в тот самый день, как уехать мистеру Невиллу, вижу – стоит Джим недалеко от моей фуры и крошит табак.

– Джим, куда это вы собрались? Слонов, что ли, бить?

– Нет, – говорит, – баас (господин), наша добыча будет почище слоновой кости.

– Неужто? Что бы это такое было! – спрашиваю я с любопытством. – Уж не золото ли?

– Нет, – говорит, – еще дороже золота! – А сам ухмыляется во всю рожу.

Я не стал его больше расспрашивать; мне показалось, что я унижу свое достоинство, если буду слишком любопытствовать, но, признаюсь, это сильно меня задело за живое. Вижу, кончил Джим ворошить свой табак.

– Баас, а баас! – кличет он меня.

– Что, – говорю, – тебе?

– Баас, а ведь мы едем за алмазами!

– За алмазами? Так вы совсем не туда едете! Вам нужно держать путь на россыпи.

– А слыхали вы про Сулимановы горы, баас?

– Как не слыхать!

– А про алмазы, которые там запрятаны, слыхали?

– Мало ли что я слышал, Джим. Все это глупости, вздор.

– Нет, не вздор, баас! Я знавал одну женщину, которая пришла оттуда с ребенком и после отправилась в Порт-Наталь; она мне сама говорила. Только теперь она уже умерла.

– Если вы вздумаете прокатиться в Сулиманову землю, твой хозяин непременно пойдет на угощение хищным птицам, Джим, да и ты также.

А он себе ухмыляется:

– И то может быть, баас. Нам всем суждено умереть. А все-таки я с удовольствием побываю в новых местах; здесь у нас и слоны как будто переводиться стали.

Через полчаса вижу я, что фура Невилла тронулась в путь. Вдруг Джим бежит ко мне назад.

– Прощайте, баас, – говорит. – Мне не хотелось уехать, не простившись с вами: ведь по правде сказать, я и сам тоже думаю, что нам не вернуться оттуда.

– Неужто, – говорю, – твой хозяин в самом деле собрался в Сулимановы горы, Джим? Ты не врешь?

– Нет, – говорит, – в самом деле собрался. Он уверяет, что ему нужно во что бы то ни стало нажить себе состояние, так уж заодно хочет и там попробовать счастья.

– Коли так, – говорю, – подожди минутку. Отдай ему записку, да обещай, что не отдашь ее до тех пор, пока вы не приедете в Иниати (а это миль, должно быть, за сто оттуда). Обещаешь?

– Хорошо, баас.

Тогда я взял клочок бумаги и написал: «Пусть тот, кто пойдет… идет вверх по снежному склону левой горы Царицы, пока не взойдет на самую вершину; там, на северной стороне, будет великая Соломонова дорога».

– Слушай, Джим, когда ты отдашь своему хозяину эту записку, скажи ему, чтобы он исполнил как можно точнее все, что здесь написано. А теперь ни за что не отдавай, потому что я совсем не хочу, чтобы он приставал ко мне с вопросами, на которые я не хочу отвечать.

Джим взял мою записку и побежал догонять фуру, которая почти уже скрылась из виду. Вот все, что я знаю про вашего брата, сэр Генри. Боюсь только…

– Мистер Кватермэн, – перебил сэр Генри, – я собираюсь отыскивать брата; я решился идти за ним следом в Сулимановы горы, а если понадобится – и еще того дальше. Буду искать его до тех пор, пока не найду или пока не узнаю, что он умер. Согласны вы идти со мной?

Кажется, я уже говорил раньше, что я человек осторожный и даже, можно сказать, робкий; а потому такое предложение меня ничуть не обрадовало. Мне представилось, что решиться на подобное путешествие – все равно что идти на верную смерть.

– Очень вам благодарен, сэр Генри, – отвечал я, – но только вряд ли я с вами отправлюсь. Я уже слишком стар для таких отчаянных предприятий, и к тому же с нами, наверное, было бы то же самое, что с моим бедным другом Сильвестрой. А у меня сын на руках, так что я не имею права рисковать своей жизнью.

И сэр Генри, и капитан Гуд, видимо, остались очень недовольны.

– Мистер Кватермэн, – сказал первый из них, – я человек обеспеченный, а дело это мне очень дорого. Вы можете назначить какое угодно вознаграждение за ваши услуги, и оно будет вам выплачено, все сполна, сию же минуту, прежде чем мы отправимся в путь. Кроме того, я сделаю заблаговременно все необходимые распоряжения, чтобы ваш сын был обеспечен как следует, если с нами или с вами что-нибудь случится. По этому вы можете судить, до какой степени я считаю ваше присутствие необходимым. Если мы как-нибудь действительно доберемся до того места и найдем алмазы, вы разделите их пополам с Гудом. Мне они не нужны. Конечно, на это совершенно нечего рассчитывать; это условие скорее можно применить к слоновой кости, которую мы, может быть, добудем. Берите что хотите, только соглашайтесь. Само собой разумеется, что все издержки на мой счет.

– Сэр Генри, – отвечал я, – это самое выгодное предложение, какое мне случилось иметь в жизни, и, конечно, такому бедному охотнику, как я, сто́ит о нем серьезно подумать. Но зато и дело нелегкое – во всю мою жизнь на такой трудный подвиг не приходилось подниматься. Мне непременно нужно все это хорошенько обдумать. Я дам вам окончательный ответ прежде, чем мы будем в Порт-Натале.

– Прекрасно, – сказал сэр Генри.

Затем я пожелал им спокойной ночи и пошел спать. Всю ночь напролет снился мне бедный Сильвестра и грезились алмазы.

III

Омбопа поступает к нам на службу

От Капштадта до Дурбана всего от четырех до пяти дней пути, смотря по погоде и по кораблю.

По дороге в Наталь я все время обдумывал предложение сэра Генри. Дня два мы с ним об этом не говорили ни слова; наконец в один прекрасный январский вечер (январь ведь у нас самый жаркий месяц в году) мы очутились в виду Порт-Наталя и пошли вдоль берега, рассчитывая, что на закате как раз обогнем Дурбанский мыс. Начиная от самого Эст-Лондона, берег тут удивительно красив: красные песчаные холмы и широкие полосы яркой зелени, усеянные кафрскими хижинами и окаймленные белоснежной лентой морской пены, нагроможденной целыми грудами в тех местах, где прибой разбивается о береговые скалы. Но перед самым Наталем берег становится особенно живописен. Тут попадаются на каждом шагу глубокие овраги, промытые в холмах в течение целых столетий дождевыми потоками, и по этим оврагам стремительно низвергаются в море сверкающие речки; тут красуется темная зелень привольно растущих кустарников, и рядом зеленеют рощи хлебных деревьев и плантаций сахарного тростника. Там и сям выглядывают из зелени белые домики и улыбаются спокойному морю, точно нарочно для того, чтобы придать более законченности всему пейзажу и уютный домашний вид всей местности.

Мы немного ошиблись в расчетах, и солнце уже совсем село, когда мы бросали якорь по ту сторону мыса и услыхали пушечный выстрел, возвещавший добрым людям о благополучном прибытии английской почты.

Было так поздно, что ехать на берег в тот же вечер нечего было и думать, так что мы постояли, посмотрели, как отправляют почту на спасательных лодках, и спокойно пошли обедать.

Когда мы снова вышли на палубу, луна уже взошла и так ярко освещала море и берег, что в ее сиянии совсем побледнели быстро вспыхивающие огни маяка. С берега струился сладкий пряный аромат. Окна домов на Берейской набережной сияли бесчисленными огнями. С большого корабля, стоявшего рядом, доносилась песня матросов, поднимавших якорь, чтобы быть наготове, когда подует ветер.

Вообще-то была дивно прекрасная ночь, одна из тех чудных ночей, какие бывают только в Южной Африке. Как луна одевала всю природу серебряной тканью, так эта дивная ночь окутывала всякое живое существо покровом покоя и мира. Даже огромный бульдог, принадлежавший одному из наших пассажиров, и тот поддался ее чарующему обаянию: он не старался больше добыть из клетки несчастную обезьяну, помещенную у подножия фок-мачты, и сладко храпел у входа в каюту. Должно быть, он видел во сне, что уже прикончил обезьяну, – и был вполне счастлив.

Мы все, то есть сэр Генри Куртис, капитан Гуд и я, сели около рулевого колеса; некоторое время мы сидели молча.

– Что же, мистер Кватермэн, – сказал наконец сэр Генри, – обдумали вы мое предложение?

– Да, да! – подхватил капитан Гуд. – Что же вы надумали, мистер Кватермэн? Надеюсь, что вы осчастливите нас своим присутствием и отправитесь с нами в Соломоновы копи и вообще всюду, куда только мог забраться тот господин, которого вы знавали под именем Невилла?

Я встал и, прежде чем отвечать им, стал вытряхивать свою трубку. Я еще не совсем решил, что сказать, и мне нужно было выгадать минуточку на размышление, чтобы решиться вполне. И не успел горячий пепел из моей трубки упасть в море, как дело уже сладилось: на это как раз пошла лишняя минута. Это очень часто бывает, что долго никак не можешь что-нибудь решить, думаешь, думаешь – и вдруг сразу решишься.

– Да, господа, – отвечал я, снова усаживаясь на место, – я поеду с вами и, если позволите, сейчас сообщу вам, почему именно и на каких условиях я решаюсь это сделать. Прежде всего об условиях. Во-первых, все издержки на ваш счет и вся слоновая кость, все вообще ценное, что мы добудем во время нашего путешествия, должно быть разделено поровну между капитаном Гудом и мною. Во-вторых, прежде чем мы тронемся в путь, вы уплатите мне единовременно пятьсот фунтов за мои услуги, а я, со своей стороны, обязуюсь служить вам верой и правдой до тех пор, пока вы сами не откажетесь от вашего предприятия, или пока мы не достигнем нашей цели, или же наконец пока с нами не случится несчастья. В-третьих, прежде чем ехать, мы заключим письменный договор, в силу которого, в случае моей смерти или увечья, вы обязуетесь выплачивать моему сыну Гарри, изучающему в Лондоне медицину, по двести фунтов ежегодно в течение пяти лет. В эти пять лет он как раз станет на ноги и будет в состоянии сам себя содержать. Вот вам и все мои условия, да и то уж не много ли будет?

– Нисколько, – отвечал сэр Генри. – Я принимаю их с радостью. Я страшно держусь за свое предприятие и готов заплатить за ваше содействие еще дороже; особенно если принять во внимание, что вы обладаете такими драгоценными сведениями.

– Прекрасно. А теперь я скажу вам, по каким причинам я решился с вами отправиться. Во-первых, господа, я все время присматривался к вам, и не сочтите за дерзость, если я прямо скажу, что вы мне нравитесь. Мне сдается, что мы отлично пойдем в одной упряжке, а, право, это немало значит, когда собираешься вместе в такое длинное путешествие. Что касается самого путешествия… скажу вам напрямик, сэр Генри и капитан Гуд, вряд ли мы оттуда вернемся живыми и здоровыми, то есть, конечно, в том случае, если мы попытаемся перейти Сулимановы горы. Что сталось со старым португальцем да Сильвестрой триста лет назад? Что сталось с его потомком двадцать лет назад? Что сталось с вашим братом? Говоря откровенно, господа, мне кажется, что было с ними, то будет и с нами.

Я остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели мои слова. Капитан Гуд чувствовал себя не совсем приятно; но сэр Генри нисколько не изменился в лице.

– Попробуем, – сказал он.

– Может быть, вам покажется странным, – продолжал я, – что при таких мыслях я решаюсь предпринять подобное путешествие, несмотря на то что сам я, как я уже говорил раньше, человек робкий. На это есть две причины. Во-первых, я фаталист и думаю, что час мой придет в свое время, совершенно независимо от моих собственных поступков, так что если мне суждено отправиться в Сулимановы горы и быть там убитым, так оно непременно и будет. Во-вторых, я человек бедный. Вот уже скоро сорок лет, как я промышляю охотой, а все ничего себе не нажил; только и хватает мне на прожиток. К тому же, господа, не знаю, известно вам или нет, что охотники на слонов живут средним числом от четырех до пяти лет, начиная с того времени, как принимаются за свое ремесло. Так что я пережил уже семь с лишним поколений людей моего сословия, и мое время, наверно, должно быть недалеко. Ну а если теперь со мной случится какое-нибудь несчастье, что при нашем ремесле вещь довольно обыкновенная, тогда после уплаты моих долгов ровно ничего не останется для обеспечения моего сына Гарри, пока он будет учиться добывать себе хлеб насущный. Между тем как теперь он будет обеспечен на пять лет. Вот вам и все мои соображения как на ладони.

– Мистер Кватермэн, – отвечал сэр Генри, который все время слушал меня с величайшим вниманием, – все соображения, заставляющие вас решиться на такое предприятие, которое, по вашему собственному убеждению, может окончиться только несчастливо, делают вам большую честь. Без всякого сомнения, только время и события могут нам показать, насколько вы правы. Но так или иначе, говорю вам раз навсегда, что я намерен упорствовать до конца, каков бы он ни был. Скажу только одно: даже если нам несдобровать под конец, все-таки я надеюсь, что до тех пор нам удастся хоть немножко поохотиться в свое удовольствие. Правда, Гуд?

– Конечно, конечно, – подхватил капитан. – Мы, все трое, привыкли встречать опасность лицом к лицу и все не раз рисковали жизнью на разные лады, так что теперь, уж разумеется, не сто́ит отступать.

– А теперь пойдемте-ка вниз, в общую каюту, поглядим, нет ли там чего хорошего.

Так мы и сделали: пошли вниз и распили бутылочку.

На другой день мы съехали на берег, и я поместил сэра Генри и капитана Гуда в своей маленькой дачке на Верейской набережной, где я сам обыкновенно живу. В моем домике всего три комнаты и кухня, и выстроен он просто – из кирпича с железной крышей, но зато у меня хороший сад, с чудесными молодыми деревьями редких пород, подаренными мне директором ботанического сада. От этих деревьев я жду многого и очень на них надеюсь. За садом смотрит один из моих бывших охотников, по имени Джек; он был так тяжело ранен в бедро буйволицей, что, уж конечно, ему никогда больше не придется охотиться. Но кое-как ковылять с места на место и садовничать он может, тем более что он из племени грика. Вот зулуса уж ни за что не приохотишь к садоводству: это самое мирное занятие, а мирные занятия им совсем не по нутру.

Сэр Генри и капитан Гуд ночевали в палатке, которую я разбил для них в конце сада, посреди моей апельсиновой рощицы, потому что в домике негде было поместиться. Впрочем, и там было очень недурно, если сообразить, как чудно благоухали цветы и как красивы вместе незрелые зеленые плоды и зрелые золотые (у нас в Натале на апельсиновых деревьях все бывает разом: и цвет, и плод), к тому же и москитов здесь мало, разве после необыкновенно сильного дождя.

Однако пора мне продолжать рассказ, а не то он надоест вам гораздо раньше, чем мы доберемся до Сулимановых гор. Так как я уже решился ехать, то и приступил поскорее к необходимым приготовлениям. Прежде всего я получил от сэра Генри тот документ, в котором заключалось обеспечение моего мальчика на случай беды. Оформление этого документа на законных основаниях не обошлось без некоторых затруднений, так как сэр Генри был не здешний, но в конце концов дело уладил нам некий юрист, который, впрочем, содрал за это ужасные деньги – двадцать фунтов стерлингов! Приняв все эти предосторожности, я купил для сэра Генри фуру и быков – просто загляденье. Фура была в двадцать два фута длиной, на железных осях, очень прочная и легкая, вся из сухого дерева. Она была далеко не нова и уже успела проехаться на алмазные россыпи и обратно, но, по-моему, это только лучше: если и есть какой изъян, так на старой скорее его разглядишь. Если уж в фуре что-нибудь непрочно слажено или дерево сыро, она развалится в первое же путешествие.

Наша фура была крыта только наполовину, а спереди оставалось еще открытое пространство для всяких необходимых пожитков, которые мы брали с собой.

В закрытой части помещалась койка для двух человек, по́лки для оружия и разные другие приспособления. Я дал за нее сто двадцать пять фунтов, и, по-моему, это совсем не дорого. Потом я купил двадцать чудеснейших зулусских быков, на которых уже давно заглядывался. Обыкновенно на одну запряжку полагается шестнадцать быков, но я прихватил еще две лишние пары на всякий случай. Эти зулусские быки малорослы и легки; по величине они, пожалуй, вдвое меньше африканских, которые обыкновенно употребляются для перевозки тяжестей; но зато они преблагополучно кормятся в таких местах, где африканские голодают, и с легкой ношей отлично проходят по пяти миль в день, потому что они гораздо резвее и не так легко стирают себе копыта. Кроме того, наши быки исходили уже всю Южную Африку и потому были застрахованы от разных болезней, истребляющих целые стада при перемене места и корма.

Далее надо было разрешить важный вопрос насчет наших припасов и лекарств, что требовало самой величайшей заботливости, ибо невозможно было чересчур нагружать фуру, а вместе с тем необходимо взять с собой множество вещей. К счастью, оказалось, что Гуд кое-что смыслит в медицине, так как, между прочим, умудрился каким-то образом прослушать курс медицины и хирургии и до сих пор до некоторой степени поддерживал свои знания. У него не было докторского звания, что не мешало ему знать побольше многих господ, которые преважно расписываются докторами медицины; впоследствии нам пришлось в этом убедиться на деле. У него была великолепная походная аптечка и целый набор инструментов. Пока еще мы были в Натале, он так ловко отрезал одному кафру больной палец на ноге, что просто весело было смотреть. Только ужасно он был озадачен, когда этот кафр, все время очень спокойно следивший за ходом операции, попросил приставить ему новый палец, прибавив, что в крайнем случае, пожалуй, годится и белый.

Когда с этими делами было покончено, нам осталось уладить еще два существенных вопроса: сколько и какое оружие с собой взять и какую прислугу. Насчет оружия мы могли быть спокойны, потому что сэр Генри навез из Англии всевозможных охотничьих двустволок, карабинов и револьверов, да у меня и своих довольно, так что оставалось только выбирать. Гораздо труднее было разрешить вопрос относительно прислуги. После долгих совещаний мы решили взять с собой пять человек, а именно кучера, проводника и троих слуг.

Кучера и проводника я нашел без особенных затруднений и нанял для этого двух зулусов, Госу и Тома; найти слуг оказалось гораздо труднее. Нам нужны были люди храбрые и такие, на которых можно было бы положиться вполне, потому что при наших обстоятельствах от их поведения могла зависеть наша жизнь. Наконец я приискал двух: во-первых, готтентота Вентфогеля, что по-голландски значит «птица ветра», и мальчика зулуса, Хиву, который имел за собой то преимущество, что превосходно говорил по-английски. Вентфогеля я знал уже давно; лучше его никто не умел выслеживать диких зверей на охоте, что я знал по опыту. Он был крепок, как струна, и совершенно неутомим, но у него был один недостаток, свойственный его племени: пристрастие к выпивке. Если оставить его невзначай наедине с бутылкой – пиши пропало. Впрочем, для нас это было безразлично, потому что мы отправлялись за пределы всяких кабаков.

Заручившись этими двумя слугами, я никак не мог найти третьего подходящего человека, так что мы уже решили отправиться в путь без него в надежде, что по дороге авось кто-нибудь подвернется. Вдруг вечером накануне нашего отъезда зулус Хива пришел сказать мне, что какой-то человек желает меня видеть. В это время мы сидели за столом; тотчас после обеда я велел его впустить, и в комнату вошел высокий, красивый человек лет тридцати, с очень светлой кожей для зулуса. Он поднял свою узловатую палку в знак приветствия и уселся на корточках в углу, сохраняя полное молчание. Некоторое время я не обращал на него внимания; с зулусами иначе нельзя: если вы сразу вступите в разговор с зулусом, он непременно подумает, что вы человек незначительный и без всякого достоинства. Однако я сейчас же заметил, что он то, что называется кешла, – человек с обручем: на голове у него был черный обруч из клейкой полированной смолы, вплетенный в волосы; такой обруч зулусы обыкновенно носят по достижении известного возраста или в знак высокого сана.

– Ну, – сказал я наконец, – как тебя зовут?

– Омбопа, – отвечал незнакомец звучным, густым басом.

– Я уже видел тебя прежде.

– Да, инкоози (вождь) видел лицо мое в Изандлаване, накануне великой битвы.

Тут я все вспомнил. Я был одним из проводников лорда Чельмсфорда в злополучной войне с зулусами, и, на мое счастье, меня отправили из лагеря с несколькими фурами как раз накануне битвы. Дожидаясь, пока запрягут быков, я разговорился с этим человеком, который командовал небольшим отрядом союзников-туземцев, и он выразил мне свои сомнения насчет безопасности лагеря. Тогда я отвечал ему, что не его дело об этом рассуждать, чтобы он предоставил это другим, поумнее его; но потом я невольно призадумался об его словах.

– Да, я помню, – сказал я. – Что же тебе нужно?

– Вот что, Макумацан (так меня зовут кафры, и значит это – человек, что встает с полуночи, то есть, говоря попросту, бдительный, бодрствующий), я слышал, что ты собираешься в далекий путь на север вместе с белыми вождями, приплывшими из-за великой воды. Правда это?

– Правда.

– Я слышал, что вы пойдете вплоть до самой реки Луканги – на целый месяц пути от земли Маника. Правда это, Макумацан?

– Зачем ты спрашиваешь, куда мы идем? Что тебе за дело? – спросил я с неудовольствием, памятуя, что цель нашего путешествия должна оставаться тайной для всех.

– Затем, о белые люди, что, если вы действительно собрались так далеко, я пойду вместе с вами!

В его манере говорить было какое-то величие; особенно меня поразило обращение «о белые люди». Обыкновенно зулусы зовут белых вождями – инкоози.

– Ты забываешься, – сказал я. – Ты не обдумал свои слова. Не так подобает тебе говорить с нами. Как твое имя и где твой крааль[6]? Поведай нам это, чтобы мы могли знать, с кем имеем дело.

– Меня зовут Омбопа. Я принадлежу к племени зулусов, но я не зулус. Родина моего племени на далеком севере: она осталась позади, когда зулусы спустились в здешние равнины тысячу лет тому назад, гораздо раньше, чем Чака царствовал в стране зулусов. У меня нет крааля. Я странствую многие годы. Я пришел с севера в страну зулусов, когда был еще ребенком. Я служил королю Сетивайо в отряде Нкомабакози. Я бежал из страны зулусов и пришел в Наталь, потому что хотел узнать, как живут белые люди. Потом сражался против Сетивайо. После работал в Натале. Теперь мне это наскучило, и я хочу снова идти на север. Здесь мне не место. Мне не нужно денег, но я силен и храбр и стою той пищи, которую ты мне дашь. Я сказал!

Этот человек положительно сбивал меня с толку своими речами. По всему было видно, что он говорит правду, но он был как-то не похож на обыкновенных зулусов, а его предложение отправиться с нами без всякого вознаграждения показалось мне несколько подозрительным. Не зная, как быть, я перевел его слова сэру Генри и капитану Гуду и спросил их, какого они мнения на этот счет. Сэр Генри сказал мне, чтобы я попросил его встать. Омбопа исполнил его желание и выпрямился во весь рост, причем его длинная воинская мантия спустилась с плеч, и он предстал пред нами почти совершенно нагой; на нем не было ничего, кроме широкого пояса (муча) и ожерелья из львиных зубов. При своем огромном росте он был вполне соразмерно широк в плечах и вообще великолепно сложен. При вечернем освещении кожа его казалась разве немножко темнее, чем у смуглого европейца; только местами чернели глубокие шрамы от ран. Сэр Генри подошел к нему и устремил пристальный взгляд на его гордое, прекрасное лицо.

– А они хорошо смотрятся рядом, не правда ли? – сказал Гуд. – И роста совсем одинакового.

– Ваша наружность мне нравится, мистер Омбопа, и я принимаю вас к себе на службу, – сказал сэр Генри по-английски.

По-видимому, Омбопа понял его слова, потому что он спокойно ответил по-зулусски:

– Хорошо. – И затем, оглядев богатырскую фигуру белого человека, прибавил: – Мы – мужчины, ты и я.

IV

Охота на слонов

Мы выехали из Дурбана в конце января и только к середине мая добрались до Ситанды и расположились лагерем около нее. По дороге с нами случилось много разнообразных приключений, но все такого рода, какие постоянно случаются со всяким африканским охотником, и потому, не желая удлинять свой рассказ, я не стану их здесь описывать, кроме только одного особенного случая.

В Ипиати, самой отдаленной торговой станции Матабельской земли (где, к слову сказать, царствует отъявленный негодяй, король Лобенгула), мы с превеликим сожалением расстались с нашей благоустроенной фурой. Из двадцати чудесных быков, купленных мной в Натале, у нас оставалось только двенадцать. Один погиб от укуса кобры (ядовитой змеи), трое околели от недостатка воды, один просто пропал, и трое остальных издохли, наевшись ядовитой травы, которая здесь зовется тюльпанной. От этой травы у нас заболели еще пять быков, но нам удалось их вылечить. Мы оставили фуру и быков на попечение Госы и Тома, оказавшихся очень надежными малыми, и, кроме того, попросили приглядеть за ними одного почтенного шотландца, поселившегося в этой глуши.

Затем мы отправились пешком в свое далекое странствие в сопровождении Омбопы, Хивы, Вентфогеля и полудюжины носильщиков, которых наняли тут же, на месте. Помнится, все мы были довольно молчаливы, когда тронулись в путь, и, вероятно, каждый размышлял о том, приведется ли ему когда-нибудь снова увидеть нашу фуру. Некоторое время мы шли молча, как вдруг Омбопа, открывавший наше шествие, затянул звучную зулусскую песнь о том, как несколько храбрых воинов, которым наскучила однообразная домашняя жизнь без приключений и подвигов, снарядились и пошли в великую пустыню, чтобы найти новую жизнь или умереть. И вдруг – о счастье! о радость! – когда они зашли далеко, далеко в пустыню, она оказалась совсем не пустыней, а напротив, то был чудный, невиданный край, где паслись тучные стада и плясали юные женщины, где было много диких зверей, на добычу охотникам, и много сильных врагов, на славу воинам.

Тут мы расхохотались и приняли это за добрый знак. Наш Омбопа был превеселый дикарь, хотя, конечно, по-своему, – как-то величаво-веселый. По временам на него находили припадки задумчивости, но вообще у него была удивительная способность поддерживать в нас хорошее расположение духа. Мы все очень его полюбили.

А теперь я доставлю себе удовольствие и расскажу вам одно наше охотничье приключение; это моя страсть: рассказывать об охоте.

Через две недели после того, как мы выступили из Иниати, пришли мы в необыкновенно красивую лесистую местность, обильно снабженную водой. Тут росли во множестве прекрасные махабеловые деревья, увешанные освежительными желтыми плодами с огромными косточками. Дерево это составляет любимую пищу слонов, и по всему было видно, что эти гиганты должны здесь водиться: нам часто попадались их свежие следы; во многих местах деревья были поломаны, а иногда и совсем выворочены с корнем. Слон питается очень разрушительным манером.

Выйдя на тропинку, извивавшуюся по высохшему руслу, мы неожиданно спугнули целое стадо высоких жирафов, которые ускакали своей странной иноходью, высоко задрав хвосты и звеня копытами, точно кастаньетами. Они были уже довольно далеко от нас, и по-настоящему – вне выстрела; но Гуд, который шел впереди всех и держал в руках скорострелку, заряженную пулей большого калибра, не утерпел, прицелился и выстрелил по молодой самке, бежавшей сзади всех. По какой-то совершенно необъяснимой случайности пуля угодила ей прямо в затылок и перешибла позвонки, так что она кувыркнулась вниз головой, вверх ногами, точно кролик. В жизнь свою не видывал ничего подобного.

– Черт побери! – воскликнул Гуд. (К сожалению, в минуты волнения он имел привычку очень сильно выражаться; по всей вероятности, он привык к этому во время своих морских странствий.) – Черт возьми! Убил!

– У, Богван! – завопили кафры. – У! у!

Они прозвали Гуда Богван (стеклянный глаз) за его монокль.

– Ай да Богван! – подхватили мы с сэром Генри, и с этого дня репутация Гуда как отличного стрелка установилась раз навсегда, по крайней мере между кафрами. В сущности, он был плохой стрелок; но всякий раз, как ему случалось дать промах, мы смотрели на это сквозь пальцы, памятуя знаменитого жирафа.

Мы сейчас же отрядили несколько человек, чтобы снять с костей лучшее мясо убитого животного, а сами принялись устраивать себе шерм неподалеку от воды. Для этого обыкновенно нарубают как можно больше терновника и складывают его наподобие круглой изгороди; пространство, заключенное внутри, сглаживают и утаптывают и посредине устраивают настилку из сухой травы для спанья, разумеется, если можно ее достать. Кругом зажигают костры. К тому времени, как мы кончили свой шерм, взошла луна и поспел наш обед, состоявший из жареного мяса и мозговых костей жирафа. Грызть эти кости было делом не легким, но с каким удовольствием мы их смаковали! По-моему, только слоновое сердце вкуснее мозгов жирафа; это сердце нам посчастливилось есть на другой же день. Мы с аппетитом уничтожили свою несложную трапезу при свете полной луны и несколько раз принимались благодарить Гуда за его удивительный выстрел. Потом принялись курить и болтать друг с другом. Должно быть, мы представляли собой довольно-таки странное зрелище, сидя вокруг нашего костра. Я с короткими седеющими волосами, вечно стоявшими дыбом на голове, конечно, составлял разительный контраст с сэром Генри, у которого уже порядочно отросли его золотистые кудри, тем более что я человек худощавый, невысокий и смуглый, а сэр Генри высок, плотен и очень белокур. Но если принять во внимание все обстоятельства дела, то, разумеется, самое удивительное зрелище из всех нас представлял собой капитан флота ее величества Джон Гуд. Он восседал на кожаном чемодане и имел такой вид, как будто только что успел вернуться с благоустроенной охоты в цивилизованной стране, – такой чистенький, прибранный и прекрасно одетый. На нем были коричневый охотничий костюм, такая же шляпа и щегольские штиблеты. Выбрит он был, по обыкновению, прекрасно; его стеклышко и вставные зубы блестели в образцовом порядке; и вообще, то был самый щеголеватый и опрятный господин, с каким мне когда-либо приходилось иметь дело в пустыне. У него были даже белоснежные воротнички из гуттаперчи, и не одна перемена!

– Ведь их совсем не тяжело носить, – сказал он мне в простоте душевной, когда я выразил ему мое удивление по этому поводу. – А я люблю, чтобы на мне было все как следует.

Так вот мы сидели тут и болтали при чудном лунном свете, посматривая на кафров, которые расположились недалеко от нас и сосали свою опьяняющую дакчу из роговых трубок. Наконец они стали укладываться спать и один за другим завернулись в свои одеяла и улеглись вокруг костра. Только Омбопа сидел несколько поодаль, опершись головой на руку, погруженный в глубокое раздумье. Я заметил, что он никогда не водил компании с остальными кафрами.

Вдруг из чащи кустарников, расстилавшейся позади нас, раздалось громкое, протяжное рыканье: «Ууф! Ууф!»

– Лев! – воскликнул я.

Мы вскочили и стали прислушиваться. Не успели мы встать, как у водопоя, в ста шагах от нас, послышался пронзительный, трубный рев слона. «Ункунгунклово! Ункунгунклово!» (Слон! Слон!) – зашептали и заволновались кафры, и через несколько минут мы увидели целую вереницу огромных темных силуэтов, которые медленно двигались по направлению к чаще. Гуд вскочил как сумасшедший, обуреваемый жаждой истребления; кажется, он воображал, что убьет слона с такой же легкостью, как подстрелил своего жирафа. Но я схватил его за руку и удержал на месте.

– Это ни к чему не приведет, – сказал я. – Пусть себе уходят.

– Да тут настоящий рай для охотника! Не остаться ли нам здесь денька на два, чтобы поохотиться? – предложил сэр Генри.

Это меня удивило, так как до сих пор сэр Генри только и делал, что торопил нас идти как можно скорее, особенно с той поры, как мы достоверно узнали в Иниати, что два года тому назад некий англичанин, по имени Невилл, действительно продал там свою фуру и отправился дальше. Вероятно, охотничьи наклонности сэра Генри на этот раз пересилили все остальные соображения.

Гуд с радостью ухватился за эту мысль, потому что ему ужасно хотелось пострелять слонов, да и мне также, по правде сказать; упустить такое стадо без единого выстрела было положительно против моей совести.

– Ладно, други сердечные, – сказал я. – Мне кажется, что нам не мешает немножко поразвлечься. А теперь пойдемте-ка спать: завтра нам надо быть на ногах чуть свет и тогда мы авось застанем слонов на корму, прежде чем они соберутся уйти подальше.

Все согласились, и мы пошли укладываться спать. Гуд снял верхнее платье, встряхнул его хорошенько, спрятал зубы и стеклышко в карман панталон, аккуратно все это сложил и прикрыл на ночь краешком своей прорезиненной простыни, чтобы не отсырело от росы. Мы с сэром Генри удовольствовались менее сложными приготовлениями и, завернувшись в свои одеяла, заснули тем спокойным, глубоким сном без всяких сновидений, который достается путешественнику в награду за дневные труды и лишения.

Вдруг нас всех разбудило что-то необычайное. Но что это было?

Со стороны водопоя внезапно раздался шум; было очевидно, что там происходит отчаянная борьба; еще минута – и нас положительно оглушили страшные, громовые рыканья. Ошибиться было невозможно: только лев может рычать таким образом. Мы все вскочили и уставились в ту сторону, откуда раздавался шум, по направлению к воде. Тут мы увидели какую-то непонятную, черно-желтую массу, которая вся сотрясалась и двигалась прямо на нас. Мы схватили карабины и, неслышно скользя на своих фельдтшоонах (полевые лапти из невыделанной кожи), выскочили из шерма и побежали. Между тем странная масса повалилась и с ожесточением каталась по земле, когда же мы к ней подошли, она уже не двигалась и лежала совершенно смирно.

И вот что оказалось: на траве лежал самец сабельной антилопы – самой красивой из всех африканских антилоп, – совершенно мертвый, и тут же великолепный черногривый лев, пронзенный насквозь ее огромными загнутыми рогами, также мертвый. Очевидно, произошло следующее: сабельная антилопа пришла напиться к водопою, где уже ждал в засаде лев, вероятно тот самый, которого мы слышали с вечера. Пока антилопа пила, лев сорвался с места и прыгнул к ней на спину, но она приняла его на свои острые рога и проколола насквозь. Однажды я уже видел подобный случай. Лев, конечно, никак не мог высвободиться и все время терзал и кусал спину и шею несчастной антилопы, которая обезумела от боли и ужаса и рвалась вперед до тех пор, пока не упала мертвая.

Насмотревшись вдоволь на мертвых зверей, мы соединенными силами кое-как притащили их к своему шерму. Потом уже окончательно улеглись и проспали до рассвета.

Мы поднялись чуть свет и стали собираться на охоту; взяли с собой три карабина самого крупного калибра, порядочное количество зарядов и большие походные фляжки, наполненные жидким холодным чаем; я знаю по опыту, что нет ничего лучше этого напитка во время охоты.

Нетрудно нам было напасть на широкую тропу, проложенную слонами. Вентфогель внимательно осмотрел ее и объявил, что, судя по следам, в стаде должно быть от двадцати до тридцати слонов, большей частью взрослых самцов. Но за ночь они успели уйти довольно далеко, так что было уже девять часов утра и солнце сильно пекло, когда мы наконец увидели, что они должны быть где-нибудь поблизости, судя по изломанным деревьям, оборванным листьям и коре. И в самом деле, вскоре мы заметили все стадо, состоявшее из двадцати-тридцати больших слонов, как сказал Вентфогель. По-видимому, они только что окончили свою утреннюю трапезу и спокойно стояли в небольшой лощине, слегка похлопывая своими огромными ушами. Это было великолепное зрелище.

Слоны находились шагов за двести от нас. Я взял горсть сухой травы и бросил ее на воздух, чтобы посмотреть, откуда дует ветер, зная по опыту, что, если они почуют нас по ветру, все пропало: уйдут, прежде чем мы успеем хоть раз выстрелить. Оказалось, что ветер – какой ни на есть – дует от слонов к нам, так что мы осторожно поползли крадучись в высокой траве и, благодаря этому прикрытию, приблизились к огромным животным шагов на сорок. Как раз против нас, боком и, следовательно, во всю свою длину, стояли три великолепных слона; у одного из них были огромные бивни. Я шепнул моим спутникам, что буду стрелять в среднего, сэр Генри прицелился в крайнего левого, а Гуду достался самец с огромными бивнями.

– Пора! – скомандовал я потихоньку.

Бум! Бум! Бум! – выпалили один за другим наши тяжелые карабины, и слон, намеченный сэром Генри, повалился как сноп на землю мертвым: пуля угодила ему в самое сердце. Мой слон упал на колени, и я уже думал, что ему пришел конец, как вдруг он вскочил и бросился бежать как раз мимо меня. Я всадил ему еще одну пулю в ребра, и на этот раз он упал совсем. Тогда я поспешно зарядил карабин двумя новыми патронами, подбежал к нему и прекратил страдания бедного животного, пустив ему пулю в упор прямо в голову. Затем повернул к Гуду, чтобы посмотреть, как он справился со своим огромным слоном; я слышал, как тот вопил от боли и ярости, пока я добивал своего. Подойдя к капитану, я застал его в самом возбужденном состоянии. Оказалось, что после первого выстрела слон бросился прямо на охотника, который едва успел отскочить в сторону, после чего разъяренное животное бешено промчалось дальше, по направлению к нашему лагерю.

Между тем остальное стадо удирало с громом и треском в другую сторону, обуреваемое диким ужасом.

С минуту мы совещались о том, что нам делать: отправиться ли по следам раненого слона или преследовать стадо. Наконец мы решились на последнее и тронулись в путь, думая, что слона с большими бивнями нам больше не видать как своих ушей. С тех пор я пожалел не один раз о том, что этого не случилось. Преследовать слонов было необыкновенно удобно, потому что они оставляли за собой такую широкую дорогу, что хоть в карете поезжай, и в своем безумном бегстве примяли и растоптали кустарники, точно легкую траву тамбуки. Но угнаться за ними было не так-то легко, и, прежде чем мы их опять нашли, нам пришлось тащиться два часа с лишним под палящим солнцем. Все слоны, кроме одного, сбились в кучу, и сейчас было заметно по их беспокойному виду и по тому, как они поднимали хобот и нюхали воздух, что они настороже и чуют недоброе. Одинокий слон стоял по сю сторону стада, шагов за пятьдесят от него, и, очевидно, сторожил. От нас он был немного дальше, чем от своих. Рассудив, что он легко может нас увидеть или почуять по ветру и спугнуть всю остальную компанию, если мы попробуем подойти ближе (тем более что место было довольно открытое), мы прицелились в него втроем и выстрелили все разом.

Все три заряда попали в цель, и грозное животное замертво рухнуло наземь. Тогда стадо снова обратилось в бегство, но, на беду, ему встретилось нуллах, то есть высохшее ложе ручья с очень крутыми берегами, местоположение, очень похожее на то, в котором убили принца[7] в стране зулусов.

Сюда-то и устремились злополучные слоны, так что, когда мы подошли к краю обрыва, мы застали их в неописуемом смятении: они тщетно карабкались на противоположный берег, наполняли воздух дикими криками, трубили, ревели и нещадно толкали друг дружку, в эгоистическом стремлении спастись в ущерб ближним – точь-в-точь как люди. Теперь мы могли пострелять в свое удовольствие и принялись палить взапуски кто во что горазд. Мы убили пять слонов и перестреляли бы, вероятно, все стадо, если бы они вдруг не перестали карабкаться на тот берег и не догадались бежать прямо вдоль ложа ручья. Мы так устали, что решились их не преследовать; к тому же нам опротивела эта бойня: кажется, довольно было восьми слонов на один день. Итак, после того как мы немножко отдохнули, а кафры вырезали два слоновых сердца нам на ужин, мы отправились восвояси, очень довольные собой, и решили прислать сюда на другой день носильщиков, чтобы вырезать слоновьи бивни.

Вскоре после того, как мы прошли то место, где Гуд ранил своего патриарха, нам попалось навстречу стадо ланей, по которым мы, впрочем, не стреляли, так как у нас и без того было довольно мяса. Они пронеслись мимо нас и остановились за небольшой рощицей, откуда стали нас разглядывать. Гуд, никогда не видевший их вблизи, непременно захотел посмотреть на них поближе. Он отдал свой карабин Омбопе и отправился в рощицу в сопровождении Хивы. А мы уселись отдыхать в ожидании его возвращения, очень довольные этим предлогом.

Как раз в эту минуту солнце стало садиться в полном блеске своих багряных лучей, и мы с сэром Генри любовались этим восхитительным зрелищем, как вдруг раздался рев слона, и на фоне пламенно-багрового солнечного диска вырезался перед нами его гигантский силуэт с поднятыми кверху хоботом и хвостом. Еще секунда – и нам предстало новое зрелище, а именно Гуд и Хива, бегущие к нам во всю прыть и преследуемые раненым слоном: это был тот самый. Сначала мы не решились стрелять (да оно бы ни к чему и не привело на таком расстоянии), опасаясь, что попадем в одного из них; а затем произошло нечто ужасное. Гуд пал жертвой своего щегольства – пристрастия к европейской одежде. Если бы он решился расстаться со своими узкими панталонами и гетрами, как сделали мы, и охотиться просто во фланелевой рубашке и полевых лаптях, все обошлось бы благополучно; но теперь тесные панталоны только затрудняли его отчаянное бегство, и в довершение всего шагах в шестидесяти от нас он поскользнулся из-за своих дурацких ботинок со скользкими, отполированными травой подошвами, и растянулся на траве как раз перед самым слоном.

У нас просто дух захватило от ужаса: мы знали, что он сейчас умрет, и бросились к нему что было силы. В три секунды все было кончено, но совсем не так, как мы думали. Храбрый Хива видел, как упал его господин, и в одну минуту обернулся и со всего размаху бросил свой ассегай (род кинжала) прямо в голову слона. Кинжал вонзился в хобот.

От боли зверь испустил яростный рев, схватил несчастного зулуса, ударил его оземь и, наступив своей огромной ногой ему на грудь, обвил хоботом нижнюю часть его тела и разодрал его надвое. Мы бросились к нему, почти обезумев от ужаса, и принялись палить в слона как попало, пока он не повалился рядом с останками несчастного зулуса. Что до Гуда, он сейчас же вскочил и в отчаянии ломал руки над телом отважного мальчика, который пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти его. Даже я почувствовал, что мне точно что-то сдавило горло; а уж кажется, человек бывалый. Омбопа стоял и созерцал огромный труп мертвого слона и изуродованные останки бедного Хивы.

– Что ж, – произнес он наконец, – он мертв; но зато он умер как мужчина!

V

Наше путешествие в пустыне

Мы убили девять слонов, и нам пришлось употребить два дня, чтобы вырезать бивни, перетащить их на место и тщательно закопать в песок под огромным деревом, которое было заметно издали на несколько миль в окружности. Это была удивительно богатая добыча слоновой кости. Я такой просто не припомню, если сообразить, что каждый клык весил средним числом от сорока до пятидесяти фунтов. Насколько мы могли судить, одна пара клыков того великана, который убил бедного Хиву, весила около ста семидесяти фунтов.

Что касается самого Хивы, мы зарыли то, что от него осталось, в норе муравьеда и, по обычаю, положили с ним ассегай, чтобы ему не пришлось оставаться безоружным на пути в лучший мир. На третий день мы отправились дальше в надежде, что когда-нибудь вернемся и откопаем свою слоновую кость. После длинного, утомительного путешествия и целого ряда приключений, которых не сто́ит описывать, мы добрались в свое время до селения Ситанда-Крааль, настоящего исходного пункта нашей экспедиции, расположенного вблизи реки Луканги. Как сейчас помню наше прибытие в это место. Направо виднелись разбросанные хижины туземцев, несколько каменных лачуг для скота и ниже, у самой воды, полоски обработанной земли, на которой эти дикари высевают свои скудные запасы зернового хлеба. За рекой расстилались обширные луга, поросшие высокой травой. Налево лежала широкая пустыня. Казалось, что селение стои́т на самой границе плодородной местности, занимая последний клочок удобной земли. Под самым местом нашей стоянки протекал небольшой ручеек, а за ним возвышалась каменистая покатость, та самая, на которую карабкался бедный дон Хосе Сильвестра двадцать лет тому назад, вернувшись после своих бесплодных попыток проникнуть в Соломоновы копи.

За этой покатостью начиналась безводная пустыня, поросшая каким-то дрянным кустарником.

Когда мы разбили лагерь, вечер уже приближался, и огромный огненный шар солнца склонялся в пустыню, наполняя все ее неизмеримое пространство разноцветными огнями лучей. Предоставив Гуду распорядиться устройством нашего маленького бивака, я позвал с собой сэра Генри, и мы взошли на вершину каменистого склона, который поднимался против нас, и остановились, обозревая пустыню. Воздух был очень чист и прозрачен, и на горизонте далеко-далеко от нас можно было различить туманные голубые очертания великих Сулимановых гор, увенчанных снегами.

– Смотрите, – сказал я, – вон они, эти неприступные стены, которые окружают Соломоновы копи. Кто знает, приведется ли нам когда-нибудь взобраться на них!

– Верно, мой брат уже там, а если он там, то и я как-нибудь до него доберусь, – сказал сэр Генри с той спокойной уверенностью, которая всегда его отличала.

– Надеюсь, что так, – отвечал я и уже повернулся было, чтобы идти назад в лагерь, как вдруг заметил, что мы не одни. За нами стоял величавый зулус, Омбопа, и так же пристально смотрел на далекие горы.

Видя, что я его заметил, он заговорил, но при этом обратился к сэру Генри, к которому он очень привязался.

– Так это та страна, куда ты стремишься, Инкубу (на туземном языке это значит, кажется, слон, – так прозвали кафры сэра Генри), – сказал он, указывая на далекие горы своим широким ассегаем.

Я строго спросил его, как он смеет так бесцеремонно обращаться к своему господину. Конечно, между собой эти проклятые туземцы вольны выдумывать какие угодно клички, но величать человека прямо в глаза этими дурацкими прозвищами уж совсем не подобает. Зулус засмеялся спокойным, тихим смехом, который меня ужасно взбесил.

– А откуда ты знаешь, что я не равный вождю, которому служу? – сказал он. – Конечно, он царского рода; это видно по его росту и взгляду; но ведь и я, может быть, тоже не простой человек. Будь моим языком, о Макумацан, и говори мои слова Инкубу, моему господину: я хочу беседовать с ним и с тобой.

Я был на него ужасно сердит, так как совсем не привык, чтобы кафры обращались ко мне подобным образом. Но сам не знаю почему, я испытывал к нему симпатию, и, кроме того, мне было интересно знать, что он хочет сказать; а потому я перевел его слова, прибавив, что, по-моему, он ужасный нахал и что дерзость его возмутительна.

– Да, Омбопа, – отвечал сэр Генри, – я иду именно туда.

– Пустыня пространна и безводна, горы высоки и одеты снегом; ни один человек не может сказать, что там, за тем местом, куда село солнце; как же ты туда пойдешь, о Инкубу, и зачем ты туда идешь?

Я опять перевел его слова.

– Скажите ему, – отвечал сэр Генри, – что я туда иду потому, что уверен, что мой родной брат, человек одной со мной крови, ушел туда прежде меня, и теперь я иду его искать.

