Сергей Званцев

Омоложение доктора Линевича

Показание профессора Н. И. Орловского

Мне, ректору медицинского института, руководителю терапевтической клиники, доктору медицины и профессору, человек, подсевший к моему столику в кафе, был абсолютно ясен. Робкая мина, слегка дрожащий голос и пергаментный цвет лица — пергаментный цвет лица в особенности, — как весь этот комплекс типичен!

Надо сказать, я вообще не люблю, когда меня отвлекают от еды посторонними разговорами. Ну, когда речь идет о приятном и нужном собеседнике или, скажем, о прелестной собеседнице, куда ни шло. А этот старикашка с большим кадыком и седой щетиной на впалых, бледных как… Да, мне, как геронтологу, пергаментный оттенок кожи более чем понятен.

Размышляя впоследствии над причинами, вызвавшими в моей подкорке вредное раздражение в то утро, я пришел к заключению, что не один его внешний вид виноват в моих отрицательных эмоциях. Ведь я его хорошо знал, бывшего ассистента нашей клиники. Да, вечного студента, не имеющего ученой степени, Петра Эдуардовича Линевича. В течение, по крайней мере, десяти лет он отвечал в коридорах клиники на его приветствия, а иногда даже подавал ему руку и спрашивал: «Как дела?» Он отвечал неразборчиво, но всегда уважительно. Да, он понимал всю огромную дистанцию, отделявшую его, не сумевшего защитить диссертацию на степень кандидата, от меня — человека с ученым именем!

Я знал, что после обязательных часов работы в палатах он попросит моего разрешения «поработать в лаборатории» и потом долгими часами будет производить какие-то опыты над тканями различных органов.

— Петр Эдуардович, — говорил я ему иногда, находясь под влиянием положительных факторов в благодушном настроении, — ну охота вам экспериментировать! Для экспериментов нужна серьезная теоретическая подготовка, а иначе — это эмпирика, далекая от науки. Что вы ищете? Философский камень?!

Обычно старик (кажется, он и десять лет назад был уже стар!) что-то смущенно бормотал в ответ, вроде: «Я — так, ничего особенного… Изучаю отдельные ткани…» А однажды он мне ответил непривычно холодно и, я бы даже сказал, нахально:

— Свои великие открытия на благо человека Пастер сделал даже и не будучи медиком. А я — врач!

Помню, я тогда с удивлением взглянул на него. Ишь, Пастер какой выискался! Мне хотелось его одернуть, но, он вдруг сразу сжался и втянул седую голову между плеч, точно опасаясь удара. Я уничтожающе взглянул на него и пошел своей дорогой. С этого дня я как-то невзлюбил его, и, признаться, когда возник вопрос об увольнении Линевича на пенсию, я стал на сторону меньшинства, рекомендовавшего увольнение.

— Странно, что некоторые работники кафедры диагностики внутренних болезней, — строго сказал я, — почему-то настаивают на сохранении ассистента Линевича в институте. Неужели вы не видите, товарищи, что он совершенно неперспективный человек? За тридцать лет работы он даже не сумел стать кандидатом! Особенно плохо то, что он даже и не пытался им стать. Видимо, не чувствует призвания!

— Ну и что же? — позволил себе возразить доцент Котов (для того ли я его провел в доценты, чтобы он мне грубил?!). — Он любит науку, и любит ее бескорыстно! И вообще… не все кандидаты делают открытия!

— Тем более не все просто врачи их делают тоже! — по-моему, довольно остроумно отпарировал я и объявил обсуждение законченным. — Врач Линевич с первого числа будет уволен как перешедший на пенсию!

Перед уходом Петр Эдуардович пришел ко мне прощаться. Это было ненужно и тягостно. Я принял его вежливо (я считаю это обязательным со всеми и во всех случаях) и даже очень внимательно выслушал несколько бессвязную просьбу.

— Я хотел бы закончить опыты… Уже близок к завершению… — невнятно бормотал он. — Очень важно… Приходить в биологическую лабораторию… Еще месяц… Без зарплаты!

Я даже не сразу понял его. А когда понял, с трудом сдержал себя:

— Как?! Вы собираетесь ставить какие-то опыты в нашей лаборатории, не находясь на государственной службе в институте?!

— Я готов, — как всегда, невнятно сказал он. — Я готов… объяснить направленность моих опытов. Обратимость жизненных процессов в тканях и сосудах…

— Ах, эликсир молодости! — иронически воскликнул я. — Ну нет! Я не могу быть соучастником шарлатанства!