– Это правда, Инкубу: человек, которого я встретил по дороге, сказал мне, что два года тому назад один белый ушел в пустыню к тем далеким горам вместе со слугой-охотником. И с тех пор они не возвращались.

– Откуда ты знаешь, что то был мой брат? – воскликнул сэр Генри.

– Сам я этого не знаю. Но когда я спросил того, кто мне сказал, какого вида был белый человек, он отвечал мне, что у него были твои глаза и черная борода. Еще он сказал, что охотника, бывшего с ним, звали Джимом, что он был из племени бекуана и покрыт одеждой.

– Тут не может быть никакого сомнения, – подтвердил я. – Я сам хорошо знал Джима.

Сэр Генри кивнул.

– Я был в этом уверен, – сказал он. – Уж если Джорджзаберет себе что-нибудь в голову, он непременно это сделает. Он был с самого детства упрям и настойчив. Если он забрал себе в голову перейти Сулимановы горы, так он их перешел, если только его не постигло какое-нибудь несчастье. Мы должны искать его по ту сторону гор.

Омбопа понимал по-английски, но сам почему-то говорил на этом языке редко.

– Это далеко, Инкубу, – заметил он.

Я перевел его замечание.

– Да, – отвечал сэр Генри, – далеко. Но нет на свете такого далекого пути, которого человек не мог бы пройти, если он положил на это всю свою душу. Когда великое чувство любви руководит человеком, когда он не дорожит своей жизнью и готов ежеминутно ее лишиться, тогда нет ничего такого, Омбопа, чего бы он не мог совершить: нет для него ни гор непреодолимых, ни пустынь непроходимых, кроме той неведомой пустыни и тех таинственных высот, которых никому не дано узнать при жизни.

Я перевел.

– Великие слова, о отец мой! – отвечал зулус (я всегда называл его зулусом, хотя по-настоящему он вовсе не был зулусом). – Великие, высоко царящие слова, достойные наполнять уста мужчины! Ты прав, отец мой Инкубу. Скажи мне, что есть жизнь? Жизнь – легкое перо, жизнь – ничтожное семечко полевой былинки: ветер носит его во все стороны, оно размножается и при этом умирает или уносится в небеса. Но если семечко хорошее и тяжелое, оно еще может постранствовать. Хорошо странствовать по назначенному пути и бороться со встречным ветром. Всякий человек должен умереть. В худшем случае он может умереть только немного раньше. Я пойду через пустыню вместе с тобой, пойду через горы, если только смерть не скосит меня на пути, мой отец!

Он умолк на минуту и потом продолжал в порыве того странного красноречия, которое по временам находит на зулусов и доказывает, что это племя отнюдь не лишено интеллектуальных способностей и поэтического чутья:

– Что такое жизнь? Отвечайте, о белые люди! Вы – премудрые, вы, которым ведомы тайны Вселенной, тайны звездного и надзвездного мира! Вы, которые устремляете ваши слова без голоса в дальние пространства, откройте мне тайну жизни, отвечайте мне, откуда она берется и куда исчезает? Вы не можете отвечать, вы не знаете. Слушайте, я скажу вам! Из тьмы мы берем начало, и в тьму мы снова уходим. Как птица, увлеченная бурным вихрем в ночную пору, мы вылетаем из ничего; на минуту наши крылья промелькнут при свете костра, и вот мы снова устремлены в ничто. Жизнь – ничто. Жизнь – все. Это – рука, которой мы отстраняем смерть; это – светляк, который светится во время ночи и потухает утром; это – пар от дыхания; это – малая тень, что бежит по траве и пропадает с солнечным закатом!

– Странный вы человек, – сказал сэр Генри, когда он перестал говорить.

Омбопа засмеялся:

– Мне кажется, что мы с тобой очень похожи, Инкубу. Может быть, и я ищу брата по ту сторону гор.

Я посмотрел на него довольно подозрительно.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я. – Что ты знаешь об этих горах?

– Очень мало знаю. Там есть чуждая страна, страна волшебных чар и чудных тайн; страна храбрых людей, деревьев, потоков, белоснежных гор и великой белой дороги. Я слыхал об этом прежде. Но к чему говорить? Уже темнеет. Кто доживет – увидит!

Я опять покосился на него недоверчиво. Он положительно знал слишком много.

– Тебе нечего меня опасаться, Макумацан, – сказал он, отвечая на мой взгляд. – Я вам не рою яму. Я ничего против вас не замышляю. Если мы когда-нибудь перейдем за эти горы, по ту сторону солнца, я скажу все, что знаю. Но смерть бодрствует на этих горах. Будь мудр и вернись назад. Ступай и убивай слонов. Я сказал!

И, не прибавив ни единого слова, он поднял копье в знак приветствия и пошел назад в лагерь, где мы нашли его вскоре после того. Он сидел и преспокойно чистил ружье, как всякий другой кафр.

– Вот странный человек, – сказал сэр Генри.

– Да, – отвечал я, – даже чересчур странный. Не нравятся мне его странности. Он положительно что-то знает, да только не хочет сказать. Но ссориться с ним не сто́ит Странствие наше такое диковинное, что таинственный зулус ему только под стать.

На другой день мы сделали все необходимые приготовления к походу. Конечно, невозможно было тащить с собой через пустыню тяжелые карабины и тому подобную кладь, так что мы рассчитали своих носильщиков и поручили хранить вещи до нашего возвращения одному старому туземцу, у которого был крааль поблизости. Мне было очень жалко оставлять такую драгоценность, как наше милое оружие, на благоусмотрение старого вороватого плута, у которого просто глаза разгорелись от жадности при виде его. Впрочем, я принял разные предосторожности.

Во-первых, зарядил все карабины и сообщил ему, что, если он посмеет до них дотронуться, они непременно выстрелят. Он сейчас же произвел эксперимент над моим карабином, и, конечно, тот выпалил и пробил дырку в одном из его собственных быков, которых, как нарочно, только что пригнали в крааль, не говоря уже о том, что и сам старый болван кувыркнулся вверх ногами, когда ружье отдало назад. Он вскочил как ужаленный, весьма недовольный потерей быка, за которого имел наглость тут же просить у меня вознаграждение. Он уверял, что теперь ни за что на свете не дотронется до ружей.

– Положи живых дьяволов куда-нибудь подальше, на жниво, – сказал он, – а не то они убьют нас всех!

Затем я объявил ему, что если мы по возвращении недосчитаемся хоть одной из этих штук, я непременно убью своим колдовством и его самого, и всех его домашних, а в случае нашей смерти, если он осмелится их украсть, я явлюсь с того света, буду мерещиться ему денно и нощно, приведу его скот в бешенство, так что жизнь его превратится в настоящее мучение, да еще, кроме того, заставлю всех чертей, сидящих в карабинах, вылезти оттуда и побеседовать с ним так, что ему будет очень несладко. После этого он поклялся, что будет хранить наши вещи, как дух своего родного отца. Он был пресуеверный старый кафр и вместе с тем большой негодяй.

Поместив таким образом излишнюю поклажу, мы отобрали те пожитки, которые нужно было нести с собой нам пятерым, то есть сэру Генри, Гуду, мне, Омбопе и готтентоту Вентфогелю. Их было немного, но что мы ни делали, как ни старались, все же на каждого из нас приходилось около сорока фунтов. Всего-навсего с нами было пять скорострельных ружей, три револьвера, патроны, пять больших фляжек для воды, пять одеял, двадцать пять фунтов бильтонга (вяленной на солнце дичины), десять фунтов разных бус для подарков, аптечка, состоявшая из самых необходимых лекарств, включая хинин и два-три хирургических инструмента, наши ножи, разная мелочь, то есть компас, спички, маленький карманный фильтр, табак, лопаточка, бутылка водки и, наконец, то платье, что было на нас.

В этом заключалось все наше снаряжение. Право, это было очень немного для такого дальнего пути, но брать с собой больше мы не решились.

С величайшим трудом удалось мне уговорить троих туземцев из деревни пройти с нами первую станцию, всего двадцать миль, и снести по большому меху с водой, за что я обещал подарить им по хорошему охотничьему ножу. Мне хотелось возобновить воду в наших походных фляжках после первого ночного перехода, так как мы решились тронуться в путь, пользуясь ночной прохладой. Туземцам я объяснил, что мы отправляемся на охоту за страусами, которыми изобиловала пустыня. Они долго тараторили и пожимали плечами, уверяя, что мы сумасшедшие и непременно умрем от жажды, что, впрочем, было довольно вероятно; но так как им страстно хотелось получить ножи (роскошь, почти невиданная в этой глуши), то они и согласились идти с нами, рассудив, что, в конце концов, наша гибель совершенно их не касается.

Весь следующий день напролет мы спали и отдыхали, а на закате плотно поели свежего мяса и запили его чаем, причем Гуд печально заметил, что, по всей вероятности, теперь нам очень долго не придется его пить. Затем мы окончательно снарядились в путь и легли, ожидая, когда взойдет луна. Наконец часам к девяти она поднялась во всей своей красе, проливая серебряный свет на дикую окрестность и озаряя таинственным сиянием все неизмеримое пространство убегающей вдаль пустыни, столь же торжественной и спокойной, столь же чуждой человеку, как и усеянный звездами небосклон. Мы встали и были готовы в несколько минут, но все еще медлили, как свойственно медлить человеку на пороге невозвратного. Мы, трое белых, остановились поодаль от остальных. Немного впереди, за несколько шагов от нас, стоял Омбопа со своим ассегаем в руках и ружьем за плечами и не спускал глаз с пустыни; три туземца с мехами воды и Вентфогель собрались вместе позади нас.

– Господа, – заговорил сэр Генри своим звучным, густым басом, – мы с вами отправляемся в самое удивительное путешествие, какое только может предпринять человек на земле. Едва ли мы воротимся назад. Но каково бы нам ни пришлось, мы трое готовы стоять друг за друга до самого конца.

– Да, да! – в один голос воскликнули Гуд и я.

Нам нечем было руководствоваться в своем путешествии, кроме отдаленных гор да карты старого Хосе да Сильвестры, на которую не особенно можно было положиться, если сообразить, что ее чертил умирающий и полусумасшедший человек на лоскутке холстины три столетия тому назад. А между тем на ней основывалась наша единственная надежда на успех.

По всем вероятиям, нам предстояло неминуемо погибнуть от жажды, если мы не найдем того маленького водоема, который старик Сильвестра обозначил у себя на карте как раз посредине пустыни, милях в шестидесяти от нашего исходного пункта и в таком же расстоянии от гор. Между тем, на мой взгляд, у нас было очень мало шансов отыскать эту воду среди целого моря песков и кустарников. Если даже предположить, что Сильвестра совершенно точно обозначил местонахождение водоема, разве не могло случиться, что его давным-давно высушило солнце, затоптали дикие звери и занесли сыпучие пески пустыни?

Безмолвно, как тени, двигались мы в ночной темноте по глубокому песку. Колючие кустарники цеплялись за ноги и замедляли наш путь; песок набирался в сапоги в таком количестве, что мы принуждены были постоянно останавливаться и вытряхивать его. Атмосфера была тяжелая и удушливая. Несмотря на это, ночь была настолько прохладна, что придавала воздуху особенную мягкость, и мы довольно быстро подвигались вперед. Кругом было необыкновенно тихо и пустынно, даже слишком.

Гуд начал было насвистывать какую-то веселую песенку, но она так странно зазвучала среди этой необозримой равнины, что он тотчас же бросил. Вскоре случилось маленькое происшествие, которое очень всех насмешило, хоть и заставило нас потерять какое-то время. Гуд, как носитель компаса, с которым, будучи моряком, он, конечно, умел обращаться лучше нас всех, шел впереди, а мы плелись за ним длинной вереницей. Вдруг он громко вскрикнул и исчез. Затем раздались какие-то необычайные звуки: храпение, визг, топот убегающих ног, словом – шум невообразимый. Сквозь ночной сумрак мы насилу могли различить несколько темных убегающих фигур, еле заметных среди песчаных холмиков. Наши туземцы побросали свою ношу и вознамерились попрятаться, но, вспомнив, что спрятаться некуда, повалились на землю и принялись вопить, что это черт. Мы с сэром Генри остановились в величайшем изумлении; наше изумление нисколько не уменьшилось, когда мы увидели фигуру Гуда, скачущего во всю прыть по направлению к горам: он скакал, как будто верхом на лошади, и гикал как сумасшедший. Немного погодя он высоко взмахнул руками и так громко шлепнулся на землю, что даже нам было слышно. Тут я наконец сообразил, что случилось: в темноте мы наткнулись на стадо спящих квагг (тигровых лошадей), и Гуд угодил прямо на спину одной из них, причем она, конечно, вскочила и ускакала вместе с ним, что опять-таки довольно естественно. Я закричал остальным, что все благополучно, и побежал к Гуду, сильно опасаясь, что он ушибся. Но, к моему величайшему облегчению, я нашел его преспокойно сидящим на песке, причем даже его стеклышко незыблемо торчало в глазу. Конечно, его таки порядочно встряхнуло; но он был только ошеломлен и не ушибся нимало.

После того мы продолжали свое путешествие без всяких дальнейших неприятностей приблизительно до часу ночи. Тут мы остановились, выпили понемножку воды (ведь теперь она была для нас величайшей драгоценностью) и, отдохнув с полчаса, пошли дальше.

Мы шли, покуда наконец восток не подернулся нежным румянцем, точно личико девушки. Вот показались бледные лучи розового света, мало-помалу превратившиеся в золотые полосы, по которым проскользнул рассвет в широкую пустыню. Звезды становились все бледнее и бледнее и наконец пропали совсем; побледнела золотая луна, и горные цепи ясно выступили и обозначились на ее потускневшем диске, как обозначаются кости на лице умирающего; потом загорелись одни за другими ослепительные лучи и, точно сияющие копья, устремились далеко-далеко в недра беспредельной равнины, вонзаясь в ее туманный покров, пронизывая и воспламеняя его ярким светом; вся пустыня облеклась трепетным золотым сиянием, и день настал.

А мы все шли не останавливаясь, хоть и рады были отдохнуть немножко, потому что знали, что когда солнце поднимется выше, идти дальше будет невозможно.

Наконец часам к шести мы заметили небольшую группу скал, поднимавшихся над равниной, и поплелись к ним. На наше счастье, одна из этих скал так сильно выдавалась своей вершиной, что образовала род навеса, под которым мы нашли превосходное убежище от зноя. Мы сейчас же туда залезли, напились воды, поели бильтонга, улеглись и скоро крепко заснули.

Когда мы проснулись, было уже три часа пополудни, и наши носильщики собирались в обратный путь. Они уже достаточно насладились пустыней и ни за какие ножи в мире не пошли бы дальше. А потому мы напились вволю и, опорожнив таким образом свои походные фляжки, наполнили их водой из мехов, принесенных туземцами, после чего отпустили их домой.

В половине четвертого тронулись и мы. Печально и безотрадно было кругом: ни одного живого существа, кроме нескольких страусов, не виднелось на всем протяжении обширной песчаной равнины. Очевидно, для зверей было слишком сухо, а из пресмыкающихся нам попались только две-три смертоносные кобры. Из насекомых здесь водились только мухи, обыкновенные комнатные, но зато они здесь встречались «не одинокими соглядатаями, а целыми летучими отрядами», как сказано где-то в Библии. Удивительное создание эта обыкновенная муха! Вы встретите ее везде, куда ни пойдете, и, должно быть, это всегда так было. Я видел их в кусках янтаря, которому, как мне сказали, могло быть чуть ли не пятьсот тысяч лет, и они были точно такие же, как современные мухи. Я почти не сомневаюсь, что они будут жужжать вокруг последнего человека, когда он станет умирать, если это случится летом, и будут кружиться над ним, ожидая удобного случая, чтобы сесть ему на нос.

На закате мы остановились, поджидая луны. Она взошла в десять часов, спокойная и прекрасная, как всегда; мы пошли дальше и, отдохнув всего только раз, около двух часов ночи, тащились всю ночь напролет, пока благодатное солнце не прекратило на время нашего мучения. Мы выпили немного воды и, совершенно измученные, растянулись на песке и скоро заснули. Оставлять кого-нибудь на страже не было никакой надобности, потому что в этой необитаемой пустыне совершенно некого и нечего было опасаться. Нашими единственными врагами были зной, жажда и мухи; но, право, я предпочел бы иметь дело с какой угодно опасностью, исходящей от зверя или человека, чем с этой ужасной троицей. На этот раз нам не удалось найти никакого гостеприимного утеса, который бы мог защитить нас от солнца, и потому около семи часов утра мы все проснулись, ощущая приблизительно то же самое, что должен испытывать кусок бифштекса, поджариваемый на сковородке. Нас пропекало положительно насквозь. Казалось, что палящее солнце вытягивает из нас всю кровь. Мы сели и перевели дух.

– Ну вас! – воскликнул я, отгоняя целый рой мух, которые весело жужжали вокруг моей головы. Они нисколько не страдали от жары…

– Могу сказать!.. – проговорил сэр Генри.

– Да, жарко! – отозвался Гуд.

Действительно, было ужасно жарко и совершенно некуда было укрыться от жары. Куда ни глянь – нигде ни утеса, ни деревца; всюду одно бесконечное пекло и страшный блеск, тем более раздражающий зрение, что горячий воздух все время дрожал и колебался над поверхностью пустыни, как над докрасна раскаленной плитой.

– Что бы такое сделать? – воскликнул сэр Генри. – Ведь этого невозможно долго выдержать!

Мы смущенно переглянулись.

– Вот что, – сказал Гуд. – Надо вырыть яму поглубже, влезть в нее и накрыться ветками кару (кустарника).

Это было не особенно заманчиво, но все же лучше, чем ничего. Мы принялись за дело и кое-как вырыли канаву футов около десяти длиной, около двенадцати шириной и около двух глубиной. Потом мы нарезали охотничьими ножами как можно больше низкорослого кустарника, залезли в свою яму и накрылись срезанными ветвями – все, кроме Вентфогеля, который, как готтентот, совсем не страдал от солнца. Конечно, таким образом мы нашли некоторое убежище от жгучих солнечных лучей, но я не могу даже описать, какова была температура в этой импровизированной могиле! Я до сих пор не понимаю, каким образом мы пережили этот день. Мы лежали все время в полнейшем изнеможении и время от времени смачивали губы водой из своего скудного запаса. Если бы мы вздумали пить сколько хотели, мы бы, наверное, уничтожили все, что у нас было, в первые же два часа, но необходимо было пить как можно осторожнее: мы знали, что если нам недостанет воды, мы сейчас же погибнем.

Но всему бывает конец, если только до него доживешь, и этот ужасный день тоже как-то дотянулся до вечера. Около трех часов пополудни мы решили, что терпеть такое мучение больше совершенно невозможно. Лучше умереть на пути, чем медленно погибать от жажды и зноя в этой ужасной дыре. Так что мы отпили понемножку из своих быстро пустеющих фляжек, в которых вода нагрелась до температуры человеческой крови, и потащились дальше.

Мы прошли уже около пятидесяти миль в глубь пустыни. На карте старого Сильвестры пустыня определена в сорок лье в поперечнике, а «бассейн дурной воды» указан приблизительно посредине. Сорок лье составляют ровно сто двадцать миль, следовательно, мы теперь находились, самое большее, милях в двенадцати-пятнадцати от воды, то есть, конечно, если эта вода действительно существует.

Все время после полудня мы плелись кое-как, продвигаясь вперед с величайшим трудом и так медленно, что проходили не больше полутора миль в час. На закате мы опять отдохнули в ожидании луны и, напившись воды, успели еще немножко поспать.

Перед тем как лечь, Омбопа указал нам на какой-то незначительный холмик, видневшийся на гладкой поверхности миль за восемь от нас. Издали он был похож на муравейник, и, засыпая, я все думал о том, что бы это могло быть.

Когда взошла луна, мы пошли дальше, испытывая ужасные мучения от жажды и от невыносимого зноя. Кто не испытал этого сам, тот не может себе представить, что мы вынесли. Мы уже больше не шли, а едва передвигали ноги, шатаясь и иногда даже падая от истощения, и принуждены были отдыхать почти каждый час. У нас едва хватало энергии на то, чтобы говорить. До сих пор Гуд болтал и шутил все время, потому что он был очень веселый малый; но теперь в нем не осталось ни капли веселья.

Наконец, часов около двух, совершенно измученные и телом и духом, мы пришли к подножию этого странного песчаного холма, который с первого взгляда напоминал гигантский муравейник футов в сто вышиной; он занимал площадь чуть не в целую десятину. Тут мы остановились и, мучимые отчаянной жаждой, выпили всю свою оставшуюся воду до последней капли. После этого мы легли. Я уже начинал засыпать, когда услыхал, что Омбопа говорит сам себе по-зулусски:

– Если мы не найдем воды, то все умрем прежде, чем взойдет луна…

Я содрогнулся, несмотря на жару. Близкая возможность такой ужасной смерти отнюдь не приятна, но даже и эта мысль не могла помешать мне заснуть.

VI

Вода! Вода!

Через два часа, следовательно часов около четырех, я проснулся. Мучительная жажда снова дала себя чувствовать. Я не мог больше спать. Мне только что снилось, что я купаюсь в быстром потоке, среди зеленых берегов, под деревьями; проснувшись, я снова очутился в безводной пустыне и вспомнил, что, как сказал Омбопа, если мы не найдем в этот день воды, то непременно погибнем. Никакое человеческое существо не может долго жить без воды в такую жару. Я сел и принялся тереть свою нахмуренную физиономию шершавыми руками, с пересохшей от зноя кожей. Губы у меня засохли и запеклись, веки точно склеились, и только после сильного трения мне удалось с усилием открыть глаза.

Как только мои спутники проснулись, мы стали держать совет. У нас не оставалось ни одной капли воды. Мы трясли и опрокидывали свои фляжки, лизали пробки, но все напрасно: они были сухи, как щепки. Гуд вытащил бутылку водки, которая была у него на попечении, и смотрел на нее с жадностью, но сэр Генри поспешно отнял ее, потому что спиртные напитки только ускоряют катастрофу в подобных обстоятельствах.

– Мы непременно умрем, если не найдем воды, – сказал он.

– Если верить карте старого Сильвестры, она должна быть где-то поблизости, – заметил я.

Но мое замечание никому не доставило особенного удовольствия.

Для всех было очевидно, что этой карте нельзя доверять. Забрезжила заря, и пока мы сидели, смущенно поглядывая друг на друга, я заметил, что готтентот Вентфогель встал и пошел, не спуская глаз с земли. Вдруг он остановился, испустил странное гортанное восклицание и указал на что-то у себя под ногами.

– Что там такое? – закричали мы и все разом вскочили и подбежали к нему.

– Ну, – сказал я, – это довольно свежий след гну. Что же из этого?

– А то, что гну никогда не уходят далеко от воды, – отвечал он по-голландски.

– Правда, я совсем об этом забыл. Ура!

Это маленькое открытие вдохнуло в нас новую жизнь; удивительно, право, как человек в отчаянном положении цепляется за малейшую надежду и притом сейчас же чувствует себя чуть ли не счастливым. В темную ночь приятно увидеть хоть одну звездочку.

Между тем Вентфогель поднял свое курносое лицо кверху и начал нюхать горячий воздух, ни дать ни взять старый баран, который чует опасность. Вдруг он сказал:

– Я чую запах воды!

Тут мы просто возликовали, так как прекрасно знали, какое удивительное чутье у этого дикого народа. Как раз в эту минуту солнце взошло в полном блеске, и нашему взору представилось такое величественное зрелище, что на время мы даже забыли свою жажду.

И было от чего: не дальше как миль за сорок или пятьдесят от нас сияли Груди Царицы Савской, отливая серебром при первых лучах утреннего солнца, а вправо и влево от них тянулась на сотни миль цепь Соломоновых гор. Теперь, когда я сижу в своей комнате и стараюсь дать понятие о необыкновенной красоте и величии этого зрелища, я чувствую, что у меня недостает слов для его описания. Даже перед воспоминанием о нем я бессилен. Прямо перед нами высились две гигантских горы, которым нет подобных во всей Африке, да, пожалуй, и в целом свете, вышиной каждая тысяч в пятнадцать футов по крайней мере. Они стояли не больше как в двенадцати милях одна от другой и соединялись полосой отвесных утесов, уходя высоко-высоко за облака, во всем своем подавляющем белоснежном величии. Они возвышались, как могучие столпы гигантских врат, и своей формой были действительно похожи на женские груди. Подножия этих гор вздымались из равнины так плавно, что издали их очертания казались мягкими и изящно-округлыми; на вершине каждой горы высился маленький холмик – совсем как сосок женской груди. Холмики были покрыты снегом. Скалистая полоса, соединявшая эти горы, казалась вышиной около тысячи футов и была совершенно отвесна; а по обе их стороны тянулись ряды точно таких же утесов, прерываемых плоскими горами со столообразными вершинами, напоминающими известную всему свету гору в Капштадте. Такая форма гор вообще часто встречается в Африке.

Не могу выразить, какое грандиозное впечатление производила эта картина. Было что-то столь торжественное и подавляющее в этих гигантских вулканах (это, наверное, потухшие вулканы), что у нас просто дыхание захватило от восторга.

Едва успели Груди Царицы Савской задернуться своей таинственной завесой, как наша жажда снова дала о себе узнать.

Вентфогелю хорошо было говорить, что он чует запах воды, но нам от этого было нисколько не легче. Куда мы ни глядели, нигде не замечали ни малейшего признака ее, и всюду виднелся только один раскаленный песок да тощие кустарники. Мы обошли весь холм кругом и осмотрели его с противоположной стороны – та же история: нигде не заметно ни капли воды, ни признака бассейна, ключа или водоема.

– Дурак, – сердито сказал я Вентфогелю. – Никакой воды здесь нет!

Но он продолжал поднимать свой безобразный курносый нос и нюхать воздух.

– Я чую ее, баас, – упорствовал он. – Она где-то в воздухе.

– Ну да, в облаках; вот месяца через два прольется дождем и вымоет наши кости!

Сэр Генри задумчиво разглаживал свою белокурую бороду.

– Может быть, вода на верхушке холма, – сказал он.

– Да, как же, сейчас! – возразил Гуд. – Когда же это бывает, чтобы вода была на верхушке холма?

– Пойдем посмотрим, – сказал я.

И все мы довольно уныло вскарабкались по песчаному склону холма. Омбопа шел впереди. Вдруг он остановился как вкопанный.

– Нанцие! Нанцие! (Вода! Вода!) – закричал он громко.

Мы бросились к нему и действительно увидели маленькое озерко воды, налитой точно в глубокую чашу, на самой верхушке холма. Нам некогда было размышлять о том, каким образом эта вода могла очутиться в таком странном месте, и мы ни на минуту не призадумались при виде темной, непривлекательной жидкости, наполнявшей озеро. Все-таки это была вода или удачное подражание воде – с нас и того было довольно. Мы рванулись с места, устремились вперед, и через секунду все уже лежали на животах и упивались непривлекательной жидкостью с таким наслаждением, точно это был нектар, достойный богов. И как же мы пили! Напившись вволю, мы сорвали с себя одежду и влезли в воду, впитывая и всасывая благодатную влагу всеми порами своего сожженного солнцем тела. Вы, о читатель, кому сто́ит только повернуть тот или другой кран, чтобы налить себе в ванну горячей или холодной воды, вы не можете себе представить, какое наслаждение доставило нам это купание в мутной, тепловатой и солоноватой воде!

Наконец мы вылезли из озерка, в самом деле освеженные, и набросились на бильтонг, до которого почти не дотрагивались в последние сутки, и наелись досыта. Потом выкурили по трубке, улеглись около благословенного озерка в тени его песчаного вала и проспали до самого полудня. Мы провели целый день, отдыхая близ этой воды и благословляя судьбу за то, что мы ее нашли, как бы плоха она ни была. Конечно, мы не преминули воздать должную хвалу тени покойника Сильвестры, который столь точно обозначил ее местонахождение на подоле своей рубашки. Мы особенно удивлялись тому, что эта вода так долго держалась, и я могу это объяснить только тем, что тут, под землей, должен быть какой-нибудь источник, питающий маленькое озеро.

Как только взошла луна, мы отправились дальше в гораздо лучшем расположении духа, по возможности наполнив водой и себя, и фляжки. В эту ночь мы прошли около двадцати пяти миль, но, разумеется, воды больше не нашли. Зато на следующий день нам удалось найти некоторую тень около огромных муравейников. Когда солнце взошло и на время рассеяло таинственные туманы, Соломоновы горы и обе величественные Груди снова предстали пред нами во всей своей славе; теперь они были не больше как милях в двадцати от нас, и нам казалось, что до них просто рукой подать. К вечеру мы снова тронулись в путь, и скажу, не распространяясь, что на следующий день на рассвете мы очутились на самом нижнем склоне левой Груди, на которую все время держали свой путь. К этому времени вода у нас опять вышла, и мы ужасно страдали от жажды, причем не видели ни малейшей возможности утолить ее до тех пор, пока не достигнем снеговой линии, лежавшей высоко над нами. Отдохнув часа два, мы пошли дальше, побуждаемые мучительной жаждой, и под палящими лучами солнца начали с величайшим трудом карабкаться по склонам, покрытым лавой: оказалось, что все гигантское подножие огромной горы состояло из наслоений лавы, извергнутой вулканом в давно прошедшие времена.

Часам к одиннадцати мы окончательно выбились из сил и вообще были в очень скверном состоянии. Русло отвердевшей лавы, по которому мы должны были взбираться, было так круто, так неровно, что мы сильно натерли себе ноги, и это нас окончательно доконало. За несколько сотен шагов выше нас виднелось несколько больших лавовых скал, и мы решились как-нибудь до них добраться, чтобы полежать в их тени. Мы кое-как туда дотащились и, к нашему удивлению, если только у нас еще осталась способность удивляться, увидели, что маленькая площадка недалеко от нас густо покрыта зеленью. Очевидно, здесь накопился целый слой разложившейся лавы и с течением времени образовавшаяся таким образом почва засеялась семенами, занесенными птицами. Впрочем, мы не обнаружили никакого дальнейшего интереса относительно этой зеленой луговины, ибо питаться травой, наподобие Навуходоносора, не могли. Мы уселись под навесом скал и начали роптать на свою судьбу, причем я от всей души пожалел, что мы пустились в это безумное предприятие. Покуда мы тут сидели, Омбопа встал и поплелся по направлению к зеленой площадке, и, к моему величайшему изумлению, через несколько минут я увидел, что сей обыкновенно столь величавый и преисполненный достоинства муж вдруг принялся прыгать и кричать как сумасшедший, размахивая чем-то зеленым. Мы сейчас же встали и потащились к нему в надежде, что он нашел воду.

– Что у тебя, Омбопа, о сын безумца? – закричал я ему по-зулусски.

– Пища и питье, Макумацан! – отвечал он и снова замахал какой-то зеленой штукой.

Наконец я разобрал, что он такое нашел: то были арбузы! Мы напали на целое поле диких арбузов; их были тут целые тысячи, и все совершенно спелые.

– Арбузы! – крикнул я во все горло Гуду, который был ко мне ближе, и не прошло минуты, как он уже впился в один из них своими патентованными зубами.

Право, мне кажется, что мы съели чуть не по полудюжине арбузов, прежде чем успокоились, и, хотя арбузы – плоды неважные, мне казалось, что во всю мою жизнь я не едал ничего вкуснее. Только арбузы не очень-то сытная пища, так что, когда мы утолили свою жажду их сочной мякотью и отложили их целую груду, чтобы они хорошенько охладились (что достигается очень простым способом: разрезают плод пополам и выставляют его на солнце, при этом поверхность охлаждается вследствие испарений), мы почувствовали сильный голод. У нас еще оставалось немного бильтонга; но, во-первых, он опротивел нам до невозможности, и, во-вторых, даже и эту противную пищу следовало беречь, ибо мы совершенно не знали, когда добудем что-либо другое. Но тут как раз случилось очень счастливое для нас событие. Смотря по направлению к пустыне, я увидел стаю каких-то больших птиц, которые летели прямо к нам.

– Стреляй, баас, стреляй! – шепнул мне готтентот и поскорее бросился на землю и лег ничком.

Мы все последовали его примеру. Я увидел, что приближавшиеся птицы были дрофы и что они должны пролететь очень низко над моей головой. Я схватил свою скорострелку, дождался того момента, когда они были почти над нами, и тогда вскочил на ноги. При виде меня дрофы сбились в кучу, чего я и ожидал; я выпустил два заряда в самую гущу стаи и, на наше счастье, убил наповал одну прекрасную птицу фунтов около двадцати весом. В каких-нибудь полчаса мы набрали кучу сухих арбузных плетей, зажгли их, изжарили дрофу на этом огне и приготовили себе такое угощение, какого не видели уже целую неделю. Мы съели нашу птицу всю, до последней крошки, так что от нее остались лишь клюв да кости, после чего почувствовали себя гораздо лучше.

В эту ночь мы снова отправились дальше, как только взошла луна, и захватили с собой как можно больше арбузов. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становился воздух, что было для нас большим облегчением. На рассвете мы очутились не больше как миль за двенадцать от снеговой линии. Тут мы снова нашли арбузы и таким образом совершенно успокоились насчет воды, так как знали, что скоро у нас будет сколько угодно снегу. Но подъем становился все круче, и мы очень медленно подвигались вперед, делая не больше мили в час. К тому же в эту ночь мы съели последнюю порцию бильтонга. До сих пор мы не встретили в горах ни одного живого существа, кроме дроф, и не видели ни одного ручейка или речки, что показалось нам очень странным, особенно если принять во внимание то огромное количество снега, который белел в вышине и должен же был когда-нибудь таять. Впоследствии мы убедились в том, что благодаря какой-то причине, которую я не в состоянии объяснить, все реки и потоки стекали с гор по северному склону. Теперь мы начали сильно беспокоиться о пище. Мы только что избегли смерти от жажды, но, вероятно, лишь для того, чтобы умереть от голода.

Выписки из моей записной книжки дадут самое лучшее понятие о том, как мы провели три несчастных дня, следовавшие затем.

21 мая. – Тронулись в путь в 11 ч. утра, так как было настолько прохладно, что уже можно было идти днем, и взяли с собой несколько арбузов. Шли целый день, но арбузов больше не видели; очевидно, уже вышли из пределов их распространения. Не видели никакой дичи. На закате расположились отдыхать на всю ночь, потому что не ели уже несколько часов. Ночью очень страдали от холода.

22 мая. – С восходом солнца пошли дальше, чувствуя сильную слабость и дурноту. За весь день сделали только пять миль. Местами попадался снег, который мы ели; но больше не ели ничего. Провели ночь под навесом обширного плато. Холод ужасный. Выпили понемножку водки и потом уселись на земле, завернувшись в одеяла и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть. Страшно страдаем от голода и истощения. Я думал, что Вентфогель умрет в эту ночь.

23 мая. – Опять потащились дальше, как только взошло солнце и немножко отогрело наши окоченелые члены. Положение отчаянное; боюсь, что, если не раздобудем сегодня какой-нибудь пищи, этот день будет последним днем наших странствий. Водки осталось очень мало. Гуд, сэр Генри и Омбопа удивительно хорошо переносят все, но Вентфогель в ужасном состоянии. Он не выносит холода, как большая часть готтентотов. Сами по себе мучения голода еще не так ужасны; особенно неприятно какое-то онемение, которое я чувствую в желудке. Другие говорят то же самое. Мы теперь на одном уровне с той отвесной цепью или стеной из лавы, которая соединяет Груди Царицы; вид великолепный. За нами расстилается до самого горизонта раскаленная пустыня, а перед нами тянутся на целые мили почти горизонтальные пространства, покрытые ровным, замерзшим снегом, и постепенно поднимаются все выше и выше. Среди них возвышается самая вершина горы, представляющая собой «сосок» груди, она должна иметь несколько миль в окружности и около четырех тысяч футов в вышину. Нигде не видно ни одного живого существа. Боюсь я, что пришел наш последний час!

А теперь я отложу дневник в сторону, во-первых, потому, что это совсем не интересное чтение, а во-вторых, потому, что все, что случилось потом, заслуживает более подробного описания.

Весь этот день (23 мая) мы продолжали взбираться вверх по снежному склону и только по временам ложились отдыхать. Должно быть, наша компания представляла собой очень странное зрелище: тощие, растерянные, мы еле-еле волочили ослабевшие ноги по сверкающий снежной равнине. В этот день мы прошли не больше семи миль. Перед самым закатом мы очутились как раз у самого «соска» левой груди, который высился в воздухе на много тысяч футов в виде огромного, совершенно гладкого холма из отвердевшего снега. Как ни скверно нам было, все же мы не могли не оценить великолепного вида, открывавшегося перед нами, тем более великолепного, что сияющие тучи заходящего солнца местами окрашивали снег ярким пурпуром и венчали блистательным венцом величавые снежные массы, нагроможденные в вышине.

– А что, – вдруг сказал Гуд, – ведь мы, должно быть, недалеко от той пещеры, про которую пишет старик?

– Да, если она существует, – отвечал я.

– Послушайте, Кватермэн, – жалобно сказал сэр Генри, – не говорите так! Я слепо верю старому Сильвестре; вспомните воду. Мы скоро найдем пещеру.

– Если мы ее не найдем засветло, мы погибли – вот и все, – отвечал я успокоительно.

После этого мы ковыляли в полнейшем молчании минут десять. Тотчас за мной шел Омбопа, завернувшись в одеяло; он до такой степени стянул себе желудок кожаным поясом (чтобы «голод стал поменьше», как он выражался), что талия сделалась у него, как у девушки. Вдруг он схватил меня за руку.

– Смотри! – сказал он, указывая на склон горной вершины.

Я посмотрел по указанному направлению и заметил шагов за двести от нас что-то похожее на дыру, темневшую в снегу.

– Это пещера! – сказал Омбопа.

Мы поспешили к этому месту, и, действительно, дыра оказалась отверстием пещеры, конечно, той самой, про которую писал Сильвестра. Мы добрались до нее как раз вовремя: только что мы успели скрыться в этом убежище, как солнце зашло с невероятной быстротой и вся окрестность погрузилась во тьму. В этих широтах сумерек почти нет. Мы поспешили влезть в пещеру, которая показалась нам не особенно обширной, прижались друг к другу, чтобы согреться, потом выпили всю оставшуюся водку, причем на каждого пришлось немногим больше глотка, и постарались заснуть, чтобы забыть все свои горести. Но холод был так силен, что заснуть мы не могли. Я уверен, что на этой высоте термометр стоял никак не меньше, чем градусов на четырнадцать-пятнадцать ниже нуля. А вы можете себе представить, читатель, что это значило для людей, истощенных голодом, лишениями и страшным зноем пустыни. В жизнь свою никогда не чувствовал я себя так близко к смерти, как тогда. Так мы и просидели напролет всю эту ужасную ночь, чувствуя, что мороз разгуливает вокруг нас и пощипывает кому руку, кому ногу, кому лицо. Тщетно старались мы прижаться как можно ближе друг к другу; в наших несчастных, изможденных скелетах не оставалось никакой теплоты. По временам кто-нибудь из нас забывался тяжелым сном на несколько минут, но спать дольше мы не могли. Впрочем, это было, вероятно, к лучшему, потому что мне сдается, что если бы мы заснули по-настоящему, так, пожалуй, больше не проснулись бы. Я думаю, что только сила воли поддерживала в нас жизнь.

Незадолго до рассвета я услышал, что готтентот Вентфогель, у которого зубы стучали всю ночь, как кастаньеты, вдруг глубоко вздохнул и затем перестал стучать зубами. В ту минуту я не придал этому никакого значения и решил, что он заснул. Мы с ним сидели спиной к спине, и мне показалось, что его тело все холодеет и холодеет и наконец превращается в лед.

Мало-помалу воздух подернулся бледным светом, потом понеслись золотые стрелы через снежные равнины и наконец само сияющее солнце выглянуло из-за утесов и бросило светлый взгляд на наши несчастные, полузамерзшие фигуры и на Вентфогеля, который продолжал сидеть среди нас мертвый. Неудивительно, что его спина казалась мне такой холодной… Бедняга! Он испустил дух в ту минуту, когда я слышал его вздох, и теперь уж совсем окоченел. Мы были потрясены до глубины души и отпрянули от тела (странно, как все мы боимся близости мертвеца!). Он так и остался тут сидеть, обхватив колени руками.

К этому времени холодные солнечные лучи полились в самое отверстие пещеры; здесь даже солнечные лучи были холодны. Вдруг я услышал, что кто-то вскрикнул от страха и, невольно обернувшись, посмотрел в глубину пещеры…

И вот что я увидел: вся пещера была не больше двадцати футов длиной и в ее противоположном конце сидела другая фигура, склонив голову на грудь и свесив длинные руки. Всмотревшись в нее, я убедился, что то был другой мертвец, но на этот раз не туземец, а белый. Остальные также увидели его, и это зрелище так сильно подействовало на наши расшатанные нервы, что все мы как один человек поспешили вон из пещеры со всей быстротой, на какую только были способны наши полузамерзшие ноги.

VII

Соломонова дорога

Выбравшись наружу, мы остановились несколько пристыженные.

– Я возвращаюсь назад, – сказал сэр Генри.

– Это отчего? – спросил Гуд.

– Да потому, что мне показалось, будто… то, что мы сейчас видели, мой брат!

Это была новая мысль, и мы опять полезли в пещеру, чтобы удостовериться, так ли это. После яркого дневного света наши глаза, уже и без того ослабевшие от постоянного снежного блеска, сначала ничего не могли разглядеть в темноте, царившей в пещере. Мало-помалу мы привыкли к ее полумраку и приблизились к мертвецу. Сэр Генри стал на колени и заглянул ему в лицо.

– Нет, это не брат, – сказал он со вздохом облегчения.

Тогда и я подошел посмотреть. То был труп высокого человека средних лет, с орлиным носом, подернутыми сединой волосами и длинными черными усами. Совершенно желтая кожа обтягивала его кости. На нем не было никакой одежды, кроме остатков чего-то похожего на шерстяные панталоны, так что его скелетообразная фигура была почти обнажена. На шее висел пожелтевший крестик из слоновой кости. Тело совершенно отвердело и окаменело от мороза.

– Кто бы это мог быть? – сказал я.

– Неужели вы не догадываетесь? – спросил Гуд.

Я отрицательно покачал головой.

– Да кто же, как не старый дон Хосе да Сильвестра! Больше некому и быть.

– Это совершенно невозможно! – проговорил я в волнении. – Ведь он умер триста лет назад!

– Желал бы я знать, что ему помешает продержаться хоть три тысячи лет в этой милой атмосфере? – спросил Гуд. – Если температура достаточно холодна, мясо и кровь сохраняются в столь же свежем виде, как новозеландская баранина; а здесь, уж кажется, достаточно холодно. Солнце сюда никогда не заглядывает; никакой зверь не заходит. Без всякого сомнения, тот самый невольник, о котором он упоминает, снял с него платье, а его оставил здесь… Этому человеку было не под силу его похоронить. Посмотрите-ка, – продолжал он, нагибаясь и поднимая какую-то странной формы кость с заостренным концом, – вот вам и обломок кости, которым он начертил свою карту!

С минуту мы рассматривали кость в глубочайшем изумлении, забывая все наши мытарства при этом необычайном и даже почти чудесном зрелище.

– Да, да, – промолвил сэр Генри. – А вот откуда он брал чернила! – И он указал на маленькую ранку, черневшую на левой руке мертвеца.

– Ну, кто видел что-нибудь подобное?

Сомневаться более не было никакой возможности, и я признаюсь откровенно, что это открытие совершенно меня ошеломило. Предо мною сидел давно умерший человек, и к самому тому месту, где он сидел, привели нас те указания, которые он оставил десять поколений тому назад. В моей собственной руке было то грубое перо, которым он их начертал; на его шее висел тот самый крестик, который целовали его умирающие уста. Мое воображение воссоздавало всю картину; я живо представлял себе этого путника, умиравшего от голода и холода и все-таки напрягавшего последние силы, чтобы передать миру великую открытую им тайну; представлял себе все ужасающее одиночество его смерти, столь для нас очевидное… Мне даже казалось, что я могу проследить в его резко обозначившихся чертах некоторое сходство с моим бедным другом Сильвестрой, его прямым потомком, умершим у меня на руках двадцать лет тому назад. Впрочем, может быть, это была одна фантазия. Как бы то ни было, он сидел тут, перед нами, точно печальное напоминание той ужасной участи, которая часто постигает дерзновенных, стремящихся проникнуть в область неведомого, и, по всей вероятности, он будет здесь сидеть в продолжение многих веков, увенчанный страшным величием смерти, и долго будет поражать взоры таких же странников, как мы, если только какой-нибудь странник когда-либо нарушит его одиночество.

– Пойдем отсюда, – сказал сэр Генри глухим голосом, – только сначала дадим ему товарища.

Он поднял труп готтентота Вентфогеля и посадил его рядом со старым португальцем. Потом нагнулся и разорвал гнилой шнурок, на котором висел крестик на шее мертвеца; его пальцы до того окоченели, что развязать шнурок он, конечно, не мог. Я же взял перо; оно лежит передо мною в ту самую минуту, как я это пишу; иногда я подписываю им свое имя.

После этого горделивый белый человек прошлых веков и бедный готтентот остались вдвоем на вечное бдение среди вечных снегов, а мы выбрались из пещеры на благодатный солнечный свет и продолжали свой путь, размышляя о том, сколько часов пройдет до тех пор, пока и мы не превратимся в то же, что они.

Пройдя около полутора миль, мы подошли к самому краю горного плато, так как «сосок», венчающий гору, поднимался совсем не из самого ее центра, как это нам представлялось из пустыни. Мы не могли рассмотреть, что было под нами, потому что утренний туман заволок весь окрестный пейзаж. Наконец верхние слои тумана немного поредели, и шагов за пятьсот ниже нас, в конце снежного склона, нам открылась зеленая луговина, по которой струился поток. Но это было еще не все. У самого потока, купаясь в лучах утреннего солнца, стояло и лежало целое стадо крупных антилоп, каких именно – на этом расстоянии различить было невозможно.

Это зрелище преисполнило нас самой необузданной радостью. Съестное было налицо, стоило только его добыть. Но как это сделать? – вот в чем вопрос.

Животные находились на расстоянии целых шестисот шагов от нас; на таком расстоянии стрелять вообще трудно, особенно в такую минуту, когда от успешного выстрела зависит жизнь.

Мы поспешно принялись совещаться о том, следует ли стараться подойти поближе к зверям, и наконец поневоле отказались от этого плана, так как мы могли сказать с полной уверенностью, что антилопы нас заметят на том снежном поле, по которому мы неминуемо должны были пройти.

– Нечего делать, надо попробовать достать их отсюда, – сказал сэр Генри.

– Пусть каждый из нас прицелится в ту антилопу, которая против него, – сказал я. – Цельтесь как можно внимательнее в самую лопатку, а ты, Омбопа, дай нам сигнал, чтобы мы могли выстрелить все разом.

Наступило молчание; всякий старался прицелиться как можно лучше, что и понятно, когда знаешь, что от твоего выстрела зависит твоя жизнь.

– Стреляй! – скомандовал Омбопа по-зулусски, и почти в то же мгновение загремели все наших три карабина; три дымовых облачка на минуту повисли в воздухе, и эхо от выстрелов разнеслось вдали, перекатываясь среди безмолвных снегов.

Наконец пороховой дым рассеялся, и – о радость! – мы увидели крупного самца, который лежал на спине и яростно бился в предсмертной агонии. Мы испустили торжествующий вопль: мы спасены, мы не умрем с голоду! Несмотря на свою слабость, мы устремились вниз по снежному склону, и не прошло и десяти минут после выстрела, как печень и сердце убитого животного дымились на снегу перед нами. Но тут представилось новое затруднение: у нас не было никакого топлива, а следовательно, нельзя было развести огонь и не на чем жарить подстреленную дичь. Мы в отчаянии переглянулись.

– По-моему, люди, умирающие с голоду, не должны быть слишком прихотливы, – сказал Гуд. – Давайте есть сырое мясо!

Нам не оставалось никакого другого выхода из этого положения; мучивший нас голод был так силен, что подобное предложение не казалось таким отвратительным, каким оно представилось бы нам в другое время. А потому мы взяли печенку и сердце антилопы и зарыли их на несколько минут в снег, чтобы они хорошенько остыли, после чего вымыли их в холодной как лед речной воде и наконец с жадностью съели. Все это звучит не особенно привлекательно, но, право, я в жизни моей не едал ничего вкуснее этого сырого мяса. В каких-нибудь четверть часа мы совершенно переродились. К нам снова вернулись и жизнь, и силы, и кровь забилась сильнее в наших жилах. Но мы хорошо помнили, как опасно отягощать отощавший желудок, и потому старались не наедаться досыта.

– Это животное спасло нас! – воскликнул сэр Генри. – Кстати, Кватермэн, как оно называется?

Я встал и подошел к антилопе. Она была величиной почти с осла, с большими загнутыми рогами. До сих пор я таких никогда не видывал; то была совершенно новая для меня порода. Животное было темно-коричневого окраса с тонкими оранжевыми полосками и очень густой шерстью. Впоследствии я узнал, что жители этой удивительной страны называют его инко. Это чрезвычайно редкий вид, и встречается он только на значительной высоте, там, где не могут жить другие животные. Наш экземпляр был убит очень метко: пуля угодила ему в самую лопатку, но чья это была пуля – мы, конечно, не могли узнать. Я думаю, что Гуд, памятуя свой удивительный выстрел по жирафу, втайне приписывал и этот подвиг своему искусству; мы ему не противоречили.

Мы были до такой степени заняты наполнением своих тощих желудков, что сначала даже не подумали осмотреться. Но потом, поручив Омбопе снять с костей лучшее мясо для того, чтобы забрать его с собой, мы принялись осматривать окрестности. Туман совсем исчез; было уже восемь часов, так что солнце успело его рассеять, и теперь мы могли обнять одним взглядом всю местность. Я просто не знаю, как описать ту великолепную панораму, которая открылась нашим очарованным взорам. Я никогда не видывал ничего подобного, да, вероятно, и не увижу.

За нами и над нами высились белоснежные Груди, а внизу, тысяч на пять футов ниже того места, где мы стояли, лежала чудная живописная местность. Там и сям выделялись темными пятнами обширные и густые леса; вдали начиналась многоводная река, отливая серебром на пути. Налево расстилались обширные степи, покрытые волнующейся травой, и здесь были видны бесчисленные стада диких зверей или скота – какого, мы так и не могли различить. По-видимому, эти степи были окаймлены целой стеной отдаленных гор. Направо местность становилась более или менее гористой; там и сям над равниной высились отдельные холмы, между которыми виднелись полоски обработанной земли, и среди этих полей мы рассмотрели целые группы куполообразных хижин. Весь пейзаж развертывался перед нами точно на карте; реки извивались серебряными змеями, а горные вершины, увенчанные беспорядочно нагроможденными снегами, высились в торжественном величии, и все вместе сияло озаренное радостным солнечным светом и обвеянное ласковым дыханием природы с ее счастливой жизнью. Нас поразило два удивительных обстоятельства. Во-первых, то, что страна, лежащая перед нами, должна быть по крайней мере на пять тысяч футов выше пройденной пустыни, и, во-вторых, то, что все здешние реки текут с юга на север. К несчастью, нам было слишком хорошо известно, что на южном склоне того обширного хребта, на котором мы стояли, воды не было совсем; но по северному склону струились многочисленные потоки, впадавшие большей частью в ту огромную реку, которая протекала у нас на виду и затем терялась в отдалении.

Некоторое время мы просидели совершенно молча, созерцая этот великолепный вид. Наконец сэр Генри прервал молчание.

– Нет ли на карте каких-нибудь указаний насчет Соломоновой дороги? – спросил он.

Я утвердительно кивнул, не спуская глаз с далекого пейзажа.

– Ну так смотрите: вон она! – И он указал немного правее от нас.

Мы с Гудом посмотрели в ту сторону: действительно, по направлению к равнине вилась какая-то большая дорога, похожая на шоссе. Мы не выразили никаких особенных чувств по этому поводу: чувство удивления начало у нас положительно притупляться. И то, что мы нашли что-то вроде римской дороги в этой чуждой и глухой стране, даже не казалось нам особенно странным: нашли, и все тут.

– Ну, – сказал Гуд, – эта дорога должна быть совсем близко, если взять направо и идти наискосок. Как вы думаете, не отправиться ли нам сейчас же?

Совет был хоть куда, и мы последовали ему, как только умыли в реке свои лица и руки. Мы шли около двух миль, то по мелким камням, то по снегу, и вдруг, поднявшись на вершину небольшой отлогости, увидели дорогу прямо у своих ног. То была великолепная широкая дорога, высеченная в твердом камне и, по-видимому, прекрасно содержимая. Но странное дело: казалось, что она начинается только здесь. Мы спустились вниз и встали на самой дороге, а шагов за сто от нас, по направлению к горам, она вдруг исчезала, и тут сейчас же начинался горный склон, усеянный мелким щебнем и кое-где испещренный пятнами снега.

– Что, Кватермэн, как объясняете вы эту странность? – спросил сэр Генри.

Я покачал головой; я решительно не знал, чем это объяснить.

– А по-моему, дело очень просто, – сказал Гуд. – Без всякого сомнения, эта дорога пролегала через весь хребет и шла дальше через пустыню, на ее противоположный конец; но с той стороны ее засыпали пески пустыни, а с этой уничтожило вулканическое извержение и залило потоками лавы.

Это объяснение показалось нам довольно правдоподобным; во всяком случае, мы удовольствовались им вполне и начали спускаться с горы. Нечего и говорить, что идти спокойно под гору по великолепной дороге, с сытыми желудками, было совсем другое дело, чем карабкаться по снежным крутизнам полумертвым от голода и холода. Право, несмотря на то что впереди нам предстояли неведомые опасности, мы были бы положительно веселы, если бы нашему веселью не мешали грустные воспоминания об участи бедного Вентфогеля и о той мрачной пещере, где он теперь сидел вместе со старым Сильвестрой. Чем дальше мы подвигались вперед, тем мягче и ароматнее становился воздух, тем больше развертывалась перед нами неведомая страна во всей своей сияющей прелести. Дорога казалась мне чудом строительного искусства, какого я никогда не видел. Инженер древнего мира, начертавший ее план, не останавливался ни перед какими трудностями и препятствиями. В одном месте мы пришли к огромному оврагу футов триста шириной и по крайней мере сто глубиной. Эта бездна была заполнена снизу доверху огромными глыбами тесаного камня, в которых снизу были проделаны арки для протока вод, а наверху дорога величественно шла своим путем. В другом месте дорога пролегала зигзагами и была высечена в скале, служившей стеной страшной пропасти в пятьсот футов глубиной; в третьем она пронизывала длинным туннелем гору, встретившуюся на ее пути. Тут мы заметили, что стены туннеля покрыты искусными рисунками, высеченными в камне и представляющими по большей части фигуры людей, одетых в кольчуги и едущих в колесницах. На одном особенно красивом рисунке была представлена целая битва, и даже партия пленных виднелась на заднем плане.

– Ну, – сказал сэр Генри, внимательно рассмотрев эти произведения древнего искусства, – хоть эта дорога называется Соломоновой дорогой, а все-таки я скажу, что египтяне побывали здесь гораздо прежде Соломона и Соломоновых подданных. Если это не египетская работа, то, во всяком случае, она на нее похожа как две капли воды.

К полудню мы спустились уже так низко, что достигли того пояса, где встречаются леса. Прежде всего нам начали попадаться редкие кустарники, затем они стали чаще, и наконец дорога ступила в обширную рощу серебряных деревьев, точно таких, какие растут на склонах Столовой горы в Капштадте. До сих пор я еще никогда не встречал их в моих странствиях и потому очень удивился, найдя их здесь.

– О радость! – воскликнул Гуд, восторженно созерцая деревья с блестящей листвой. – Да тут целая пропасть дров! Давайте-ка остановимся да приготовим себе обед!

Никто не возражал против этого предложения, а потому мы свернули с дороги, прошли к ручейку, журчавшему неподалеку, и скоро развели прекраснейший огонь, соорудив костер из сухих веток. Отрезав несколько порядочных ломтей мяса антилопы, которое мы с собой захватили, мы принялись поджаривать их, насадив на концы заостренных палочек, как это делают кафры, после чего съели их с полным удовольствием. Насытившись как следует, мы закурили трубки и впали в такое блаженное состояние, что, право, можно было его назвать райским в сравнении со всеми перенесенными нами невзгодами. Около нас весело журчал ручей, протекавший среди зеленых берегов, густо заросших чудными воздушными папоротниками гигантских размеров, по имени «девичьи кудри», и перистыми кустами дикой спаржи; теплый ветерок шелестел листами серебряных деревьев; горлицы ворковали кругом и какие-то чудные птицы, с яркими, блестящими перьями, стремительно перепархивали с ветки на ветку, сияя, точно живые драгоценные камни. Это был сущий рай!

Волшебная прелесть окружающей местности и сладостное сознание, что опасности миновали и что мы наконец достигли обетованной земли, – все вместе привело нас в тихое настроение…

Вдруг я вспомнил про Гуда и стал искать его глазами, недоумевая, куда же он делся. Вскоре я увидел его на берегу ручья, в котором он, очевидно, только что выкупался. Он был в одной фланелевой рубашке и тщательно занимался своим туалетом, со свойственной ему привычкой к величайшей чистоте, которая обнаруживалась при всякой возможности. Он выстирал свой гуттаперчевый воротничок, вытряс и вычистил панталоны, жилет и куртку и теперь аккуратно складывал все эти принадлежности своего гардероба, грустно качая головой при виде многочисленных дыр и прорех, образовавшихся на них за время наших злополучных странствий, что, впрочем, было довольно естественно. Потом он взял свои сапоги, стер с них всю пыль и грязь горстью папоротниковых листьев, взял кусок сала, предусмотрительно отрезанный с этой целью от мяса антилопы, и до тех пор натирал их и чистил, пока они не приняли почти что приличного вида. Тогда он основательно осмотрел их через свое стеклышко, надел и приступил к новой операции: вынул из маленького дорожного мешочка, который вечно таскал с собой, карманный гребень со вставленным в него крохотным зеркальцем, и начал разглядывать себя. Очевидно, он остался крайне недоволен тем, что увидел, и сейчас же принялся причесываться с величайшим старанием.

«Надеюсь, он не вздумает бриться», – подумал я.

Однако так оно и было. Он взял кусок сала, которым только что смазал свои сапоги, и тщательно выполоскал его в ручье. Потом опять начал рыться в своем мешочке и вытащил маленькую карманную бритву. Затем он сильно натер себе салом подбородок и щеки и принялся за бритье. Очевидно, это была довольно мучительная операция, потому что он порядочно морщился и даже стонал, а я просто надрывался от внутреннего смеха, глядя на его отчаянные попытки справиться со своей щетинистой бородой. Ну не смешно ли, право, что человек до такой степени из кожи лезет, чтобы выбриться с помощью козьего сала в таком месте и при таких обстоятельствах? Наконец ему кое-как удалось довольно порядочно выбрить всю правую сторону своего лица и подбородка. Но тут я увидел, что прямо над его головой что-то вдруг сверкнуло.

Гуд вскочил, разразившись бранью; если бы не безопасная бритва, уж конечно, он перерезал бы себе горло. Я тоже вскочил, но без брани, и увидел следующее: шагов за двадцать от того места, где я был, и за десять от Гуда, стояла кучка людей. Все они были очень высоки ростом, с медно-красной кожей, у некоторых были черные перья на головах и короткие плащи из леопардовой шкуры. В первую минуту я только это и заметил. Впереди всех стоял юноша лет семнадцати, с поднятой рукой и наклоненным телом в позе греческого дискобол. Очевидно, то, что сверкнуло в воздухе, было какое-то оружие, брошенное его рукой.

Пока я их рассматривал, от группы отделился старик воинственного вида, схватил юношу за руку и что-то сказал ему. Тогда они направились к нам. Между тем сэр Генри, Гуд и Омбопа успели схватить свои ружья и подняли их с угрожающим видом. А туземцы все продолжали приближаться. Мне пришло в голову, что они не имеют никакого понятия о том, что такое ружья; иначе они, конечно, не отнеслись бы к ним с таким презрением.

– Опустите ружья! – закричал я своим, в полной уверенности, что нашу безопасность мог обеспечить только мирный образ действий.

Они послушались, а я выступил вперед и обратился к тому старому дикарю, который остановил юношу.

– Привет! – сказал я по-зулусски, решительно не зная, на каком языке с ним объясняться. К моему величайшему изумлению, он понял меня.

– Привет! – отвечал старик и заговорил с нами хотя и не по-зулусски, но, во всяком случае, на наречии, которое было с ним до того сходно, что мы с Омбопой понимали его без всякого затруднения. Впоследствии мы узнали, что это племя говорило на старом зулусском языке, от которого произошел современный.

– Откуда вы пришли? – обратился он к нам. – И кто вы такие? Отчего лица троих из вас белы, а лицо четвертого такое же, как у сыновей, рожденных нашими матерями? – И при этом он указал на Омбопу.

Я сейчас же взглянул на Омбопу, и меня поразило, что он совершенно прав. Омбопа был действительно очень похож на стоявших передо мною людей как лицом, так и своим ростом и богатырским сложением.

– Мы чужеземцы и пришли сюда с миром, – отвечал я, стараясь говорить как можно медленнее, чтобы он меня хорошенько понял. – А этот человек наш слуга.

– Вы лжете, – отвечал он. – Чужеземцам не перейти этих гор, где умирает все живущее. Впрочем, лжете вы или нет, все равно; если вы чужеземцы, вы умрете, ибо ни одному чужеземцу нельзя жить в стране кукуанов: таков королевский указ. Готовьтесь же умереть, о чужеземцы!

Признаюсь, это меня немножко озадачило, тем более что я заметил, как некоторые из этих людей тихонько опустили руки на бока, где у каждого висело что-то очень похожее на большой тяжелый нож.

– Что говорит этот негодяй? – спросил Гуд.

– Да что говорит!.. Говорит, что с нас скоро сдерут кожу, – отвечал я угрюмо.

– О! – простонал Гуд и, поднесши руку к своим вставным зубам, проворно дернул за верхнюю челюсть, опустил ее вниз, отпустил на прежнее место и громко прищелкнул. Он это всегда делал, когда чувствовал себя в безвыходном положении. Это было необыкновенно удачное движение с его стороны, ибо в ту же минуту величавая кукуанская команда испустила единодушный вопль и в ужасе отступила на несколько шагов.

– Что это с ними такое? – спросил я.

– Зубы его, зубы, – взволнованно зашептал сэр Генри. – Он сейчас ими двигал. Выньте их совсем, Гуд, выньте поскорее!

Гуд повиновался и ловко спустил обе челюсти в рукав своей фланелевой рубашки. Через минуту любопытство пересилило страх, и дикари снова медленно подошли к нам. Очевидно, они позабыли свои милые намерения на наш счет.

– Скажите, о чужеземцы, – торжественно заговорил старик, показывая на Гуда, который красовался в одной фланелевой рубашке с одной бритой и другой небритой щекой, – почему у этого человека с одетым телом и обнаженными ногами растет борода только на одной стороне его желтого и хилого лица? Отчего у него такой блестящий и прозрачный глаз? Как это может быть, что его зубы двигаются сами собою, сами уходят изо рта и сами возвращаются когда хотят?

– Откройте рот! – сказал я Гуду.

Гуд проворно разинул рот и оскалился на старого дикаря, точно разозленная собака, открыв его пораженному взору свои красные десны, столь же лишенные всякого украшения, как десны новорожденного слона. Зрители так и ахнули.

– Где его зубы?.. – воскликнули они. – Мы видели их собственными глазами!

Гуд отвернулся с видом величайшего презрения и слегка коснулся рукой своего рта. Затем он снова осклабился – и на этот раз обнаружил два ряда прелестнейших зубов.

Юноша, бросивший в него ножом, сейчас же повалился на траву и просто завыл от страха, а у старика даже коленки затряслись.

– Я вижу, что вы не люди, а духи, – пролепетал он чуть слышно. – Разве у смертного человека, рожденного женщиной, бывает когда-нибудь борода только на одной стороне лица, или такой круглый прозрачный глаз, или зубы, которые двигаются, то исчезая, то вырастая на прежнем месте? Простите нас, о повелители!

Нам просто необыкновенно везло, это была настоящая удача. Нечего и говорить, что я ухватился за нее обеими руками.

– Я вас прощаю, – объявил я величественно. – А теперь узнайте правду! Мы пришли сюда из другого мира, хотя мы такие же люди, как и вы. Мы спустились с самой большой из звезд, сияющих по ночам.

Туземцы хором изъявили свое удивление.

– Да, – продолжал я, – мы со звезды! – и снисходительно улыбнулся, повторив эту ужасную небылицу. – Мы пришли к вам, чтобы пробыть у вас недолгое время и принести вам благодать своим присутствием. Вы видите, о други, что я приготовился к этому посещению и нарочно для этого выучился вашему языку!

– Так, так! – подхватили они хором.

– Но только ты очень скверно ему выучился, о мой повелитель, – возразил старик.

Я бросил на него негодующий взор, и он сейчас же струсил.

– Вы, может быть, думаете, друзья, – продолжал я, – что мы возмущены приемом, который вы нам оказали после такого долгого странствия, и в глубине сердца хотим отомстить за это и поразить холодной смертью ту святотатственную руку, что дерзнула… ну, одним словом, ту руку, которая пустила ножом в голову чудного человека с волшебными зубами?

– Пощадите его, милосердные повелители, – сказал старик умоляющим голосом. – Он сын самого короля и мой племянник. Если с ним что-нибудь случится, кровь его падет на мою голову.

– Да, непременно! – подхватил юноша с величайшей живостью.

– Вы, может быть, думаете, что отомстить вам не в нашей власти? – продолжал я, не обращая никакого внимания на их слова. – Постойте, вот я вам сейчас покажу. Эй, ты, раб! – грозно заревел я на Омбопу. – Подай мне мою волшебную говорящую трубку! – И я незаметно подмигнул ему на мое скорострельное ружье.

Омбопа сейчас же сообразил, в чем дело, и подал мне ружье, причем на его величавой физиономии появилось нечто слегка напоминающее улыбку, чего до сих пор никогда не бывало.

– Вот она, о могучий повелитель! – произнес он с низким поклоном.

Перед тем как спросить ружье, я заметил маленькую антилопу, которая стояла на скале шагах в семидесяти от нас, и решился попробовать ее пристрелить.

– Видите ту козу? – сказал я, указывая на антилопу всей компании. – Скажите, может ли обыкновенный смертный убить ее шумом с этого места?

– Это невозможно, повелитель! – ответил старик.

– А между тем я это сделаю, – сказал я спокойно.

Старик улыбнулся.

– Нет, ты не можешь этого сделать, – повторил он.

Я поднял ружье и прицелился в антилопу. То было очень маленькое животное, так что было бы вполне простительно дать по нему промах на подобном расстоянии; но я знал, что промаха дать невозможно. Я тяжело перевел дух и взвел курок. Антилопа стояла точно вкопанная. Выстрел грянул, она подскочила на воздух и упала на утес мертвая.

У дикарей вырвался крик ужаса.

– Если вам нужно мясо, – сказал я холодно, – ступайте и возьмите!

Старик подал знак, и один из людей его свиты сейчас же пошел и вернулся с убитой антилопой. Я с удовольствием увидел, что моя пуля засела у нее прямо под лопаткой. Дикари обступили антилопу и с ужасом разглядывали дырку, пробитую пулей.

– Вы видите, что я не трачу слов понапрасну, – сказал я.

Никто не отвечал.

– Если вы все еще сомневаетесь в нашем могуществе, – продолжал я, – пусть один из вас пойдет и станет на этом утесе, и тогда я сделаю с ним то же самое, что с этой антилопой.

Казалось, что никому не хотелось отозваться на мое предложение, но королевский сын вдруг объявил:

– Он прав. Ступай, дядя, встань на утес. Волшебство убило зверя, но ведь это был зверь. Наверное, оно не может убить человека!

Но старику это пришлось не по вкусу.

– Нет, нет! – поспешно воскликнул он. – Мои старые очи уже довольно видели. Эти люди в самом деле колдуны. Отведите их к королю. Впрочем, если кому-нибудь нужны новые доказательства, пусть он пойдет и встанет на утес сам, чтобы волшебная трубка могла с ним поговорить.

Последовало единодушное и весьма поспешное изъявление несогласия.

– Зачем тратить драгоценное волшебство на наши бедные тела? – сказал кто-то из толпы. – Мы довольны и тем, что видели. Никто из наших колдунов не в состоянии показать что-либо подобное.

– Это верно, – подтвердил старик с чувством величайшего облегчения. – Без всякого сомнения! Внемлите, о обладатели блестящего глаза и движущихся зубов, вы, извергающие гром и смерть! Я – Инфадус, сын Кафы, бывшего короля Кукуанского. Этот юноша – Скрагга, сын Твалы, великого короля. Твала – супруг тысячи жен, владыка и верховный повелитель кукуанов, обладатель великой дороги, трепет врагов, бездна волшебной премудрости, вождь ста тысяч воинов, Твала Одноглазый, Твала Черный, Твала Грозный!

– Если так, – объявил я высокомерно, – ведите нас к нему. Мы не хотим иметь дела с низшими подчиненными!

– Да будет так, повелители. Мы проводим вас к королю, но путь этот не близок. Мы охотимся за целых три дня пути от места, где пребывает король. Имейте терпение, и мы приведем вас туда.

– Хорошо, – сказал я небрежно. – Время для нас совершенно безразлично, потому что мы никогда не умираем. Мы готовы; идите вперед. Но берегись, Инфадус, и ты, Скрагга! Не вздумайте нас обманывать или сыграть с нами какую-нибудь шутку: вы еще не успеете о том помыслить, как мы уже узнаем обо всем и отомстим вам. Сияющий глаз волшебного человека с обнаженными ногами и разными щеками уничтожит вас своим блеском и пронзит ваши земли своими лучами; его быстрые зубы кинутся на вас, вопьются в ваше тело и съедят вас со всеми вашими женами и детьми; волшебные трубки заговорят с вами гремучим голосом и продырявят вас как решето. Берегитесь!

Эта великолепная речь не замедлила произвести должное впечатление, хотя без нее можно было бы и обойтись: наше могущество и без того довольно поразило новых знакомых.

Старик низко поклонился и повернулся к своим спутникам. Он пробормотал что-то вроде: «Куум, Куум» (как потом оказалось, этим словом они приветствуют королей), после чего они сейчас же забрали все наши пожитки, за исключением ружей, до которых ни за что не решались дотронуться. Они ухватили даже вещи Гуда, которые лежали около него, тщательно сложенные. Он бросился на выручку своего злополучного костюма, и начались громкие пререкания.

– Пусть дивный обладатель прозрачного глаза и движущихся зубов не трогает этих вещей, – говорил старик. – Рабы понесут их!

– Да, а если я хочу их сейчас же надеть? – ревел Гуд по-английски.

Омбопа перевел его слова.

– Как, о мой дивный повелитель? – горестно воскликнул Инфадус. – Неужели ты скроешь свои прекрасные белоснежные ноги (хотя Гуд и брюнет, но у него необыкновенно белая кожа) от взоров твоих смиренных рабов? Чем мы тебя оскорбили, что ты хочешь это сделать?

Тут я просто чуть не лопнул от хохота; а между тем один из дикарей преспокойно ушел со всеми принадлежностями капитанского костюма.

– Караул! – орал Гуд. – Этот черный негодяй уносит мое платье!

– Слушайте, Гуд, – сказал сэр Генри, – вы появились в здешнем краю в некоторой роли, которую вам необходимо разыгрывать и впредь. Вам теперь уже невозможно надевать панталоны. Отныне вы должны довольствоваться фланелевой рубашкой, парой сапог и стеклышком.

– Да, – подхватил я, – и одной бакенбардой! Если вы хоть что-нибудь тут измените, они непременно сочтут нас обманщиками. Как мне ни жаль вас, но, право, это необходимо. Я гроша медного не дам за нашу жизнь, как скоро они начнут подозревать нас в обмане.

– Вы это серьезно думаете? – мрачно спросил Гуд.

– Совершенно серьезно. Теперь вся наша компания только и держится, что вашими «прекрасными белоснежными ногами» да вашим стеклышком. Сэр Генри говорит правду: вам необходимо разыгрывать свою роль. Будьте и за то благодарны, что вы в башмаках.

Гуд глубоко вздохнул и не сказал больше ни слова. Но прошло целых две недели, прежде чем он привык к своему костюму.

VIII

Мы вступаем в землю кукуанскую

Мы шли целый день по великолепной дороге, которая неуклонно следовала все в том же северо-западном направлении. Инфадус и Скрагга шли вместе с нами, но остальные их спутники шли впереди шагов за сто от нас.

– Инфадус, – спросил я после долгого молчания, – кто строил эту дорогу?

– Она проведена в древние времена, господин мой, кем и когда – не ведает никто, даже мудрая Гагула, пережившая много человеческих поколений. Все мы не так стары, чтобы помнить, как ее строили. Теперь уж никто не умеет строить таких дорог; зато наш король не позволяет на ней вырасти ни одной травинке.

– А кто писал все те надписи, которые мы видели на каменных стенах, проходя мимо?

– Те же самые руки, что строили дорогу, начертали и дивные надписи на стенах, господин мой. Мы не ведаем, кто их писал.

– А когда пришло племя кукуанов в эту страну?

– Как дыхание бурного ветра, вторглось сюда наше родное племя вон из тех отдаленных стран, что лежат в той стороне. – И он указал рукой на север. – С тех пор луна нарождалась много сотен тысяч раз. Оно не могло проникнуть дальше, ибо страна окружена кольцом этих великих гор, – продолжал он, простирая руку к отдаленным снеговым вершинам. – Оно поселилось здесь, и стало сильно и могущественно, и размножилось, как песок на дне морском. Теперь, когда Твала, король наш, созывает свои полки, вся равнина, насколько видит глаз человека, зыблется перьями, что развеваются на головах воинов.

– Да с кем же им воевать и на что они, если ваша земля со всех сторон защищена горами?

– Нет, господин, с этой стороны она открыта. – И он снова указал на север. – И по временам целые тучи воинов приходят к нам из неведомой страны, и мы их уничтожаем. С тех пор как была последняя война в нашем крае, прошла уже целая треть жизни человека. Много тысяч людей погибло в то время, но зато мы истребили всех нападающих. Так что с тех пор войны не было.

– А вашим воинам, должно быть, очень скучно жить без войны?

– Господин мой, как раз после той войны, в которой мы победили пришлых врагов, у нас была другая война, междоусобная. Люди грызлись между собой, как собаки.

– Отчего же это случилось?

– У короля, брата моего, был еще брат-близнец. По нашим обычаям из близнецов оставляют в живых только одного – сильнейшего. Но мать короля спрятала своего другого ребенка, того, что был слабее, – сердце ее болело по нем. Это и есть наш теперешний король, Твала. Я прихожусь ему младшим братом, но только по отцу; матери у нас разные.

– Ну, что же дальше?

– Мы были уже взрослыми юношами, когда умерли Кафа, отец наш, и брат мой Имоту. Старший из близнецов был провозглашен королем и некоторое время благополучно царствовал. У него родился сын от его любимой жены. Когда этому ребенку минуло три года, настал страшный голод по всей стране. Это случилось как раз после великой войны; пока она продолжалась, никто не жал и не сеял, и потому настал голод. Народ стал роптать и всякий озирался по сторонам, точно голодный лев, ища, кого бы ему растерзать. Тогда Гагула, грозная и мудрая колдунья, не умирающая во веки веков, вещала народу, что король Имоту – не король. А Имоту страдал в это время от раны и лежал в своей хижине без движения. Потом Гагула пошла и привела Твалу, брата моего и брата-близнеца короля, которого она скрывала с самого его рождения в горах и пещерах. Она сорвала с него пояс и показала кукуанскому народу изображение священного змея, обвившего его стан (так обыкновенно отмечают у нас при рождении старшего королевского сына), и громко возопила: «Смотрите, вот наш король! Я берегла его для вас до самого нынешнего дня». А так как народ совсем обезумел от голода и лишился рассудка и познания истины, то он и принялся кричать: «Король! король!» – Но я знал, что это неправда, ибо Имоту, брат мой, был старший из близнецов, а следовательно, законный король! Шум был в полном разгаре, когда Имоту, несмотря на то что был совсем болен, кое-как притащился из своей хижины, опираясь на руку своей жены; за ним прибежал его маленький сын, Игноси (молния). «Это что за шум? – спросил он. – Зачем вы кричите: „Король! король!"» – Тут Твала, брат его, подбежал к нему, схватил его за волосы и вонзил ему свой нож в сердце. Народ переменчив и всегда готов боготворить восходящее солнце; а потому он начал сейчас же рукоплескать и кричать: «Твала король наш! Теперь мы видим, что Твала король!»

– А что же сталось с женой и сыном короля Имоту? Неужели Твала и их убил?

– Нет, господин мой. Когда она увидела, что супруг ее мертв, она страшно вскрикнула, схватила дитя и убежала. Через два дня она пришла к одному краалю, терзаемая голодом, но никто не сжалился над ней и не дал ей ни пищи, ни молока, зная, что король, супруг ее, умер: ибо люди ненавидят несчастных. Но в сумерках, перед наступлением ночи, одна маленькая девочка прокралась из селения и принесла ей поесть. Она благословила девочку и, прежде чем встало солнце, пошла в горы вместе со своим маленьким сыном. Там она, верно, и погибла, ибо с тех пор никто не видел ни ее, ни малютку Игноси.

– Так этот мальчик был бы теперь настоящим королем кукуанского народа, если бы он был жив?

– Да, господин мой, священный змей обвивает его стан. Если он жив, он наш король, но увы!.. он уже давно умер… Смотри! – И он указал мне внизу, в равнине, большую группу хижин, окруженных общей изгородью, вокруг которой шел, кроме того, глубокий ров. – Вот тот самый крааль, где видели в последний раз супругу Имоту с малюткой Игноси. Здесь будем мы ночевать эту ночь, если вы только спите на земле, о дивные! – прибавил он неуверенно.

– Когда мы с кукуанцами, мы делаем то же, что и кукуанцы, друг мой Инфадус, – сказал я величественно.

Затем я повернулся, желая сказать несколько слов Гуду, мрачно выступавшему позади, и, к удивлению, наткнулся на Омбопу, который шел за мной по пятам и, очевидно, слушал с величайшим интересом наш разговор с Инфадусом. Выражение его лица меня поразило: он был похож на человека, который старается изо всех сил вспомнить что-то давно забытое и отчасти в этом успевает.

Как только мы тронулись в путь, Инфадус сейчас же отправил гонца, чтобы предупредить о нашем прибытии ближайший крааль; кстати сказать, все военные силы этого крааля были под его начальством. Посланный пустился бежать с необычайной быстротой, причем Инфадус заверил меня, что он будет бежать с такой скоростью до самого крааля, так как воины кукуанского племени постоянно упражняются в беге. Скоро мы убедились на деле, что извещение дошло по назначению. Когда нам осталось не больше двух миль до крааля, мы увидели, что один отряд воинов за другим выходит из ворот и направляется нам навстречу.

Сэр Генри положил руку на мое плечо и заметил, что нас, кажется, ожидает весьма горячий прием. Тон его голоса тотчас же привлек внимание Инфадуса.

– Не тревожьтесь, владыка, – сказал он поспешно. – В моей груди не таится злого умысла. Этот отряд состоит под моим начальством и теперь идет сюда по моему приказанию, чтобы приветствовать вас.

Я небрежно кивнул в знак согласия, хотя в душе чувствовал себя не совсем ловко.

Недалеко от ворот крааля начинался длинный пригорок, доходивший до самой дороги; на этом пригорке построились отряды воинов. Великолепное это было зрелище, когда отряды (в каждом было по триста человек) быстро всходили на пригорок и занимали свои места, сверкая копьями и потрясая развевающимися перьями. Когда мы подошли к пригорку, из крааля вышло уже двенадцать отрядов, то есть всего три тысячи шестьсот человек, и расположились вдоль дороги. Наконец мы поравнялись с первым отрядом, и каково же было наше изумление, когда мы увидели, что весь этот отряд как на подбор состоял из великолепнейших молодцов: я таких в жизнь мою не видывал! То были воины зрелого возраста, по большей части лет около сорока, и все огромного роста и богатырского сложения. На головах у них развевались точно такие же тяжелые черные перья, как у наших спутников. Вокруг пояса и правого колена у каждого было целое кольцо белых бычьих хвостов, висевших наподобие бахромы, а на левой руке – по круглому щиту, вершков около двадцати в поперечнике. Это были прелюбопытные щиты, сделанные из железных, тонко выкованных пластинок, обтянутых бычьей шкурой молочно-белого цвета. Вооружение каждого воина было несложно, но очень внушительно. Оно состояло из короткого, очень тяжелого, обоюдоострого копья с деревянной рукояткой и предназначалось не для метания, а для рукопашной битвы, так же как и зулусские бангваны, то есть колющие ассегаи. Раны, наносимые этим оружием, ужасны. Кроме того, у каждого воина было по три больших двухфунтовых ножа, из которых один заткнут за поясом, а два остальных прикреплены на внутренней стороне щита. Ножи эти называются у кукуанцев толла и соответствуют метательным ассегаям зулусов. Кукуанские воины очень метко попадают ими в цель на расстоянии пятидесяти шагов и имеют обыкновение осыпать врага целым градом этих ужасных ножей, когда дело доходит до рукопашной битвы.

Каждый отряд стоял неподвижно, точно группа бронзовых статуй, пока мы подходили к нему близко. При нашем приближении начальник отряда, стоявший всегда немного впереди и отличавшийся от других воинов мантией из леопардовой шкуры, подавал условный знак, и в ту же минуту все триста копий, сверкая, поднимались над головами воинов, и из трехсот грудей вылетал громовой приветственный клич: «Куум! Куум!» Когда мы проходили, отряд выстраивался на дороге и следовал за нами, так что под конец весь полк «серых», называемых так из-за носимых воинами белых щитов, – самый образцовый из кукуанских полков – стройно выступал вслед за нами, попирая землю с такой силой, что она содрогалась под ногами воинов.

Наконец мы свернули с Соломоновой дороги и приблизились к широкому рву, окружавшему крааль, который занимал пространство в целую милю окружностью и был обнесен крепкой бревенчатой изгородью. У ворот находился подъемный мост первобытного устройства, который стража тотчас же спустила, чтобы дать нам пройти. Сам крааль был расположен необыкновенно хорошо. Посредине его проходила широкая улица, которую пересекало под прямым углом множество других улиц, проведенных таким образом, что они разделяли все селение на четырехугольники, из которых в каждом приходилось ровно столько хижин, сколько мог занять один отряд. Хижины имели куполообразную форму и, так же как и зулусские, были сплетены из прутьев, искусно покрытых травой, с тою разницей, что в каждой была дверь, в которую мог свободно пройти человек, чего у зулусов нет. Кроме того, они гораздо больше и просторнее зулусских и все окружены верандами, футов в шесть шириной, с известковыми полами. Во всю длину главной улицы, прорезывающей крааль, по обеим ее сторонам стояли целые сотни женщин, вышедших из хижин, чтобы поглазеть на нас. Они необыкновенно красивы, высоки, грациозны и удивительно хорошо сложены. Волосы у них хоть и не длинны, но зато не курчавы, как у других племен, а скорее вьющиеся; черты вообще довольно тонкие, нос часто орлиный, а губы не имеют той неприятной толщины и приплюснутости, которые отличают другие африканские расы. Особенно нас поразило то величавое, степенное достоинство, с которым они себя держали. Они были столь же благовоспитанны в своем роде, как посетительницы модных гостиных, и в этом отношении резко отличались от зулусских дам. Им было очень интересно на нас посмотреть, и они смотрели с большим любопытством, но ни одна не позволила себе ни грубого выражения, ни дикой критики, пока мы проходили мимо. Даже белоснежные ноги несчастного Гуда не заставили их высказать вслух то пламенное восхищение, которым они были охвачены. Они только уставились на эти сверкающие икры (кожа у Гуда удивительно белая) и не сводили с них глаз. Но и этого было достаточно, чтобы стыдливый, застенчивый Гуд испытывал невыразимые муки.

Когда мы пришли в самую середину крааля, Инфадус остановился у входа в большую хижину, окруженную на некотором расстоянии целым кольцом других хижин меньшего размера.

– Войдите, сыны сияющих звезд, – произнес он напыщенно, – и удостойте отдохнуть в наших смиренных жилищах. Вам принесут немного поесть, чтобы вам не пришлось стягивать пояса и тем подавлять голод. Принесут вам немного меду и молока, приведут пару быков и несколько баранов; конечно, это немного, о владыки, но все же будет чем утолить голод!

– Хорошо, – сказал я. – Мы устали странствовать по воздушным пространствам, Инфадус; дай нам теперь отдохнуть.

Мы вошли в хижину и нашли, что в ней уже сделаны всевозможные приготовления для нашего удобства. Нам устроили постели из выделанных кож и поставили воду для омовения. Скоро мы услышали голоса и, выйдя на порог хижины, увидели целую вереницу девушек, которые несли нам молоко, мед в глиняном сосуде и маисовое печенье. За ними шли несколько отроков и вели откормленного молодого быка. Мы удостоили принять все эти дары, после чего отроки необыкновенно проворно зарезали быка, сняли с него шкуру и разрезали его на части. Лучшее мясо принесли нам, а остальное мы отдали окружавшим воинам, которые взяли его и немедленно разделили между собою этот «дар белых людей».

Омбопа принялся варить нашу порцию при помощи необыкновенно предупредительной молодой особы; около нашей хижины разложили для этого огонь, поставили на него глиняный сосуд, и кушанье скоро поспело. Тогда мы послали за Инфадусом и предложили ему присоединиться к нашей трапезе вместе с королевским сыном Скраггой. Они сейчас же пришли, уселись на низенькие сиденья, которых было довольно много в нашей хижине (так как кукуанцы не имеют обыкновения сидеть на корточках, как зулусы), и помогли нам справиться с нашим обедом.

Старый воин был все время очень приветлив и учтив, но молодой посматривал на нас очень подозрительно, что мы сейчас же и заметили.

Сначала мы его запугали своей внешностью и волшебными свойствами, так же как и остальную компанию; но мне показалось, что страх его стал проходить и сменяться очень неприятной подозрительностью по мере того, как он убеждался воочию, что мы пьем, едим и спим точно так же, как и другие смертные. Это было нам очень неприятно.

Во время нашей трапезы сэр Генри заметил мне, что хорошо бы попробовать узнать у наших хозяев о судьбе его брата и спросить их, не видели ли они его, не слышали ли чего-нибудь о нем; но я нашел, что до поры до времени лучше не говорить об этом.

После обеда мы набили свои трубки и закурили, что повергло в величайшее изумление и Инфадуса, и Скраггу. Очевидно, кукуанцы не имели никакого понятия о божественных усладах курения. Табак произрастает у них в огромном количестве; но они только нюхали его, как зулусы, и потому решительно не узнавали его в этом новом виде.

Потом я спросил Инфадуса, когда мы тронемся в дальнейший путь, и с удовольствием услышал, что уже сделаны все необходимые приготовления для того, чтобы мы могли отправиться на следующее утро; даже и гонцы уже были посланы вперед, чтобы известить короля Твалу о нашем прибытии. Оказалось, что Твала находится в своей главной резиденции, которая называется Лоо, и занимается приготовлениями к великому празднеству, происходящему ежегодно на первой неделе июня месяца. На этот праздник обыкновенно собираются все кукуанские войска, кроме нескольких отрядов, несущих гарнизонную службу; король делает им смотр, и потом происходит ежегодная колдовская охота, о которой будет речь впереди.

Нам предстояло тронуться в путь на заре. По расчету Инфадуса, собиравшегося сопровождать нас, мы должны были добраться до столицы в ночь на вторые сутки, если только нас не задержит неожиданное разлитие реки или какая-нибудь другая непредвиденная случайность.

Сообщив нам эти сведения, гости пожелали нам спокойной ночи и ушли. Мы же решили не спать поочередно всю ночь, после чего трое из нас бросились на приготовленные постели и уснули крепким сном, а четвертый остался сторожить на случай возможной измены.

IX

Король Твала

Я не буду описывать во всех подробностях наше путешествие в Лоо. На это путешествие нам пришлось употребить целых два дня, и мы шли все время по Соломоновой дороге, которая уходила все дальше и дальше, проникая в самое сердце Кукуании. Скажу только, что чем дальше мы шли, тем богаче становилась страна и тем чаще попадались нам краали, опоясанные широкими полосами обработанной земли. Все они были построены и расположены в том же роде, как и первый виденный нами крааль, и каждый охранялся значительным отрядом воинов. Выходит, что в Кукуании, так же как у немцев, зулусов и малайцев, каждый мужчина, способный носить оружие, – солдат, так что на войне – будь она наступательная или оборонительная, все равно – идут в дело силы всего народа. По дороге нас беспрестанно обгоняли тысячи воинов, спешивших в столицу, чтобы присутствовать на большом ежегодном смотре, и могу сказать, что величественнее их полков я не видывал. На второй день нашего пути, на закате солнца, мы остановились отдохнуть на вершине одного из холмов, через которые пролегала дорога, и отсюда увидели наконец столицу, расположенную среди прекрасной плодородной равнины.

Она была расположена в очень красивой местности, и через самую ее средину протекала река, может быть, та самая, которую мы видели с откоса Грудей Царицы; по-видимому, на ней было несколько мостов. Вдали виднелись три огромных горы, увенчанные снегом; вздымаясь над совершенно плоской равниной, они образовывали треугольник. По форме и строению эти горы существенно отличались от Грудей Царицы, так как они были очень круты и обрывисты.

Инфадус заметил, что мы смотрим в ту сторону, и тотчас заговорил.

– Там дорога кончается, – сказал он, указывая на отдаленные горы, прозванные кукуанцами Три Колдуньи.

– Как «кончается»? – спросил я. – Отчего?

– Кто знает? – отвечал он, пожимая плечами. – Эти горы изрыты пещерами, а посреди между ними зияет глубокая пропасть. Сюда приходили мудрые люди прошедших веков за тем, что влекло их в эту страну, и здесь погребают теперь наших королей – в Жилище Смерти.

– А за чем приходили древние люди? – спросил я.

– Этого я не знаю. Вы, дивные обитатели звезд, должны это знать лучше меня, – отвечал он, окидывая меня зорким взглядом. Очевидно, он что-то знал, но не хотел говорить.

– Да, – объявил я, – ты прав: у нас на звездах много чего знают. Например, мы слышали там, что мудрые люди прошедших веков приходили в эти самые горы за сияющими камнями, за красивыми игрушками и за желтым железом.

– Ты человек мудрый, господин мой, что и говорить! – отвечал он холодно. – Я не больше как неразумный младенец в сравнении с тобой; где же мне рассуждать о таких вещах. Ты поговоришь об этом со старой Гагулой у короля; она так же много знает, как и ты.

С этими словами он отошел прочь.

Только что он ушел, я обратился к своим и указал им на отдаленные горы.

– Там Соломоновы алмазные копи, – сказал я.

Омбопа стоял вместе с остальными моими спутниками, очевидно погруженный в один из тех припадков задумчивости, которые были ему свойственны. Однако он расслышал мои слова.

– Да, Макумацан, – подхватил он по-зулусски, – алмазы действительно там, и вы их наверно достанете, раз вы, белые люди, такие охотники до денег и игрушек.

– А ты почем знаешь, Омбопа? – спросил я резко. Мне ужасно не нравились его таинственные речи.

Он засмеялся.

– Я видел это во сне, о белые люди! – сказал он и сейчас же отошел в сторону.

– Однако что хочет этим сказать наш черный приятель? – спросил сэр Генри. – Что с ним такое? Он что-то такое знает, чего не хочет говорить; это ясно. Кстати, Кватермэн, не слыхал ли он чего-нибудь про… моего брата?

– Ничего ровно; он расспрашивал каждого встречного и поперечного, но ему неизменно отвечали, что во всей стране отроду не видывали ни единого белого человека.

– Да по́лно, мог ли он сюда добраться? – возразил Гуд. – Мы попали сюда просто каким-то чудом; может ли быть, чтобы он нашел дорогу и пробрался в эти края совсем без всякой карты?

– Я сам не знаю, – уныло отвечал сэр Генри. – Но мне почему-то кажется, что так или иначе, а я его найду.

Солнце медленно заходило; когда же оно совсем зашло, темнота наступила совершенно внезапно и устремилась на землю, точно свалилась откуда-то сверху, вещественная и осязаемая.

– Если вы отдохнули, господин мой, – сказал Инфадус, – мы будем продолжать наш путь в Лоо, где уже готова хижина для принятия высоких гостей. Месяц светит ярко, и путь ясно лежит перед нами.

Мы последовали его внушениям и через час уже подходили к черте города, который казался просто бесконечным.

Скоро мы пришли к мосту, перекинутому через ров, и были встречены звоном оружия и громким окликом часового. Инфадус ответил каким-то лозунгом, которого я не мог разобрать, на что ему отвечали салютом, и мы прошли через мост и двинулись дальше по главной улице этого огромного города, воздвигнутого из трав и прутьев. Мы шли с полчаса по крайней мере вдоль бесконечного ряда лачуг, после чего Инфадус наконец остановился перед небольшой группой хижин, расположенных вокруг маленького дворика с известковым полом, и объявил нам, что здесь находится предназначенное нам «убогое» помещение.

Оказалось, что для каждого из нас была приготовлена отдельная хижина. Эти хижины были несравненно лучше всех виденных нами до сих пор, и в каждой из них было по отличной постели, сделанной из выделанных кож, и тюфяков, набитых ароматическими травами. Ужин уже ожидал нас, и как только мы умылись свежей водой, приготовленной в больших глиняных кувшинах, пришли красивые молодые женщины и принесли нам жареного мяса и маисовых лепешек, очень аппетитно уложенных на деревянных блюдах, которые они поднесли нам с глубокими поклонами.

Мы отлично поужинали, после чего попросили перенести все приготовленные для нас постели в одну хижину и сейчас же улеглись спать, совершенно измученные своим длинным путешествием.

Когда мы проснулись, солнце было уже высоко. Мы принялись за свой туалет, насколько обстоятельства это позволяли. Бедный Гуд тщетно осведомлялся, не отдадут ли ему его платье, но ему отвечали, что все принадлежности его костюма отправлены к королю, который примет нас около полудня. С горя наш капитан принялся снова брить правую сторону своей физиономии, а левую, на которой теперь отросла порядочная бакенбарда, мы советовали ему вовсе не трогать. Мы же ограничились основательным умыванием и хорошенько пригладили свои волосы. Светлые кудри сэра Генри отросли теперь чуть не до самых плеч, так что он стал еще больше похож на древнего датчанина, а моя седоватая щетина переросла на целый вершок положенную ей длину.