Тут я заметил, что обычное выражение растерянности и даже виновности вдруг слетело с лица посетителя. Он выпрямился, метнул в меня испепеляющий взгляд — подумать только! — и, сухо поклонившись, вышел. Я, признаться, сильнейшим образом расстроился от сознания Собственной мягкотелости. Да надо было попросту выгнать наглеца!

И вот спустя несколько месяцев он приплелся в наше кафе, в которое, в сущности, не имел теперь права заходить, и уселся за мой столик, наверно выследив меня перед тем. Всегда неприятно быть предметом слежки, а оказаться выслеженным этим дрожащим от старости субъектом — тем более.

— Я закончил опыты, — живо сказал он. Я сразу обратил внимание на эту живость и на более, чем обычно, строгое лицо. Неужели он стал пить? По-моему, именно так выглядят еще не втянувшиеся в пьянство после принятия первых доз, но уже ставшие на этот губительный путь люди. А он продолжал: — Некая модификация прежних поисков. Я искал этот универсальный стимулятор свыше четверти века — и теперь нашел!

— Чепуха! — искрение заявил я, внимательно глядя ему в глаза. Да, ошибки не может быть. И глаза блестят у него именно как у алкоголика!

А он, не смущаясь (это тоже убийственный симптом для человека, всегда смущавшегося даже от неодобрительного взора!), продолжал:

— Я испробовал на себе… микродозу. Ну, не буду о подробностях. Важно, что открытие сделано. Но я отдаю себе отчет: кто поверит моему утверждению? Здесь требуются ученое имя и ученая репутация, доступ в академию, да мало ли что! И всего этого у меня нет.

Я продолжал пристально, по-врачебному, всматриваться в моего собеседника. Что, собственно, здесь происходит? Вокруг снуют люди: кто-то завел радиолу, официантка с розой в волосах принесла мне цыпленка-табака, а я, вместо того чтобы наслаждаться любимым блюдом, занимаюсь разглядыванием пьяненького субъекта! Почему у меня никогда не хватало решимости оборвать вымогателя?!

— Послушайте, — строго сказал я, опасаясь, что цыпленок остынет, — послушайте…

— Одну минуту! — властно прервал меня этот жалкий пенсионер. — Я сейчас закончу. Вам дается единственный шанс в жизни. Сами вы ничего не откроете и не изобретете, я вас знаю! — От бешенства у меня перехватило дыхание. — А я прихожу к вам со своим открытием, которое перевернет вашу жизнь. От вас требуется только изучить под моим руководством метод действенного омоложения и заняться его продвижением. Все! Слава и деньги! Лауреатство всех существующих в мире премий! Лавры академика всех стран и континентов! Так сумейте же преодолеть ваше заскорузлое мышление и выслушать меня спокойно и непредвзято!

— Вон! — негромко сказал я. — Немедленно вон, иначе я позову милицию.

Еще с минуту он подумал и сказал то ли мне, то ли самому себе:

— Я так и знал, что надо начинать с ошеломляющих фактов, а не с разговорчиков!

Он встал и, бросив особенно возмутительно: «До скорого!», ушел. Несмотря на охватившее меня негодование, я успел заметить, что он как будто меньше волочит ноги.

Видно, мне не было суждено в этот день позавтракать с покойно. Тотчас подошел доцент моей кафедры, Котов, сорокапятилетний человек спортивного сложения. С некоторых пор он стал раздражать меня. Вольно или невольно я видел в нем, так сказать, своего законного наследника. Умри я сегодня, он, конечно, займет мою кафедру завтра. Да, я сам его вырастил, но что из этого? Все равно неприятно ежедневно встречать человека, который, конечно, мечтает о твоей скорой смерти.

— Видели Линевича? — спросил Котов. — Он выглядит гораздо бодрее, чем когда работал. А еще говорят, что пенсионеры быстро линяют!

Почему-то и слова Котова пришлись мне не по душе. Я сделал вид, что мило ему улыбаюсь, продолжая грызть мягкие косточки цыпленка. А Котов, заметив, видно, во мне что-то странное, отошел от моего столика.

Прошел еще месяц. После лекции для студентов шестого курса, часов в 11 утра, я отдыхал в своем кабинете на втором этаже. Увы! Я стал быстро утомляться. Да, великая была бы штука — найти метод быстрого возвращения к началу, к молодости, к силам, бьющим через край!