Когда мы позавтракали и выкурили по трубке, сам Инфадус принес нам известие, что король Твала готов нас принять, как скоро нам угодно будет к нему отправиться.

Мы отвечали, что предпочитаем подождать, пока солнце поднимется повыше, что мы еще не вполне отдохнули от своего путешествия, и прочее в том же роде. Когда имеешь дело с нецивилизованными народами, всего лучше не торопиться. Они очень легко принимают вежливость за страх и униженность. И хотя нам столь же хотелось поскорее увидеть Твалу, сколько ему видеть нас, мы просидели у себя в хижине еще целый час, занимаясь теми подарками, которые могли уделить из своего скудного имущества.

То был карабин, принадлежавший бедному Вентфогелю, и бусы. Карабин решено было поднести его королевскому величеству, а бусы раздать его женам и придворным. Мы уже подарили немного бус Инфадусу и Скрагге, и они были от них в восторге, так как до сих пор не видели ничего подобного. Наконец мы объявили, что готовы идти, и тронулись в путь в сопровождении Инфадуса и Омбопы, который нес подарки.

Через несколько времени мы подошли к ограде, похожей на ту изгородь, которая окружала предназначенные нам хижины, но только раз в пятьдесят больше нашей. По сю сторону изгороди, окружая ее со всех сторон, расположился целый ряд хижин, в которых помещались королевские жены. Внутри ограды, как раз напротив входа, стояла очень большая одинокая хижина; здесь жил сам король.

Небольшое пространство перед самой хижиной было пусто; здесь стояло только несколько скамеек. Мы заняли три из них по знаку, поданному нам Инфадусом, а Омбопа стал сзади. Сам Инфадус поместился у входа в хижину. Таким образом мы просидели минут десять в глубочайшем молчании, чувствуя все время, что на нас устремлены пристальные взгляды без малого восьми тысяч солдат, окружавших королевскую хижину. Это было довольно-таки тяжелое испытание, но мы перенесли его храбро. Наконец дверь хижины отворилась, и гигантская фигура в великолепной тигровой мантии перешагнула через порог, в сопровождении юного Скрагги и еще какого-то странного существа, которое показалось нам дряхлой, иссохшей обезьяной, закутанной в меховые одежды. Великан уселся против нас. Скрагга встал за его стулом, а дряхлая обезьяна проковыляла на четвереньках в тенистое местечко около хижины и свернулась клубком.

Между тем все продолжали безмолвствовать.

Вдруг великан сбросил свою тигровую мантию и встал перед нами, представляя собой весьма неутешительное зрелище. То был огромный человек самой отталкивающей наружности, какую только мне случалось видеть. У него были толстые негритянские губы, совершенно приплюснутый нос и один черный сверкающий глаз; на месте другого красовалась только темная глазная впадина. Общее выражение его ужасного лица было в высшей степени жестокое и животное. Его огромную голову украшал великолепный султан из белых страусовых перьев; одет он был в блестящую кольчугу, а вокруг пояса и правого колена у него, по обыкновению, висела бахрома из бычьих хвостов. В правой руке он держал огромное копье. На шее у него был толстый золотой обруч, а на лбу сиял одинокий необработанный алмаз необыкновенной величины, привязанный к головному убору.

Молчание длилось недолго. Великан, которого мы справедливо приняли за короля, поднял свое огромное копье. В то же мгновение восемь тысяч копий сверкнуло в воздухе и из восьми тысяч глоток вылетел ответный приветственный клич. Эта церемония повторилась до трех раз, и всякий раз земля дрожала от страшного гула, который можно сравнить только с глухими раскатами грома.

– Преклонись, о народ, – пропищал тонкий голос, выходивший из того темного угла, где сидела обезьяна, – вот твой король!

– Вот твой король! – прогремело восемь тысяч голосов. – Преклонись, о народ, вот твой король.

Опять наступило молчание – мертвое молчание. Вдруг один из воинов, стоявших налево от нас, уронил свой щит, который звонко ударился о землю, падая на плотно утрамбованный известковый пол. Твала обратил свой единственный холодно-сверкающий глаз в ту сторону, где раздался шум.

– Выходи вперед, – приказал он громовым голосом.

Из рядов вышел красивый юноша и остановился перед ним.

– Так это ты уронил щит, неловкий пес? Или ты хочешь осрамить меня перед чужеземцами? Что ты скажешь?

Мы видели, как страшно побледнел несчастный под своей темной кожей.

– Я сделал это нечаянно, о телец черной коровы! – пробормотал он.

– Если так, ты поплатишься за эту нечаянность. Из-за тебя я стал смешон; готовься умереть.

– Твоя воля, король, – был тихий ответ.

– Скрагга! – проревел король. – Покажи мне, как ты умеешь действовать своим копьем. Убей этого неловкого пса!

Скрагга вышел вперед и с отвратительной усмешкой занес свое копье над несчастной жертвой, которая закрыла глаза рукой и стояла неподвижно. Мы просто окаменели от ужаса.

Раз, два… Скрагга замахнулся и ударил прямо в цель – копье пронзило воина. Несчастный взмахнул руками и упал мертвый. В толпе пробежал зловещий ропот, прокатился, точно волна, по рядам воинов и замер в отдалении. Трагедия свершилась. Труп уже лежал на земле, а нам все еще не верилось, что все кончено. Сэр Генри вскочил и разразился страшным проклятием, но затем снова сел, подавленный окружающим молчанием.

– Унесите его прочь, – сказал король.

Из рядов тотчас же вышли четыре человека, подняли убитого и унесли.

Между тем сэр Генри кипел яростью. Нам стоило величайшего труда удержать его на месте.

– Умоляю вас, сидите смирно, – прошептал я. – Ведь от этого зависит наша жизнь!

Насилу он успокоился.

Твала молчал до тех пор, пока не изгладились последние следы кровавой трагедии. Затем он обратился к нам.

– Белые люди, пришедшие к нам неведомо откуда и неведомо зачем, – сказал он, – привет вам!

– Привет тебе, Твала, король Кукуанский! – отвечал я.

– Белые люди, откуда вы пришли и зачем?

– Мы пришли с далеких звезд, а какими путями – о том не спрашивай. Мы пришли, чтобы видеть эту страну.

– Далеко же вы шли и не много увидите. А этот человек, что пришел с вами, – он указал на Омбопу, – тоже обитатель звезд?

– Да, тоже; там, в небесах, есть также люди твоего цвета. Но лучше не спрашивай о таких высоких предметах, тебе не понять их, о Твала-король!

– Громок ваш голос, смела ваша речь, жители звезд, – отвечал Твала таким тоном, который мне очень не понравился. – Помните, что звезды далеко, а сами вы здесь. А что, если я сделаю с вами то же, что сделано с тем, которого сейчас унесли?

Я громко рассмеялся, хотя в душе мне было вовсе не до смеха.

– О король! – отвечал я. – Смотри ступай осторожно по раскаленным камням, а не то ты сожжешь себе ноги; держи копье за рукоять, а не то ты поранишь себе руки. Если ты тронешь хоть один волосок у нас на головах, тебя постигнет беда. Разве они, – тут я указал на Инфадуса и Скраггу, – не говорили тебе, какого мы рода люди? Видел ли ты что-нибудь подобное? – И я показал на Гуда, в полной уверенности, что доселе он, конечно, не видывал ни единого человека, сколько-нибудь похожего на то, что представлял собой Гуд в эту минуту.

– Правда, никогда не видел, – сказал король.

– Говорили они тебе, как мы умеем посылать смерть издалека? – продолжал я.

– Это они говорили, только я им не верю. Дайте мне посмотреть, как вы умеете убивать. Убейте одного из тех воинов, что стоят вон там (он указал на противоположный конец крааля), – тогда я поверю.

– Нет, – отвечал я, – мы проливаем человеческую кровь только ради справедливого наказания. Но если ты хочешь видеть наше искусство, прикажи своим слугам пустить быка в ограду крааля, и он не успеет пробежать двадцати шагов, как я убью его.

– Нет, – засмеялся король, – убей мне человека. Вот тогда я поверю.

– Пусть будет по-твоему, о король! – отвечал я холодно. – Ступай, пройди по открытому месту: ты не успеешь дойти до ворот и умрешь. А если не хочешь идти сам, то пошли своего сына, Скраггу.

В эту минуту я застрелил бы его с величайшим удовольствием.

Услышав мое предложение, Скрагга испустил громкий вопль и удрал в хижину. Твала нахмурился; предложение пришлось ему не по вкусу.

– Впустить сюда молодого быка! – приказал он.

Двое людей тотчас же побежали исполнять приказание.

– Ну-с, сэр Генри, не угодно ли вам теперь стрелять, – сказал я. – Мне хочется доказать этому разбойнику, что в нашей компании есть еще и другие колдуны и волшебники, не я один.

Сэр Генри взял свою двустволку и приготовился стрелять.

– Надеюсь, что мне удастся сделать хороший выстрел, – проворчал он.

– Вы должны его сделать, – отвечал я. – Если вы промахнетесь в первый раз, стреляйте во второй и непременно всадите заряд куда следует. Берите прицел на сто пятьдесят шагов и выжидайте, пока животное не повернется к вам боком, во всю длину.

Вскоре мы увидали быка, который бежал прямо к воротам крааля. Он вбежал в ворота, но тут, при виде огромной толпы собравшегося народа, остановился с бессмысленным видом, повернул назад и заревел.

– Скорей, самое время, – прошептал я.

Раздался выстрел, бык упал на спину и забился, раненный в бок. Пуля отлично сделала свое дело, и тысячи зрителей разом ахнули, пораженные изумлением. Я хладнокровно обратился к королю:

– Что же, солгал я тебе, о король?

– Нет, белый человек, ты сказал правду, – был несколько смущенный ответ.

– Внемли, о Твала, – продолжал я. – Ты сам видел, что видел. Теперь узнай, что мы пришли с миром, а не с войной. Посмотри (тут я показал приготовленный карабин) – вот пустая палка, с помощью которой ты будешь убивать так же, как и мы, – только я положу на нее такое заклятие, что ты не будешь убивать ею людей. Если ты поднимешь ее против человека, она убьет тебя самого. Постой, я сейчас тебе покажу. Прикажи кому-нибудь отойти на сорок шагов и воткнуть копье рукоятью в землю так, чтобы наконечник был обращен к нам плоской стороной.

Через несколько секунд это было исполнено.

– Теперь я раздроблю копье.

Я тщательно прицелился и выстрелил. Пуля ударила прямо в плоскость, обращенную в мою сторону, и копье разлетелось на мелкие части. Опять все ахнули от удивления.

– Теперь, Твала (тут я подал ему карабин), – мы дарим тебе эту волшебную трубку, и мало-помалу я выучу тебя, как ее употреблять; но берегись, не дерзай обращать волшебства далеких звезд против земного человека!

Король взял ружье чрезвычайно осторожно и положил его к своим ногам.

Тут я заметил, что обезьянообразное существо выползло из своего тенистого убежища. Оно протащилось на четвереньках несколько шагов и приблизилось к тому месту, где сидел король. Здесь оно встало на ноги, откинуло меховой покров с головы и обнаружило совершенно необычайную и зловещую физиономию. Очевидно, то была не обезьяна, а невероятно древняя старуха, до такой степени иссохшая и скрюченная, что ее лицо было немногим больше лица годовалого ребенка, и все оно точно состояло из множества желтых морщин. Среди этих морщин виднелась глубоко провалившаяся щель, изображавшая рот; прямо ото рта подбородок стремился вперед, оканчиваясь настоящим острием; о носе не было и помину, да и вообще все лицо было бы совершенно похоже на иссохшие лица мумий, если бы не большие черные глаза, полные жизни и огня, сверкавшие из-под седых бровей и нависшего лба, точно два драгоценных камня, вставленных в глазные впадины страшного черепа. Самый череп был совершенно оголен и при этом желт, как старый пергамент, а покрывавшая его морщинистая кожа двигалась и сокращалась, как кожа на голове гадюки.

Существо, которому принадлежало это ужасное лицо, заставившее всех нас содрогнуться от страха, с минуту простояло неподвижно, но потом протянуло костлявую руку с длинными когтями, положило ее на плечо короля и возопило тонким пронзительным голосом:

– Внемли, о король! Внемли, о народ! Внемлите горы, реки и равнины – вы, колыбель кукуанского народа! Внемлите, о небо и солнце, бури, дожди и туманы! Внемли, все живущее, обреченное смерти! Внемли, все умершее, что должно возродиться к жизни и снова умереть! Внемлите: дух жизни вселился в меня и пророчествует вам! Я пророчествую! я пророчествую! я пророчествую!

Слова перешли в жалобный вопль, в протяжный тихий вой; вой этот замер, и ужас охватил сердца всех присутствующих, и в том числе нас самих.

– Я предчувствую беду… страшную беду… Я слышу шаги, шаги, шаги… Шаги белого человека, пришельца из далеких стран… Стонет земля у него под ногами, дрожит земля – она чует своего господина!..

Сколько мне лет, как вы думаете? Ваши отцы знали меня, знали и их отцы, и отцы их отцов… Я знала белого человека, знала все его желания… Я стара, но горы старше меня. Скажите мне, кто соорудил великую дорогу? Кто покрыл скалы надписями и изображениями? Кто воздвиг вон тех трех, вечно безмолвствующих, что сидят там и смотрят в глубокую бездну?..

Тут старая ведьма указала на скалистые крутые горы, замеченные нами в прошлую ночь.

– Вы ничего этого не знаете, а я знаю! Все это – деяния белых людей, которые жили прежде вас и будут жить, когда вас не будет, – они вас пожрут и уничтожат… Да! да! да! А зачем приходили они, эти белые, грозные, искушенные в волшебстве и всякой премудрости, могучие, непреодолимые? Откуда тот сияющий камень, что у тебя на лбу, о король? Ты не знаешь, а я знаю: я – древняя, я – мудрая, я – изанузи (колдунья)!

Тут она повернула в нашу сторону свою страшную голову, похожую на обнаженную голову большой хищной птицы.

– Чего вы здесь ищете, о белые люди, пришельцы с далеких звезд… О да, пусть со звезд! Или вы ищете пропавшего? Вы не найдете его здесь! В течение многих веков нога белого человека не попирала этой земли; однажды здесь был белый, но он ушел, чтобы умереть. Вы пришли за сияющими камнями; я знаю, я наверно знаю. Вы найдете их, но вернетесь ли вы туда, откуда пришли, или останетесь вместе с ними? Ха, ха, ха!.. А ты – ты, темнокожий, с гордой осанкой (она указала на Омбопу своим костлявым пальцем), кто ты такой и чего ищешь ты? Не блестящих камней, не желтого металла – все это ты предоставляешь белым «жителям звезд»… Мнится мне, что я знаю тебя; чудится мне, что знаком мне запах крови, текущей в твоих жилах. Сорви свой пояс…

Тут лицо ужасной старухи исказилось судорогами, и она упала на землю с пеной на губах, точно в припадке эпилепсии. Ее унесли в хижину. Король встал, дрожа, и махнул рукой. Воинские отряды тотчас пришли в движение и начали уходить один за другим, и через десять минут на огромном пространстве, примыкавшем к королевской хижине, остались только мы, король да несколько его приближенных.

– Белые люди, – сказал он, – мне пришло в голову вас убить. Гагула держала странную речь… Что вы на это скажете?

Я засмеялся:

– Берегись, король; нас убить не так легко. Ты видел, что было с быком: или ты хочешь, чтобы с тобой случилось то же?

Король нахмурился.

– Нехорошо грозить королю! – сказал он.

– Мы не грозим, мы говорим только правду. Попробуй убить нас, король, и ты сам увидишь.

Великан в раздумье провел рукой по лбу.

– Идите с миром, – сказал он наконец. – Сегодня вечером будет великая пляска. Вы увидите ее. Не бойтесь, я не готовлю вам западни. А завтра увидим; я подумаю.

– Да будет по-твоему, король, – отвечал я.

После этого мы встали со своих мест и отправились к себе в крааль в сопровождении Инфадуса.

X

Колдовская охота

Дойдя до нашей хижины, я сделал знак Инфадусу, чтобы он вошел вместе с нами.

– Теперь, Инфадус, – сказал я, – мы хотим поговорить с тобой.

– Так говорите, о повелитель!

– Нам кажется, Инфадус, что Твала, король ваш, жестокий человек.

– Истинно так, господин мой. Увы! Вся страна вопиет против его жестокости. Вот вы увидите сегодня вечером. Начнется великая охота колдуний, и много, много людей будет выслежено, многих обвинят и убьют. Жизнь каждого в опасности, все под страхом смерти. Понадобится королю стадо какого-нибудь человека или просто его жизнь, опасается ли он, что тот или другой может взбунтовать против него народ, и кончено; тогда Гагула, которую вы видели, или какая-нибудь другая из тех колдуний, которых она научила своему чародейству, сейчас откроет, что этот человек виновен в злом колдовстве, и его убьют. Многие умрут, прежде чем побледнеет луна в эту ночь. Это всегда так бывает. Может быть, и я буду убит. До сих пор меня щадили, потому что я опытен в военном деле и любим воинами; но и я не знаю, долго ли мне жить. Вся страна стонет под жестоким игом Твалы, короля нашего; она устала терпеть и его, и его кровавые деяния.

– В таком случае отчего же народ не свергнет его?

– Нельзя, господин мой, ведь он король. К тому же, если он будет убит, вместо него начнет царствовать Скрагга, а сердце Скрагги еще чернее, чем сердце отца его, Твалы. Если Скрагга станет королем, иго его будет еще тяжелее, чем иго Твалы. Вот если бы Имоту не был убит или был бы жив его сын, Игноси, – тогда другое дело; но они оба умерли…

– А откуда ты знаешь, что Игноси умер? – произнес голос позади нас.

Мы с удивлением оглянулись, чтобы посмотреть, кто это сказал. То был Омбопа.

– Что ты хочешь сказать, юноша? – спросил Инфадус. – Кто тебе велит говорить?

– Послушай, Инфадус, что я тебе расскажу, – отвечал он. – Много лет тому назад короля Имоту убили в этой стране, и жена его бежала вместе с мальчиком Игноси. Так?

– Истинно так.

– Говорили, что оба они погибли в горах. Так?

– Так.

– Ну а между тем ни мать, ни мальчик и не думали погибать. Они перебрались через горы и, следуя за кочевыми жителями пустыни, прошли страну песков и снова увидели воду, траву и деревья.

– Откуда ты это знаешь?

– Слушай. Они шли все дальше и дальше, шли целые месяцы и наконец пришли в ту страну, где живет воинственный народ амазулусов, принадлежащий к одной расе с кукуанцами. Здесь они прожили многие годы, пока мать наконец не умерла. Тогда сын ее, Игноси, снова пустился странствовать и ушел далеко, далеко, в чудесную страну, населенную белыми людьми, где также пробыл многие годы, научаясь премудрости у белых людей.

– Выдумка недурная, – сказал Инфадус недоверчиво.

– Много лет жил он там, был простым служителем, был воином, но всегда хранил в своем сердце все, что рассказывала ему мать про его родину, и придумывал, как бы ему так устроить, чтобы туда вернуться и опять увидеть свой народ и дом своего отца, прежде чем умереть. Долго он жил и ждал, и наконец пришло время, как оно приходит ко всем, кто умеет ждать, и встретил он белых людей, собравшихся отыскивать ту самую неведомую страну, далекую его родину, – и присоединился к ним. Белые люди отправились в путь и шли все дальше и дальше, отыскивая пропавшего. Они миновали жгучую пустыню, перебрались через снеговые горы и пришли в страну кукуанцев и здесь встретились с тобой, о Инфадус!

– Верно, ты сошел с ума и потому говоришь так, – сказал взволнованный старый воин.

– Ты так думаешь? Посмотри, я сейчас докажу тебе, что это все правда, брат отца моего: я – Игноси, законный король Кукуанский.

Тут он разом сорвал свой широкий пояс и указал на синее изображение священной змеи, вытатуированное у него на теле.

– Смотри, это что? – сказал он.

Инфадус до такой степени вытаращил глаза, что они чуть не выскочили у него из орбит, и тотчас же бросился на колени.

– Приветствую тебя! – воскликнул он восторженно, – сын брата моего, король мой!

– Не то ли я говорил тебе? Встань: я еще не король, но буду королем с твоей помощью и с помощью этих отважных белых людей, которые мне друзья. Но старуха Гагула была права: прежде чем это случится, вся страна обагрится кровью, и прольется также ее собственная кровь за то, что она убила отца моего своими словами и лишила мать мою родины и пристанища. Выбирай же, Инфадус: хочешь ты предаться в мои руки, разделять все опасности, которые ждут меня впереди, и помогать мне свергнуть тирана и убийцу или нет? Решайся.

Старик подпер голову рукой и задумался. Потом он подошел к Омбопе или, лучше сказать, к Игноси, опустился перед ним на колени и взял его руку:

– Игноси, законный король Кукуанский, я предаю руку мою в твои руки и буду твоим слугой до самой смерти. Когда ты был ребенком, ты играл у меня на коленях; теперь, на старости лет, я буду сражаться за тебя и за свободу!

– Хорошо. Если я останусь победителем, ты будешь первым человеком во всей стране после короля. Если я погибну, ты только умрешь, а смерть уж и так недалеко от тебя. Встань. А вы, белые люди, хотите вы помочь мне? Предложить вам за это мне нечего. Если я восторжествую и найду белые камни, вы возьмете их сколько хотите. Но довольно ли вам этого?

Я перевел его слова.

– Скажите ему, – отвечал сэр Генри, – что он неверно понимает нас. Порядочный человек не продается ни за какое богатство. Впрочем, что касается лично меня, я скажу следующее: Омбопа мне всегда нравился, и я буду стоять за него во всей этой истории, насколько от меня зависит. Мне будет очень приятно участвовать в укрощении этого жестокого Твалы. Что вы скажете, Гуд, и вы, Кватермэн?

– Что ж, – проговорил Гуд, – выражаясь высоким слогом, к которому они здесь имеют такое пристрастие, можете сказать ему от меня, что драка – превосходная вещь, что она согревает скорлупу сердца, и что я, со своей стороны, готов лезть туда же, куда и он. Себе же прошу только одного: пусть позволит мне носить панталоны.

Я перевел оба этих ответа.

– Хорошо, друзья, – сказал нам бывший Омбопа. – А что скажешь ты, Макумацан, старый охотник, ты, что хитрее раненого буйвола?

Я подумал немного и почесал затылок.

– Омбопа… то есть Игноси! – сказал я. – Я переворотов ужасно не люблю. Я человек мирный, маленько трусоватый (тут Омбопа усмехнулся), но при всем том стою́ за своих друзей крепко. Ты постоял за нас и вел себя как следует мужчине, ну и я постою за тебя. Да, еще вот что: ты знаешь, что мы пришли сюда искать пропавшего брата Инкубу (сэра Генри). Ты должен помочь нам найти его.

– Это я сделаю, – отвечал Игноси. – Постой, Инфадус, заклинаю тебя священным изображением змеи, опоясывающей меня, скажи мне всю правду. Слыхал ли ты, чтобы какой-нибудь белый человек ступил на эту землю?

– Нет, Игноси.

– Если бы прошел слух о каком-нибудь белом, если бы кто видел его в стране – знал ли бы ты об этом?

– Наверно бы, знал.

– Ты слышишь, Инкубу? – сказал Игноси сэру Генри. – Его не было здесь!

– Что делать, – вздохнул сэр Генри. – Должно быть, оно так и есть. По всей вероятности, ему не удалось сюда добраться. Бедный Джордж! Так что все это было понапрасну…

– Однако к делу, – сказал я, стараясь избегнуть этого печального разговора. – Каким образом думаешь ты сделаться королем на деле?

– Не знаю сам, что делать. Инфадус, как ты думаешь?

– Игноси, сын блистающей молнии, – отвечал старик, – сегодня вечером будет великая пляска и колдовская охота. Многих выследят ловкие колдуньи, многие погибнут, и во многих сердцах проснется скорбь и страдание, возгорится гнев против короля Твалы. После пляски я переговорю с несколькими главными вождями, и если мне удастся убедить их, они, в свою очередь, сговорятся со своими отрядами. Сначала я приступлю к вождям издалека и мало-помалу доведу их до того, что настоящий король – ты. И я думаю, что завтра, когда рассветет, десять тысяч копий будет в твоем распоряжении. А теперь мне нужно уйти, чтобы подумать, прислушаться и приготовиться. Я увижусь с тобой здесь, когда кончится пляска, если только буду жив и вы все будете живы; тогда мы поговорим еще. Лучшее, что может быть, – это война.

Тут наше совещание было прервано известием, что король прислал к нам гонцов. Мы подошли к двери и приказали впустить их в хижину. Вошли трое посланных, из которых каждый нес блестящую кольчугу и великолепный боевой топор.

– Дары короля, моего повелителя, белым людям, прибывшим со звезд! – провозгласил сопровождающий их глашатай.

– Благодарим короля, – отвечал я. – Удалитесь!

Посланные ушли, а мы принялись разглядывать наши подарки с большим интересом. Они были самой великолепной, тончайшей работы, какую я видел в жизни. Целая кольчуга занимала так мало места, что ее почти можно было закрыть руками, когда она сжималась вплотную, колечко к колечку.

– Неужели вы сами делаете такие штуки, Инфадус? – спросил я. – Они удивительно хороши.

– Нет, господин мой, они перешли к нам от наших предков. Мы не знаем, кто их делал, и их осталось немного. Их могут носить только люди царской крови. Это – волшебные кольчуги, их нельзя пронзить никаким копьем. Тот, кто их носит, вполне безопасен в битве. Или король очень вами доволен, или он очень вас боится, а то бы он их не прислал. Наденьте их сегодня вечером.

Весь остальной день мы провели, спокойно отдыхая и обсуждая на досуге наше положение, которое было довольно интересно. Наконец солнце село, тысячи сторожевых костров запылали кругом, и во тьме мы услыхали топот ног и звон оружия: то проходили на свои места многочисленные воинские отряды, собираясь на празднество. Часов около десяти луна взошла в полном блеске, и пока мы любовались ею, пришел Инфадус в полном воинском наряде, с двадцатью телохранителями, которые должны были сопровождать нас к месту пляски. Мы уже обновили присланные нам королем кольчуги, как он нам советовал, и надели их под нашу одежду, причем с удивлением убедились, что они нисколько не тяжелы и очень удобны. Эти стальные рубашки, очевидно, предполагались для очень крупных людей и потому сидели довольно мешковато и на мне, и на Гуде; но богатырскую фигуру сэра Генри кольчуга облегала плотно и была ему совершенно впору. Потом мы опоясались ременными поясами, привязали к ним револьверы, взяли топоры, присланные королем, и отправились.

Подойдя к тому большому краалю, где мы представлялись королю поутру, мы нашли, что он окружен двадцатью тысячами воинов, выстроившихся отдельными полками. Эти полки разделялись, в свою очередь, на отряды, между которыми нарочно были оставлены небольшие проходы для того, чтобы колдуньи могли свободно двигаться между воинами. Это огромное сборище вооруженных людей, стоявших в стройном порядке, было необыкновенно величественно. Они стояли совершенно неподвижно, в полном безмолвии, и луна обливала своим светом лес их копий, их величавые фигуры, развевающиеся перья и нежные краски их разноцветных щитов.

– Здесь, верно, собрано все кукуанское войско? – спросил я Инфадуса.

– Нет, Макумацан, – отвечал он, – только одна его треть. Третья часть войска ежегодно присутствует на празднестве: другая треть стоит наготове на случай беспорядков, когда начнется убийство; десять тысяч воинов стерегут столицу, а остальные расположены по другим краалям, по всей стране. Видишь, как много у нас войска.

– Они ужасно молчаливы, – сказал Гуд.

И в самом деле, такое полнейшее безмолвие, такая тишина на месте, где собралось столько живых людей, производила подавляющее впечатление.

– Что сказал тебе Богван? – спросил Инфадус.

Я перевел.

– Люди всегда молчат, когда над ними веет тень смерти, – отвечал он угрюмо.

– И многих убьют?

– Очень многих.

– По-видимому, – сказал я своим, – нам с вами предстоит увидеть настоящий бой гладиаторов, на который притом не поскупились.

Сэр Генри содрогнулся, а Гуд заметил, что ему ужасно хотелось бы от этого отделаться.

– Скажи мне, – спросил я Инфадуса, – в опасности мы или нет?

– Не знаю, господин мой. Надеюсь, что нет, но главное, не показывайте виду, что вы чего-нибудь боитесь. Если вы переживете эту ночь, все может пойти хорошо. Воины уже ропщут против короля.

Между тем мы приближались к самой середине открытой площадки, на которой были расставлены скамейки. Подойдя к ним, мы заметили небольшую группу, приближающуюся со стороны королевской хижины.

– Это король Твала и сын его, Скрагга, и старуха Гагула, а вот и те, что убивают обреченных на смерть, – сказал нам Инфадус, указывая на огромных людей дикого, страшного вида, вооруженных копьями и тяжелыми дубинами. Всех их было человек двенадцать.

Король сел на среднее место, Гагула свернулась клубком у его ног, остальная ужасная свита встала сзади.

– Привет вам, белые вожди! – закричал король, когда мы подошли. – Садитесь, нечего терять драгоценное время. И так уж ночь слишком коротка для всего, что нам предстоит совершить. Вы пришли в добрый час и увидите славное зрелище. Посмотрите кругом, белые вожди, посмотрите! – (Тут он обвел своим одиноким страшным глазом собравшиеся полки.) Ужели увидите вы у себя на звездах что-нибудь подобное? Смотрите, как содрогается под гнетом злодейства каждый замышляющий зло в сердце своем, каждый, кому страшно правосудие высокого неба.

– Начинайте! Начинайте! – закричала Гагула тонким, пронзительным голосом. – Гиены голодны, они воют и просят пищи. Начинайте!

На минуту наступила страшная тишина, которая казалась еще ужаснее от сознания того, что должно было совершиться.

Король поднял копье, и по этому знаку все двенадцать тысяч воинов, как один человек, притопнули с такой силой, что дрогнула земля. Затем где-то вдалеке одинокий голос затянул заунывную песню с припевом, который гласил что-то вроде следующего: что суждено человеку, рожденному на земле? И все войско разом прогремело в ответ: смерть!

Мало-помалу песню подхватили все воины, одни за другими, и наконец все войско присоединилось к пению, и песня облетела все его ряды. Тут уже я не мог хорошенько разобрать слов; я разбирал только общий смысл песни. Она изображала различные степени человеческих страстей, печалей и радостей. То была сперва нежная песня любви, потом величавый воинственный гимн и, наконец, унылая, погребальная песнь, которая вдруг оборвалась и сменилась раздирающим душу захватывающим воплем, который прокатился и замер в зловещих звуках, леденивших кровь. Опять наступило молчание, и опять прервал его король, подняв руку. Раздался громкий топот быстро бегущих ног: из-за полчищ собравшихся воинов показались странные, ужасные существа и подбежали к нам. Когда они приблизились, мы увидели, что то были женщины, большей частью старухи, с распущенными седыми волосами. Лица их были испещрены белыми и желтыми полосками; на спине у каждой висели змеиные кожи, а вокруг пояса болтались и гремели человеческие кости. В руках они держали маленькие палочки вроде жезлов. Всего их было десять. Они остановились против нас, и одна из них протянула свою палочку к старой Гагуле и громко закричала:

– Мать! мать! мы здесь!

– Добро, добро, добро! – завизжала дряхлая ведьма. – Зорки ли ваши очи, вещие? Видите ли все тайное, все сокровенное?

– Зорки, мать, мы все видим.

– Добро, добро, добро! Отверсты ли ваши уши, вещие? Слышите ли вы те слова, что молвятся без языка, без голоса?

– Отверсты, мать, мы все слышим.

– Добро, добро, добро! Остро ли ваше обоняние, все ли чувства проснулись в вас, вещие? Чуете ли вы запах преступной крови, можете ли вы очистить землю от тех, что замышляют злое против короля и себе подобных? Готовы ли вы совершить правосудие высокого неба, о дивные! мной наученные, вскормленные хлебом мудрости моей, вспоенные водою колдовства моего?

– Мать, мы готовы!

– Так идите! Трудитесь без устали, о хищные мои птицы! Смотрите, убивающие ждут, – она указала на зловещую группу палачей, – пусть навострятся их копья; белые люди, чужеземные пришельцы, жаждут увидеть… Идите!

С диким воплем разлетелась во все стороны зловещая стая, точно осколки разорвавшейся бомбы; кости на их поясах гремели и стучали, пока они разбегались по всем направлениям, устремясь в густую толпу воинов. Мы не могли следить за всеми, так приковала к себе наши взгляды ближайшая колдунья. Приблизившись к воинам на несколько шагов, она вдруг начала дикую пляску и закружилась с невероятной быстротой, выкрикивая отрывистые, зловещие фразы: «Чую, чую злодея! Вот он, вот он – отравитель родной матери! Слышу твои сокровенные мысли, ты помышляешь злое про короля!» Она плясала и вертелась все быстрее, все стремительнее и наконец пришла в такое исступление, что пена заклубилась у нее на губах, глаза почти выкатились из орбит, и все ее тело затряслось заметной дрожью. Вдруг она стала точно окаменелая, на мгновение будто замерла на месте, точно охотничья собака, напавшая на след, и затем медленно двинулась к воинам с простертым жезлом. Мне показалось, что по мере ее приближения мужество их поколебалось, и, когда она подкралась совсем, они невольно отпрянули. Мы следили за всеми ее движениями как прикованные. Все крадучись, все подбираясь, как собака к зверю, она подступила прямо к ним… остановилась, помедлила… и снова сделала несколько шагов. Конец наступил внезапно. Она испустила пронзительный крик, прыгнула – и дотронулась своим жезлом до высокого воина. В то же мгновение двое ближайших к нему людей схватили за руки обреченного человека и подвели его к королю.

Он не сопротивлялся. Мы видели только, когда он шел, что ноги его влачились по земле, точно разбитые параличом, а руки, беспомощно выронившие копье, были безжизненны, как у трупа. Пока его вели, навстречу выступили двое палачей.

– Бей! – сказал король.

– Бей! – завизжала Гагула.

И не успели прозвучать эти слова, как ужасное дело уже свершилось.

– Один! – воскликнул король.

Тело оттащили на несколько шагов и бросили на землю. Только что это было сделано, привели другого несчастного, точно быка на бойню. Судя по мантии из леопардовой шкуры, он был воин знатного происхождения. Снова раздалась страшная команда, и жертва упала мертвой.

– Два! – сосчитал король.

И кровавая игра пошла своим порядком. Слыхал я о боях гладиаторов, устраивавшихся римскими цезарями, и об испанских боях быков, но эта кукуанская колдовская охота была во сто раз отвратительнее и тех и других.

Раз мы просто не выдержали и попробовали было воспротивиться этой бойне, но Твала осадил нас очень решительно:

– Пусть закон исполняется своим чередом, белые люди. Эти негодяи – вредные колдуны и злодеи: хорошо, что они умрут.

Около полуночи бойня прекратилась. Колдуньи-ищейки собрались вместе, очевидно уставшие от своих кровавых подвигов, и мы уже начали думать, что представление окончилось. Но мы ошиблись: вдруг, к нашему изумлению, сама старуха Гагула поднялась с места и, опираясь на клюку, заковыляла по направлению к воинам. Страшно было видеть, как эта ужасная ведьма с ястребиной головой, скрюченная в три погибели от непомерной старости, мало-помалу все оживала и оживала и наконец устремилась вперед почти так же быстро, как ее зловещие питомицы. Она носилась взад и вперед, распевая себе под нос что-то ужасное, и наконец бросилась на величавого воина, стоявшего впереди одного из отрядов, и ткнула в него своей клюкой. Тут глухой стон прошел по всему отряду, которым он, очевидно, командовал. Но несмотря на это, двое воинов схватили его и привели на казнь. Впоследствии мы узнали, что он был очень хорошим и всеми любимым человеком и приходился двоюродным братом королю.

Его также убили. Тогда Гагула опять пустилась кружиться и вертеться, понемногу подбираясь все ближе и ближе… к нам.

– Черт меня побери, если она не подбирается теперь к нам! – воскликнул Гуд в ужасе.

– Вздор! – сказал сэр Генри.

Что касается меня, у меня просто душа ушла в пятки, когда я увидел, что старая чертовка метит в нашу сторону.

Гагула неслась прямо к нам, все ближе и ближе, и вся она была скрюченная, всем своим видом напоминая клюку; ее ужасные глаза светились и сверкали недобрым огнем.

Ближе и ближе, вот она совсем близко. Глаза всех многочисленных зрителей жадно следят за всеми ее движениями. Наконец она встала как вкопанная.

– На кого-то она укажет? – пробормотал сэр Генри.

Через минуту всякие сомнения исчезли: старуха рванулась вперед и дотронулась до плеча Омбопы-Игноси.

– Я вижу его насквозь! – завопила она. – Убейте его, убейте: он полон зла; убейте его, чужеземца, прежде чем польется кровь ради него… Убей его, король!

Наступила маленькая пауза, которой я поспешил воспользоваться.

– О король! – воскликнул я, поднимаясь со своего места. – Этот человек – слуга твоих гостей, раб их. Кто прольет кровь нашего слуги, тот прольет нашу кровь. Во имя священного закона гостеприимства, требую твоего покровительства этому человеку!

– Гагула, матерь вещих, обрекла его на смерть; он должен умереть, белые люди, – был угрюмый ответ.

– Нет, он не умрет, – возразил я. – Умрет тот, кто осмелится его тронуть!

– Берите его! – заревел Твала палачам, которые стояли поодаль.

Они направились было к нам, но остановились в нерешимости. Игноси же поднял свое копье с таким видом, что ясно было, что он решился дорого продать свою жизнь.

– Прочь, негодяи! – закричал я. – Прочь, если вы хотите увидеть рассвет завтрашнего дня! Только посмейте до него дотронуться – и король ваш умрет!

С этими словами я направил на Твалу дуло своего револьвера. Сэр Генри и Гуд также вытащили свои пистолеты; сэр Генри прицелился в ближайшего из палачей, а Гуд с удовольствием приготовился подстрелить Гагулу.

Твала заметно дрогнул, когда мой револьвер очутился на таком близком расстоянии от его широкой груди.

– Ну, – сказал я, – так как же, Твала?

Наконец он решился.

– Возьмите прочь ваши волшебные трубки, – сказал он. – Вы заклинали меня во имя гостеприимства, и только поэтому, а вовсе не из боязни того, что вы можете сделать, я готов пощадить его. Идите с миром.

– Хорошо, – отвечал я как можно равнодушнее, – а теперь мы устали от вашей резни и хотели бы лечь спать. Кончилась ваша охота?

– Да, кончилась, – сказал Твала угрюмо.

И он поднял копье.

Тотчас заколыхались воинские отряды и в полнейшем порядке, стройно и безмолвно, начали выходить один за другим из ворот крааля. Осталась только небольшая кучка людей, которые должны были убирать тела убитых.

Тогда поднялись и мы и вернулись в свой крааль.

– Ну, – объявил сэр Генри, когда мы зажгли одну из обыкновенных кукуанских лампад (светильню, сделанную из пальмовых волокон, плавающую в очищенном гиппопотамовом сале), – ну, могу сказать, что в жизни мне не было так тошно, как сегодня!

– Если у меня и оставались какие-нибудь сомнения насчет того, следует ли помогать Омбопе бунтовать против этого мерзавца, то теперь, уж конечно, они окончательно исчезли, – сказал Гуд. – Я едва мог усидеть на месте, пока продолжалась эта бойня. И как я ни старался закрывать глаза, они, как нарочно, открывались сами собой как раз тогда, когда не надо. Не понимаю, куда девался Инфадус. Омбопа, друг мой, ты поистине должен быть нам благодарен: еще немножко, и тебя бы знатно отделали!

– Я благодарен, Богван, – отвечал Омбопа, когда я перевел ему слова Гуда, – и я вам этого никогда не забуду. Инфадус придет в свое время, мы должны его ждать.

Мы закурили трубки и стали ждать.

XI

Знамение

Долго, долго, должно быть часа два, сидели мы совершенно молча. Воспоминание о только что виденных нами ужасах так нас угнетало, что нам было совсем не до разговоров. Наконец, когда мы уже начали подумывать о том, что пора ложиться, и небо на востоке подернулось бледными полосами света, послышались шаги. Затем раздался оклик часового, поставленного у ворот крааля; ему, должно быть, отвечали, хотя мы и не расслышали ответа, и шаги приблизились; еще минута – и Инфадус вошел к нам в хижину в сопровождении нескольких вождей величавого вида.

– Я пришел, как обещал вам, – сказал он. – О белые люди и ты, Игноси, король Кукуанский, я привел с собой этих людей. – Он указал на группу пришедших вождей. – Они много значат у нас, так как каждый из них предводительствует тремя тысячами воинов, и воины эти повинуются только им да королю. Я говорил им о том, что видел и слышал. Пусть же и они увидят теперь изображение священной змеи, опоясывающей тебя, и услышат рассказ твой, Игноси, и пусть они скажут, согласны ли они стать на твою сторону против Твалы.

Вместо ответа Игноси опять снял свой пояс и показал изображение змеи на своем теле. Вожди подходили к нему поочередно, рассматривали священное изображение при бледном свете лампады и отходили в сторону, не говоря ни слова. Затем Игноси снова надел пояс и, обращаясь к ним, повторил весь рассказ, слышанный нами утром.

– Теперь вы сами слышали его слова, вожди, – сказал Инфадус, когда он закончил. – Что же вы скажете? Хотите вы принять сторону этого человека и помочь ему отвоевать отцовский престол или нет? Вся страна вопиет против Твалы, и кровь народная течет ручьями, как текут вешние воды. Вы видели, что было сегодня вечером. Было еще двое вождей, с которыми я собирался переговорить, а где они теперь? Над их трупами уже завывают гиены… Скоро и с вами будет то же, что с ними, если вы не решитесь теперь. Решайтесь же, братья!

Старший из шести вождей, плотный седой старик небольшого роста, выступил вперед и отвечал:

– Правду сказал ты, Инфадус: страна вопиет! Мой родной брат также погиб сегодня вечером вместе с другими… Но только мы затеваем великое дело, и трудно поверить сразу тому, что мы слышим. Откуда нам знать, что оружие, которое мы собираемся поднять, не поднимется ради обманщика? Повторяю: это важное, великое дело, и никто не может предвидеть, чем оно кончится. Только одно наверно известно, что прольются целые потоки крови, прежде чем совершится должное; многие будут стоять за короля, ибо люди боготворят солнце, сияющее на небе, а не то, которое еще не успело взойти. Эти белые – обитатели далеких звезд – могущественные волшебники, и Игноси у них под крылом. Пусть они дадут нам какое-нибудь особенное знамение. Без него мы не тронемся с места.

Остальные вожди решительно подтвердили его слова, и я, в великом затруднении, обратился к сэру Генри и Гуду и объяснил им, в каком положении дело.

– Мне кажется, что это отлично можно уладить, – объявил Гуд, ликуя. – Попросите их, чтобы они дали нам немножко подумать.

Я это исполнил, и вожди удалились. Едва успели они выйти, как Гуд поспешно схватил ящичек, в котором хранились у него лекарства, отпер его и вынул оттуда записную книжку с календарем на заглавном листе.

– Ну-с, други мои любезные, скажите-ка мне, ведь завтра у нас четвертое июня? – сказал он.

Мы отмечали все дни очень старательно и потому могли отвечать с полной уверенностью, что да – четвертое июня.

– Прекрасно-с; так слушайте: «четвертого июня – полное солнечное затмение. Начало в одиннадцать часов пятнадцать минут по гринвичскому времени, видимое на здешних островах, в Африке и т. д.» Вот вам и знамение. Скажите им, что завтра вы затмите солнце!

Это была великолепная мысль; одно только было страшно, что Гудов календарь мог быть неверен. Ведь если мы ложно напророчим в таком важном деле, все наше значение пропадет навсегда, а вместе с ним и надежды Игноси на кукуанский престол.

– А ну как календарь врет? – сказал сэр Генри Гуду, который что-то старательно вычислял на отрывном листке своей книжки.

– Да с какой же стати он будет врать? – отвечал Гуд. – Вообще затмения народ аккуратный и начинаются в назначенное время; это я знаю по опыту. А тут еще, как нарочно, прибавлено, что это затмение будет видно в Африке. Я сделал самые точные вычисления, какие только мог сделать, не зная в точности нашего географического положения, и оказывается, что затмение начнется здесь завтра около часу пополудни и продлится до половины третьего. В течение получаса или больше будет совершенно темно.

– Что ж, – сказал сэр Генри, – рискнем, пожалуй.

Я согласился, хотя довольно неуверенно, так как затмение – не свой брат, и послал Омбопу звать вождей. Они сейчас же пришли, и я обратился к ним со следующей речью:

– Слушайте, именитые люди кукуанские и ты, Инфадус! Мы вообще не любим обнаруживать наше могущество, ибо это значит вмешиваться в дела природы, нарушать ход ее событий и повергать мир в ужас и смятение; но дело это такое важное и мы так прогневались на вашего короля за ту бойню, которую мы видели, и на колдунью Гагулу за то, что она хотела предать смерти нашего друга Игноси, что мы решили дать вам такое знамение, чтобы весь народ мог его видеть. Подойдите сюда. – И я подвел их к двери хижины и указал им на огненный диск восходящего солнца. – Что вы там видите?

– Мы видим восходящее солнце, – отвечал воин, говоривший и прежде от имени остальных.

– Так, солнце. Как вы думаете, может ли смертный человек потушить это солнце, так чтобы ночь сошла на землю в полуденный час?

Воин слегка усмехнулся:

– Нет, господин мой, этого никто не может сделать. Солнце сильнее всякого человека, смотрящего на него.

– Так ты думаешь? Ну а я говорю тебе, что сегодня, через час после полудня, мы потушим солнце на целый час времени, так что тьма покроет землю, и сделаем мы это в знак того, что мы не обманщики. Довольно будет вам этого доказательства?

– Да, господин мой, – отвечал старый воин с недоверчивой улыбкой, отразившейся на лицах его товарищей. – Если вы действительно сделаете это, мы будем вполне довольны.

– Это будет исполнено. Инкубу, могучий слон, Богван, обладатель блестящего ока, и Макумацан, бодрствующий в долгую ночь, – мы трое говорим вам, что будет, и так и будет. Слышишь, Инфадус?

– Слышу, господин мой, но мне кажется, что вы обещаете несбыточное. Нельзя потушить солнце: солнце – отец всего сущего, оно сияет вечно.

– А между тем мы это сделаем, Инфадус.

– Хорошо, дивные! Сегодня, вскоре после полудня, Твала пошлет за вами, чтобы вы пришли смотреть на пляску дев, и через час после начала пляски ту деву, которую Твала признает самой красивой, убьет королевский сын в жертву Безмолвным, что сидят на страже в тех далеких горах (он указал на те три странного вида горы, которые виднелись там, где будто бы кончалась Соломонова дорога). Тогда вы потушите солнце и спасете жизнь обреченной жертвы, и весь народ поверит вам…

– Да, – повторил старший из вождей, все еще усмехаясь, – тогда, конечно, поверят.

– За две мили от Лоо, – продолжал Инфадус, – есть большой холм, изогнутый, точно рог молодого месяца; это укрепленное место, где стоит мой отряд и еще три других отряда, подвластные этим вождям. Сегодня утром мы постараемся отправить туда еще два или три отряда. И если вы действительно сумеете потушить солнце и наступит тьма, я возьму вас за руки, выведу из столицы и провожу в это место, откуда мы можем воевать с королем Твалой.

– Хорошо, – отвечал я. – А теперь дайте нам уснуть немножко и приготовить все, что нужно для нашего волшебства.

Инфадус встал и, поклонившись нам, ушел вместе с остальными вождями.

– Друзья, – сказал Игноси, как только они вышли, – неужели вы в самом деле можете совершить это дело, или то, что сказали этим людям, одни пустые слова?

– Кажется, мы это можем сделать, Омбопа… то бишь Игноси!

– Странно, – отвечал он. – Если бы не вы это говорили, я бы не поверил; но я знаю, что вы всегда говорите правду. Если мы переживем это событие, я отплачу вам за все, будьте в этом уверены.

– Игноси, – сказал сэр Генри, – обещай мне одну вещь!

– Обещаю заранее, Инкубу, друг мой, хотя и не знаю, чего ты хочешь, – отвечал наш величавый гигант с улыбкой. – Что же мне обещать тебе?

– Вот что: обещай, что, если ты будешь владыкой этого народа, ты навсегда оставишь ужасный обычай охоты с колдуньями, которого мы были свидетелями; обещай, что в подвластной тебе стране больше не будут убивать людей без суда!

Когда я перевел ему эти слова, Игноси на минуту задумался, но потом отвечал:

– У черных людей совсем другие нравы и обычаи, чем у белых, Инкубу, да и жизнь мы ценим не так высоко, как вы. Но все же я обещаю тебе это. Колдуньи не будут больше охотиться за людьми, если в моей власти будет удержать их, и ни один человек не умрет смертью без суда.

– Стало быть, это дело решенное, – сказал сэр Генри. – А теперь пора нам и отдохнуть.

Мы были совершенно измучены и потому скоро заснули крепким сном и спали до тех пор, пока Игноси не разбудил нас часов около одиннадцати. Мы встали, умылись и хорошенько позавтракали на всякий случай, не зная, долго ли нам придется пробыть без пищи. Затем мы вышли из хижины и уставились на солнце; к нашему великому неудовольствию, оно предстало нам в таком добром здоровье, что о затмении пока не могло быть и речи.

– Надеюсь, что затмение придет вовремя, – сказал сэр Генри с беспокойством. Лжепророки частенько бывают поставлены в затруднительное положение.

– Если его не будет, тут нам и конец, – отвечал я уныло. – Я не я, если кто-нибудь из этих вождей не перескажет королю всей этой истории, и тогда уж нам не миновать затмения, да еще такого, что оно нам очень не по вкусу придется.

Мы вошли в хижину и надели стальные кольчуги, присланные нам королем. Едва мы успели это сделать, как явился гонец от Твалы звать нас на праздник «пляски дев», который сейчас должен был начаться.

Мы взяли свои карабины и амуницию и отправились довольно храбро, хотя в душе порядочно волновались и трепетали. Вся обширная площадь, примыкающая к королевскому краалю, представляла теперь совсем другое зрелище, чем то, которое мы видели накануне вечером. Вместо сомкнутых рядов строгих и суровых воинов тут теснились густой толпой кукуанские девушки, разукрашенные, но отнюдь не слишком разодетые, так как именно одежды на них было немного. Все они были в венках из цветов и держали в руках пальмовые листья и белые лилии. Посреди площади сидел король Твала, у ног его – старуха Гагула, а за ним расположились Инфадус, Скрагга и человек двенадцать телохранителей. Тут же стояли около двадцати вождей, среди которых я сейчас же узнал большую часть наших вчерашних посетителей.

Твала встретил нас довольно приветливо, хотя я заметил, как он враждебно покосился на Омбопу своим единственным оком.

– Добро пожаловать, белые обитатели светлых звезд, – сказал он. – Сегодня вы увидите здесь другое зрелище; оно не так приятно, как вчерашнее. Как ни хороши девы, воины лучше их. Звон оружия приятнее для слуха мужчины, чем нежные женские речи. Еще раз приветствую вас. Приветствую и тебя, о чернокожий незнакомец! Если бы я вчера послушался Гагулы, ты был бы теперь холодным трупом. Счастье твое, что и ты тоже пришел из царства звезд. Ха-ха-ха!

– Я могу убить тебя прежде, чем ты меня убьешь, о король, – спокойно отвечал Игноси, – и ты станешь холодным трупом прежде, чем мои члены потеряют свою гибкость.

Твала вздрогнул.

– Смела твоя речь, юноша! – возразил он гневно.

– В чьих устах правда, тот может быть смел. Правда – острая стрела; она метит прямо в цель и не пролетает мимо… Вот тебе весточка из царства звезд, о король!

Твала нахмурился, и его страшное око яростно сверкнуло, но он промолчал.

– Пусть начинается пляска! – крикнул он, и увенчанные цветами красавицы тотчас же задвигались и запели нежную звучную песнь, потрясая белыми цветами и перистыми листьями пальм. Они то кружились в быстрой пляске, то плавно скользили, двигаясь стройными рядами навстречу друг другу; сходились и расходились, сплетались в красивые хороводы, вились длинными живыми лентами, рассыпались в разные стороны и смешивались в причудливом, грациозном беспорядке, так что любо было смотреть. Наконец они остановились, из их толпы вышла одна необыкновенно красивая девушка и начала кружиться и плясать перед нами с такой силой и грацией, что могла бы пристыдить любую балетную танцовщицу. Когда она в изнеможении остановилась, ее заменила другая, потом еще и еще, и так они пошли плясать поочередно одна за другой; но ни одна из танцующих ни умением, ни грацией, ни красотой не могла сравниться с первой.

Наконец король поднял руку.

– Которая из них всех красивее, белые люди? – спросил он.

– Первая, – отвечал я, не подумав.

В следующую минуту я уже раскаялся в этом, потому что вспомнил, как Инфадус говорил нам, что самая красивая из девушек обыкновенно приносится в жертву.

– Так, значит, моя мысль – ваша мысль и мои очи – ваши очи. И по-моему, она красивее всех; тем хуже для нее, ибо она должна умереть.

– Да, да, должна умереть! – провизжала Гагула и повела своими быстрыми глазами в сторону несчастной девушки, которая и не подозревала об ужасной участи, ожидавшей ее, и стояла в нескольких шагах от толпы подруг, обрывая один за другим лепестки цветка, упавшего из ее венка.

– Зачем, о король? – спросил я, с трудом сдерживая свое негодование. – Эта девушка плясала хорошо и понравилась нам; она прекрасна собой. Награждать ее смертью было бы жестоко.

Твала отвечал, посмеиваясь:

– Таков наш обычай, и каменные люди, что сидят вон там (он показал на отдаленные вершины), должны получить свою дань. Если я сегодня не принесу им в жертву самую красивую из дев, несчастье непременно обрушится на меня и на дом мой. Пророки народа моего гласят так: «Если король не убьет красивую деву в день пляски и не принесет ее в жертву тем Дивным, что сидят на страже в горах, то падет он сам и падет дом его». Да, белые люди, брат мой, тот, что царствовал прежде меня, послушался женских слез и не принес этой жертвы, за то он и пал вместе с домом своим, и я теперь царствую вместо него. Конечно, она должна умереть!

Тут он обернулся к своим телохранителям:

– Приведите ее! Скрагга, наточи свое копье!

Двое людей отправились исполнять его приказание. Тут девушка в первый раз догадалась о том, что ее ожидает, громко вскрикнула и бросилась бежать. Но ее поймали в одну минуту и привели обратно, несмотря на ее рыдания и сопротивление.

– Как тебя зовут, красавица? – завизжала Гагула. – Как! Ты не хочешь отвечать мне? Так ты хочешь, чтобы королевский сын прикончил тебя сразу?

Услыхав это приятное предположение, Скрагга сделал шаг вперед и замахнулся своим огромным копьем; вид у него был еще злее, чем обыкновенно. Я заметил, что, когда он сделал это движение, рука Гуда машинально подвинулась к револьверу. Несчастная девушка видела сквозь слезы, как сверкнула холодная сталь, и это зрелище заставило ее очнуться. Она перестала биться и вырываться у державших ее людей, судорожно сжала руки и стояла теперь неподвижно, дрожа всем телом.

– Смотрите! – закричал Скрагга в радости и веселье. – Ей страшно смотреть на мою игрушку: она еще и не попробовала ее, а уж боится!

И он погладил широкое острие своего копья.

– Попадись ты мне только, щенок, и ты у меня за это поплатишься! – пробормотал Гуд сквозь зубы.

– Ну, ты теперь успокоилась? Скажи же нам, как тебя зовут, моя милая. Ну, говори же, не бойся, – сказала Гагула с насмешкой.

– О мать, – отвечала девушка дрожащим голосом, – меня зовут Фулатой. Зачем я должна умереть, мать? Что я сделала?

– Утешься, – продолжала издеваться старая ведьма. – Ты в самом деле должна умереть в жертву тем Дивным, что сидят на страже в горах; но спать сном смерти во тьме гораздо слаще, чем трудиться при свете дня; слаще умереть, чем жить, и ты умрешь от царственной руки собственного королевского сына!

Девушка в отчаянии заломила руки и громко закричала:

– Жестокие, я так молода! Что я такое сделала? За что не видеть мне, как встает светлое солнце, как выходят вслед ему ясные звезды в темную ночь; за что не собирать больше цветов, отягченных утренней росой, не слыхать, как смеются быстрые воды! Горе мне! Не видать мне отцовской хижины, не слыхать материнской ласки! Жестокие, жестокие!

И она снова принялась ломать руки и подняла к небу свое прелестное лицо, орошенное слезами и увенчанное цветочным венком, и так она была прекрасна в своем отчаянии (в самом деле она была на редкость красива), что всякому стало бы ее жалко, у всякого растопилось бы сердце, кто был бы хоть немножко получше тех трех, что тут сидели.

Но их это нисколько не тронуло; ни Гагула, ни ее господин не смягчились нимало, хотя жалость заметна была на лицах вождей и стражи. Что касается нашего Гуда, так тот просто зарычал от негодования и рванулся вперед, точно собираясь броситься к ней на помощь. С женской проницательностью обреченная жертва тотчас поняла, что в нем происходит, и порывистым движением вдруг вырвалась у державших ее людей и упала к его ногам.

– О белый отец мой! – воскликнула она. – Защити меня, дозволь мне укрыться под сень твоего могущества и спаси меня! О, спрячь меня от этих жестоких людей, от власти Гагулы!

– Хорошо, милая, уж я тебя не оставлю, – отвечал взволнованный Гуд, хоть и на англосаксонском наречии, но очень выразительно. – Встань, встань скорее, будь умница! – Он поспешно нагнулся и взял ее за руку.

Твала повернулся и махнул своему сыну, который приближался с поднятым копьем.

– Ну, теперь действуйте, – шепнул мне сэр Генри. – Чего вы ждете?

– Я жду затмения, – отвечал я. – За последние полчаса я глаз не свожу с солнца и могу сказать, что в жизнь свою не видывал, чтобы оно так ярко светило!

– Делать нечего, нужно рискнуть сию же минуту, а не то девушку убьют. Твала совсем потерял терпение.

Вполне признавая всю силу этого довода, я бросил еще один отчаянный взгляд на светлый лик солнца (наверное, даже самый пылкий астроном, стремящийся доказать новую теорию, не с таким волнением дожидался, когда начнется желанное небесное явление, как я теперь!) – и с самым торжественным видом, какой только мог на себя напустить, встал между распростертой девушкой и Скраггой, приближавшимся со своим копьем наготове.

– Король, – сказал я, – этому не бывать; мы не позволим. Оставь эту девушку в покое.

Твала вскочил в неописуемом гневе и изумлении; удивленный шепот раздался среди вождей и в густой толпе девушек, протеснившихся ближе к нам в ожидании наступающей трагедии.

– Не бывать? Как не бывать?.. Ах ты, белая собака, как ты смеешь лаять на льва?.. Или ты обезумел?.. Смотри, как бы с тобой и со всеми твоими не случилось того же, что с этой жалкой пташкой. Как можешь ты этому помешать? Кто ты такой, что осмеливаешься мне перечить? Прочь, говорю тебе. Скрагга, убей ее. Эй, стражи! схватить этих людей!

Тут несколько вооруженных людей выбежали из-за хижины, где они, очевидно, были заранее спрятаны.

Сэр Генри, Гуд и Омбопа встали около меня и схватили свои карабины.

– Остановитесь! – закричал я грозно, хотя в эту минуту у меня душа ушла в пятки. – Остановитесь! Мы, белые жители светлых звезд, повторяем, что мы не допустим этого убийства. Смейте только сделать хоть один шаг вперед, и мы потушим солнце и потопим всю землю во мраке. Вы отведаете нашего волшебства!

Моя угроза подействовала: люди остановились, остановился и Скрагга с копьем.

– Слышите! Слышите! – завопила Гагула. – Слышите вы, как этот лжец хвастается, что он потушит солнце, точно светильник! Пусть-ка он сделает это, тогда мы пощадим обреченную жертву. Да, да, пусть сделает, а не то пусть умрет вместе с ней и со всеми своими!

Я жадно воззрился на солнце и, к моей глубочайшей радости и облегчению, увидел, что мы не ошиблись: на краю его сияющего диска показалась едва заметная полоска тени.

Я торжественно поднял руку к небу (что немедленно сделали сэр Генри и Гуд по моему примеру) и продекламировал несколько строк из первых пришедших мне в голову стихов, стараясь произносить их как можно грознее и величественнее. Сэр Генри пришел мне на помощь и произнес громовым голосом несколько строк из Шекспира, а Гуд обратился к сияющему солнцу, подбирая всякую бессмыслицу.

Темная полоса тени медленно надвигалась на сияющую поверхность, и в окружающей нас толпе послышались робкие возгласы.

– Смотри, о король! Смотри, Гагула! Смотрите вы все, вожди, воины и женщины, смотри весь народ! Вы теперь видите, держат ли свое слово белые люди, пришедшие к вам со звезд, видите, пустые ли они лжецы! Солнце гаснет у вас на глазах, скоро совсем настанет ночь в полуденный час. Вы просили знамения – вот, смотрите: оно вам дано. Потухни, о солнце! Затми свое яркое сияние, о пресветлое! Повергни в прах сердца высокомерных, пожри весь мир черными тенями!

Зрители испустили вопль ужаса. Некоторые стояли, точно окаменелые от страха; другие бросались на колени и громко вопили. Король сидел совершенно спокойно, хоть и сильно побледнел. Одна Гагула не потерялась.

– Это пройдет! – закричала она. – Я видела, как это бывает. Никто не может потушить солнце; не теряйте мужества, стойте спокойно – тьма пройдет!

– Вот увидишь, как она пройдет! – закричал я, вне себя от волнения. – Гуд, ради бога, врите что попало, только не переставайте говорить. Я больше не помню никаких стихов. Хоть бранитесь, только не замолкайте, голубчик!

Гуд с честью вышел из этого испытания. В течение добрых десяти минут он молол всякую отборную чепуху и, кажется, даже ни разу не повторился. Между тем черная тень все надвигалась. Странные, мрачные тени затмили солнечный свет, зловещая тишина охватила окрестность; только по временам где-то жалобно пискнет птичка, и опять все смолкнет. Запели петухи. Тень надвигалась все дальше и дальше; вот уже она захватила больше половины багряного диска.

Воздух сгустился и потемнел. Становилось все темнее и темнее; наконец мы едва могли различать яростные лица ближайшей к нам группы людей. Зрители стояли совершенно безмолвно; перестал и Гуд молоть свою бранную чепуху.

– Солнце умирает, волшебники убили солнце! – вдруг завопил Скрагга. – Все мы умрем в темноте! – И вне себя от страха и ярости, он схватил копье и изо всей силы ударил им сэра Генри в его богатырскую грудь. Но он, очевидно, позабыл про стальные кольчуги, подаренные нам королем и надетые у нас под остальной одеждой. Копье отскочило, не причинив ни малейшего вреда, и, прежде чем он успел нанести второй удар, сэр Генри вырвал копье у него из рук и проколол им насквозь его самого. Скрагга упал мертвый.

Тогда толпа девушек, уже и так обезумевшая от страха при виде наступающей темноты, окончательно потеряла голову и бросилась бежать в величайшем смятении к воротам крааля, испуская громкие крики. Паника этим не ограничилась. Сам король спасся бегством в свою хижину, и за ним поспешили его телохранители, некоторые из вождей и Гагула, удиравшая с необыкновенным проворством вслед за своим повелителем; так что в одну минуту около трупа Скрагги, на месте происшествия, остались только мы, обреченная на смерть Фулата, Инфадус да несколько вождей, приходивших к нам накануне вечером.

– Ну, вожди, – сказал я, – теперь мы вам дали знамение. Если вы довольны, поспешим в то место, о котором вы вчера говорили. Теперь уж невозможно остановить действие нашего волшебства; оно продолжится еще около часа. Так воспользуемся же наступившей темнотой.

– Идемте! – сказал Инфадус и тронулся в путь; за ним последовали испуганные вожди, мы сами и красавица Фулата, которую Гуд вел за руку. Не успели мы дойти до ворот крааля, как солнце окончательно скрылось. Мы взялись за руки и пошли ощупью среди наступившей темноты.

XII

Перед битвой

К счастью для нас, Инфадус и остальные вожди знали в совершенстве все ходы и переходы огромного города, так что мы быстро подвигались вперед, несмотря на совершенную темноту.

Мы шли таким образом час или дольше. Наконец затмение начало проходить, и тот самый краешек солнца, который исчез прежде всего, снова стал виден. Через пять минут стало уже настолько светло, что мы могли различать то, что нас окружало, и тут мы увидели, что находимся уже за чертой города Лоо и приближаемся к большому холму с плоской вершиной, занимающему площадь около двух миль в окружности. По строению своему этот холм был из тех, какие очень часто встречаются в Южной Африке; вышины он был незначительной, в самом высоком месте не более двухсот футов, но зато отличался особенной формой, в виде подковы, и необыкновенно крутыми склонами, усеянными камнем. Вершина у него была плоская, покрытая травой; на этой плоскости мог поместиться довольно обширный лагерь, чем и воспользовались, чтобы водворить здесь значительное военное поселение. Обыкновенно здесь стоял один отряд в три тысячи человек; но теперь, карабкаясь по склону холма при свете возрождающегося дня, мы заметили, что тут собралось гораздо больше войска.

Взобравшись наконец на вершину, мы увидели толпы воинов, теснившихся в величайшем ужасе при виде происходившего перед ними явления природы. Мы молча прошли между ними и подошли к хижине, расположенной в самом центре площадки, венчающей холм. Здесь, к удивлению, нашли мы двух воинов, ожидавших нашего прибытия со всеми пожитками и оружием, которые мы, разумеется, должны были бросить в своем поспешном бегстве.

– Я посылал за ними, – объяснил нам Инфадус, – а также вот и за этим. – И он показал на давно утраченное платье Гуда.

Гуд бросился к нему с неописуемым восторгом и немедленно начал надевать его.

– Как, неужели господин мой хочет спрятать свои прекрасные белые ноги! – воскликнул Инфадус с сожалением.

Но Гуд был неумолим, и с этих пор кукуанцы имели всего только один случай увидеть его «прекрасные белые ноги». Гуд человек не тщеславный. Отныне только его одинокая бакенбарда, прозрачный глаз да волшебные зубы должны были удовлетворять их эстетические стремления.

Затем Инфадус сообщил нам, что он приказал собраться всем нашим войскам, чтобы объяснить им подробно цель восстания, задуманного вождями, и показать им законного наследника престола, Игноси.

Через полчаса наши войска, всего около двадцати тысяч человек (в числе которых находился цвет кукуанской армии), собрались на открытой площади, куда пошли и мы. Воины выстроились по трем сторонам площади и представляли великолепное зрелище. Мы встали на той стороне, которая осталась свободной, и нас тотчас же окружили все вожди и военачальники. К ним обратился Инфадус; как и большинство знатных кукуанцев, он был оратором от природы. В сильных красноречивых выражениях изложил он историю отца Игноси, рассказал, как предательски умертвил его Твала и как жена его и маленький сын чуть не погибли от голода. Далее он напомнил, как страдает край под жестоким управлением Твалы, упомянул о происшествиях предыдущей ночи, когда благороднейшие, лучшие люди страны были преданы лютой смерти как злоумышленники. Рассказал он, как белые жители сияющих звезд воззрили на далекую страну, увидели ее тяжкое положение и решились облегчить ее участь во что бы то ни стало, и для этого протянули руку настоящему повелителю кукуанцев, Игноси, томившемуся в далеком изгнании, и привели его на родину через непроходимые горы. И возмутились белые люди злыми деяниями короля Твалы и показали свое великое чародейство: чтобы убедить малодушных и спасти жизнь прекрасной Фулаты, потушили они солнце и поразили злого змееныша, Скраггу, а теперь приготовились держать сторону возмутившихся и помогать им погубить Твалу и возвести на его место доброго и справедливого Игноси.

Он кончил свою речь среди всеобщего одобрения, после чего выступил вперед и заговорил сам Игноси. Повторив все, что сказал Инфадус, он заключил свое обращение к присутствующим следующими словами:

– Если вы примкнете ко мне в битве и я одержу победу, вы разделите вместе со мной и победу, и почести. Я одарю вас щедрыми дарами и дам вам почетные места; а если вы падете, я паду вместе с вами. А еще обещаю вам, что не будет больше кровопролития в стране, когда я сделаюсь вашим вождем. Вы перестанете напрасно взывать о правосудии, подвергаться казни; не будут колдуньи травить вас и обрекать беспричинной смерти. Только справедливый закон будет наказывать смертью. Ваших краалей не будут отнимать у вас, и всякий будет спокойно спать в своей хижине без страха. Что же вы скажете, о вожди и воины, что скажешь, народ мой? Решились ли вы стать на мою сторону?

– Решились, о король! – был ответ.

– Хорошо. Оглянитесь теперь, смотрите, как спешат во все стороны гонцы Твалы, как спешат они из великого города на восток и запад, на север и юг, чтобы созвать могучее войско на погибель мою и вашу, на погибель моих друзей и покровителей. Завтра или, быть может, еще через день он придет со всеми, кто остался ему верен. Тогда я увижу, кто не страшится умереть за правое дело; и еще повторяю вам: такие люди не будут забыты, когда настанет час торжества. Я сказал, о вожди и воины и весь народ мой. Теперь идите в свои хижины и готовьтесь к войне.

Наступила минутная пауза; затем один из вождей поднял руку, и громкий приветственный клич прогремел в рядах. Это значило, что войска признают Игноси своим вождем. Потом они зашевелились, построились и ушли, отряд за отрядом.

Через полчаса мы собрались на военный совет, в котором участвовали все предводители отрядов. Для нас было очевидно, что неприятель вскоре нападет на нас с превосходящими силами. С нашей наблюдательной позиции на холме было видно, как стягивались войска со всех концов и как из Лоо отправлялись гонцы по всем направлениям, несомненно, для того, чтобы вызвать подкрепления войскам короля. На нашей стороне было около двадцати тысяч войска, которое составилось из семи лучших полков страны. По расчету Инфадуса и других вождей, в распоряжении Твалы было по меньшей мере от тридцати до тридцати пяти тысяч войска, уже стоявшего наготове в Лоо, да, кроме того, к полудню следующего дня он мог собрать еще тысяч пять, если не больше, в подкрепление.

Между тем мы постарались укрепить, насколько возможно, нашу позицию. За эту работу принялись почти все наши наличные силы, и в те два часа, которые нам оставались до заката солнца, они сделали просто чудеса.

Наш холм был скорее санитарным лагерем, чем крепостью, и до сих пор употреблялся для стоянки тех полков, которые пострадали во время службы в нездоровых местностях страны. Все дороги и тропинки, ведущие на вершину холма, были теперь тщательно загорожены грудой камней. Во многих местах навалили огромные каменные глыбы, чтобы скатывать их вниз, на осаждающих; полкам были заранее отведены определенные места; словом, были сделаны все приготовления, какие только могла придумать наша общая изобретательность.

Перед самым закатом мы заметили небольшую толпу людей, приближавшихся к нам от города. Один из них держал в руке пальмовую ветвь, что означало, что он послан в качестве парламентера.

Когда он подошел ближе, Игноси, Инфадус, двое вождей и мы трое спустились к нему навстречу к подножию холма. Посланный был видный мужчина воинственного вида; как водится, на нем была мантия из леопардовой шкуры.

– Привет! – воскликнул он, приблизившись к нам. – Привет короля нечестивым, ведущим с ним святотатственную войну; привет царственного льва низким шакалам, завывающим вслед ему!

– Говори, – сказал я.

– Вот слова короля: покоритесь его королевской воле, чтобы не было вам хуже. Уже вырвано плечо у черного быка, и король влачит его по полю, истекающего кровью[8].

– А какие условия предлагает нам Твала? – спросил я чисто из любопытства.

– Самые милостивые условия, достойные великого короля. Вот слова Твалы, одноглазого, могучего, супруга тысячи жен, повелителя кукуанцев, самодержца Великой Дороги, любимца Дивных, сидящих на страже в горах, тельца черной коровы, слона, потрясающего землю могучей стопой, устрашителя злодеев, страуса, попирающего пустыню быстрыми ногами, великого, черного, премудрого короля из рода в род! Вот слова Твалы: «Я милосерд и не требую много крови. Только один из десяти умрет, остальные свободны. Но белый человек, Инкубу, убивший моего сына, и черный человек, слуга его, объявивший притязания на мой престол, и Инфадус, брат мой, поднявший восстание против меня, – эти трое умрут лютой смертью, в виде жертвоприношения Дивным, стражам гор. Такова милосердная воля Твалы».

Посоветовавшись с другими, я отвечал как можно громче, чтобы слышали наши воины:

– Ступай к Твале, пославшему тебя, и скажи ему, что мы, то есть Игноси, законный владыка кукуанцев, Инкубу, Богван и Макумацан, мудрые жители звезд, потушившие солнце, Инфадус, вожди и воины и весь собравшийся здесь народ, велим сказать ему в ответ: «Мы ни за что не сдадимся, и прежде, чем зайдет солнце, обезглавленный труп Твалы простынет у его порога, а Игноси, отца которого он убил, воцарится на его месте». Теперь иди, пока тебя не прогнали, и подумай хорошенько, прежде чем поднимать руку на таких людей, как мы.

Парламентер громко засмеялся.

– Нас не запугаешь хвастливыми речами! – воскликнул он. – Покажите-ка завтра свою отвагу, о вы, затмившие солнце! Гордитесь себе, сражайтесь и веселитесь, пока вороны не обчистят ваших костей, так что они станут белее ваших лиц. Прощайте, может быть, мы с вами встретимся в битве. Прошу вас, подождите меня, о белые люди!

Отпустив нам эту насмешку, он удалился, и солнце почти тотчас же закатилось.

В эту ночь у всех у нас было очень много дела, так как мы продолжали наши приготовления к завтрашней битве, насколько это было возможно при лунном свете. От того места, где заседал наш военный совет, беспрестанно отправлялись гонцы и возвращались назад. Наконец около часу пополуночи все, что только возможно было сделать, было сделано, и весь лагерь погрузился в глубокий сон; только изредка раздавался оклик часового. Тогда мы с сэром Генри, в сопровождении Игноси и одного из вождей, спустились с холма и обошли наши аванпосты. Покуда мы шли, на самых неожиданных местах вдруг появлялись копья, сверкавшие при лунном свете месяца, и так же внезапно исчезали, как только мы произносили пропускной пароль. Было очевидно, что часовые не дремали на своему посту. Потом мы вернулись назад, пробираясь между рядами спящих воинов, из которых многие в последний раз вкушали покой на земле.

– Как вы думаете, много ли их останется в живых завтра к этому времени? – спросил сэр Генри.

Я покачал головой и опять посмотрел на спящих воинов. Моему усталому, но все-таки возбужденному воображению представлялось, что смерть уже коснулась их. Мой умственный взор невольно искал и старался угадать тех из них, которым суждено быть убитыми, и вдруг великое сознание таинственности человеческой жизни нахлынуло в мою душу вместе с безграничной скорбью о том, до чего эта жизнь ничтожна и печальна.

Много подобных мыслей роилось в моей голове, пока я стоял и смотрел на темные фантастические группы воинов, спящих «на острие копья», как это у них называется.

– Куртис, – сказал я сэру Генри, – меня одолевает самая жалкая трусость.

Сэр Генри погладил свою белокурую бороду и сказал, смеясь:

– Я уж это не в первый раз от вас слышу, Кватермэн.

– Ну так вот и теперь со мной то же самое. Знаете что? Ведь завтра ночью вряд ли кто-нибудь из нас будет жив. На нас нападут с превосходными силами, и потому весьма сомнительно, чтобы мы удержали за собой эту позицию.

– Как бы то ни было, а все-таки мы расквитаемся хоть с некоторыми как следует. По правде сказать, Кватермэн, это прескверная история, и по-настоящему нам не следовало в нее ввязываться; но уж раз мы вмешались, делать нечего – надо постараться. Мне лично гораздо приятнее умереть в битве, чем другой смертью, а теперь и подавно, раз осталось так мало шансов найти бедного Джорджа. Но судьба благосклонна к храбрым, а потому удача может быть и на нашей стороне. Во всяком случае, резня будет ужасная, и нам придется быть все время в самой свалке, так как мы должны поддержать свою репутацию.

Последние слова сэр Генри произнес совсем печальным голосом, но при этом глаза его говорили совсем другое. Мне сдается, что сэр Генри просто любит драку.

После этого мы проспали часа два. Перед самым рассветом нас разбудил Инфадус, который пришел сказать нам, что в столице заметна усиленная деятельность и что отряды королевских застрельщиков приближаются к нашим аванпостам.

Мы встали и снарядились в битву, надев свои стальные кольчуги, которые пришлись теперь как нельзя более кстати. Сэр Генри взялся за дело основательно и оделся туземным воином. «Когда живешь в Кукуании, надо все делать по-кукуански», – заметил он, облекая блестящей сталью свою богатырскую грудь; но этого мало. По его просьбе Инфадус снабдил его полным воинским нарядом. Он завязал на шее мантию из леопардовой шкуры, присвоенную военачальникам, надел на голову пучок страусовых перьев, носимый только знатнейшими из вождей, и опоясался великолепным поясом из белых бычьих хвостов. Пара сандалий, тяжелый боевой топор с рукоятью из кости носорога, круглый железный щит, обтянутый белой бычьей шкурой, и установленное количество метательных ножей (толла) довершали его вооружение, к которому он, впрочем, еще прибавил револьвер. Конечно, это был дикарский наряд, но я должен сказать, что никогда не видывал более красивого зрелища, чем то, какое представлял собой сэр Генри, одетый таким образом. Его великолепная наружность особенно выигрывала в этом костюме, и когда пришел Игноси в совершенно таком же наряде, я подумал, что до сих пор никогда не встречал двух таких удивительных молодцов. Нам с Гудом стальные кольчуги были далеко не так впору. Начать с того, что Гуд ни за что не хотел расстаться со своим костюмом, да и вообще, нельзя не согласиться, что плотный, низенький джентльмен, со стеклышком в глазу, с наполовину выбритой физиономией, наряженный в кольчугу, старательно заправленную в очень узкие панталоны, – должен был представлять зрелище действительно очень необычайное, но отнюдь не величественное. Ну а мне кольчуга была так велика, что я попросту надел ее сверх всего остального платья, отчего она топорщилась довольно неуклюже. Щит, с которым я совсем не умел обращаться, копье, пара ножей, револьвер да длинное перо, которое я воткнул за ленту своей охотничьей шляпы, чтобы придать себе по возможности зверски-воинственный вид, – довершали мой скромный костюм. Разумеется, кроме всех этих принадлежностей, каждый из нас держал про запас свой карабин, но так как зарядов было у нас немного и при рукопашной битве они были нам совершенно бесполезны, мы распорядились так, что за нами тащили их носильщики.

Снарядившись как следует, мы торопливо поели и отправились посмотреть, как идут наши дела. На нашей площадке была в одном месте куча темного камня, исполнявшая должность и главной квартиры, и сторожевой башни вместе. Здесь мы нашли Инфадуса, окруженного воинами его отряда – Белыми (так они назывались по цвету своих щитов), которые, несомненно, составляли цвет кукуанской армии. То были те самые, которых мы видели в пограничном краале, когда пришли в Кукуанию. Этот отряд, состоявший теперь из трех тысяч пятисот человек, мы назначили в резерв; воины лежали на траве и смотрели, как выходят из Лоо королевские войска, двигаясь длинными колоннами, черневшими издали, точно вереницы муравьев. Эти колонны казались просто бесконечными; всего их было три, и в каждой было по крайней мере тысяч одиннадцать или двенадцать человек.

Выйдя из города, они остановились и построились, после чего один отряд двинулся направо, другой налево, а третий медленно направился прямо на нас.

– А-а, они хотят напасть на нас с трех сторон сразу, – сказал Инфадус.

То была не особенно приятная новость, так как холм наш занимал по крайней мере полторы мили в окружности, и наша позиция была поневоле очень растянута, так что защищать ее с разных сторон было очень трудно: нам нужно было как можно больше сосредоточивать свои слабые силы. Но раз мы не могли заставить неприятеля нападать на нас, как нам хотелось, приходилось действовать сообразно с обстоятельствами, и мы немедленно послали сказать разным отрядам, чтобы они готовились отражать нападающих со всех сторон.

XIII

Нападение

Все три колонны медленно продвигались вперед, без всякого признака поспешности или замешательства. Приблизившись к нам шагов на пятьдесят, средняя остановилась там, где начиналась луговина, которая вдавалась мысом в наш холм, имевший приблизительно форму подковы, обращенной своими концами к городу. Очевидно, она остановилась для того, чтобы дать время двум остальным обойти нашу позицию, так как они собирались напасть на нас одновременно с трех сторон.

– Эх, кабы сюда да хорошую пушку! – сказал Гуд, оглядывая тесные фаланги, стоявшие внизу. – Через двадцать минут я бы очистил всю равнину!

– Но так как ее у нас нет, то нечего по ней сокрушаться. А вот пусть Кватермэн попробует по ним стрелять. Посмотрите-ка, не возьмет ли пуля того высокого молодца, должно быть главного между ними. Держу пари, что вы промахнетесь, и готов прозакладывать целый золотой, который, право, отдам, если мы уцелеем, что вы не попадете и за десять шагов от него.

Это меня задело. Я зарядил скорострелку пулей и спокойно выждал, пока мой приятель отошел шагов на десять от своего отряда, в сопровождении только одного воина, верно, для того, чтобы лучше рассмотреть нашу позицию. Тогда я лег на землю, положил карабин на скалу и прицелился. Мой карабин, как и все скорострельные ружья, бил всего только на триста пятьдесят шагов. Воин стоял совершенно спокойно, так что мне было очень удобно в него целиться; но потому ли, что я был очень возбужден, что дул ветер или что цель была слишком далеко, только случилось совсем не то, чего я ожидал. Прицелившись, как мне казалось, наверняка, я спустил курок и, когда дым от выстрела рассеялся, с неудовольствием заметил, что мой воин цел и невредим, а его подчиненный, стоявший по крайней мере на три шага левее, лежит на земле, очевидно, мертвый. Намеченный мной военачальник проворно повернулся и побежал к своему отряду в заметном переполохе.

– Браво, Кватермэн! – закричал Гуд. – Вы его спугнули!

Это меня ужасно взбесило. Терпеть не могу промахиваться на публике и всегда стараюсь избежать этого, елико возможно. Когда человек только и умеет делать одно какое-нибудь дело, так уж он любит поддерживать свою репутацию, когда до него дойдет черед. Неудача совершенно вывела меня из себя, и тут я сделал ужасную гадость. Я поспешно прицелился и послал ему вторую пулю.

Несчастный взмахнул руками и упал ничком. На этот раз я не промахнулся и пришел от этого в великое восхищение, как настоящий зверь. Я привожу это в доказательство того, до какой степени мы мало думаем о других, когда дело идет о нашей гордости или репутации.

Наши войска, видевшие этот подвиг, разразились дикими криками радости, принимая это за новое чародейство белых людей и за доброе предзнаменование нашего успеха, а войско, к которому принадлежал убитый и которым, как мы впоследствии убедились, он действительно командовал, начало отступать в величайшем смятении. Тут и сэр Генри с Гудом взялись за ружья и принялись палить по тесной толпе воинов; я также выстрелил разок-другой, и, насколько мы могли судить, нам удалось повалить еще человек восемь или десять, прежде чем они очутились вне наших выстрелов.

Как раз в ту минуту, как мы прекратили свою пальбу, справа от нас раздался рев, тотчас подхваченный неприятелем с левой стороны, и оба неприятельских отряда одновременно перешли в наступление.

Тут человеческая масса, теснившаяся перед нами, раздалась немного на обе стороны и потом побежала мелкой рысцой к нашему холму, вдоль по луговой полоске, запевая на бегу какую-то дикую песню низко звучавшими, басовыми голосами. Мы открыли по ним беспрерывный огонь, пока они приближались; иногда помогал нам и Игноси. Таким образом, мы положили еще несколько человек, но, конечно, это произвело такое же действие на этот могучий прилив вооруженной человеческой стихии, как производит горсть мелких камешков, брошенная навстречу надвигающейся волне.

Они все приближались с криками, со звоном копий; теперь они уже теснили наши передовые посты, расставленные среди скал у подножия горы. Затем их движение замедлилось, хотя мы до сих пор не оказали им никакого сопротивления; им приходилось идти в гору, и потому они пошли тише, чтобы не затруднять дыхания. Наша первая оборонительная линия была расположена на полпути до вершины, вторая – шагов на пятьдесят ниже, а третья шла по самому краю равнины.

Они все приближались, и громко раздавался их воинственный клич:

– Твала! Твала! Бей! Бей!

– Игноси! Игноси! Бей! Бей! – отвечали наши.

Теперь неприятель подошел совсем близко и страшные толла (метательные ножи) полетели взад и вперед. Раздались ужасающие грозные вопли, и битва завязалась.

Заколыхалась масса сражающихся воинов, повалились люди и стали густо устилать землю, точно листья от дыхания осеннего ветра; но вскоре превосходящие силы нападающих дали себя знать, и наша первая оборонительная линия начала медленно подаваться назад и все отступала, пока не слилась со второй. Здесь произошла отчаянная схватка, но затем наши войска были снова оттеснены назад наверх; наконец минут через двадцать после начала битвы и третья линия вступила в дело.

Но к этому времени нападающие уже успели сильно утомиться и к тому же потеряли много людей убитыми и ранеными, так что прорваться через третью неприступную стену копий оказалось им не под силу. Некоторое время густая масса сражающихся подавалась то в одну, то в другую сторону, в пылу то утихающей, то разгорающейся битвы, так что исход казался сомнительным.

Сэр Генри смотрел на эту отчаянную борьбу загоревшимися глазами и вдруг, не говоря ни слова, бросился в самый разгар боя, Гуд последовал за ним. Я остался на месте.

Воины увидели гигантскую фигуру сэра Генри среди сражающихся и с удвоенной яростью бросились на врага с криком:

– Инкубу! Инкубу с нами!

С этой минуты не осталось никакого сомнения в исходе битвы.

Нападающие дрались с отчаянной храбростью, но их оттесняли все больше и больше, шаг за шагом, вниз по горному склону, и наконец они отступили к своим резервам в порядочном замешательстве. В то же время явился гонец с известием, что нападение успешно отражено с левой стороны; я только что мысленно поздравил себя с тем, что на этот раз сражение закончилось, как вдруг, к нашему ужасу, мы увидели, как наши войска, те самые, что должны были защищать позицию справа, – бегут в нашу сторону по равнине, преследуемые многочисленными отрядами неприятеля, который, очевидно, действовал успешно с этой стороны.

Игноси, стоявший рядом со мной, с первого взгляда понял, в чем дело, и отдал поспешно приказание. Оставленный в резерве отряд Белых, окружавший нас теперь, в ту же минуту приготовился действовать. Снова Игноси отдал краткое приказание, которое тотчас же подхватили и повторили остальные военачальники, и через минуту я почувствовал, к своему великому неудовольствию, что и меня увлекает бешеный поток нападающих, устремившихся навстречу приближающемуся врагу. Стараясь не отставать от гиганта Игноси, я побежал за ним во всю прыть, как будто мне очень хотелось, чтобы меня убили. Минуты через две – мне казалось, что время слишком скоро идет, – мы уже врезались в толпу наших беглецов, которые сейчас же стали собираться и строиться позади нас, а потом я уж решительно не знаю, что произошло. Я только помню страшный раскатистый гром сталкивающихся щитов да внезапное появление огромного разбойника, у которого глаза положительно собирались выскочить из орбит и который лез прямо на меня со своим окровавленным копьем. Но я не оплошал, в чем и признаюсь не без гордости. На моем месте очень многие так бы и спасовали раз и навсегда. Ясно было, что если я останусь стоять как был, тут мне и конец, и потому, когда страшное видение приблизилось, я в тот же миг бухнулся к его ногам, да так искусно, что он с разбегу перескочил через меня и шлепнулся на землю; и прежде, чем он успел встать, я уже вскочил на ноги и покончил с ним из револьвера.

Вскоре после того кто-то меня повалил, и больше я уж ничего не помню. Когда я очнулся, то увидел, что нахожусь опять около каменной кучи и Гуд наклоняется надо мной с фляжкой воды.

– Как вы себя чувствуете, старина? – спросил он с беспокойством.

Прежде чем ответить ему, я встал и хорошенько встряхнулся.

– Да ничего себе, благодарю вас! – сказал я.

– Какое счастье! Я уж просто и не знаю, что почувствовал, когда вас принесли; я думал, что вам пришел конец.

– Нет еще покуда, голубчик. Должно быть, мне просто кто-нибудь дал тумака в голову, ну я маленечко и одурел. Чем же кончилось у нас дело?

– На этот раз они отбиты со всех сторон. Но потери у нас ужасные; мы потеряли две тысячи человек убитыми и ранеными; они – должно быть, тысячи три. Посмотрите-ка, вот так зрелище!

И он указал на длинную вереницу людей, которые шли по четыре вместе, причем каждые четверо человек несли нечто вроде кожаных носилок, которые держали за четыре угла. На этих носилках – а казалось, что им просто нет числа, – лежали раненые, которых по прибытии тотчас осматривали лекари. Таких носилок бывает множество при каждом кукуанском полку, а лекарей у них полагается по десяти на каждый полк. Если рана была не смертельна, пациента немедленно уносили и помогали ему, насколько было возможно при существующих обстоятельствах.

Мы поспешили уйти как можно дальше от этого потрясающего зрелища, на ту сторону каменной гряды, и тут нашли сэра Генри, все еще державшего в руках окровавленный боевой топор, Игноси, Инфадуса и двух-трех вождей, занятых важным совещанием.

– Хорошо, что вы пришли, Кватермэн! Я никак не могу хорошенько взять в толк, чего хочет Игноси. Кажется, дело в том, что хотя мы и отразили нападение, но зато Твала получил свежее подкрепление и обнаруживает намерение окружить нас со всех сторон, с тем чтобы взять нас голодом.

– Скверно!

– Да, тем более что, по словам Инфадуса, у нас скоро не будет воды.

– Господин мой, это правда, – сказал Инфадус. – Наш источник не может поить такое громадное количество людей; он быстро иссякает. Не успеет наступить ночь, как мы уже будем страдать от жажды. Слушай, Макумацан, ты человек мудрый и, конечно, видел уже много войн в тех далеких странах, откуда вы пришли, – если только на звездах бывают войны. Поведай же нам, что нам теперь делать? Твала достал себе свежих воинов на место павших в бою; но зато Твала проучен; злой коршун не думал, что сокол приготовился его встретить; клюв наш пронзил ему грудь – он больше на нас не нападет. Мы также истерзаны, и он будет ждать, не сходя с места, пока мы не умрем; он обовьется вокруг нас, как обвивается змея вокруг своей добычи, и поведет неподвижную игру.

– Понимаю, – сказал я.

– Так вот, Макумацан, ты видишь, что у нас здесь нет воды и очень немного пищи, и нужно нам выбирать одно из трех: или томиться, точно голодный лев в пещере, или проложить себе путь на север, или же, – тут он встал и указал на густые полчища наших врагов, – броситься прямо в пасть Твалы. Инкубу – наш великий воин, – он бился сегодня, как буйвол в сетях, воины Твалы так и валились под ударами его топора, точно колосья под серпом; я это видел своими собственными глазами. Инкубу советует напасть на Твалу. Но слон слишком отважен, он всегда готов нападать. Что скажет нам Макумацан, хитрая старая лисица, много видевшая на своем веку, привыкшая нападать исподтишка на врага?

– Что ты скажешь, Игноси? – спросил я.

– Нет, отец мой, – отвечал наш бывший слуга, который теперь смотрел настоящим королем в полном воинственном облачении, – говори ты и позволь мне прежде выслушать твои слова. Я неразумный младенец сравнительно с тобой, премудрым.

После такого приглашения я наскоро посоветовался с Гудом и сэром Генри и затем объявил без дальних разговоров, что, если принять во внимание, что мы окружены и что у нас скоро не будет воды, нам ничего лучшего не остается, как напасть на Твалу. Я прибавил, что нападение следует произвести немедленно, пока «не ожесточились наши раны» и пока вид превосходящих сил неприятеля не заставил сердца наших воинов «растопиться, как жир перед огнем». А не то кто-нибудь из военачальников переменит свои намерения, помирится с Твалой и уйдет от нас к нему или же предаст нас в его руки.

Кажется, это мнение было встречено довольно благосклонно; право, ни до, ни после, нигде мои мнения и советы не выслушивались с таким почтением, как у кукуанцев. Но окончательное решение вопроса зависело от Игноси, который пользовался почти неограниченными правами повелителя. К нему-то и обратились теперь взоры присутствующих. Некоторое время он оставался погруженным в глубокую задумчивость и наконец сказал:

– Инкубу, Макумацан и Богван, храбрые белые люди, друзья мои, ты, Инфадус, мой царственный дядя, и вы, вожди, я решился! Я нападу на Твалу сегодня же, и от этого нападения будет зависеть вся моя судьба и самая жизнь, и моя жизнь и ваша. Слушайте, вот что я задумал. Вы видите, что этот холм изгибается точно полумесяц и что равнина вдается в него зеленым языком.

– Видим, – отвечал я.

– Хорошо; теперь полдень, и воины отдыхают после битвы. Когда повернется солнце и пройдет часть неба на пути к ночной темноте, пусть твой отряд, Инфадус, спустится вместе с другим на зеленый язык. Когда Твала его увидит, он двинет против него свои силы, чтобы его уничтожить. Но это узкое место, так что полки могут подходить к тебе только по одному, и ты будешь уничтожать их один за другим, по мере их приближения, и глаза всего войска будут устремлены на эту битву, какой еще не видывал ни один живущий. С тобой пойдет мой друг Инкубу, чтобы смутилось сердце Твалы при виде его боевого топора, когда засверкает он в первом ряду Белых. А я поведу второй отряд, тот, что последует за тобой; и если вас всех перебьют, – что может случиться, – все же останется король, чтобы продолжать битву. Со мной пойдет мудрый Макумацан.

– Да будет так! – отвечал Инфадус, который, по-видимому, относился совершенно спокойно к предстоящему, весьма возможному, истреблению своего отряда. Право, удивительный народ эти кукуанцы! Смерть нисколько их не ужасает, когда ее требует исполнение долга!