Тут я невольно вспомнил маньяка идеи омоложения Линевича. Вспомнил и усмехнулся: бедняга воображает, что можно достигнуть вершины науки, не будучи ученым. А между тем я вот — профессор и не сегодня-завтра заслуженный деятель науки — и не какой-либо науки, а именно геронтологии, той самой, которая призвана открыть золотым ключом охраняемую природой (а может быть, ей и неведомую?) тайну… И что же? Я сегодня так же далек от искомой цели, как и желторотый студент первого курса, с трепетом входящий впервые в прозекторскую. Я! А этот несчастный старец воображает, что нашел философский камень. Скорее всего, это у него старческий психоз, подготовленный многими годами бесплодной работы…

Я встал, пытаясь отогнать мысли о старом чудаке. В этот момент дверь бесшумно открылась (я обязал завхоза строго следить за тем, чтобы дверь не скрипела: крип дверей всегда раздражает человека, тем более немолодого). На пороге стоял какой-то нескладный молодой человек с огненно-рыжей шевелюрой. Он глядел на меня в упор и, как мне показалось, недружелюбно.

«Наверное, какой-нибудь неуспевающий студент четвертого… нет, второго или даже первого курса, — подумал я, — пришел просить о переэкзаменовке, вот и злится».

— Заходите, товарищ, — сказал я, заставляя себя быть приветливым. — Что у вас? Схватил двойку, парень, а?

Я сделал шаг к посетителю, тем временем прикрывшему за собой дверь, и поднял руку, чтобы дружески похлопать юношу по плечу, но он как-то странно улыбнулся и, боюсь, подмигнул мне. Моя рука повисла в воздухе, потом бессильно опустилась, так и не тронув его плечо. Я вдруг не то увидел, не то почувствовал в фигуре, манере себя держать и в этом упрямом изгибе губ что-то донельзя знакомое. В то же время я готов был поклясться, что никогда не видел этого студента. Да и как я ног запомнить всех студентов! А может быть, он уже приходил ко мне? Или я встречался с ним в коридоре института и его немного странная внешность, эти рыжие волосы и худое лицо аскета запомнились мне бессознательно?

Я с удивлением смотрел на молодого человека, который пришел к профессору, к тому же — и ректору, и вот, — стоит и молчит. Но молчит не от растерянности, не от смущения и благоговения перед ученым, что было бы вполне понятно и извинительно, а молчит как-то вызывающе, с дерзкой улыбкой, подбоченясь.

— Что, учитель, не узнаете? — заговорил он наконец, и я задрожал от испуга: голос Линевича! Да, в этом не было сомнения.

А посетитель как бы наслаждался моим явным смущением, вернее — испугом. Я почувствовал дрожь в коленях и опустился — рухнул в кресло. Уже снизу вверх я смотрел на своего безжалостного врага. Да-да! Я чувствовал в нем именно врага, а такое ощущение никогда не обманывает человека.

— Вот он я, ваш бывший ассистент Петр Эдуардович Линевич, пенсионер по возрасту! — отчеканил посетитель и неумело захохотал, видимо стараясь подражать смеху Мефистофеля в опере. Во всяком случае, я воспринял эти «ха-ха-ха» как удар по моим несчастным нервам.

Кто-то из нас двоих был сумасшедший — это-то ясно. Может быть, оба? Какой-то дешевый трюк со стороны обиженного мною человека, или, вернее, считающего себя обиженным. Загримировался? Нет! Старик не может на расстоянии двух-трех шагов выглядеть и в гриме юношей двадцати лет. Тогда — нанятый для сеанса мщения артист? Нет! Этот голос, бесспорно, принадлежит старику Линевичу, а на свете нет двух людей с одинаковыми голосами. Студент вдруг приблизился ко мне, наклонился и зашептал над моей головой:

— И все-таки, если хотите, я введу вас в курс своего метода. Вы видите, он действует без промаха! Но я продолжаю нуждаться в таком помощнике, как вы, с вашими знаниями и с вашими связями…

Вероятно, я на минуту-другую потерял сознание. Когда я пришел в себя, вокруг меня суетились Котов и другие врачи пашей клиники. Я огляделся и спросил голосом, который даже мне показался совсем слабым:

— А где этот… омоложенный?

Я заметил, что врачи переглянулись между собой, и Котов встревоженно сказал:

— Здесь нет никого чужого, Николай Иванович, не бойтесь. Лежите спокойно!