– Покуда взоры всех воинов Твалы будут прикованы к битве, – продолжал Игноси, – третья часть наших войск, уцелевших в битве, то есть около шести тысяч человек, осторожно спустится с правого нашего холма-полумесяца и нападет на левое крыло армии Твалы, а другая треть спустится по левому рогу и бросится на правое крыло. Когда я увижу, что оба наших отряда готовы вступить в битву, тогда я с остальными воинами нападу на Твалу спереди, лицом к лицу, и, если поможет нам судьба, – день будет наш, и прежде, чем ночь промчится на быстрых конях от горы до горы, мы уже будем спокойно сидеть в столице. А теперь должно нам утолить свой голод и приготовиться. Ты, Инфадус, посмотри за тем, чтобы все было исполнено в точности, как я сказал. Да еще пусть отец мой Богван идет с правым отрядом, дабы его сияющее око вдохнуло мужество в сердца воинов.

Этот краткий план наступления был приведен в исполнение с изумительной быстротой, доказывавшей лучше всяких слов, как превосходно кукуанское военное устройство. В какой-нибудь час с небольшим порции были розданы людям и съедены, все три отряда сформированы, план нападения подробно объяснен предводителям, и наши войска, за исключением стражи, оставленной при раненых, – всего-навсего около восемнадцати тысяч человек – были готовы двинуться по первому знаку.

Тут пришел Гуд и пожал руку мне и сэру Генри.

– Прощайте, голубчики, – сказал он. – Отправляюсь с правым крылом, как приказано, и потому пришел с вами проститься. Ведь легко может случиться, что мы больше не увидимся, – прибавил он многозначительно.

Мы молча и крепко пожали друг другу руку.

– Да, дело плохо, – сказал сэр Генри, и его звучный голос немного дрогнул. – Признаюсь, я совсем не надеюсь увидеть завтрашнее солнце. Насколько я понимаю дело, Белые, с которыми я пойду, будут драться до последней капли крови, чтобы дать время боковым отрядам незаметно подкрасться к Твале и обойти его с тылу. Пусть так. По крайней мере, умрем мужественной смертью. Прощайте, старина, желаю вам удачи. Надеюсь, что вы уцелеете и загребете целую кучу алмазов, а в таком случае примите мой совет и старайтесь никогда больше не связываться с претендентами!

Через минуту Гуд стиснул наши руки и ушел; потом пришел Инфадус и проводил сэра Генри на его место впереди Белых, пока я, преисполненный всяких опасений, отправился вслед за Игноси к своему посту в рядах второго наступательного отряда.

XIV

«Белые» отличаются в последний раз

Через несколько минут отряды, которым было поручено фланговое движение, неслышно тронулись с места и пошли, тщательно стараясь держаться под прикрытием холмов, чтобы скрыть свои движения от зорких глаз неприятельских разведчиков.

После того как они тронулись, прошло целых полчаса, если не больше, прежде чем шевельнулись Белые и назначенный им в подкрепление полк «Буйволов». Они составляли вместе центр армии, и им предстояло выдержать главный натиск врага.

Инфадус был старый и испытанный полководец и прекрасно знал, до чего важно поддерживать бодрость духа в солдатах перед такой отчаянной битвой, как та, которая им предстояла. А потому он воспользовался свободной минутой и обратился к своим Белым с поэтической речью: он объяснил, что на долю им выпала большая честь, ибо их поставили во главе всего остального войска, в рядах их будет сражаться великий белый воин, и посулил щедрые награды всем, кто доживет до торжества Игноси. Я посмотрел на бесконечный ряд развевающихся черных перьев, на осененные ими суровые лица, и глубоко вздохнул при мысли о том, что через какой-нибудь час большая часть этих доблестных ветеранов (если не все), среди которых не было ни одного моложе сорока лет, будет повержена во прах, кто мертвым, кто умирающим…

Им было суждено умереть, и они это знали. Им предстояло удерживать один неприятельский полк за другим на узкой полоске земли, пока их не уничтожат всех до единого или пока наступательные отряды не дождутся благоприятной минуты, чтобы напасть на Твалу. А между тем они не колебались ни минуты, и я не мог уловить на их лицах ни малейшего признака чего-нибудь похожего на страх. Они стояли недалеко от меня, собираясь идти на верную смерть и проститься навеки с благословенным светом дня, и могли созерцать без всякого содрогания ожидающую их участь. Даже в такую минуту я не мог не сравнить состояние их духа с моим собственным, которое было далеко не из приятных, и не вздохнуть от зависти и восхищения. До сих пор я ни разу не встречал такой абсолютной преданности долгу и такого полного равнодушия к его горьким плодам.

– Смотрите – вот ваш вождь! – заключил старый Инфадус, указывая на Игноси. – Идите сражаться и гибнуть за него, как повелевает долг храбрых!

Наступила минутная пауза, после чего в сомкнутых рядах воинов вдруг раздался глухой гул, подобный отдаленному шуму морского прилива: то был тихий звон шести тысяч копий, слегка ударявшихся о щиты. Он раздавался все громче и громче, все разрастался и разрастался и наконец разразился громовыми раскатами, точно грозовая туча, загрохотавшая в горах, и наводнил весь воздух волнами могучих звуков. Потом он стал утихать и наконец совсем замер… И тут, точно оглушительный взрыв, прогремел приветственный клич воинов.

Игноси отвечал на это торжественное изъявление преданности, приветствуя войска поднятым копьем. Затем Белые двинулись с места, построившись в три ряда, приблизительно по тысяче человек в каждом, не считая предводителей и военачальников. Когда они отошли шагов на пятьсот, Игноси встал во главе «Буйволов», и мы тронулись вслед за Белыми. Не раз мне случалось попадать в очень скверное положение, но в таком скверном, как это, кажется, ни разу не приходилось быть. Когда мы подошли к началу спуска, Белые успели уже пройти полпути вниз по горному склону, переходившему в луговую полоску, которая вдавалась в выем, образованный изгибом холма, как раковина лошадиной ноги в копыто. В лагере Твалы на равнине заметно было сильное волнение; полки́ за полка́ми выходили оттуда и спешили занять выход на равнину, прежде чем мы успеем туда дойти.

Полоса, соединявшая холм с равниной, была всего триста шагов длиной и даже в основании, то есть в самом широком месте, не превышала трехсот пятидесяти шагов в поперечнике; а в конце, там, где она примыкала к склону холма, в ней было всего-навсего девяносто шагов. Белые, спустившись по склону холма к началу этой полосы, образовали колонну, прошли таким образом вплоть до того места, где она расширялась, построились прежним порядком и стали как вкопанные.

За ними и мы, то есть «Буйволы», спустились по лугу и остановились за сто шагов от Белых, немного повыше их, образуя резерв. Отсюда нам были отлично видны все войска Твалы, который, очевидно, уже успел получить значительные подкрепления после утренней битвы и, несмотря на свои потери, имел в своем распоряжении не менее сорока тысяч человек, которые теперь поспешно шли прямо на нас. Но, подойдя ближе, они замедлили свое движение, так как заметили, что их полки могут проникнуть в ущелье только поодиночке и что в нескольких шагах от его входа стоит цвет и слава кукуанской армии, знаменитый отряд Белых, готовый преградить путь даже целому войску. Между тем не было никакой возможности добраться до горы с этой стороны иначе как через ущелье, так как его стены были необыкновенно круты и усеяны острыми камнями. Убедившись в этом, они поколебались, а потом и совсем остановились; лезть прямо на копья грозных воинов, которые стояли и ждали с такой непоколебимой твердостью, никому не хотелось. Но тут высокий полководец, украшенный обычным головным убором из развевающихся страусовых перьев, по всей вероятности сам Твала, выбежал вперед с целой толпой вождей и ординарцев и отдал какое-то приказание. Тотчас же передовой отряд испустил громкий воинственный клич и устремился на Белых. Те продолжали стоять совершенно безмолвно и неподвижно до тех пор, пока неприятель не подошел на сорок шагов и страшные толла не посыпались непрерывным дождем в их ряды.

Тогда они подняли свои огромные копья и бросились вперед с громкими криками. Завязался смертельный бой. Через минуту щиты гремели, точно гром, сшибаясь в руках противников, и по всей равнине засверкали, точно молнии, тысячи двигающихся копий. Волнующаяся масса разящих и сраженных подавалась то туда, то сюда, но недолго. Нападающие все убывали и убывали и вдруг точно растаяли; еще один отчаянный, безумный натиск – и их точно не бывало. Белые смяли их дочиста, как смывает огромный вал все преграды на своем пути. Все было кончено, отряд совершенно уничтожен, но зато Белых осталось только два ряда, целая треть их погибла…

Они снова сплотились тесными рядами, плечом к плечу, и безмолвно остановились, ожидая нового нападения. К моей величайшей радости, издали мне бросилась в глаза белокурая борода сэра Генри, который ходил взад и вперед, равняя ряды. Стало быть, он еще жив!

Между тем мы вступили на поле сражения. Оно было завалено телами мертвых, умирающих и раненых. Игноси тут же отдал приказание, облетевшее все ряды, чтобы отнюдь не убивать раненых врагов; насколько мы могли судить, оно было исполнено в точности.

Но тут второй отряд, с белыми перьями и щитами, выступил против уцелевших двух тысяч Белых, которые ждали его приближения все в том же зловещем молчании, пока враги не подошли на сорок шагов, и тогда обрушились на них с непреодолимой силой. Снова раздался страшный гром сшибающихся щитов, снова повторилась мрачная трагедия. Только на этот раз дольше пришлось дожидаться исхода битвы; первое время представлялось просто невозможным, чтобы Белые снова одержали верх.

Нападающие – все народ молодой – дрались с безумной яростью, и сначала казалось, что они одолеют наших ветеранов одной численностью. Резня была просто ужасна.

Но превосходная дисциплина и непоколебимое мужество могут совершить настоящие чудеса, и один ветеран сто́ит двух молодых воинов, как это скоро оказалось в настоящем случае. Мы уже думали, что Белым несдобровать и готовились занять их место, как только они очистят его, погибнув все до единого, как вдруг звучный бас сэра Генри выделился из общего гвалта, и я увидел, как сверкнул его боевой топор, которым он взмахнул над своей оперенной головой. Они быстро переменили тактику; Белые перестали подаваться вперед и стояли теперь неподвижно, как скала, о которую тщетно разбивались яростные волны копьеносцев. Но вот они снова двинулись, на этот раз уже вперед; так как огнестрельного оружия у них не было, то не было и дыма, так что нам все было отлично видно. Еще минута – и наступление стало ослабевать.

– Вот это настоящие мужчины! Они снова одержат победу! – воскликнул Игноси, который все время скрежетал зубами от ярости, стоя рядом со мной. – Смотри – уже кончено!

Вдруг, точно клубы дыма из жерла пушки, нападающие рассеялись во все стороны и побежали, распустив по ветру свои белые перья. Противники их остались победителями, но – увы! – уцелели из них только немногие… От доблестного трехтысячного отряда, вступившего в битву полчаса тому назад, оставалось всего шестьсот воинов, забрызганных черной кровью; остальные погибли. Они испустили победный клич и замахали копьями в знак триумфа, а потом, вместо того чтобы отступить к нам, как мы того ожидали, пробежали немного вперед, вслед за бегущим неприятелем, взобрались на низенький холмик, встретившийся им на пути, и, построившись по-старому в три ряда, образовали тройное кольцо на его вершине. И тут я снова увидел сэра Генри: с минуту он простоял на этой вершине, кажется, целый и невредимый, и с ним наш старый друг Инфадус. Потом неприятельские полки снова устремились на злополучный отряд, и битва завязалась еще раз.

Все, кто читает это повествование, верно, давным-давно сообразили, что я вообще-то немножко труслив, а до драки и совсем не охотник; но уж такая мне, видно, судьба, что я вечно попадаю в прескверное положение и поневоле должен проливать человеческую кровь. Только я всегда этого терпеть не мог и старался сохранять свою собственную в неприкосновенности, для чего иногда даже благоразумно пускал в ход свои пятки. И вдруг теперь, в первый раз в жизни, я ощутил воинственную отвагу, закипевшую в моей груди. Обрывки воинственных стихов выросли в моей памяти, точно грибы; моя кровь, едва не застывшая от ужаса с минуту тому назад, так и закипела в жилах, и вообще на меня нашло дикое, необузданное желание убивать и не давать никому пощады. Я оглянулся назад, на тесные ряды воинов, и вдруг мне представилось, что и у меня должно быть такое же лицо, как у них. Они стояли, выставляя головы из-за щитов, судорожно сжимая руки, с полуоткрытыми ртами, с яростными лицами, обезображенными дикой жаждой кровопролития, с тем зловещим огнем во взгляде, который загорается в глазах ищейки при виде окровавленной добычи…

Только у одного Игноси сердце продолжало биться все так же ровно и спокойно под его леопардовой мантией; так по крайней мере казалось, судя по его внешнему виду. Но даже и он продолжал скрежетать зубами. Наконец я не выдержал.

– Неужели мы будем стоять здесь, пока не пустим корни, Омбопа… то бишь Игноси, и допустим Твалу перебить всех наших братьев до единого?! – спросил я.

– Нет, Макумацан, – отвечал он. – Смотри – вот теперь минута созрела, сорвем ее!

Пока он говорил, новый отряд неприятеля устремился на тот холмик, где стояли наши, обошел кругом и ударил на них сзади.

Тогда Игноси взмахнул боевым топором и скомандовал: вперед! Загремел воинственный клич кукуанцев, и «Буйволы» хлынули на врага, как волны разъяренного моря.

Я совершенно не в состоянии описать, что произошло непосредственно вслед за этим. Только и помню, как мы безумно, но в полном порядке бежали вперед; помню внезапную перемену фронта, сплотившиеся ряды того отряда, на который мы бросились, страшную свалку, глухой рев тысячи голосов и непрестанное сверкание копий в облаках кровавого тумана…

Когда у меня немного прояснилось в голове, я увидел, что стою посреди уцелевших Белых почти что на самой вершине маленького холмика, а за мной стоит сам сэр Генри собственной персоной. Как я сюда попал, я и сам не знал; впоследствии сэр Генри рассказывал мне, что яростный поток нападающих увлек меня чуть не прямо к его ногам и тут и оставил, когда их оттеснили назад. Тогда он бросился вон из круга и втащил меня в середину.

Потом началась новая битва… Но кто может ее описать? Масса неприятелей все прибывала да прибывала; то прихлынут они к нашей кучке ежеминутно убывающих воинов, то снова отхлынут, оттесненные и отброшенные.

Ужасно было смотреть, как эти храбрые полки подходили один за другим, преодолевая страшную преграду человеческих трупов, нагроможденных на их пути, и сами падали в бою, увеличивая своими телами быстро прибывающую груду безжизненных тел.

Что за мужественное, величавое зрелище представлял закаленный в боях старый воин Инфадус! Он распоряжался на поле битвы так хладнокровно, точно присутствовал на параде; отдавал громкие приказания, разговаривал и даже шутил, чтобы придать бодрости немногим оставшимся у него воинам, и при каждой новой попытке неприятеля бросался в самое сердце битвы, чтобы непременно участвовать в отражении нападающих.

Но еще величавее, еще мужественнее старого воина казался наш богатырь сэр Генри. Острие вражеского копья давно сорвало страусовые перья с его головы, так что его длинные белокурые волосы свободно развевались по ветру. Он стоял, мой величавый датчанин (ну право же, он вылитый датчанин!), весь забрызганный черной кровью, и ни один человек не выдерживал его смертоносного удара. Он разил с такой силой, что рассекал и щит, и копье, и под конец никто не отваживался приближаться к «белому чародею», который убивал всегда сразу…

Вдруг раздались громкие крики «Твала! Твала!», и из толпы неприятелей выскочил гигантский одноглазый король, облаченный в стальную броню и вооруженный боевым топором и щитом.

– Где ты, Инкубу, где ты, белый человек, убийца моего сына? Посмотрим, как-то ты убьешь меня! – кричал он и в ту же минуту бросил свой толла прямо в сэра Генри, который, к счастью, это заметил и принял его на свой щит, куда нож вонзился с такой силой, что пронзил насквозь обтягивавшую его кожу и застрял в ее железной подкладке.

Тут Твала с криком бросился на него и так яростно ударил топором по его щиту, что сэр Генри, как он ни был силен, упал на колени, потеряв равновесие. Но этим пока дело и кончилось, так как в эту минуту среди обступивших нас неприятельских войск вдруг раздались отчаянные крики. Я оглянулся и тотчас же понял, в чем дело.

И справа и слева по всей равнине только и виднелись развевающиеся перья наших воинов. Оба наших крыла, посланные в обход неприятельской армии, наконец пришли к нам на помощь. Лучшего момента невозможно было выбрать. Как и предвидел Игноси, все войско Твалы сосредоточило свое внимание на кровавой битве, которая все еще кипела у него с остатками Белых и «Буйволов», составлявших центр нашей армии. Оно и не подозревало о приближении неприятеля почти до той самой минуты, когда оба наших отряда готовились сомкнуться у него в тылу. И не успело оно как следует построиться и приготовиться к обороне, как уже наши бросились на него и справа и слева.

Через пять минут участь сражения была решена. Теснимые с двух сторон, устрашенные жестоким избиением, которому подвергали их Белые и «Буйволы», полки Твалы обратились в бегство, и вскоре вся равнина между нами и столицей покрылась бегущими. Полки, которые еще так недавно нас окружали, растаяли точно по волшебству, и вскоре мы остались на нашем месте, как скала, от которой отхлынуло бурное море. Но какое ужасное зрелище! Вокруг нас лежали целые груды мертвых и умирающих; от доблестного отряда Белых осталось в живых всего только девяносто пять человек. Более двух тысяч девятисот воинов пали в одном этом полку, и большая часть их пала, чтобы никогда не подняться…

– Воины, – спокойно сказал Инфадус, обозревавший остатки своего полка, пока ему перевязывали рану на руке, – вы поддержали свою высокую славу, и дети детей ваших будут говорить о сегодняшней битве.

Тут он повернулся и взял руку сэра Генри Куртиса.

– Ты великий человек, Инкубу, – сказал он просто. – Я прожил долгую жизнь среди воинов и знаю немало храбрых, но такого человека, как ты, не видел никогда.

В эту минуту «Буйволы» прошли мимо нас на пути в столицу и мимоходом передали нам, что Игноси просит Инфадуса, сэра Генри и меня прийти сейчас же к нему. Немногим воинам, оставшимся от отряда Белых, было поручено подобрать раненых, за что они сейчас же и принялись. А мы пошли к Игноси, который сообщил нам, что намерен спешить в столицу, чтобы окончательно упрочить победу и, если возможно, захватить в плен самого Твалу. Не успели мы отойти немного, как увидели нашего Гуда, сидящего на муравьиной куче шагов за сто от нас. Возле него лежал труп кукуанца.

– Должно быть, бедный Гуд ранен! – с беспокойством сказал сэр Генри.

Едва он успел это выговорить, произошло нечто совершенно невероятное.

Труп кукуанского воина, то есть, лучше сказать, то, что казалось трупом, проворно вскочил на ноги, опрокинул Гуда вверх ногами и давай его тыкать своим копьем. Мы в ужасе бросились на помощь и, подбежав к нему, увидели, как здоровенный воин усердно тычет в него копьем, причем несчастный Гуд то и дело вскидывает и руками и ногами. Увидев нас, кукуанец ткнул его в последний раз с особенным остервенением и удрал, крикнув на прощание:

– Вот тебе, чародей! Вот тебе!

Гуд не шевелился, и мы уже думали, что нашему товарищу совсем пришел конец. Печально подошли мы к нему и остановились в неописуемом изумлении: правда, он был очень бледен и слаб, но на лице его играла ясная улыбка, а стеклышко по-прежнему торчало в глазу…

– Удивительно прочная броня, – прошептал он, когда взгляд его упал на наши лица, склоненные над ним. – Верно, он уж очень был на меня зол… – С этими словами он лишился чувств.

Мы его сейчас же осмотрели и нашли, что он серьезно ранен в ногу ударами ножа, но стальная кольчуга так хорошо защитила его от копья противника, что у него на теле не оказалось ничего, кроме страшных синяков. Счастливо отделался! Помочь ему было покуда решительно нечем, так что мы положили его на большой щит, сплетенный из ивовых прутьев и употребляемый кукуанцами для переноски раненых, и понесли с собой.

Подойдя к ближайшим городским воротам, мы обнаружили, что их охраняет по приказанию Игноси один из наших отрядов. Остальные отряды стояли на страже у других ворот и стерегли все городские входы и выходы. Командующий отрядом военачальник вышел к нам навстречу, приветствовал Игноси и доложил ему, что все войска Твалы нашли убежище в городе, куда скрылся и он сам, и что они так сильно упали духом, что теперь, наверное, сдадутся. Игноси посоветовался с нами и отправил парламентеров ко всем городским воротам, приказывая их защитникам отворить их настежь, обещая, что дарует жизнь и прощение всякому, кто положит оружие. Это заявление произвело желаемое действие. Подъемный мост был тотчас же перекинут через ров, и на противоположной его стороне распахнулись ворота, при громких, восторженных криках «Буйволов».

Мы немедленно вступили в город, принимая необходимые предосторожности против возможной измены. Всюду на нашем пути уныло стояли побежденные, опустив голову и сложив копья и щиты к своим ногам; когда проходил Игноси, они приветствовали его как своего короля. Мы шли прямо к королевскому краалю. Когда мы вышли на открытую площадь, где еще так недавно происходила при нас колдовская охота, оказалось, что она пуста. Впрочем, не совсем пуста, так как сам Твала сидел на ее противоположном конце, у входа в свою хижину, одинокий и оставленный всеми, кроме одного-единственного существа – Гагулы…

Невеселое это было зрелище. Он сидел, опустив голову на одетую сталью грудь; тут же валялся его щит и боевой топор; при нем не было никого, кроме жалкой старухи. Несмотря на все его жестокости и злодейства, у меня просто сердце сжалось от жалости, когда он представился нашим взорам низверженный «с высоты своего величия». Из всего его многочисленного войска не нашлось ни одного воина, из всей толпы его приближенных – ни одного придворного, который захотел бы разделить его участь и смягчить горечь его падения. Несчастный дикарь!

Мы вошли в ворота крааля и направились через площадь прямо к тому месту, где сидел низверженный король. Не доходя до него, наш отряд остановился, и мы пошли к нему в сопровождении только небольшой стражи, причем Гагула не замедлила осыпать нас ругательствами. Когда мы подошли совсем близко, Твала впервые поднял голову и устремил прямо на торжествующего соперника свое единственное око, засверкавшее от сдержанной ярости таким огнем, что могло поспорить с блеском огромного алмаза, украшавшего его чело.

– Привет, о король! – воскликнул он с горькой усмешкой. – Ты, вкусивший моего хлеба, ты, совративший мое войско чарами белых людей, ты, победивший моих воинов, – привет! Какую участь ты мне готовишь, о король?

– Ту самую, на которую ты обрек моего отца! – был суровый ответ.

– Хорошо. Я покажу тебе, как надо умирать, чтобы ты это помнил на будущее время, когда придет твой час. Смотри: все в крови садится багровое солнце. – И он простер свой окровавленный боевой топор в ту сторону, где сиял огненный диск солнца, склонявшийся к закату. – Хорошо будет, если вместе с ним закатится и мое солнце… О король! Я готов умереть, но я желаю сохранить за собой преимущество кукуанского царствующего дома[9] – умереть в бою. Я требую поединка, и ты не посмеешь отказать мне, а не то осрамишься даже в глазах тех трусов, что бежали сегодня с поля битвы!

– Я согласен. Выбирай, с кем ты хочешь сразиться.

Твала окинул наши ряды мрачным взглядом, и, когда этот взгляд на минуту остановился на мне, я почувствовал, что наше положение создает все новые и новые ужасы. А ну как он пожелает начать с меня? Есть ли хоть малейшее вероятие, что я устою против саженного дикаря, ожесточенного отчаянием? Непременно откажусь от этого поединка, хотя бы меня за это с позором изгнали из Кукуании. Право, лучше быть позорно изгнанным откуда угодно, чем разрубленным на части.

Наконец он сказал:

– Скажи мне, Инкубу, уж не кончить ли нам с тобой то, что мы сегодня начали? Или прикажешь считать тебя трусом?

– Нет, – поспешно вступился Игноси. – Ты не будешь драться с Инкубу!

– Конечно не буду, если он трусит, – сказал Твала. К несчастью, сэр Генри понял его слова, и кровь бросилась ему в лицо.

– Я буду с ним драться! – воскликнул он. – Пусть увидит, трушу я или нет!

– О, не рискуйте вашей жизнью в борьбе с отчаянным человеком! – умолял я. – Всякий, кто вас сегодня видел, и без того знает, что вы нисколько не трус!

– Я буду с ним драться, – был упрямый ответ. – Я никому не позволю называть себя трусом! Я готов! – И он выступил вперед и поднял свой боевой топор.

Эта нелепая выходка привела меня в совершенное отчаяние; но раз он непременно решился драться, удержать его я, конечно, не мог.

– Не бейся с ним, белый брат мой, – сказал Игноси и ласково положил свою руку на плечо сэра Генри. – Ты довольно сражался сегодня, и, если что случится с тобой по его вине, сердце мое разорвется надвое!

– Я хочу с ним драться, Игноси, – повторял сэр Генри.

– Хорошо, Инкубу. Ты храбрый человек. То будет славная битва. Выходи, Твала, – Слон тебя ждет!

Бывший король разразился диким хохотом, выступил вперед и остановился прямо против Куртиса лицом к лицу. С минуту они стояли неподвижно; заходящее солнце скользнуло прощальным лучом по их огромным фигурам и одело их огненным сиянием…

Но вот они сорвались с места и начали кружиться друг около друга, высоко подняв боевые топоры.

Вдруг сэр Генри рванулся вперед и нанес Твале такой ужасный удар, что тот покачнулся. Но при этом он сам чуть не потерял равновесие, чем его противник не замедлил воспользоваться. Своим тяжелым боевым топором он быстро описал полукруг над головой сэра Генри и опустил его со всего размаха… У меня в глазах потемнело; я уже думал, что все кончено. Но нет; быстрым движением левой руки сэр Генри подставил свой щит под вражеский топор, причем щит поплатился своей внешней оболочкой, и удар пришелся в левое плечо и был уже не настолько силен, чтобы причинить серьезное повреждение. Через минуту сэр Генри успел нанести второй удар, который Твала также принял на свой щит. Тут уж удары посыпались один за другим, и оба противника или от них уклонялись, или подставляли под них свои щиты. Мы все пришли в необычайное волнение; воины, присутствовавшие при поединке, совсем забыли про дисциплину и разражались то радостными криками, то жалобными воплями при каждом новом ударе. Как нарочно, и Гуд, которого я только что бережно уложил немного поодаль, вдруг очнулся от своего обморока, сел и сейчас же увидел, что тут происходит. Через минуту он уже был на ногах и, держась за мою руку, торопливо заковылял на одной ноге, не переставая тащить меня за собой и ободрительно кричать сэру Генри что только было у него сил:

– Так, так, дружище! Задай ему хорошенько! Ну-ка еще! А ну еще! Вот так! Наддавай! Наддавай! – и так дальше все в том же роде.

Тут сэр Генри, только что подставивший щит под новый удар, сам ударил врага изо всей силы. Этим ударом он не только разрубил щит противника, но пробил наконец и его непроницаемую броню, так что топор вонзился ему в самое плечо. Твала взвыл от боли и отвечал яростным ударом, который был так ужасен, что расшиб рукоятку боевого топора, который держал сэр Генри, и ранил его в лицо.

Вопль отчаяния вырвался у «Буйволов», когда широкий клинок выпал из рук нашего героя и упал на землю; а между тем Твала снова взмахнул своим топором и с криком бросился на него. Я закрыл глаза… Когда я их снова открыл, щит сэра Генри лежал на земле, а сам сэр Генри боролся с Твалой, обхватив его своими могучими руками. Они устремлялись то в ту, то в другую сторону, сжимали друг друга в страшных тисках, точно два разъяренных медведя, и боролись, напрягая все свои могучие силы, спасая драгоценную жизнь и еще того более – драгоценную честь.

С нечеловеческим усилием Твала опрокинул противника, но при этом они упали оба и катались по земле, не выпуская друг друга, причем Твала норовил ударить Куртиса топором по голове, а сэр Генри – прорезать ножом его стальную броню.

– Отнимите у него топор! – закричал Гуд вне себя, и, кажется, наш боец его услышал…

Как бы то ни было, он уронил свой нож и схватил топор, который был привязан к руке Твалы крепким ремнем из буйволовой кожи. Все продолжая кататься по земле, они вступили в ожесточенную борьбу из-за обладания топором. Вдруг ремень лопнул, сэр Генри сделал отчаянное усилие и освободился из рук противника, причем оружие осталось у него в руках. Через минуту он уже был на ногах, и видно было, как алая кровь струится из раны по его лицу. Твала также вскочил, вытащил из-за пояса тяжелый нож и, бросившись прямо на Куртиса, ударил его в грудь. Удар был сильный и меткий, но, видно, тот, кто делал броню, хорошо знал свое дело: она опять устояла. Снова ударил Твала, с громким, диким криком, – и снова отскочил тяжелый нож, сэр Генри только покачнулся от полученного толчка. Но Твала не унимался и еще раз бросился на противника. Наш богатырь собрался с силами, взмахнул топором над головой и ударил врага со всего размаха. Из тысячи уст вырвался крик изумления: голова Твалы вдруг точно подпрыгнула у него на плечах, упала и покатилась по земле прямо к ногам Игноси. На секунду тело сохранило свое вертикальное положение, кровь забила фонтаном из перерезанных артерий; потом оно глухо шлепнулось на землю, причем золотой обруч соскользнул с шеи и покатился в сторону. И тут же упал сэр Генри, истощенный потерей крови и обессиленный страшной борьбой. Его сейчас же подняли и поскорее смочили холодной водой его окровавленное лицо. Через некоторое время его серые очи широко раскрылись: он был жив.

Тогда я приблизился к тому месту, где лежала в прахе страшная голова Твалы, и в ту самую минуту, как заходило солнце, снял алмаз с мертвого чела и подал его Игноси.

– Возьми это, король Кукуанский, – сказал я.

Игноси надел диадему и, наступив ногой на широкую грудь своего обезглавленного врага, вдруг запел победную песнь, такую прекрасную и дикую, что я не в состоянии дать вам о ней даже приблизительное понятие.

«И вот наше восстание увенчалось победой, – пел Игноси. – Наши злые дела очистила слава.

Рано утром поднялись притеснители и вышли в поле. Их кудрявые перья покрыли равнину, как перья птицы, сидящей на гнезде. Они потрясали копьями и жаждали битвы.

Они ополчились против меня; сильнейшие из них бросились на меня и стремились меня сразить.

Тогда я дохнул им навстречу, и смело их мое дыхание, как дыхание бури, и не стало их! Они растаяли и рассеялись, как утренние туманы.

Они – пища ворон и шакалов, и все поле сражения утучнилось их кровью.

Где они, те могучие, сильные, что поднялись рано утром?

Они смежили очи – но не спят; они лежат распростертые – но не во сне!

Они забыты! Они ушли в темную бездну и никогда не вернутся…

А я – я король! Что орел, прилетел я в высокое гнездо. Я скитался в долгую ночь, но вернулся с рассветом к малым птенцам!

Спеши под защиту моих крыл, о народ! Охраню и спасу тебя от всяких невзгод.

Теперь зло скроет лицо свое, зацветет благоденствие в стране, как лилия долин».

Так исполнились в точности слова, сказанные мной парламентеру, и прежде, чем дважды зашло солнце, обезглавленный труп Твалы лежал у его порога.

XV

Болезнь Гуда

Когда поединок закончился, сэра Генри и Гуда отнесли в хижину Твалы, куда пошел и я. Оба они были страшно истощены борьбой и потерей крови, да и мое состояние было немногим лучше. Я очень крепок и вынослив благодаря своей легкости и долголетней привычке; но в этот вечер и мне было совсем скверно, и моя старая рана, которой наградил меня лев, опять начала болеть, как это всегда у меня бывает, когда я очень слабею. Кроме того, ужасно болела у меня голова после того удара, от которого я упал без чувств поутру. Вообще трудно было представить себе более плачевное трио, чем то, какое представляли мы в этот вечер; нам только тем и оставалось утешаться, что все-таки несравненно лучше лежать здесь и прескверно себя чувствовать, чем валяться убитым на поле, как многие тысячи храбрых людей, проснувшихся утром во цвете сил и здоровья. При помощи красавицы Фулаты, которая постоянно о нас заботилась с тех пор, как мы спасли ей жизнь, мы кое-как стащили свои кольчуги, которые, несомненно, спасли жизнь двоим из нас в этот день. При этом оказалось, что мы все покрыты синяками и ссадинами; стальная ткань спасла нас от всяких сильных повреждений, но от синяков спасти не могла.

И сэр Генри, и Гуд, оба сплошь были покрыты синяками, да и у меня их было довольно. Фулата дала нам каких-то ароматических листьев, которые принесли нам облегчение, когда мы приложили их вместо пластыря к больным местам. Но как ни болели эти синяки, все же они и вполовину нас так не тревожили, как раны Гуда и сэра Генри. У Гуда была сквозная рана в мясистой части бедра его «прекрасной белой ноги», и он потерял очень много крови; а у сэра Генри – глубокий шрам над губой, сделанный топором Твалы. К счастью, Гуд был очень порядочный хирург, и, как только мы добыли свою аптечку, он основательно прочистил раны и потом ухитрился зашить сначала рану сэра Генри, а потом и свою собственную, и очень даже хорошо, если принять во внимание, что всю эту операцию ему пришлось производить при скудном свете первобытной кукуанской лампады. Затем он обильно смазал раны каким-то противогнилостным веществом, хранившимся у него в аптечке, и мы перевязали их остатками носового платка.

Между тем Фулата приготовила нам крепкого бульона, так как мы были слишком слабы, чтобы есть. Бульон мы наскоро проглотили и поскорее улеглись на великолепных звериных шкурах, которых было очень много в хижине умершего короля. По странной насмешке судьбы на постели Твалы, под его собственным меховым одеялом, спал в эту ночь тот самый человек, который его убил, – сэр Генри.

Я говорю: спал; но после такого денечка спать было трудно. Начать с того, что со всех сторон раздавались:

С умиравшими прощанья

И по мертвым громкий плач.

Отовсюду доносился вой женщин, оплакивавших своих мужей, сыновей и братьев. И было от чего плакать: ведь больше двадцати тысяч человек, то есть чуть не третья часть всей кукуанской армии, погибли в этой ужасной битве. У меня просто сердце надрывалось, пока я лежал и прислушивался к этим воплям. В эту минуту как-то особенно ясно сознавался весь ужас страшного дела, совершенного в это утро во имя человеческого честолюбия. Впрочем, к полуночи вопли женщин стали утихать и наконец затихли совсем, и среди наступившей тишины только изредка раздавался жалобный, раздирающий вой, доносившийся из ближайшей к нам хижины, – то выла старая колдунья Гагула по своему убитому королю.

После этого я заснул тревожным, прерывистым сном, беспрестанно вздрагивая во сне и просыпаясь в каком-то ужасе, так как мне представлялось, что я все еще деятельно участвую в ужасных событиях последнего дня. То мне мерещилось, что воин, которого я собственноручно отправил на тот свет, преследует меня на вершине какой-то горы; то я видел, что снова стою среди доблестных Белых, как в тот час, когда они покрыли себя бессмертной славой, выдерживая натиск целого войска Твалы на маленьком холмике. Наконец эта томительная ночь кое-как прошла; и когда рассвело, оказалось, что мои товарищи спали не лучше меня. Гуд был в сильном лихорадочном состоянии и скоро начал впадать в забытье и, что еще того хуже, кашлять кровью; по всей вероятности, у него было какое-нибудь внутреннее повреждение – результат тех отчаянных упражнений, которые проделывал над ним вчерашний воин, стараясь проткнуть копьем его стальную броню. Зато сэр Генри значительно оправился и отдохнул, несмотря на свою рану, которая очень мешала ему есть и совсем не позволяла смеяться; но члены его так одеревенели и все тело так ныло и болело, что он не мог пошевелиться.

Часов около восьми нас навестил Инфадус. Этот закаленный в боях старый воин чувствовал себя нисколько не хуже после вчерашних подвигов, хотя, по его словам, даже не ложился в эту ночь. Он был очень рад нас всех видеть и очень огорчился состоянию Гуда. Я заметил, что он обращается с сэром Генри с особенным благоговением, точно тот какое– то высшее существо. И действительно, как мы узнали впоследствии, во всем Кукуанском царстве нашего английского богатыря считали существом сверхъестественным. По мнению воинов, ни один человек не мог драться, как дрался он, а главное – после такого утомительного и кровопролитного дня не мог выйти на единоборство с Твалой, который считался самым сильным человеком во всей Кукуании, и перерубить одним ударом его толстую бычью шею. Этот удар даже вошел в пословицу в Кукуании, и с этих пор всякое необычайное проявление силы выражалось словами «удар Инкубу».

Между прочим, Инфадус сообщил нам, что все полки Твалы покорились Игноси и что провинциальные военачальники тоже начали изъявлять ему покорность. Смерть Твалы разом прекратила все затруднения, так как Скрагга был его единственным сыном и наследником, и у Игноси не оставалось никаких соперников.

Попозже, но также в течение утра, к нам зашел Игноси, уже увенчанный королевской диадемой. Когда он появился в сопровождении подобострастных телохранителей, следовавших за ним по пятам, я невольно вспомнил высокого зулуса, который пришел наниматься к нам в услужение в Порт-Натале всего несколько месяцев назад, и тут же подумал, как странно меняется человеческая судьба…

– Привет, о король! – сказал я, вставая.

– Да, Макумацан. Король благодаря вам! – был ответ.

Он сообщил, что все идет прекрасно и что недели через две он надеется устроить большое празднество, на котором покажется народу.

Я спросил его, что он намерен делать с Гагулой.

– Она настоящий злой дух страны, – отвечал он. – Я хочу убить и ее и всех остальных колдунов и колдуний. Она так долго живет на свете, что никто ее не помнит иначе как старухой, а между тем всю свою жизнь она обучала других колдовству и оскверняла страну злодеяниями пред лицом неба.

– Но зато она много, много знает, – возразил я. – Убить знание недолго, Игноси, но добыть его очень трудно.

– Это так, – сказал он задумчиво. – Только она, одна она знает тайну «Трех Колдуний», тайну тех мест, где кончается Великая Дорога, где погребены короли, где сидят на страже Безмолвные…

– И где хранятся алмазы. Не забывай своего обещания, Игноси; ты должен непременно отвести нас в алмазные копи, даже если тебе придется оставить в живых Гагулу, чтобы она могла указать нам туда дорогу.

– Не забуду, Макумацан; я подумаю о том, что ты сказал.

Когда Игноси ушел, я отправился к Гуду и застал его в сильнейшем бреду. Лихорадка, неразлучная с раной, крепко захватила его в свои когти, да еще осложнилась каким-то внутренним повреждением. Он пробыл в самом отчаянном положении около четырех суток, и я твердо уверен, что он непременно умер бы, если бы не Фулата, которая неутомимо ухаживала за ним во время болезни.

Женщины – всегда женщины, какого бы цвета ни была у них кожа, и куда ни пойдешь – всюду они одни и те же. А все же меня немного удивляло, что эта чернокожая красавица день и ночь склоняется над постелью больного и исполняет свое дело милосердия так же ловко и осторожно, с таким же тонким пониманием своих обязанностей, как самая лучшая европейская больничная сиделка. В первые две ночи я старался ей помогать, так же как и сэр Генри, который собрался ухаживать за больным, как только мог пошевелиться; но она приняла наше вмешательство с большим неудовольствием и наконец настойчиво потребовала, чтобы мы предоставили больного ей одной, уверяя, что мы не умеем с ним обращаться, что было, вероятно, совершенно справедливо. Она ухаживала за ним, не отходила от него ни днем ни ночью, давала ему его единственное лекарство – прохладительное туземное питье, сделанное из молока, смешанного с соком какого-то луковичного растения, – и неутомимо отмахивала от него мух. Как сейчас вижу всю эту сцену, повторявшуюся день за днем, ночь за ночью, при свете нашей первобытной лампы; вижу исхудалое лицо и широко раскрытые, неестественно блестящие глаза Гуда, который мечется на постели и бормочет всякую чепуху, и около него на полу – стройную кукуанскую красавицу с нежными глазами, которая сидит, прислонившись к стене хижины, и ее утомленное лицо так и дышит безграничной жалостью.

Мы думали, что он непременно умрет, и бродили кругом в глубочайшем унынии. Только Фулата ни за что не хотела этому верить.

– Он будет жить, – твердила она.

Вокруг главной хижины Твалы, где лежал больной, царила полная тишина; по распоряжению короля все обитатели соседних хижин, кроме сэра Генри и меня, перешли на время в другие помещения, чтобы ни малейший шум не беспокоил больного. Однажды ночью – то было на пятую ночь его болезни – я пошел его навестить, как всегда делал, прежде чем уйти к себе.

Я осторожно вошел в хижину. При свете стоявшей на полу лампы я увидел, что Гуд больше не мечется на постели и лежит совершенно неподвижно.

Итак, все кончено!.. И в порыве тяжкой скорби, наполнившей мою душу, я не мог удержать рыдания…

– Шшш!.. – раздалось из темного угла за изголовьем Гуда.

Я тихонько подошел ближе и увидел, что он совсем не умер, а просто спит крепким сном, не выпуская из своей бледной, исхудалой руки тонких пальцев Фулаты. Кризис миновал, и теперь он, наверное, будет жить! Он проспал таким образом восемнадцать часов, и все это время самоотверженная девушка продолжала сидеть около него, боясь, что он может проснуться, если она встанет и выдернет у него свою руку. Мне даже неприятно об этом упоминать, так я боюсь, что мне никто не поверит. Что она тут перенесла, как страдала от усталости, от невозможности переменить положение, наконец от недостатка пищи, это трудно описать; но когда он проснулся и освободил ее руку, она уже не могла пошевельнуться от изнеможения, и ее пришлось унести на руках.

Раз дело пошло уже на лад, Гуд стал очень быстро поправляться и скоро совершенно выздоровел. Когда он был уже почти здоров, сэр Генри рассказал ему обо всем, чем он был обязан Фулате; но когда дело дошло до того, как она высидела восемнадцать часов около его постели, боясь пошевельнуться, чтобы его не разбудить, глаза честного моряка наполнились слезами. Он повернулся и пошел прямо в ту хижину, где Фулата приготовляла нашу полуденную трапезу (мы теперь жили в своем прежнем помещении), захватив с собой и меня в качестве переводчика, хотя я должен признаться, что она понимала его удивительно хорошо, особенно если принять во внимание, сколь ограниченны были его познания во всех иностранных языках.

– Скажите ей, – обратился ко мне Гуд, – что я обязан ей своей жизнью и что я никогда не забуду ее доброты!

Я перевел его слова; она вся вспыхнула.

Повернувшись к нему одним из тех быстрых грациозных движений, которыми она мне всегда напоминала дикую птичку, она устремила на него свои большие карие глаза и кротко отвечала:

– Нет, господин мой, ты забыл! Разве не ты спас мою жизнь, разве я не должна служить тебе?

Нужно заметить, что эта молодая девица, очевидно, совсем забыла, что сэр Генри и я также принимали участие в ее освобождении от когтей Твалы.

Вскоре после этого события Игноси собрал на торжественный совет всех именитых кукуанских граждан и был торжественно признан королем. Это было очень величественное торжество. Разумеется, дело не обошлось без смотра войск, причем остаток Белых участвовал в церемонии, после чего король благодарил их в присутствии всего остального войска за блистательные подвиги во время великой битвы, сделал каждому воину богатый подарок и произвел их всех в офицеры нового полка Белых, который теперь формировался. Затем по всей Кукуании отдан был приказ воздавать нам королевские почести, пока мы делаем честь стране своим присутствием; а нам самим предоставлено право жизни и смерти над всеми гражданами. Кроме того, Игноси еще раз, в присутствии всего народа, подтвердил свои обещания, что отныне в его государстве кровь человеческая не будет проливаться иначе как по приговору суда и колдовские охоты будут уничтожены.

Когда церемония окончилась, мы подошли к Игноси. Напомнив ему, что нам бы хотелось поскорее проникнуть в таинственные копи, к которым вела Соломонова дорога, мы осведомились, не узнал ли он чего-нибудь нового по этому поводу.

– Друзья, – отвечал он, – вот что я узнал: там сидят те страшные исполины, что зовутся Безмолвными; им собирался Твала принести в жертву прекрасную деву. В этом же самом месте, в огромной пещере, скрытой в недрах гор, погребаются наши короли; тут вы увидите и тело Твалы вместе с теми, что ушли раньше его. Там же есть глубокий колодезь, выкопанный жившими в древности людьми, может быть, ради тех самых камней, о которых вы говорите. Здесь же, в «Обители Смерти», есть потаенная комната, известная только королю и Гагуле. Но Твала, знавший ее тайну, уже мертв, а я ее не знаю и даже не знаю, что хранится в этой комнате. Предание гласит, что однажды, много поколений назад, пришел сюда белый человек из-за далеких гор, и одна женщина провела его в потаенную комнату и показала ему сокровища, но, прежде чем он успел их похитить, она выдала его королю, и король того времени прогнал его назад в горы, и с тех пор ни один человек в эту комнату не входил.

– Это, наверное, правда, Игноси. Ведь мы нашли в горах белого человека, – сказал я.

– Да, нашли. Я обещал вам, что если вы найдете эту комнату и если там есть камни…

– Тот камень, что сияет на твоем челе, доказывает, что они есть, – прервал я, указывая на огромный алмаз, снятый мной с мертвого Твалы.

– Может быть; если они там, вы возьмете их столько, сколько сможете унести с собой – если вы в самом деле хотите меня оставить, братья! – прибавил он.

– Прежде всего надо найти эту комнату, – сказал я.

– Путь к ней может указать вам только Гагула.

– Ну а если она не захочет?..

– Тогда она умрет, – строго сказал Игноси. – Я только для этого пощадил ее жизнь. Стойте! Пусть она решит сама.

Он кликнул гонца и приказал привести Гагулу.

Через несколько минут ее привели двое стражей, которых она не переставала бранить и проклинать всю дорогу.

– Оставьте ее, – приказал им король.

Лишившись поддержки, она сейчас же упала на землю, как безжизненный сверток старого тряпья, да так и осталась лежать какой-то бесформенной массой, в которой только и было живого, что глаза, злые и блестящие, точно глаза ядовитой гадины.

– Чего ты от меня хочешь, Игноси? – запищала она. – Ты не смеешь меня тронуть. Если ты до меня дотронешься, я испепелю тебя на месте. Берегись моих чар!

– Твои чары не могли спасти Твалу, старая волчица, и мне они не опасны, – был ответ. – Слушай: я хочу, чтобы ты нам открыла, где та комната, в которой хранятся сияющие камни.

– Ха, ха, ха! – визгливо захохотала старуха. – Никто этого не знает, кроме меня, а я тебе никогда не скажу. Белые дьяволы уйдут отсюда с пустыми руками.

– Ты мне скажешь! Я тебя заставлю сказать.

– Нет не заставишь, о король! Ты велик, но в твоей ли власти выпытать правду у женщины?

– Трудно, но я добьюсь своего.

– Как же ты это сделаешь, о король?

– А вот как: если ты мне не скажешь, то умрешь медленной смертью.

– Умру! – возопила она в ужасе и в страшной ярости. – Ты не смеешь меня тронуть, король, – ты не знаешь, кто я. Сколько мне лет, как ты думаешь? Я знала отцов твоих и отцов твоих отцов. Я уже жила на свете, когда эта страна цвела юностью, и все еще буду жить, когда она состарится… Меня может убить только случай: ни один человек не посмеет поднять на меня руку.

– А все же я тебя убью. Слушай, Гагула, мать зла: ты так стара, что тебе нечего дорожить жизнью. Что значит жизнь для такой развалины, как ты? Ни образа, ни подобия, ни волос, ни зубов, – нет у тебя ничего, кроме злобы и зловещих очей. Убить тебя будет настоящим благодеянием.

– Безумец! – завопила старая ведьма. – Проклятый безумец! Или ты думаешь, что жизнь сладка только молодым? Хорошо же ты знаешь человеческое сердце, если так думаешь!

– Оставь свои злые речи и отвечай мне! – гневно сказал Игноси. – Согласна ты указать то место, где лежат сияющие камни, или нет? Если ты не согласна, то умрешь сию же минуту. – С этими словами он схватил копье и замахнулся над нею.

– Не покажу никогда, а убить меня ты не смеешь! Кто меня убьет, тот будет проклят навеки!

Игноси медленно опустил копье, пока оно не проникло в кучу лохмотьев. Она вскочила с диким воплем и тотчас же снова упала и покатилась по земле.

– Нет, нет! Я покажу! Только оставь мне жизнь, только позволь мне греться на солнце – и я покажу все, что хочешь!

– Хорошо. Я так и знал, что сумею тебя уговорить. Завтра ты пойдешь в горы вместе с Индафусом и с моими белыми братьями. И смотри не отступай! Если ты не послужишь им, то умрешь медленной смертью. Я сказал!

– Я все исполню, Игноси. Я всегда держу мое слово. Ха, ха, ха! Однажды привела одна женщина белого человека в потаенную комнату, и его постигла беда. (Тут ее злые глаза заискрились радостью.) Ее также звали Гагулой. Может быть, то была я.

– Ты лжешь! – сказал я. – То было десять поколений тому назад.

– Может быть; когда долго живешь на свете, все забываешь. А может быть, мне сказала про это мать моей матери, и ее, верно, тоже звали Гагулой. Помните одно: на том месте, где лежат блестящие игрушки, вы найдете кожаную сумку, наполненную камнями. Ее наполнил тот человек; только он не взял ее с собой… Бедствие постигло его, говорю вам! Может быть, поведала мне мать моей матери. Веселое будет шествие – мы увидим по дороге тела всех убитых в битве. Ха, ха, ха!

XVI

Обитель смерти

На третий день после описанной сцены мы уже располагались на ночлег в нескольких хижинах, выстроенных у подножия Трех Колдуний, то есть тех трех гор, к которым вела Соломонова дорога. Наша экспедиция состояла из нас самих, Фулаты, Инфадуса, Гагулы (которую несли в закрытых носилках, где она бранилась и ворчала всю дорогу) и нескольких слуг и телохранителей. Эти три горы или, лучше сказать, три горные вершины – так как один общий каменный пьедестал служил им подножием – составляли правильный треугольник, обращенный своим основанием в нашу сторону, так что одна вершина приходилась направо от нас, другая – налево, а третья – как раз напротив. Я никогда не забуду, какое поразительное зрелище представляли эти три горы при первых лучах наступившего утра. Их увенчанные снегами вершины возносились в недосягаемую вышину, купаясь в голубом воздухе; ниже, там, где кончалась снеговая линия, они принимали пурпуровый оттенок от красного вереска, которым были покрыты скалы и луга, взбегающие вверх по горным склонам. Прямо перед нами вилась, точно белая лента, великая Соломонова дорога вверх по зеленому скату, и миль за пять от нас, у подножия центральной вершины, вдруг пропадала. То был ее предел.

Трудно себе представить, до чего мы все были взволнованы и возбуждены, когда тронулись в путь в это памятное утро, – предоставляю читателям воображать это на досуге. Наконец-то мы приближались к тем заветным копям, ради которых погибли бесславной смертью и старый португалец, и его злополучный потомок, а может быть, и брат сэра Генри, Джордж Куртис. Неужели и с нами будет то же после всего, что мы вынесли? По словам старой колдуньи, только бедствие выпало им на долю: неужели и нам суждено то же самое? И теперь, приближаясь к цели нашего пути, я невольно почувствовал страх; вероятно, и Гуд с сэром Генри чувствовали то же самое.

Часа полтора мы шли по окаймленной вереском дороге, и шли так скоро, что носильщики, несшие Гагулу, едва могли за нами поспеть, так что она наконец выглянула из своих носилок и закричала, чтобы мы остановились.

– Идите тише, белые люди, – сказала она, просовывая между занавесками свою отвратительную, сморщенную образину и устремляя на нас сверкающий взгляд. – Зачем вы так спешите навстречу бедствию, жалкие искатели сокровищ?

И она засмеялась тем ужасным смехом, от которого меня всегда мороз подирал по коже и который на время совершенно охладил наш энтузиазм.

Тем не менее мы все продолжали идти, пока не пришли к огромной круглой яме с пологими краями футов в триста глубиной, а в окружности по крайней мере около полумили.

– Знаете, что это такое? – спросил я Гуда и сэра Генри, которые смотрели с величайшим изумлением на этот страшный колодезь.

Они отрицательно покачали головой.

– Вот и видно, что вы никогда не были в кимберлейских алмазных копях. Можете быть совершенно уверены, что это алмазные копи Соломона. Посмотрите-ка, – продолжал я, – указывая на отвердевшую голубоватую глину, которая виднелась между травой и кустарниками, покрывавшими стены колодца, – это та же самая формация. Я уверен, что если мы спустимся вниз, на дно, то найдем там пласты ноздреватого камня. Смотрите теперь сюда. – Я указал на целый ряд полуистертых каменных плит, расположенных по слегка наклонной плоскости ниже водосточной канавы, некогда высеченной в скале: – Я не я, если это не те самые плиты, на которых промывалась руда в древние времена!

На краю этой огромной ямы, нанесенной на карту старого Сильвестры под названием «шахты», Соломонова дорога разветвлялась направо и налево и огибала ее кругом. Во многих местах полотно дороги было составлено из огромных глыб тесаного камня, очевидно, в виду укрепления стенок шахты и предохранения ее от обвалов. Мы поспешили ее обогнуть, так как на той стороне высились какие-то странные фигуры, возбудившие наше любопытство. Подойдя ближе, мы увидели, что то были три колоссальные статуи, и сейчас же догадались, что это те самые Безмолвные, которых так высоко чтит кукуанский народ. Но составить себе настоящее понятие о всем величии этих Безмолвных исполинов можно было только при ближайшем рассмотрении. То были три сидячие фигуры колоссальной величины: одна женская и две мужские. Они сидели на массивных пьедесталах из темного камня, покрытых непонятными надписями, в двадцати шагах одна от другой, и были обращены в ту сторону, где вилась Соломонова дорога, вдоль по обширной равнине вплоть до самой столицы.

Женская фигура, совершенно обнаженная, отличалась замечательной, хотя несколько суровой красотой: к несчастью, черты ее сильно пострадали от времени. Из ее головы вырастали по бокам рога полумесяца. Обе мужские фигуры были покрыты драпировками и поражали ужасающим безобразием, особенно тот истукан, что стоял справа: у него была совершенно дьявольская харя. Черты другого имели совершенно спокойное выражение, но это-то спокойствие и казалось ужасным. То было спокойствие нечеловеческой жестокости, которую, как заметил сэр Генри, древние приписывали существам, имеющим власть творить добро, но взирающим на человеческие страдания совершенно равнодушно. Ужасную троицу составляли эти исполины, вечно сидящие в своем величавом уединении, вечно взирающие на далекую равнину своими каменными глазами… Пока мы их рассматривали, нами снова овладело жгучее любопытство, и ужасно захотелось узнать, кто соорудил этих идолов, выкопал шахту и проложил дорогу. И вдруг мне вспомнилось, что под конец своей жизни Соломон впал в идолопоклонство и почитал разных богов, из которых я помнил имена только трех: Ашторет, богини сидонской, Кемоса, бога моавитянского, и Милькома, бога аммонитянского. Я заметил моим спутникам, что эти фигуры, может быть, и представляют этих самых богов.

– Гм… – промычал сэр Генри, который был человек очень образованный, так как окончил курс в университете и получил ученую степень по классическим наукам, – очень может быть. Евреи называли именем Ашторет финикийскую Астарту, а финикияне вели обширную торговлю во времена Соломона. А Астарту, впоследствии греческую Афродиту, всегда изображали с полумесяцем на голове, как и у этой женской фигуры. Может быть, эти статуи соорудил какой-нибудь финикиянин, управлявший копями. Кто знает?

Не успели мы достаточно насмотреться на эти необыкновенные останки отдаленной древности, как пришел Инфадус. Он приветствовал Безмолвных своим копьем и спросил нас, хотим ли мы немедленно идти в «Обитель Смерти» или подождем до окончания полуденной трапезы. Если мы готовы идти сейчас, Гагула согласна указывать нам дорогу. Мы объявили, что предпочитаем идти сейчас, и я предложил взять с собой провизии на тот случай, если мы замешкаемся в копях. А потому носилки Гагулы были сейчас же принесены куда следует, и она вылезла оттуда, а Фулата взяла корзинку и уложила в нее немного вяленого мяса и пару тыквенных бутылок, наполненных водой. Прямо против нас, позади каменных исполинов, поднималась высокая скала, которая образовала сначала отвесную стену, а потом все отклонялась и отклонялась, пока не превращалась в подножие снеговой вершины, вздымавшейся на три тысячи футов над нами. Как только Гагула вылезла из своих носилок, она взглянула на нас со зловещей усмешкой и сейчас же заковыляла в сторону горы, опираясь на клюку. Мы последовали за ней и скоро подошли к узкому входу, увенчанному массивной аркой и напоминающему вход в галерею какого-нибудь рудника. Здесь ждала нас Гагула, все с той же зловещей усмешкой на своем ужасном лице.

– Ну, белые жители светлых звезд, – пропищала она, – ну, великие воины Инкубу, Богван и премудрый Макумацан, готовы ли вы? Вот я пришла, чтобы исполнить повеление моего короля и господина и указать вам хранилище сияющих камней.

– Мы готовы, – отвечал я.

– Хорошо, хорошо! Укрепите сердца ваши, дабы перенести то, что вы увидите. А ты, Инфадус, предавший своего господина, тоже идешь с нами?

Инфадус мрачно нахмурился и отвечал:

– Нет, я останусь здесь, мне не подобает туда входить. А ты, Гагула, прикуси свой язык да смотри береги белых вождей. Ты мне за них отвечаешь: если упадет хоть один волос с головы одного из них, ты сейчас же умрешь, какая ты ни на есть колдунья. Слышишь?

– Слышу, Инфадус; ты всегда любил страшные слова; я помню, как ты еще ребенком грозил своей собственной матери. Это было недавно. Не бойся, не бойся, ведь я только для того и живу, чтобы исполнять королевскую волю. Я видела немало королей на своем веку, Инфадус, и долго исполняла их желания, так долго, что наконец и они все стали делать по-моему. Ха-ха-ха! Вот я пойду и взгляну на них еще раз, да, уж кстати, и на Твалу! Пойдемте, пойдемте, вот и лампа готова! – И она вытащила из-под своей меховой одежды большую тыкву, наполненную маслом и снабженную светильней.

– Идешь ты с нами, Фулата? – спросил Гуд на своем невозможном кукуанском языке, которому он учился последнее время у этой молодой особы.

– Я боюсь, господин мой, – отвечала она робко.

– Ну так давай мне корзину.

– Нет, господин мой, куда ты ни пойдешь, я всюду пойду за тобой!

Без дальних разговоров Гагула углубилась в открывшийся перед нами туннель, настолько широкий, что два человека могли свободно идти в нем рядом, но совершенно темный. Старуха кричала нам, чтобы мы не отставали, и мы шли на ее голос не без некоторого страха и трепета, которые ничуть не уменьшились, когда мы внезапно услышали шелест невидимых крыльев.

– Это что такое? – вдруг вскрикнул Гуд. – Что-то задело меня по лицу!

– Летучие мыши, – сказал я. – Ничего! Идите дальше.

Пройдя таким образом шагов пятьдесят, мы заметили, что в туннеле стало как будто светлее. Через минуту мы очутились в самом чудесном месте, которое когда-либо представлялось глазам человека на земле.

Представьте себе большой храм, который поднимается вверх футов на сто. Тогда вы получите некоторое понятие о размерах того огромного грота, в котором мы теперь стояли, с той разницей, что этот храм, воздвигнутый природой, был и выше, и просторнее всякого человеческого сооружения. Но его поразительные размеры были настоящими пустяками в сравнении с другими его чудесами. Во всю его длину высились ряды гигантских колонн, сделанных точно изо льда; на самом деле то были огромные сталактиты. Просто и описать невозможно, как поразительно прекрасны и величественны были эти полупрозрачные колонны! Некоторые из них были не меньше двадцати футов в поперечнике у своего основания, и, несмотря на такую толщину, они казались стройными и легкими, так высоко они вздымались, упираясь в отдаленные своды грота. Другие находились еще в периоде образования: эти еще незаконченные сталактиты стояли на каменном полу, точно полуразрушенные колонны какого-нибудь древнегреческого храма, а над ними в страшной вышине смутно виднелись гигантские ледяные сосульки. Процесс образования сталактитов[10] совершался перед нами воочию: мы слышали, как звенели водяные капли, падая сверху на неоконченные колонны. На некоторые из этих колонн падало по одной капле в течение двух-трех минут. Вот где интересно было бы вычислить, сколько времени требуется на образование одной колонны ну, скажем, футов около восьмидесяти вышиной и десяти в диаметре. Что этот процесс совершался с неимоверной медленностью, доказывает следующее обстоятельство. На одной из колонн мы заметили грубый рисунок, представлявший собой мумию, у изголовья которой сидело нечто вроде египетского божества; без всякого сомнения, его сделал какой-нибудь житель древнего мира, работавший в копях. Это произведение искусства находилось на той высоте, на которой обыкновенно изощряются всякие шалопаи, – будь они финикияне или британцы – все равно, – желающие увековечить свое имя в ущерб великим произведениям природы, то есть футов на пять от земли; а между тем в то время как мы видели эту колонну (что было, вероятно, через три тысячи лет после того, как был сделан рисунок), она была только восьми футов вышиной, и образование ее все еще продолжалось. По этому расчету выходит, что нужно целую тысячу лет на образование одного фута и сто лет на образование вершка с небольшим такой колонны.

Иногда эти сталактиты принимали очень причудливые формы – вероятно, в тех случаях, когда вода капала не в одно и то же место. Так, например, одна огромная сталактитовая масса напоминала своей формой красивую кафедру, покрытую тонким, точно кружево, выпуклым рисунком. Другие были похожи на каких-то странных животных, а стены грота были расписаны белыми узорами вроде тех, какие оставляет мороз на оконных стеклах.

К главному гроту примыкали со всех сторон другие гроты поменьше, точь-в-точь маленькие часовни и приделы, пристроенные к огромному собору, как заметил сэр Генри. Некоторые были довольно велики, другие – совсем маленькие; на этих последних можно было наглядно убедиться, как неизменны и непреложны законы природы, управляющие всеми ее произведениями, какого бы они ни были размера. Тут был, например, крохотный гротик величиной с игрушечный дом, который мог бы прекрасно служить моделью всех остальных: и там капала вода, и там крохотные сосульки свешивались с потолка и стояли белые колонны, точно в большом гроте.

Впрочем, мы не имели возможности осмотреть это чудное место во всех подробностях, как нам хотелось, так как Гагула была совершенно равнодушна к сталактитам и только о том и думала, как бы скорее свалить дело с плеч. Это было тем более неприятно, что мне особенно хотелось рассмотреть, каким образом освещался этот удивительный грот: с помощью ли рук человеческих или просто природными средствами. Кроме того, я желал по возможности удостовериться в том, не употреблялся ли он для каких-нибудь целей в древние времена, что казалось довольно вероятным. Впрочем, мы утешали себя мыслью, что хорошенько его осмотрим на обратном пути, и пошли дальше вслед за нашей путеводительницей.

Она вела нас все дальше и дальше, на тот конец обширного и безмолвного грота, где оказался новый вход, уже не с аркой, как был первый, а совершенно прямой, четырехугольной формы, напоминающей портики египетских храмов.

– Готовы ли вы вступить в «Обитель Смерти»? – спросила Гагула с очевидным намерением произвести на нас неприятное впечатление.

– Веди вперед, Макдуфф![11] – продекламировал Гуд, стараясь казаться совершенно спокойным, как старались мы все, кроме Фулаты, которая без церемоний держалась за Гуда, не скрывая своего страха.

– Ужасно здесь мрачно и темно, – сказал сэр Генри, заглянув в это зияющее отверстие. – Идите вперед, Кватермэн, – старшим всегда следует уступать дорогу! Не заставляйте старуху ждать!

И он вежливо посторонился, пропуская меня вперед, за что я отнюдь не был ему благодарен. Старуха проворно заковыляла дальше, стуча своей клюкой и отвратительно посмеиваясь себе под нос, а я все еще не двигался, обуреваемый каким-то неизъяснимым предчувствием.

– Идите же, старина, – сказал Гуд. – А не то мы отстанем от нашей прекрасной путеводительницы.

После такого поощрения я зашагал вперед и вскоре очутился в мрачной пещере сорока футов длиной, тридцати шириной и столько же вышиной, высеченной в горе человеческими руками в давно прошедшие времена. Эта комната или пещера была далеко не так хорошо освещена, как сталактитовый грот, и с первого взгляда я только мог рассмотреть массивный каменный стол, занимавший ее во всю длину, колоссальную белую фигуру, сидевшую на противоположном конце, да еще другие, тоже белые, фигуры в натуральную величину, сидящие кругом. Затем я разглядел какой-то темный предмет посреди стола. Через минуту мои глаза свыклись с окружающим полумраком; я рассмотрел, что это все значило, и бросился назад со всех ног. Вообще говоря, я человек совсем не нервный и мало подвержен суевериям, ибо так долго жил на свете, что успел убедиться в их нелепости; но должен признаться, что то, что я тут увидел, перевернуло меня совсем. Если бы не сэр Генри, поймавший меня за шиворот и помешавший мне убежать, через пять минут меня бы уже не было в сталактитовом гроте, и я не согласился бы туда вернуться ни за какие алмазы. Но он держал меня так крепко, что я не мог вырваться, и потому остался. Однако когда его собственные глаза привыкли к темноте, то и он отер со лба холодный пот и выпустил меня сразу. Что до Гуда, тот только тихонько выругался, а Фулата обвила его шею руками и громко вскрикнула.

Только Гагула заливалась громким, отвратительным хохотом.

То был поистине ужасный вид. На самом конце, во главе длинного каменного стола, сидела сама Смерть в виде колоссального человеческого скелета футов около пятнадцати вышиной и держала в костлявой руке огромное белое копье, высоко поднимая его над головой, точно собираясь кого-нибудь поразить. Другой рукой она опиралась на стол в положении человека, который вот-вот встанет с места, причем вся ее фигура и оскаленный страшный череп были наклонены вперед в нашу сторону. Казалось, что ее зияющие глазные впадины раскрыты, точно она собирается заговорить.

– Что это такое? – прошептал я чуть слышно.

– А… там? – спросил Гуд, указывая на другие белые фигуры у стола.

– А это? – прибавил сэр Генри про темный предмет на столе.

– Хи, хи, хи! – визжала Гагула. – Горе тому, кто вступает в «Обитель Смерти»! Горе, горе! Ха, ха, ха!.. Подойди, о Инкубу, отважный в битве, подойди, взгляни на того, кто убит тобой!

С этими словами старая ведьма уцепилась за его пальто своими костлявыми руками и потащила его к столу. Здесь она остановилась и указала на темный предмет посредине. Сэр Генри взглянул на него, невольно ахнул и отпрянул назад. Да и неудивительно: на столе сидел совершенно обнаженный, иссохший труп Твалы, бывшего короля Кукуанского.

Он сидел здесь во всем своем ужасающем безобразии, держа на коленях свою голову; шейные позвонки торчали на целый вершок из тела.

Весь труп был покрыт какой-то тонкой стеклянистой пленкой, от которой он казался еще отвратительнее. Сначала мы никак не могли понять, что вода все время капает со свода прямо на шею трупа, откуда распространяется по всей его поверхности и наконец стекает в маленькое отверстие, просверленное в столе. Тогда я понял, в чем дело: тело Твалы превращалось в сталактит. Это предположение вполне подтверждалось присутствием белых фигур, сидевших на каменной скамье вокруг этого ужасного стола. То были настоящие человеческие фигуры, то есть они когда-то были людьми, а теперь стали сталактитами. Этим способом кукуанцы предохраняли от разложения трупы своих королей: они превращали их в камень и делали это с незапамятных времен. В чем именно состояла эта операция и что для этого делалось – если что-нибудь делалось, кроме того что труп подвергали на долгое время действию падающих капель, – этого я никак не мог узнать. Как бы то ни было, они тут сидели совершенно замороженные и навеки предохраненные от разложения посредством кремнистой жидкости.

Трудно было представить себе что-нибудь ужаснее этого сборища царственных мертвецов, одетых в прозрачные каменные саваны, сквозь которые еще можно было до некоторой степени различить их черты и восседающих вокруг негостеприимного стола, где хозяйкой была сама Смерть.

Всего их было двадцать семь человек, и последним был отец Игноси. Самое их число доказывало, что обычай сохранять таким образом королевские трупы был очень древний. Если предположить, что каждый из них царствовал средним числом пятнадцать лет и что все короли, когда-либо царствовавшие в стране, находятся здесь (что совершенно невероятно, так как некоторые из них, наверное, погибали на войне далеко от своей родины), и то уж выходит, что этот обычай утвердился четыре с половиной столетия тому назад.

Но изображение смерти должно быть гораздо древнее и, по всей вероятности, обязано своим происхождением тому самому художнику, который изваял и трех колоссов. Оно было высечено из цельного сталактита и представляло собой настоящее чудо искусства, как по замыслу, так и по выполнению. Гуд, который кое-что смыслил в анатомии, объявил нам, что, насколько он может судить, скелет был воспроизведен с величайшей точностью весь как есть, до малейшей косточки.

Я думаю, что это ужасное изображение было плодом дикой фантазии какого-нибудь древнего скульптора и что кукуанцам уже впоследствии пришла мысль помещать своих царственных мертвецов за тем страшным столом, где оно восседало. А может быть, его поставили тут нарочно, чтобы пугать воров, могущих иметь какие-либо виды на сокровищницу. Решить это очень трудно. Мне остается только описать все как было и предоставить читателю выводить заключения.

Как бы то ни было, вот какова была эта самая Белая Смерть и вот каковы были ее гости, Белые Мертвецы!

XVII

Соломонова сокровищница

Пока мы старались преодолеть неприятное чувство и разглядывали все местные диковинки, Гагула занялась по-своему. Она была удивительно проворна, когда хотела, и теперь живо вскарабкалась на огромный стол и отправилась прямо туда, где сидел наш покойный приятель Твала под действием водяных капель. Потом она заковыляла назад, останавливаясь по дороге, чтобы закинуть словечко то тому, то другому королю в каменном саване, точь-в-точь как мы с вами останавливаемся поболтать со встреченными знакомыми. Проделав эту таинственную и ужасную церемонию, она уселась на корточках как раз перед самым изображением Смерти и обратилась к нему вроде как с молитвой. Вид этой злобной старой ведьмы, воссылавшей какие-то моления (и, наверное, самые зловещие) исконному врагу рода человеческого, был до того неприятен, что мы заторопились поскорее продолжать свое обозрение.

– Ну, Гагула, – сказал я тихим голосом (мы как-то не решались говорить здесь иначе как шепотом), веди же нас дальше.

– А вам не страшно, господин мой? – спросила она, заглядывая мне в лицо.

– Показывай дорогу!

– Хорошо! – Она обошла кругом изображения Смерти и остановилась сзади. – Вот потаенная комната; зажигайте лампу и входите!

С этими словами она поставила на землю тыквенный сосуд с маслом и прислонилась к каменной стене. Я вынул спичку (у нас еще оставалось их несколько штук в коробке), зажег фитиль и поднял глаза, отыскивая взглядом входную дверь. Но перед нами была одна сплошная каменная стена. Гагула посмеивалась:

– Вход здесь, господин мой.

– Не шути с нами… – сказал я строго.

– Я не шучу… Смотри! – И она указала на скалу.

Пока она говорила, мы вдруг увидели при свете нашей лампы, что огромный кусок скалы отделился от земли и медленно поднимается вверх, уходя в углубление, по всей вероятности нарочно выдолбленное в стене для его помещения. Этот кусок был величиной с порядочную дверь вышиной около десяти футов и не меньше пяти в толщину. Он был, наверное, очень тяжел и двигался, должно быть, посредством какого-нибудь простого механизма, основанного на законе равновесия. Никто из нас не заметил, каким образом этот механизм приводился в движение. Гагула, конечно, постаралась, чтобы мы этого не видели; но я не сомневаюсь, что тут был где-нибудь простой рычаг и что стоило только слегка надавить на него в известном месте, чтобы переместить скрытый противовес и тем заставить всю каменную глыбу подняться с земли. Медленно и плавно поднимался огромный камень, пока не ушел совсем, и на месте его открылось перед нами темное зияющее отверстие.

Когда мы увидели, что вход в Соломонову сокровищницу открыт перед нами, мы пришли в неописанное волнение, а я так просто начал дрожать. Неужели все это окажется в конце концов простой уткой или, напротив того, старый Сильвестра прав и в этом темном углу нагромождены целые груды сокровищ, которые сделают нас самыми богатыми людьми в целом свете? Минуты через две мы это узнаем…

– Войдите, белые обитатели светлых звезд, – сказала Гагула, останавливаясь на пороге. – Но прежде выслушайте вашу покорную рабу, старуху Гагулу. Все те сияющие камни, которые вы здесь увидите, были вырыты из того колодца, над которым сидят Безмолвные, и спрятаны в этом месте неизвестно кем. С тех пор как те, что их спрятали, поспешно бежали отсюда, оставив их за собой, только однажды входили сюда люди. Молва о сокровищах распространилась между обитателями страны, и предание о них передавалось из поколения в поколение. Только никто не знал, где находилась сокровищница, и никто не знал тайны ее входа. Но однажды в эту страну пришел из-за гор белый чужеземец – быть может, так же со звезд, как и вы, – и был хорошо принят тогдашним королем. Вот он сидит там. – И она указала на пятого с краю короля за столом Смерти. – И случилось так, что этот чужеземец пришел в это место вместе с одной из здешних женщин, и эта женщина случайно открыла тайну входа, – вы проищете его тысячу лет и все-таки никогда не найдете! Тогда белый человек вошел туда вместе с женщиной, нашел камни и наполнил ими маленький козий мех, в котором женщина принесла провизию. Уходя из комнаты, он взял еще один очень большой камень и зажал его в руке.

Тут она остановилась.

– Ну, – спросил я, задыхаясь от волнения так же, как и мои спутники, – ну! что же далее? Что случилось с Сильвестрой?

При этом старая ведьма вздрогнула.

– Как ты узнал имя умершего человека? – спросила она резко и, не дожидаясь ответа, сейчас же продолжала: – Что с ним случилось, никому не известно; но, должно быть, белый человек чего-то испугался, так как он бросил козий мех вместе с камнями и убежал. У него в руке остался только один камень, который взял себе король. Это тот самый, который ты снял с головы Твалы, Макумацан.

– И с тех пор никто сюда не входил? – спросил я, заглядывая в темный ход.

– Никто, господин мой. Но тайна входа тщательно сохранилась, и все короли отворяли его поочередно, только никогда не входили. Существует предание, что всякий, кто туда войдет, непременно умрет в течение месяца, как умер в пещере на вершине горы тот белый человек, которого вы там нашли, Макумацан. Ха, ха, ха! Я всегда говорю правду!

Тут наши глаза встретились, и я почувствовал, что весь холодею и что мне становится дурно. Откуда она могла все это знать?

– Войдите, чужеземцы. Если я сказала правду, вы найдете козий мех с камнями на полу; а правда ли, что всякий, кто сюда ни войдет, скоро умрет, – это вы узнаете впоследствии. Ха, ха, ха!..

И она переступила порог, унося с собой свет; признаюсь откровенно, что я снова медлил, не решаясь за ней следовать.

– Нечего стоять, – сказал Гуд. – Неужто я испугаюсь старой ведьмы! – И с этими словами он решительно пошел вслед за Гагулой в сопровождении Фулаты, которая, очевидно, находила, что шутить тут нечем, и вся дрожала от страха.

Мы поспешно последовали его примеру. Пройдя несколько шагов по узкому проходу, выдолбленному в цельном утесе, Гагула остановилась, поджидая нас.

– Смотрите! – сказала она, поднимая лампу. – Те, что спрятали здесь сокровища, бежали с великой поспешностью. Они хотели оградиться от всякого, кто откроет потаенный ход, да только не успели…

И она указала на большие четырехугольные куски камня, которые были сложены в два яруса поперек прохода, очевидно, с тем, чтобы его перегородить. Вдоль всего прохода лежали точно такие же камни, совершенно готовые для употребления, и, что всего удивительнее, куча известки и пара лопаток для каменщиков, которые и по форме, и по всему виду совершенно напоминали те, какие употребляются каменщиками и поныне.

Тут Фулата, все время находившаяся в страхе и волнении, сказала, что ей дурно и что она не может идти дальше, а лучше подождет нас здесь. А потому мы усадили ее на неоконченную стену, поставили около нее корзинку с провизией и оставили ее одну, чтобы дать ей время оправиться.

Пройдя еще шагов пятнадцать, мы вдруг очутились перед деревянной, тщательно раскрашенной дверью. Она была открыта настежь. Тот, кто был здесь в последний раз, или не успел, или забыл ее затворить.

На пороге лежал мешок из козлиной шкуры, наполненный какими-то камешками.

– Что, белые люди, правду ли я сказала? – затараторила Гагула, когда свет нашей лампы упал на этот мешок. – Я вам говорила, что приходивший сюда белый человек торопился поскорее убежать и уронил мешок с камнями. Вот он!

Гуд наклонился и поднял его. Он был очень тяжел, и в нем что-то гремело.

– Да он, кажется, полон бриллиантами, – проговорил Гуд испуганным шепотом. Да и неудивительно: хоть кому станет страшно при виде целого козьего меха, наполненного алмазами.

– Да идите же дальше, – нетерпеливо сказал сэр Генри. – Ну-ка, сударыня, позвольте мне лампу. – И с этими словами он взял лампу, перешагнул через порог и поднял ее высоко над головой.

Мы поспешили вслед за ним, совершенно забыв о мешке с алмазами, и наконец очутились в Соломоновой сокровищнице…

В первую минуту мы только и могли рассмотреть при слабом свете нашей лампы, что то была небольшая комната, высеченная в цельном утесе; она занимала не больше десяти квадратных футов. Вслед за тем нам бросилась в глаза великолепная коллекция слоновьих бивней, сложенных огромной грудой, которая поднималась до самого потолка. Сколько их тут было – этого невозможно было сосчитать, потому что мы не знали, где кончалась эта груда; налицо уже были острия четырехсот или пятисот самых лучших бивней. Тут лежало столько слоновой кости, что было чем обогатить человека на всю жизнь. Я подумал, что, может быть, именно отсюда был взят материал для великого трона Соломонова, который был сделан из слоновой кости и которому не было равного ни в одном царстве.

На том конце комнаты стоял целый ряд деревянных ящиков, напоминавших зарядные ящики для пушек, только они были немного побольше и выкрашены красной краской.

– Алмазы, наверно, здесь! – закричал я. – Давайте сюда лампу.

Сэр Генри взял лампу и поднес ее к верхнему ящику, у которого крышка успела сгнить, несмотря на сухость воздуха. В одном месте эта крышка была вдавлена и проломлена, быть может, самим Сильвестрой… Я просунул руку в образовавшуюся таким образом дыру и вытащил целую горсть – не бриллиантов, но золотых монет такой странной формы, какой никто из нас никогда и не видывал; на них были надписи, похожие на еврейские.

– Ну, – сказал я, положив их на прежнее место, – по всему видно, что мы не уйдем отсюда с пустыми руками. В каждом ящике, должно быть, тысячи по две таких монет, а ящиков тут восемнадцать. Этими деньгами, вероятно, платили рабочим и купцам.

– Что же, – заметил Гуд, – это, верно, и есть настоящий клад; я не вижу никаких бриллиантов. Вот разве старый португалец ссыпал их все в мешок?

– Если вы хотите найти камни, ищите там, где всего темнее, – сказала Гагула, догадавшаяся по выражению наших лиц о смысле нашего разговора. – Там вы увидите углубление, а в нем стоят три каменных ящика, один открытый и два запечатанных.

Прежде чем перевести ее слова сэру Генри, все еще державшему лампу, я не мог удержаться, чтобы не спросить ее, каким образом могла она знать все эти подробности, если никто сюда не входил с тех пор, как здесь был белый человек несколько веков тому назад.

– О мудрый Макумацан! – насмешливо отвечала она. – Хоть ты и живешь в царстве звезд, а сам того не знаешь, что у некоторых людей глаза видят даже сквозь каменные горы!

– Ищите вон в том углу, Куртис, – сказал я, указывая место, назначенное Гагулой.

– Каково! Да здесь настоящая ниша, – сказал он. – О! смотрите сюда!

Мы поспешили к тому месту, где он стоял в маленьком закоулке вроде ниши или оконной амбразуры. Здесь у стены стояли три каменных ящика величиной около двух футов каждый. Два из них были закрыты каменными крышками, а третья крышка была прислонена к ящику, который оставался открытым.

– Смотрите! – повторил он глухим голосом, поднося лампу к открытому ящику.

Мы заглянули внутрь, но с минуту ничего не могли хорошенько рассмотреть – так ослепило нас какое-то серебристое сияние. Когда наши глаза немного привыкли к этому сверкающему блеску, мы увидели, что ящик был на целую треть полон негранеными бриллиантами, по большей части довольно крупными. Я нагнулся и взял несколько штук в горсть. Да, сомнения не оставалось: я ощутил особенное, скользкое прикосновение, присущее одним бриллиантам…

Я насилу перевел дух, когда положил их обратно в ящик.

– Мы теперь самые богатые люди во всем свете! – сказал я.

– Да! мы просто наводним рынок алмазами! – подхватил Гуд.

– Только надо их прежде туда доставить, – заметил сэр Генри.

Мы стояли с бледными лицами и смотрели друг на друга, стеснившись вокруг лампы, освещавшей сверкающие драгоценные камни, точно заговорщики, собирающиеся совершить преступление, а не самые счастливые люди в свете, какими мы себя почитали.

– Ха, ха, ха! – заливалась старая Гагула, которая носилась взад и вперед по темной комнате, точно злой вампир. – Вот вам и блестящие камни, которые вы так любите, белые люди! Много, много – сколько хотите! Берите их, загребайте обеими руками, ешьте их. Ха, ха, ха! Пейте их. Ха, ха, ха!

Эта фантазия показалась мне почему-то до того уморительной, что я ни с того ни с сего вдруг пустился хохотать самым бессмысленным образом, а за мной захохотали и остальные, сами не зная, чему они смеются. Мы стояли и покатывались со смеху над всеми этими драгоценностями, которые теперь принадлежали нам. Тысячи лет тому назад добыли их для нас терпеливые рудокопы из недр огромной шахты; для нас же спрятали их давно, давно покончившие свое существование слуги Соломоновы, чьи имена, быть может, еще виднеются на истертых восковых печатях, приложенных к крышкам ящиков. Эти сокровища не достались ни Соломону, ни Давиду, ни Сильвестре – никому, кроме нас. Они – наши! В наших руках бесчисленные алмазы, стоящие миллионы миллионов, и целые груды золота и слоновой кости! Нам сто́ит только их взять и унести. Наконец припадок кончился, и мы перестали смеяться.

– Откройте другие ящики, белые люди, – прокаркала Гагула. – Там, наверное, еще больше камней. Набирайте сколько можете!

Мы сейчас же принялись за дело и стали снимать крышки с двух остальных ящиков, предварительно сломав скреплявшие их печати, что совершили не без некоторого страха, точно какое святотатство.

Ура! эти ящики были также наполнены, и до самых краев, по крайней мере второй: никакой злополучный Сильвестра до него не дотрагивался. Что до третьего ящика, он был полон только на четверть, но зато все самыми отборными алмазами; тут не было ни одного камня меньше чем двадцать каратов, а некоторые были величиной с голубиное яйцо.

Но чего мы не видели, так это взглядов отчаянной ненависти, которыми наградила нас старая Гагула, выскользнувшая, точно змея, из комнаты сокровищ и устремившаяся по темному ходу к массивной каменной двери…

Чу!.. Громкие отчаянные крики раздаются под сводами темного коридора… То голос Фулаты!

– Богван! Сюда! Сюда! Помогите! Камень опускается!

– Не робей, моя милая! Сейчас…

– Помогите! Помогите! Она меня убивает!

Не помня себя, мы бежим по коридору, и вот что мы видим при свете нашей жалкой лампы: огромный камень медленно опускается и закрывает вход, он уже недалеко от земли. У входа борются Фулата с Гагулой. Отважная девушка обливается кровью, но все еще не выпускает старую колдунью, которая бьется у нее в руках, точно разъяренная дикая кошка. Проклятая! Она таки вырвалась! Фулата падает, а Гагула бросается на землю и ползет, как змея, стараясь пролезть под опускающейся скалой. Вот она подлезла под скалу – поздно! Камень давит ее, и она разражается отчаянными воплями. Все ниже и ниже опускается страшная каменная глыба и медленно расплющивает дряхлое тело, напирая на него всей своей страшной тяжестью. Из-под камня несутся дикие, нечеловеческие крики… в жизни мы таких не слышали! Потом раздается глухой, протяжный треск, и вход закрывается наглухо как раз в ту минуту, когда мы у двери. Перед нами сплошная каменная стена, о которую мы ударяемся с разбега…

Все это произошло в несколько секунд.

Тут мы подошли к Фулате. Бедная девушка была поражена смертельно; ей уж недолго оставалось жить…

– О Богван! Я умираю… – произнесла несчастная красавица прерывающимся голосом. – Она подкралась так тихо… она… Гагула, я ее не заметила, мне было дурно… Вдруг скала начала опускаться, а она вернулась и заглядывала сюда… я ее увидела, схватила и стала держать… А она меня ударила ножом… я умираю!..

– Бедная! Бедная! – повторял Гуд в отчаянии.

– Богван, – промолвила она, помолчав. – Скажи мне, здесь ли Макумацан? Становится так темно, что я ничего не могу рассмотреть!

– Я здесь, Фулата.

– Будь мне языком, Макумацан, прошу тебя: ведь Богван не поймет моей речи, а я хочу сказать ему несколько слов, прежде чем отойду в вечный мрак.

– Говори, Фулата, я передам.

– Скажи господину моему, Богвану, что я люблю его и умираю с радостью, потому что знаю, что он не может соединиться со мной, как солнце не может соединиться с ночью. Скажи ему, что часто мерещилось мне, будто в груди у меня живет певчая птичка, которая непременно улетит куда-то далеко и запоет в ином месте. Даже теперь, хотя я не могу пошевелить рукой и вся холодею, я все-таки не чувствую, что сердце мое умирает. Оно так переполнено любовью, что могло бы прожить еще тысячу лет и не состариться. Скажи ему, что, если я снова буду когда-нибудь жить, быть может, я увижу его на далеких звездах; я буду его искать повсюду, хотя и тогда, вероятно, останусь такой же черной, как была, а он таким же белым. Скажи еще… Нет, нет, не говори ничего – только то, что я люблю… О, держите, держите меня!.. Умираю!..

– Умерла! Умерла! – воскликнул Гуд в страшном горе, и слезы заструились по его честному лицу.

– Только вам не придется долго об этом горевать, старый друг, – заметил сэр Генри.

– Как! – воскликнул Гуд. – Что вы хотите этим сказать?

– А то, что скоро и с нами будет то же самое. Или вы не видите, что мы погребены заживо?

Мы были до такой степени заняты умирающей Фулатой, что далеко не сознавали весь ужас совершившегося, пока сэр Генри не произнес этих слов. Но тут мы поняли все. Тяжелая каменная масса опустилась, и, вероятно, навсегда, так как единственное существо, которому была известна тайна ее движения, лежало теперь под ней, превращенное в прах. Нечего было и думать открыть сюда доступ иначе как посредством большого количества динамита! А мы были заперты изнутри!

Несколько минут мы простояли в глубоком ужасе над телом Фулаты. Казалось, что всякое мужество нас оставило. В первое мгновение мысль о той медленной и плачевной смерти, которая нас ожидала, произвела на нас удручающее впечатление. Теперь нам все стало ясно: злая колдунья готовила нам эту западню с самого начала. То была одна из тех мрачных, зловещих проделок, какие могли возникнуть в ее злорадном воображении. Только она и могла выдумать такую штуку: погубить трех белых людей, которых она почему-то возненавидела с самого начала, заставив их умереть медленной смертью от голода и жажды среди тех самых сокровищ, которых они так жадно добивались.

Теперь я вполне понял смысл ужасной шутки, которая заключалась в ее приглашении есть и пить бриллианты. Может быть, то же попробовали сделать и с несчастным Сильвестрой, когда он бросил мешок с драгоценностями…

– Нет, так нельзя! – глухо сказал сэр Генри. – Наша лампа скоро догорит. Пока еще есть свет, давайте поищем блок, на котором поднимается камень.

Мы бросились к каменной стене с отчаянной надеждой и принялись ощупывать стену по всем направлениям. Но мы не нашли ни признака веревки или каната, ни следа какой-нибудь кнопки для нажимания.

– Будьте уверены, – сказал я, – что отсюда эту дверь открыть невозможно. А не то Гагула уж ни за что бы не рискнула пролезть под опускающейся скалой. Она, конечно, знала, что изнутри ее невозможно сдвинуть, оттого-то она и хотела выбраться во что бы то ни стало!

– В таком случае, – сказал сэр Генри с резким холодным смехом, – она награждена по заслугам; ведь она умерла столь же ужасной смертью, как и та, что нас ожидает… Мы тут ничего не поделаем; пойдемте назад в сокровищницу.

Мы повернулись и пошли, причем я вдруг заметил корзинку с провизией, принесенную Фулатой: она стояла около неоконченной стены, заграждавшей проход. Я взял корзинку и отнес ее в эту проклятую сокровищницу, которая теперь должна была сделаться нашей могилой. Потом мы вернулись назад и перенесли туда тело Фулаты, которое благоговейно положили около ящиков с золотом.

После этого мы уселись на полу, прислонившись к каменным ящикам, наполненным несметными сокровищами.

– Давайте делить нашу провизию, – сказал сэр Генри, – так, чтобы нам ее хватило как можно дольше.

Это мы и исполнили. По нашему расчету, из всей принесенной провизии у нас выходило по четыре бесконечно малые порции на каждого из нас, ровно то, что было нужно для поддержания нашей жизни в течение двух дней. Кроме бильтонга, то есть вяленой дичины, у нас было еще два тыквенных сосуда с водой.

– Ну, – сказал сэр Генри, – давайте пить и есть. Ведь мы умрем не сегодня, а завтра.

Мы съели по маленькой порции бильтонга и выпили по глотку воды. Нечего и говорить, что мы не чувствовали никакого аппетита, хотя очень нуждались в пище и почувствовали себя несколько лучше, когда поели. Затем мы встали и произвели самый тщательный осмотр всех четырех стен нашей темницы в смутной надежде, что где-нибудь отыщется выход. Мы ощупали и обшарили и пол, и стены – выхода не оказалось. Да и трудно было ожидать, что он найдется в таком месте, где запрятаны несметные богатства.

Лампа горела очень тускло; масло почти все выгорело.

– Кватермэн, – спросил сэр Генри, – который час? Ведь ваши часы идут?

Я посмотрел на часы. Было шесть часов; когда мы вошли в пещеру, было одиннадцать.

– Инфадус, наверное, нас хватится, – сказал я. – Если мы не вернемся сегодня вечером, он непременно пойдет нас искать утром, Куртис.

– И проищет напрасно. Он не знает тайны этой двери и даже не знает, где она. Вчера этого не знало ни одно живое существо, кроме Гагулы; а сегодня уж никто не знает. Если даже он найдет дверь, он не сможет ее сломать. Вся кукуанская армия не прошибет каменную стену в пять футов толщиной. Друзья, нам остается только преклониться перед судьбой. Многих людей доводила до печального конца погоня за кладами… Мы только увеличим собой их число.

Лампа горела все тусклее и тусклее…

Вдруг она вспыхнула ярким светом и осветила все окружающее особенно рельефно; осветила груду слоновой кости, ящики, наполненные золотом, тело бедной Фулаты, распростертое на земле около них, кожаный мешок с драгоценностями, сверкающие бриллианты и безумные, измученные лица нас троих, белых людей, ожидающих голодной смерти. Лампа затрещала и погасла…

XVIII

Мы теряем всякую надежду

Я не в состоянии описать все ужасы последующей ночи. К счастью, они до некоторой степени умерялись сном, ибо даже в таком положении, как наше, измученный организм все-таки вступает в свои права. Впрочем, спал я недолго. Не говоря уж о страшном сознании ожидавшей нас неминуемой участи (даже самый храбрый человек в свете не мог бы встретить ее спокойно, а я никогда и не претендовал на храбрость), спать мне мешала слишком глубокая тишина. Вся земная и небесная артиллерия, со всем своим громом и треском, не могла бы достигнуть нашего слуха в этой могиле. Мы были ограждены от всяких земных звуков, точно мы уже умерли.

И тут меня вдруг поразило, какая страшная ирония заключалась в нашем положении! Вокруг нас лежали такие несметные сокровища, что их с избытком хватило бы на уплату какого-нибудь крупного государственного долга или на постройку целого флота броненосцев; а между тем мы с радостью променяли бы их на малейшую возможность избавления, а вскоре будем готовы променять на кусочек хлеба, на глоток воды и, наконец, на скорейшее прекращение своих мучений… Право, эти богатства, за которыми люди гоняются всю свою жизнь, на деле ровно ничего не сто́ят.

Так прошла ночь.

– Гуд, – раздался наконец голос сэра Генри, странно прозвучавший в ужасной тишине, – сколько у вас осталось спичек?

– Восемь, Куртис.

– Зажгите-ка одну из них да посмотрите, который час.

Гуд повиновался, и ничтожный огонек спички просто ослепил нас после непроглядного мрака, который нас окружал. На моих часах было пять часов. В эту минуту прекрасная заря румянила снеговые вершины, вздымавшиеся над нашими головами, и утренний ветерок прогонял ночные туманы…

– Нам необходимо поесть и подкрепить наши силы, – сказал я.

– Зачем есть? – отозвался Гуд. – Чем скорее мы умрем, тем лучше.

– Где жизнь – там и надежда, – сказал сэр Генри. – Будем надеяться!

Мы поели, хлебнули немножко воды, и таким образом прошло еще несколько времени, после чего кто-то из нас заметил, что недурно бы подойти как можно ближе к выходу и покричать на тот случай, что кто-нибудь нас услышит с той стороны. Гуд, который успел порядочно напрактиковаться во время своей морской службы и выработал себе очень громкий, пронзительный голос, сейчас же начал ощупью пробираться вдоль по темному коридору и там принялся кричать. Должен признаться, что он поднял сущий адский гвалт; я просто не слыхивал такого оглушительного крика. Но это нисколько не помогло и произвело ровно такое же действие, как писк какого-нибудь комара. Скоро он перестал кричать и вернулся к нам со страшной жаждой, так что должен был напиться. После этого мы решили, что кричать больше не сто́ит, так как от крика только развивается жажда, а воды у нас и без того очень мало.

Потом мы снова уселись около ни на что не годных ящиков с бриллиантами в полнейшем бездействии, которое еще ухудшало нашу тяжелую участь, и тут я пришел в совершенное отчаяние, в чем и признаюсь откровенно. Я положил голову на могучее плечо сэра Генри и зарыдал, и мне показалось, что и Гуд тихонько всхлипывает с другой стороны и сам же себя бранит за эту слабость.

О, сколько доброты, сколько силы и бодрости было у нашего богатыря! Если бы мы были испуганными детьми, а он нашей нянькой – и то он не мог бы обойтись с нами нежнее. Он совершенно забыл про свои собственные страдания и делал все, что мог, чтобы успокоить наши расстроенные нервы, рассказывая нам всевозможные случаи, где люди, находившиеся в подобных же обстоятельствах, спасались точно чудом. Когда же ему не удалось ободрить нас этим способом, он принялся доказывать, что, в сущности говоря, все дело сводится к тому, что для нас раньше настанет конец, неизбежный для всякого человека, и что смерть от истощения – очень спокойная смерть (что совершенно неверно). Чудный у него характер: мягкий, кроткий, но в то же время очень сильный!

Наконец как-то прошел этот день, как прошла перед тем и ночь (если только можно употребить эти выражения в таком месте, где все время стояла одна непроглядная ночь), и когда я опять зажег спичку и взглянул на часы, они показывали семь.

Мы снова поели и напились воды, после чего мне пришла в голову совершенно новая мысль.

– Отчего это, – проговорил я в раздумьи, – воздух здесь такой свежий? Тут очень душно, но воздух нисколько не испорчен.

– Да, да! – воскликнул Гуд, вскакивая с места. – Как это мы раньше об этом не подумали! Уж конечно, воздух не может сюда проникнуть сквозь каменную дверь, она совершенно герметически закупоривает стену. Но откуда-нибудь должен же он проходить. Если бы здесь не было притока воздуха, мы бы сразу задохнулись. Давайте искать!

Даже удивительно, какую перемену произвела в нас эта ничтожная искорка надежды. Через минуту мы все трое уже ползали на четвереньках по всему полу, ощупывая, нет ли где хоть малейшего дуновения.

С час или больше мы продолжали свои поиски, после чего мы с сэром Генри в отчаянии бросили это занятие, добившись только одних ушибов, так как постоянно стукались головами то об ящики, то о клыки, то просто о стену. Но Гуд все еще упорствовал, уверяя, что это все-таки лучше, чем ничего не делать…

– Послушайте-ка, – сказал он вдруг неуверенным голосом, – идите сюда!

Нечего и говорить, что мы сию же минуту очутились около него.

– Кватермэн, положите-ка руку вот сюда, где моя рука. Ну, чувствуете что-нибудь?

– Мне кажется, что я чувствую струю воздуха!

– Теперь прислушайтесь!

Он встал и сильно топнул ногой по этому месту. В наших сердцах зажглась надежда: оно издавало гулкий звук.

Я зажег спичку дрожащими руками. У меня их было только три. Мы увидели, что находимся в самом отдаленном углу комнаты, чем и объяснилось, что мы не заметили при первом осмотре, что в этом месте шаги звучат иначе, более гулко. Пока спичка горела, мы тщательно разглядывали пол. В цельном каменном полу была вделана настоящая плита, а в этой плите, наравне с ней, виднелось каменное кольцо. О счастье, о радость! Мы не проронили ни одного слова: наше волнение было так сильно и наши сердца так страшно бились, переполненные безумной надеждой, что мы просто не могли говорить. У Гуда был складной нож, а к ножу был приделан один из тех здоровенных крючков, с помощью которых извлекаются гвозди из лошадиных подков. Он достал его и начал скрести им вокруг кольца. Наконец ему удалось зацепить его снизу, и он стал осторожно его поднимать, действуя крючком, точно рычагом. Кольцо немного подалось. Так как оно было каменное, то и не засело так плотно в скале, лежа здесь в течение многих столетий, как это бы непременно случилось, если бы оно было железное. Наконец кольцо поднялось. Гуд схватился за него обеими руками и дернул изо всей силы. Плита не тронулась.

– Дайте я попробую! – сказал я в нетерпении.

Плита находилась в самом углу, и потому двоим зараз подойти к ней было невозможно. Я взялся за кольцо и начал тянуть его в свою очередь: ничто не двигалось.

Тогда попробовал сэр Генри, и тоже безуспешно.

Гуд снова взял крючок и начал скоблить камень около той трещины, сквозь которую проходила струя воздуха.

– Вот что, Куртис, – сказал он, – возьмитесь за кольцо и тяните его что есть силы; ведь вы сильны за двоих. Постойте!

Он снял плотный черный шелковый шарф, который носил на шее по своей неизменной привычке к тщательному туалету, и продел его в кольцо.

– Кватермэн, беритесь за Куртиса и тяните его к себе изо всех сил, когда я скажу. Ну!

Сэр Генри напряг все свои могучие силы; то же сделали и мы с Гудом по мере сил и возможности.

– Тяните! Тяните! Подается! – проговорил сэр Генри задыхающимся голосом, и я услышал, как работали его мускулы.

Вдруг раздался треск, на нас пахнуло свежим воздухом, и мы все как один человек упали навзничь и очутились на полу, прикрытые каменной плитой. Сила сэра Генри сделала свое дело и, конечно, на этот раз сослужила ему такую службу, какая редко выпадет на долю мускульной силы.

– Зажгите спичку, Кватермэн, – сказал он, как только мы успели подняться и перевести дух. – Смотрите, теперь поосторожнее!

Я повиновался. Перед нами – о радость! – открылась верхняя ступенька каменной лестницы.

– Ну, что же нам теперь делать? – спросил Гуд.

– Да, конечно, идти по лестнице, уповая на благость судьбы.

– Стойте! – сказал сэр Генри. – Кватермэн, возьмите оставшуюся воду и бильтонг: они могут нам понадобиться.

Я ощупью отправился за ними туда, где стояли ящики, и тут меня осенила внезапная мысль. За последние сутки мы очень мало помышляли о бриллиантах; нам и вспомнить-то о них было тошно, принимая во внимание, что мы из-за них вытерпели; но мне пришло в голову, что теперь, пожалуй, нелишнее захватить малую толику на тот случай, что мы когда-нибудь выберемся из этой проклятой трущобы. А потому я запустил руку в первый попавшийся ящик и набил все уцелевшие карманы моей старой охотничьей куртки, а напоследок – то была поистине счастливая мысль! – захватил две пригоршни самых крупных камней из третьего ящика.

– Послушайте-ка! – закричал я товарищам, – разве вы не возьмете себе бриллиантов? Я уже набил все свои карманы.

– Пропади они пропадом, эти бриллианты! – отвечал сэр Генри. – Надеюсь, что я никогда больше их не увижу!..

Гуд не отозвался ни словом. Я думаю, что он в эту минуту прощался с тем, что оставалось от несчастной девушки, которая спасла ему жизнь. Вам, читатель, пока вы спокойно сидите дома и соображаете, какое огромное, просто неслыханное богатство мы теперь покидали, вам это покажется невероятным, но уверяю вас, что если бы вы просидели на нашем месте двадцать восемь часов почти без всякой пищи и питья, то и вам не захотелось бы нагружаться алмазами перед тем, как лезть в недра земли с безумной надеждой на избавление от мучительной смерти. Дай мне, верно, в голову бы не пришло набивать свои карманы, не будь у меня долголетней привычки никогда не упускать из виду своей выгоды и ничем хорошим не брезговать. Эта привычка стала моей второй натурой, так что я уже не могу от нее отделаться.

– Идите же, Кватермэн, – сказал сэр Генри, уже стоявший на верхней ступени. – Осторожно, я пойду вперед.

– Смотрите спускайтесь потихоньку. Кто знает? Тут может быть какая-нибудь страшная дыра, – сказал я.

– Всего вернее, что опять такая же комната, – отвечал сэр Генри, медленно сходя с лестницы и считая ступеньки.

Отсчитав пятнадцать ступеней, он остановился.

– Лестнице конец! – закричал он. – Тут какой-то ход. Сходите вниз.

Прежде спустился Гуд, за ним я и, очутившись внизу, зажег одну из двух оставшихся у меня спичек. При свете ее мы могли рассмотреть только узкий туннель, который примыкал справа и слева к лестнице под прямым углом. Прежде чем мы успели хорошенько осмотреться, спичка обожгла мне пальцы и погасла. Нам предстояло решить очень щекотливый вопрос: в какую сторону повернуть? Что это был за туннель и куда он вел, этого мы, конечно, не могли знать, а между тем он мог привести нас к спасению или к гибели, смотря по тому, куда мы пойдем. Мы были в полнейшем недоумении на этот счет, как вдруг Гуд припомнил, что, когда я зажег спичку, пламя колебалось в левую сторону.

– Пойдемте против воздушного течения, – сказал он. – Ведь воздух сюда проникает с поверхности, а не наоборот.

Мы схватились за это указание и начали свое ужасное странствие, ощупывая на каждом шагу и стены, и землю у себя под ногами, и таким образом ушли наконец от этой проклятой сокровищницы. Если туда когда-либо заглянет живой человек (чего, вероятно, никогда не случится), он найдет там, как явные доказательства нашего присутствия, и открытые ящики с бриллиантами, и пустую тыкву, служившую нам лампой, и кости бедной Фулаты…

Когда мы прошли таким образом около четверти часа по туннелю, он вдруг круто повернул в сторону, а может быть, его перерезал другой ход, по которому мы и направились и который, в свою очередь, привел нас в третий. И так это продолжалось в течение нескольких часов. Казалось, что мы попали в настоящий каменный лабиринт, у которого нет ни начала, ни конца. Что это были за ходы и переходы, этого я, конечно, не могу наверное сказать, но мы думали, что то были галереи, проложенные еще в древности работавшими здесь рудокопами, которые вели их наудачу, во все стороны, где попадалась руда. Только этим и можно объяснить страшное количество этих подземных ходов.

Наконец мы остановились, совершенно измученные и усталостью, и напрасной надеждой, которая так тяжело ложится на сердце. Мы проглотили жалкие порции последнего оставшегося у нас бильтонга и выпили воду до последней капли, так как во рту у каждого из нас была настоящая огненная печь. Теперь нам казалось, что мы избавились от смерти во мраке сокровищницы только для того, чтобы найти ее во мраке туннелей…

Пока мы тут стояли, снова предаваясь самому ужасному унынию, мне вдруг показалось, что я слышу какой-то шум, на который я поспешил обратить внимание других. Шум этот был очень смутный и отдаленный, но все же он существовал, так как и они сейчас же его услышали; невозможно описать никакими словами, какой благодатью был для нас этот слабый, журчащий шум после долгих часов ужасной, глубокой тишины.

– Клянусь честью, это шум текущей воды, – сказал Гуд. – Идемте!

Мы снова потащились по тому направлению, откуда слышалось слабое журчание, пробираясь ощупью вдоль скалистых стен. По мере того как мы шли, шум становился все слышнее и слышнее, и наконец он показался нам даже очень громким среди окружающей тишины. Мы шли все дальше и дальше и наконец совершенно явственно расслышали шум быстро текущей воды. А между тем как она могла очутиться в недрах земли? Теперь мы были уже совсем близко, и Гуд, который шел впереди, стал уверять нас, что он чувствует запах воды.

– Осторожнее, Гуд, – сказал сэр Генри. – Мы, должно быть, у самой воды.

Бултых! И затем – громкий крик Гуда. Он упал в воду.

– Гуд! Гуд! Где вы? – закричали мы в страхе и ужасе.

К нашему величайшему облегчению, он отвечал полузадушенным голосом:

– Ничего, я уцепился за какую-то скалу. Зажгите спичку, чтобы я мог видеть, где вы стойте.

Я поспешно зажег последнюю спичку. При ее тусклом свете мы увидели темную массу воды, протекавшей у наших ног. Насколько она была широка, этого мы не могли заметить, но зато на некотором расстоянии от нас разглядели темную фигуру нашего товарища, уцепившегося за скалу, нависшую над водой.

– Приготовьтесь меня вытащить! – крикнул нам Гуд. – Я плыву к вам.

Вслед за тем мы услышали громкий всплеск воды и отчаянную борьбу. Через минуту он добрался до нас, уцепился за протянутую руку сэра Генри, и мы благополучно вытащили его на сухое место, целого и невредимого.

– Вот так штука! – проговорил он, с трудом переводя дух. – Так было и пошел ключом ко дну. Если бы я не наткнулся на скалу да не умел плавать – тут бы мне и конец. Вода бежит, как с мельничного колеса, и я не мог достать до дна.

Ясно было, что сюда нам не дорога, а потому, когда Гуд немножко отдохнул, мы напились вволю вкусной свежей воды подземного потока, хорошенько умылись и пошли прочь от этого африканского Стикса по тому же самому туннелю, по которому мы пришли, причем Гуд шел впереди, и вода текла с него ручьями. Наконец мы пришли к новому туннелю, который вел направо.

– Что же, пойдемте в эту сторону, – устало сказал сэр Генри. – Здесь все дороги одинаковы, куда ни пойдешь, везде одно и то же. Будем идти, пока не упадем.

Мы долго и медленно тащились по этому туннелю, слабые и измученные. Сэр Генри шел впереди. Вдруг он остановился так внезапно, что мы наткнулись на него в темноте.

– Смотрите, – прошептал он. – Или я схожу с ума? Неужели это свет?

Мы старались смотреть во все глаза, и действительно, далеко-далеко впереди нас виднелось чуть заметное светлое пятнышко величиной с маленькое окошечко. Оно было так малозаметно, что его только и могли разглядеть глаза людей, ничего не видевших, кроме черной темноты, в течение нескольких дней.

Задыхаясь от радости, мы поспешили вперед. Через пять минут уже не оставалось никакого сомнения, что то было пятно бледного света. Еще минута – и на нас повеяло настоящим свежим воздухом. Мы бежали вперед что было силы. Вдруг туннель страшно сузился. Сэр Генри пополз на четвереньках. Все уже и уже, все теснее и теснее становился подземный ход и наконец сузился до размеров большой земляной норы – но только земляной, заметьте это: скала кончилась.

Еще одно отчаянное усилие, минутная борьба – и сэр Генри очутился снаружи, а за ним и Гуд, а потом и я. В вышине, над нашими головами, сияли благодатные звезды. Мы наконец вдыхали сладкий воздух; но тут вдруг что-то обвалилось у нас под ногами, и мы все трое покатились через траву и кусты по мягкой влажной почве.

Я зацепился за что-то и остановился. Потом сел и начал кричать во все горло. Сэр Генри подал мне голос снизу. Я кое-как спустился к нему и нашел, что он цел и невредим, но только ужасно запыхался. Тогда мы отправились искать Гуда и нашли его неподалеку: он запутался в каких-то корнях и там застрял. Его таки порядочно встряхнуло, но он скоро оправился.

Мы уселись все вместе тут же на траве и почувствовали такой прилив радости, что чуть не заплакали. Мы вырвались на волю из страшной каменной крепости, которая чуть было не сделалась нашей могилой. И вот уже на небе занимается светлая заря, которую мы не чаяли больше увидеть, и румянит алым светом горные вершины…

Бледные лучи рассвета скользнули по скатам гор, и мы увидели, что находимся почти на самом дне огромной шахты, лежащей против входа в грот. Мы уже различали смутные очертания трех каменных исполинов, сидевших на краю. Без всякого сомнения, все эти ужасные переходы, по которым мы проблуждали целую бесконечную, томительную ночь, некогда сообщались с главной алмазной шахтой. Что касается подземной реки, встреченной нами в горных недрах, – никому не известно, что это за река, куда и откуда она течет. Уж я-то ни в каком случае не собираюсь проследить ее течение.

Становилось все светлее. Теперь мы могли разглядеть друг друга. И на что только мы были похожи – этого и представить себе невозможно! Исхудалые, с глубоко ввалившимися глазами, залепленные пылью и грязью, исцарапанные, окровавленные, с тем ужасным выражением долгого ожидания неминуемой смерти, которого еще не успели утратить наши лица, – мы были так страшны, что, право, могли испугать самый свет дневной. А между тем уверяю вас честью, что стеклышко Гуда торчало у него в глазу как ни в чем не бывало. Да по́лно, снимал ли он его когда-нибудь? Ни мрак, ни насильственное купание в подземной реке, ни скачки с препятствиями по горному скату – ничто не могло разлучить Гуда с его стеклышком.

Мы встали, опасаясь, что наши руки и ноги слишком задеревенеют, если мы дольше просидим на месте, и начали кое-как взбираться вверх по крутым стенам шахты. Целый час, если не больше, продолжалось наше трудное восхождение. Мы карабкались по глыбам голубоватой глины, цеплялись за травы и корни, которыми обросла шахта, и наконец дело было сделано: мы очутились на Соломоновой дороге, на противоположной от исполинов стороне.

Недалеко от дороги пылал костер перед хижинами, а вокруг костра сидели несколько человек. Мы направились к ним, цепляясь друг за друга и совершенно изнемогая.

Вдруг один из сидевших около костра встал, увидел нас и бросился на землю, крича от страха.

– Инфадус, Инфадус! Это мы, твои друзья! Он вскочил, подбежал к нам и вытаращил на нас глаза, все еще дрожа от страха.

– О мои дорогие друзья, так это вы! Вы восстали из мертвых! Вернулись к нам!

И старый воин упал перед нами на колени, обнял сэра Генри обеими руками и громко зарыдал от радости.

XIX

Мы прощаемся с Игноси

Через десять дней после этого достопамятного утра мы снова очутились на своей старой квартире в Лоо и, как это ни странно, после всех своих ужасных испытаний чувствовали себя вполне сносно. Разве что мои волосы стали после грота втрое белее, чем были, да Гуд очень изменился после смерти Фулаты, которая на него сильно подействовала.

Едва ли мне нужно упоминать, что нам не пришлось больше проникнуть в Соломонову сокровищницу. Отдохнув после всех наших невзгод – на что потребовалось целых сорок восемь часов, – мы спустились на дно главной шахты, в надежде отыскать ту дыру, из которой мы выбрались на свет божий, – но безуспешно.

Начать с того, что шел дождь, который смыл наши следы, и, что того хуже, все стены шахты были изрыты всевозможными норами. Невозможно было разобрать, которая из них послужила для нашего спасения. Кроме того, накануне того дня, когда мы должны были отправиться назад в столицу, мы еще раз осмотрели чудеса сталактитового грота и даже входили в комнату смерти, повинуясь чувству какого-то беспокойного любопытства. Тут мы прошли под занесенным копьем Белой Смерти и долго смотрели на скалу, которая однажды уже преградила нам путь к спасению. С какими чувствами мы на нее смотрели – этого я не берусь описывать; но при этом мы, конечно, не могли не думать о несметных сокровищах, которые за ней скрывались, о таинственной старой колдунье, раздавленной ее страшной тяжестью, и о прелестной девушке, которой она отныне служила мавзолеем. Я говорю, что мы смотрели на скалу, потому что, как мы ни искали, мы так и не нашли в ней ни малейшей трещины, ни малейшего указания на то, что тут был отдельный, выдвижной камень, а также не могли отыскать и секретного механизма, хотя и трудились над этим больше часа, так что секрет этот утрачен навсегда. Верно, тут был какой-нибудь удивительный механизм, отличающийся той же массивной, но, однако, неуловимой простотой, которая характеризует современные ему века. Сомневаюсь, чтобы на свете существовал другой ему подобный.

Наконец мы с досадой отложили мысли об этом. Впрочем, если бы этот камень вдруг поднялся у нас на глазах, вряд ли у нас хватило бы храбрости перешагнуть через изуродованные останки Гагулы и еще раз войти в сокровищницу, хотя мы теперь знали наверное, что там хранятся бесценные богатства. А между тем я готов был плакать при мысли, что мы так и бросим этот клад – по всей вероятности, величайший клад, – который когда-либо был накоплен в одном месте за все время человеческой истории. Но делать было нечего. Может быть, в какой-нибудь отдаленный, еще не народившийся век, другой, более счастливый, исследователь откроет тайну этого Сезама и наводнит весь мир драгоценностями. Но я в этом сомневаюсь. Мне почему-то кажется, что невиданные и неоцененные алмазы, наполняющие три знакомых мне каменных ящика, никогда не будут сверкать на шее земной красавицы. Они пролежат вместе с костями Фулаты до скончания века.

Сильно разочарованные, мы вздохнули и вернулись назад, а на следующий день уже отправились в столицу. А между тем это была страшная неблагодарность с нашей стороны, и вздыхать нам было решительно не о чем; вы помните, читатель, что меня тогда осенила некая счастливая мысль и что я имел предусмотрительность наполнить бриллиантами все карманы моей старой охотничьей куртки перед тем, как оставить место нашего заключения. Я немало их растерял по дороге, когда катился в глубину шахты, и, между прочим, потерял и большую часть самых крупных камней, которые положил сверху. Но тем не менее у меня еще оставалось значительное количество, и в том числе восемнадцать огромных алмазов, весивших от тридцати до ста каратов каждый. В моей старой куртке было еще столько драгоценностей, что с помощью их все мы могли сделаться если не миллионерами, то, во всяком случае, очень богатыми людьми и, кроме того, удержать у себя по самой блестящей коллекции бриллиантов, какие только есть в Европе.

Вернувшись в столицу, мы были очень дружески приняты королем Игноси, которого застали в добром здоровье. Он деятельно занимался упрочением своей власти и преобразованиями тех полков, которые наиболее пострадали во время великой борьбы с Твалой.

Он выслушал наше необычайное повествование с напряженным интересом; но когда мы описали ужасный конец старой Гагулы, он задумался.

– Подойди! – позвал он одного престарелого индуна (советника), который сидел вместе с другими вокруг короля, но на значительном расстоянии.

Старик встал, приблизился, поклонился и сел.

– Ты ведь очень стар? – промолвил Игноси.

– Да, мой король и повелитель.

– Скажи мне, знавал ты колдунью Гагулу, когда был малым ребенком?

– Да, государь. Я ее знал.

– Какая она тогда была: юная годами, как и ты?

– О нет, государь! Она и тогда была точно такая же, как теперь: дряхлая, иссохшая, очень безобразная и злая.

– Ее нет больше; она умерла.

– Да, государь? Если так, великое проклятие снято со страны.

– Можешь идти!

– Приветствую тебя, могучий лев! Ты раздавил ядовитую змею!

С этими словами старик ушел.

– Вы видите, братья, – сказал Игноси, – какая это была страшная женщина. Я рад, что она умерла. Она бы оставила вас погибнуть в этом мрачном месте, а потом, быть может, нашла бы средство умертвить и меня, как она умертвила моего отца, чтобы поставить на его место дорогого ее сердцу Твалу. А теперь продолжайте ваш рассказ; другого ему подобного, верно, не слыхано на земле!

Рассказав историю нашего избавления, я воспользовался этим случаем и заговорил с ним о нашем обратном путешествии из Кукуании, как было у нас заранее условлено.

– А теперь, Игноси, настало нам время проститься с тобой и вернуться к себе на родину. Вспомни, что ты пришел сюда нашим слугой, а оставляем мы тебя могущественным королем. Если ты действительно чувствуешь к нам благодарность, помни все, что ты нам обещал: царствуй справедливо, уважай закон и не предавай людей беспричинной смерти. Тогда ты будешь благоденствовать. Ведь ты согласен дать нам проводников завтра на рассвете, Игноси, чтобы они проводили нас по ту сторону гор? Не так ли, король?

Прежде чем отвечать, Игноси стоял несколько времени, закрыв лицо руками.

– Мое сердце страждет, – проговорил он наконец. – Твои слова раздирают его на части. Что я вам сделал, о Инкубу, Макумацан и Богван, что вы хотите меня покинуть и повергнуть в великую скорбь? Вы были со мной в дни смуты и битв, зачем же вы бежите от меня в светлые дни победы и мира? Чего вы хотите? Прекрасных жен? Выбирайте себе красавиц во всем крае. Захотите селиться – земля ваша, куда вы ни взглянете. Если вам нужны такие жилища, как у белых людей, – вы научите моих подданных их строить. Когда вам понадобятся стада, всякий отец семейства приведет вам по быку или по корове. Если вы любите охоту – и тут вам раздолье. Или мало слонов у меня в лесах, мало бегемотов в глубоких реках? Захотите воевать – все мои полки двинутся по одному вашему слову. Все, что только в моей власти, готов я дать вам, все, что вы хотите!

– Нет, Игноси, ничего нам не нужно, – отвечал я. – Мы хотим только вернуться на свою родину.

– Теперь я вижу, – с горечью сказал Игноси, сверкая на нас глазами, – что вы любите сияющие камни больше, чем меня, своего друга. Теперь, когда у вас есть камни, вы хотите вернуться в Наталь, переплыть движущиеся черные воды, продать добычу и разбогатеть, к чему стремится сердце каждого белого человека. Да будут прокляты те, кто их ищет! Смерть тому, кто проникнет в «Обитель Смерти» ради них! Я сказал, белые люди. Идите куда хотите!

Я положил руку ему на плечо.

– Игноси, – сказал я, – когда ты блуждал по стране зулусов, когда ты жил среди белых в Натале, разве не влекло тебя сердце в тот родимый край, о котором рассказывала тебе мать, тот край, где ты впервые увидел свет, где ты играл еще маленьким ребенком, где стоял твой родимый дом?

– О да, да, Макумацан!

– Так точно и нас влечет сердце в наш родимый край, к родному дому.

Наступило молчание. Когда наконец Игноси заговорил, то уже совсем другим голосом:

– Вижу, что слова твои мудры и справедливы, как всегда, Макумацан. Что летает в воздухе, то не любит ползать по земле; белый человек не любит жить, как черный. Нечего делать, уходите, оставьте меня в великой скорби. Ведь вы все равно что умрете для меня, ибо оттуда, где вы будете, никогда не дойдут до меня вести… А теперь выслушайте меня и поведайте мои слова всем белым людям. Отныне ни один белый человек не перейдет моих гор, даже если кому и удастся зайти так далеко. Я не пущу к себе ни одного купца с ружьями и опьяняющей водой. Мои подданные будут сражаться копьями и пить одну воду, как их отцы и деды. Если у моей двери постучится белый, я отправлю его назад; если придет их сто, я их прогоню; если придет целая армия, я буду воевать с ней до тех пор, пока не одержу победы. Я никого не допущу искать сияющих камней; если за ними придет целое войско, я пошлю отряд своих воинов и повелю им засыпать великий колодезь, разбить вдребезги белые колонны в пещерах и наполнить их сверху донизу скалами так, чтобы никто не мог даже приблизиться к той двери, про которую вы мне рассказывали. Только вам троим всегда открыт сюда путь, ибо вы мне дороже всего, что живет и дышит на земле. Вы отправитесь в путь. Инфадус, мой мудрый советник, сам вас проводит с целым отрядом воинов. Я узнал, что существует еще и другой путь через горы, который он вам покажет. Прощайте, братья, доблестные белые люди! Я не увижу вас больше, потому что того не перенесет мое сердце. Я издам указ по всему моему королевству, чтобы ваши имена почитались, как имена усопших королей: кто произнесет имя хоть одного из вас, тот умрет. И так навеки сохранится о вас память по всей стране[12]. Идите теперь, а не то мои очи начнут проливать слезы, как очи женщины. Когда случится вам оглянуться на пройденный путь жизни; когда вы настолько состаритесь, что солнце перестанет вас согревать и вы станете искать тепла у пламени костра, – вспомните, как мы стояли плечом к плечу в той великой битве, которую ты предначертал своими мудрыми словами, Макумацан, – тогда вспомни, Богван, как ты шел во главе того крыла, что обошло войско Твалы; вспомни, Инкубу, как ты стоял среди Белых и воины падали под ударами твоего топора, как спелые колосья под серпом.

Вспомни, как ты сокрушил мощь дикого буйвола (Твалы) и поверг во прах его гордыню! Прощайте навсегда, мои друзья, мои братья!

Он встал, пристально посмотрел на нас несколько секунд и поспешно закрыл лицо краем своей леопардовой мантии.

Мы молча его оставили.

На другой день на заре мы покинули столицу в сопровождении своего старого друга Инфадуса, глубоко огорченного разлукой с нами, и отряда «Буйволов».

Несмотря на ранний час, вдоль всей главной улицы стояли несметные толпы народа, встречавшего нас с королевскими почестями, пока мы проходили мимо во главе отряда. Женщины громко благословляли нас за то, что мы освободили страну от Твалы, и усыпали нам путь цветами. Все это было очень трогательно и совершенно необычайно для туземцев; от них ничего такого не ожидаешь. По дороге с нами приключился один весьма забавный анекдот.

Когда мы подходили к городу, к нам подбежала хорошенькая молодая девушка с прелестными лилиями в руках и подала их Гуду. (Почему-то всем туземцам нравился Гуд; может быть, его монокль и единственная уцелевшая бакенбарда придавали ему особенное значение в их глазах.) Девушка сказала, что она пришла просить у него великой милости.

– Говори! – сказал Гуд.

– Пусть господин покажет рабыне своей свои прекрасные белые ноги, чтобы она помнила их до конца дней и поведала о них детям своим. Рабыня господина моего шла четыре дня, чтобы увидеть их, потому что молва о них распространилась по всей стране.

– Вот еще выдумала! – возмутился Гуд.

– По́лно, голубчик, – увещевал его сэр Генри, – разве можно отказывать, когда просит дама!

– Ни за что! – упирался Гуд. – Это прямо неприлично.

Однако он в конце концов согласился засучить штаны до колен, при громких криках восторга всех бывших тут женщин; больше всех радовалась девушка.

В этом виде Гуд прошел через весь город. Вряд ли ноги Гуда будут когда-нибудь возбуждать подобный восторг. Его исчезающие зубы и «прозрачные глаза» под конец надоели туземцам, но его ноги – никогда.

По дороге Инфадус сказал нам, что существует другой горный перевал, севернее того, через который идет Соломонова дорога; или, говоря иначе, можно спуститься в другом месте со скалистого хребта, отделяющего Кукуанию от пустыни и прерываемого громадами Грудей Царицы Савской. Оказалось, что года два тому назад несколько кукуанских охотников спустились по этой тропинке в пустыню на охоту за страусами и во время этой охоты зашли так далеко, что стали страдать от жажды. Тут они заметили на горизонте какие-то деревья, поспешили в их сторону и открыли обширный и плодородный оазис в несколько миль длиной, обильно снабженный водой. Через этот-то оазис он нам и предлагал идти; мы нашли, что это отлично, так как таким образом мы минуем трудный горный перевал. К тому же некоторые из тех охотников шли теперь с нами, чтобы проводить нас в этот оазис, откуда, по их словам, виднелись и другие плодородные места на протяжении пустыни.

Мы шли не торопясь, а в ночь на четвертый день снова очутились на вершине горного хребта, отделяющего Кукуанию от пустыни, которая лежала у наших ног, уходя вдаль своими песчаными волнами.

На рассвете следующего дня нас привели к тому месту, где начинался очень крутой спуск, по которому нам предстояло спуститься в бездну, к пустыне, лежавшей на две тысячи футов с лишком ниже нас.

Здесь мы простились со своим верным старым другом Инфадусом, который торжественно призвал всевозможные благословения на наши головы и чуть не плакал от горя.

– Никогда, никогда не увидят больше мои старые очи никого, кто бы мог сравниться с вами! – говорил он. – О, как сражался Инкубу в великой битве! Как он отрубил единым взмахом голову Твалы! Дивное, чудное это было зрелище. Никогда уж мне больше такого не видеть, разве приснится в счастливых снах…

Нам было очень тяжело с ним расстаться. Гуд до такой степени расчувствовался, что подарил ему на память… Чтобы вы думали? Стеклышко (оказалось, что у него было одно запасное)! Инфадус был в восторге, вероятно предчувствуя, что обладание подобным предметом весьма усилит его престиж. После долгих и тщетных усилий ему удалось-таки кое-как вставить его в глаз.

В жизни я не видывал более нелепого зрелища, чем то, какое представлял этот старый воин с моноклем. Монокли как-то ужасно не идут к мантиям из леопардовой шкуры и черным страусовым перьям.

Позаботившись о том, чтобы наши проводники хорошенько запаслись провизией и водой, мы обняли старого воина и начали спускаться вниз, напутствуемые громовым прощальным приветствием отряда «Буйволов» в полном его составе. Спуск оказался очень трудным, но как бы то ни было мы совершили его благополучно и очутились внизу в тот же вечер.

– А знаете что? – сказал сэр Генри, когда мы уселись вечером вокруг костра и смотрели на страшные скалы, нагроможденные в вышине. – По-моему, много на свете мест хуже Кукуании, а за последние два месяца мне очень хорошо жилось, хотя ничего не может быть страннее и необыкновеннее того, что мы тут пережили. А как по-вашему, друзья?

– Я почти жалею, что ушел оттуда, – сказал Гуд со вздохом.

Я же думал в душе, что все хорошо, что хорошо кончается; но думал также и то, что в течение всей своей долгой и трудной жизни никогда мне не было хуже, чем за это последнее время. От одного воспоминания об этой ужасной битве меня мороз подирает по коже, а уж что касается приключения в сокровищнице… Покорно благодарю!

На следующее утро мы начали свой трудный переход через пустыню, предварительно запасшись порядочным количеством воды, которую несли пятеро наших проводников. В эту ночь мы остановились на ночлег под открытым небом, а на рассвете следующего дня пошли дальше. Около полудня на третий день пути мы уже завидели деревья того оазиса, о котором говорили проводники, и за час до солнечного заката снова очутились на зеленой траве и услышали журчание текущей воды.

XX

Нашли!

А теперь я дошел чуть ли не до самого невероятного приключения, которое с нами случилось в течение всей этой невероятной экспедиции и которое показывает, какие удивительные стечения обстоятельств бывают на свете.

Я спокойно шел вперед, немного поодаль от остальных, вдоль по берегу ручья, который вытекал из оазиса и терялся в пустыне, поглощенный ее жадными песками. Вдруг я остановился и начал протирать глаза. Да и было от чего! Шагах в двадцати от меня, в прелестном местечке под сенью фиговых деревьев и как раз напротив ручья, стояла прехорошенькая хижина, выстроенная, наподобие кафрской, из прутьев и травы, но снабженная не клеткой (как то устраивают в своих хижинах кафры), а настоящей дверью.

«Что за черт! Как это сюда могла затесаться хижина!» – подумал я. И как только я это подумал, дверь хижины отворилась и оттуда вышел, прихрамывая, белый человек с огромной черной бородой, одетый в звериную шкуру. Я подумал, что меня, должно быть, хватил солнечный удар. Это было совершенно невероятно. Конечно, в подобное место никогда не заходил ни один охотник. Да ни один охотник и не вздумал бы здесь поселиться. Я стоял и в изумлении таращил на него глаза, а он – на меня. Тут подошли и сэр Генри с Гудом.

– Посмотрите-ка, любезные друзья, – сказал я. – Ведь я не рехнулся, и это действительно белый человек?

Взглянул сэр Генри, взглянул и Гуд, и тут вдруг хромой человек с черной бородой громко вскрикнул и торопливо заковылял в нашу сторону. Приблизившись к нам, он упал и лишился чувств.

Сэр Генри в ту же минуту очутился около него.

– Что я вижу! – воскликнул он. – Мой брат, Джордж!

На этот шум вышел из хижины второй человек в звериной шкуре, с ружьем в руках, и подбежал к нам. При виде меня он сейчас же закричал:

– Макумацан! Макумацан! Разве вы меня не узнаете, баас? Я охотник Джим. Ведь я потерял ту бумажку, которую вы мне велели передать баасу, и мы с ним живем здесь вот уже два года!

И бедный малый бросился к моим ногам и начал кататься по земле, плача от радости.

Между тем чернобородый человек пришел в себя, и они с сэром Генри начали молча обниматься, будучи не в состоянии произнести ни одного слова. Из-за чего бы они ни поссорились в прошлом (сдается мне, что из-за женщины), очевидно, теперь все было забыто.

– Ведь я уже думал, что ты умер, друг ты мой дорогой! – сказал наконец сэр Генри. – Я ходил тебя искать по ту сторону Соломоновых гор и вдруг нахожу тебя посреди пустыни, точно какого-нибудь старого хищника!

– Около двух лет тому назад и я собирался перейти Соломоновы горы, – отвечал тот неуверенным голосом человека, разучившегося говорить с себе подобными. – Но когда я пришел сюда, мне раздробило ногу камнем, и я не мог уже двинуться ни туда, ни назад.

Тут подошел и я.

– Как вы поживаете, мистер Невилл? – сказал я. – Помните вы меня?

– Что такое?! – воскликнул он. – Да ведь это Кватермэн! Как, и Гуд? Поддержите меня, мне опять дурно… Все это так неожиданно!.. И когда человек уж совсем перестал надеяться… так необыкновенно хорошо!

В тот же вечер у походного костра Джордж Куртис рассказал нам свою историю, которая была почти так же богата событиями, как и наша, и вкратце сводилась к следующему. Около двух лет тому назад он выехал из деревни Ситанда-Крааль, намереваясь добраться до гор. О записке, которую я послал ему с Джимом, он ничего не слышал до сегодняшнего дня, так как этот дурень ее потерял.

Руководствуясь указаниями туземцев, он направился не к Грудям Царицы Савской, а к тому крутому перевалу, по которому мы только что пришли, по новой дороге, которая, очевидно, была лучше старой, нанесенной на карту дона Сильвестры. В пустыне они с Джимом претерпели большие лишения, но в конце концов достигли этого оазиса, где с Джорджем Куртисом случилось большое несчастье. Он сидел около ручья, дожидаясь, пока Джим доставал мед из гнезда лишенных жала пчел, которые водятся в пустыне. Пчелиное гнездо было как раз над ним, на высоком берегу. Ломая соты, Джим как-то толкнул большой кусок скалы, который обрушился на правую ногу Джорджа Куртиса и сильно ее раздробил. С тех пор он так сильно хромал, что не решался двинуться ни вперед, ни назад и предпочел лучше остаться в оазисе, чем идти на верную погибель в пустыне.

Впрочем, добывать пищу им было легко, так как зарядов у них оставалось довольно, а в оазис частенько наведывалось, особенно ночью, множество всяких зверей, приходивших сюда на водопой. Они их преблагополучно стреляли, ели их мясо и одевались в их шкуры.

– Так прожил я около двух лет, точно Робинзон Крузо со своим Пятницей, – заключил Джордж Куртис. – Мы надеялись, вопреки всякой вероятности, что какие-нибудь туземцы заглянут в наш оазис и помогут нам отсюда выбраться. Но так никто и не пришел. Не дальше как прошедшей ночью мы с Джимом решили, что он оставит меня здесь и попробует добраться до Ситанды за помощью. Он должен был отправиться завтра, и я не особенно надеялся снова его увидеть. И ведь надо же так случиться, чтобы ты, именно ты, про которого я всегда думал, что ты живешь себе преспокойно в старой Англии и совсем забыл про меня думать, вдруг очутился каким-то чудодейственным манером в этой пустыне и нашел меня там, где никак не думал! Это самый чудесный случай, о котором только я слышал, и самый благодетельный!

Тут и сэр Генри пустился рассказывать ему в общих чертах наши приключения, и таким образом мы засиделись до поздней ночи.

– Клянусь честью! – воскликнул он, когда я показал ему некоторые из моих бриллиантов. – По крайней мере, вы недаром ходили и получили нечто подороже моей особы в награду за свои труды!

Сэр Генри засмеялся:

– Все это принадлежит Кватермэну и Гуду. Такой уж у нас был уговор, что они разделят между собой все, что мы добудем.

Эти слова заставили меня призадуматься. Я переговорил с Гудом и сообщил сэру Генри, что по нашему обоюдному желанию он непременно должен взять третью часть бриллиантов, а если он не захочет, то мы отдадим следуемую ему часть его брату, который пострадал из-за них еще больше нашего. В конце концов мы уговорили его согласиться на это предложение, но Джордж Куртис некоторое время ничего об этом не знал.

А теперь я, кажется, могу закончить свою правдивую повесть. Наше обратное путешествие через пустыню назад в Ситанду, было очень трудное, тем более что нам приходилось нести Джорджа Куртиса; его правая нога была действительно в самом ненадежном состоянии, и из нее постоянно выделялись осколки раздробленной кости. Но так или иначе, мы совершили свое путешествие до конца, и описывать его подробно совершенно не сто́ит, так как при этом пришлось бы повторять многое, что уже случалось с нами прежде.

Ровно через шесть месяцев после нашего возвращения в Ситанду (где мы нашли свои ружья и все прочее в совершенной целости, хотя старый негодяй, у которого они были на сохранении, обнаружил великую досаду, когда увидел, что мы остались живы и вернулись за ними) все мы, целые и невредимые, снова собрались на моей маленькой Верейской дачке около Дурбана. Здесь я теперь сижу и пишу и здесь же намереваюсь проститься со всеми, кто сопровождал меня в самой невероятной экспедиции, которую мне когда-либо приходилось совершать в течение моей долгой жизни, вообще довольно богатой приключениями.

Только что я успел написать последнее слово, как увидел кафра, подходившего к дому по апельсиновой аллее, с обычной длинной тростью, в которой торчало защемленное письмо, принесенное с почты. Оно оказалось от сэра Генри, и я привожу его здесь целиком, так как оно говорит само за себя.

«Брэли-Голл, Йоркшир.

Дорогой Кватермэн!

Несколько дней тому назад я уже писал вам, что все мы трое, то есть Джордж, Гуд и я, благополучно приехали в Англию. Мы вышли на берег в Соутгэмптоне и сейчас же отправились в Лондон. Вот бы вы поглядели, в какого франта превратился наш Гуд на другой же день! Выбрит – на славу, фрак – с иголочки, монокль – на удивление и т. д. Мы ходили с ним гулять в парк, где я встретил нескольких знакомых и тут же рассказал им анекдот про его прекрасные белые ноги.

Он страшно взбешен, тем более что какой-то шутник напечатал эту историю в журнале.

Теперь о деле. Мы с Гудом носили оценивать наши бриллианты к Стритеру, знаменитому ювелиру, как у нас было заранее условлено, и я просто боюсь вам сказать, во что он их оценил, – такая это страшно громадная сумма! Он говорил, что оценил их только приблизительно, так как решительно не помнит, чтобы в продаже когда-нибудь было такое необычайное количество подобных камней. Оказывается, что все эти камни (за исключением двух-трех самых больших) самой чистейшей воды и во всех отношениях нисколько не хуже бразильских алмазов. Я справлялся, не купит ли он их у нас, но он заявил, что для этого у него не хватит денег и советовал нам продавать их по частям, чтобы не слишком наводнять рынок. Впрочем, нам предлагают сто восемьдесят тысяч фунтов только за некоторую небольшую часть.

Вы непременно должны сюда приехать, Кватермэн, и распорядиться всем этим, тем более что вы настаиваете на вашем желании сделать брату этот великолепный подарок, то есть отдать ему третью часть не принадлежащих мне бриллиантов, на которые я не имею никакого права.

Что касается Гуда, он ни на что не похож. Он слишком много занимается бритьем и всякими другими суетными заботами о своей наружности. Но мне кажется, что он до сих пор не утешился после смерти Фулаты. Еще на днях он говорил мне, что с тех пор, как вернулся в Англию, ни разу не встретил ни одной женщины, которая могла бы с ней сравниться по красоте фигуры или прелести выражения.

Я непременно хочу, чтобы вы сюда приехали, дорогой старый товарищ, и купили бы имение около меня. Вы уже достаточно потрудились на своем веку, и теперь у вас куча денег, а у меня по соседству как раз продается совершенно подходящее для вас имение. Приезжайте же, и чем скорее, тем лучше. Вы можете дописать историю наших приключений на пароходе. Мы никому не соглашаемся рассказывать о нашем путешествии, прежде чем вы его напишете: боимся, что нам никто не поверит. Если вы решитесь выехать тотчас по получении этого письма, вы приедете как раз к Рождеству, и я заранее прошу вас провести его у меня. На Рождество у меня будут гостить и Гуд, и Джордж, и ваш сын Гарри (надеюсь, это послужит вам достаточной приманкой). Я уже приглашал его на неделю поохотиться, и он мне очень понравился. Прехладнокровный малый: всадил мне целый заряд в ногу, сам вырезал из нее дробь и тут же заметил, как удобно иметь студента-медика в числе охотников…

До свидания, дружище. Больше ничего не могу вам сказать, но уверен, что вы приедете хотя бы только для того, чтобы сделать величайшее одолжение

вашему искреннему другу

Генри Куртису.

P. S. Бивни того огромного слона, что убил бедного Хиву, прибиты у меня в сенях над парой буйволовых рогов, которые вы мне подарили, и производят удивительный эффект. А топор, которым я снес с плеч голову Твалы, висит над моим письменным столом. Как жаль, что нам не удалось захватить с собой кольчугу!

Г. К.»

Сегодня вторник. В пятницу отходит почтовый пароход, и, право, мне хочется поймать Куртиса на слове и с этим же пароходом отправиться в Англию хотя бы для того, чтобы повидаться с Гарри и позаботиться о напечатании этого рассказа.

Примечания

1

Бамангвато – в земле Бечуана, в Южной Африке.

2

Кажется, мистер Кватермэн не совсем ясно представляет себе древних датчан. Насколько нам известно, у них были черные волосы. Может быть, он разумеет древних саксов. – Прим. автора.

3

Матабельская земля – западная часть Южной Родезии; в настоящее время входит в состав Капской колонии.

4

Соломон – по-арабски Сулиман.

5

Буры – потомки первых голландских колонистов, поселившихся в Южной Африке.

6

Крааль – деревня.

7

Принц Луи, сын Наполеона III, был убит в Африке в войне англичан против зулусов.

8

Этот жестокий обычай практикуется и у других племен Южной Африки в случае объявления войны или другого важного общественного события.

9

По кукуанскому закону ни один принц королевской крови не может быть предан смерти без своего согласия, на которое, впрочем, они никогда не скупятся. Ему дозволяется выбирать целый ряд противников (с одобрения короля), с которыми он и сражается поочередно до тех пор, пока один из них не убьет его.

10

Сталактиты – известковые выделения конической формы, образующиеся на сводах подземных пещер вследствие просачивания воды, насыщенной известковыми солями. Сталагмиты – того же происхождения, но они образуются в виде бугорков на земле вследствие испарения воды, каплями падающей со сводов.

11

Стих из шекспировской трагедии «Макбет».

12

Этот необыкновенный отрицательный способ воздавания самого высшего почета очень распространен среди африканских народов. Так как собственные имена обыкновенно имеют еще какое-нибудь общее значение, то кончается тем, что предмет или понятие, обозначаемое этим словом, называют как-нибудь по-новому, только бы не произносить запрещенного имени. Таким образом память о нем сохраняется в течение нескольких поколений или до тех пор, пока новое слово совершенно не вытеснит старого. – Примеч. автора.

Content

Генри Райдер Хаггард
Копи царя Соломона

I Я встречаю сэра Генри Куртиса

II Предание о копях царя Соломона

III Омбопа поступает к нам на службу

IV Охота на слонов

V Наше путешествие в пустыне

VI Вода! Вода!

VII Соломонова дорога

VIII Мы вступаем в землю кукуанскую

IX Король Твала

X Колдовская охота

XI Знамение

XII Перед битвой

XIII Нападение

XIV «Белые» отличаются в последний раз

XV Болезнь Гуда

XVI Обитель смерти

XVII Соломонова сокровищница

XVIII Мы теряем всякую надежду

XIX Мы прощаемся с Игноси

XX Нашли!

Примечания