Показание доцента Котова

Я и ординатор Валуева Анна Сергеевна шли по коридору второго этажа института и, поравнявшись с дверью кабинета профессора, услышали глухой удар, как будто человек упал на пол. Одновременно или почти одновременно до нас донесся слабый стук захлопнувшейся двери: видимо, кто-то вышел из кабинета через секретариат, расположенный за углом коридора. Но тогда мы Этот стук двери зарегистрировали в своем сознании чисто механически. Мы вбежали в кабинет и увидели Николая Ивановича распростертым на ковре с безжизненно остановившимися глазами. «Инсульт!» — подумал я и, опустившись на колено, положил ладонь на грудь профессора. Я услышал слабое биение сердца. В открытые двери заглянул еще народ, и мы перетащили бесчувственного Николая Ивановича на диван. В общем, довольно скоро нам удалось привести его в себя, и он еле слышным Голосом рассказал, что его посетил кто-то донельзя похожий на недавно уволившегося ассистента Линевича, но только лет на сорок моложе. Я попытался возразить, уж эта разница в возрасте делает невероятным большое сходство, Николай Иванович настаивал, стал раздражаться, что в его состоянии было опасно, и все посылал меня поехать к Линевичу на квартиру и там убедиться, что он и в самом деле омолодился. Предоставив учителя заботам врачей клиники, я поехал. Бред Николая Ивановича в его же интересах надо было разрушить!

Я знал, где жил Линевич: мне пришлось несколько раз посещать его, когда он болел. Надо прямо сказать: безрадостная у него была обстановка! Маленькая комната с окном на пустырь — откуда он только взялся в большом городе? Перенаселенная квартира. Довольно долго я и на этот раз добирался к дому в Сиротском переулке, где он жил. Уже за парадной дверью я услышал громкий говор, вернее, перебранку. Выделялся пискливый женский голос, выкрикивавший одно и то же слово «аферист». Кто-то мне открыл дверь, и я оказался в темном коридоре.

Шесть или семь жильцов и жилиц, преимущественно пенсионного возраста, построившись полукругом — так, как обычно строится хор в опере, — выкрикивали какие-то немузыкальные фразы бранного звучания в лицо растерянно стоящему в дверях молодому человеку с ярко-рыжими волосами. Мне почему-то тотчас пришел на ум рассказ Конан-Дойля «Союз рыжих». Да, человек с такой шевелюрой мог бы, конечно, украсить это странное сообщество. Но сейчас ему было явно не до того. Он переводил взор с одной соседки на другую, беспомощно моргая рыжими ресницами. Слышались выкрики:

— Куда девал старика, говори!

— Откуда ты взялся?

Всех перекрикивал пискливый голос приземистой, тучной крашеной блондинки:

— А может, он его убил?! Милицию позовите!

Я стоял у стены, от души дивясь наружности осажденного юноши. У него и в самом деле, при всей разнице в возрасте, было удивительное сходство со стариком Линевичем!

Взволнованные дамы не обратили на меня никакого внимания. Я уже было решился пробраться к комнате атакованного молодого человека и вступить с ним в непосредственное общение, но тут в коридоре появилось новое действующее лицо: участковый уполномоченный милиции. Это был немолодой человек с внимательными глазами и тяжелой походкой.

— Что здесь происходит? — негромко спросил он, и тотчас шум и выкрики затихли.

Крашеная блондинка, кокетливо сложив губы в бантик, пропела:

— А вот и Степан Демьянович. Как это было некультурно с нашей стороны вызывать его по своим домашним делам. Он так занят!

Участковый и бровью в ее сторону не повел. Внимание его было занято рыжим молодым человеком, по-прежнему стоявшим в дверях и сейчас, при виде человека в милицейской форме, отступившим внутрь комнаты. Однако милиционер шагнул и придержал дверь, уже готовую закрыться.

— Предъявите документы, гражданин, — сказал он недобрым голосом.

Из тихих и сдержанных реплик, которыми стали с приходом участкового обмениваться жильцы, я понял, что доктор Линевич исчез. Ага! Но куда он мог деться? У него не было ни знакомств, ни наклонности бесцельно ходить по улицам. Может быть, вышел в магазин и упал, скошенный сердечным тромбом? Частый конец пожилых людей!

— Значит, паспорта у вас нет? — сухо отметил участковый. — Может быть, какой-нибудь другой документ? Студенческое удостоверение?

Все замолчали, с любопытством наблюдая странную сцену. Молодой человек поник рыжей головой.

— Нет у меня документов, — тихо произнес он и почему-то добавил: — И не может быть!

Последние слова не произвели на участкового ни малейшего впечатления.

— Значит, нет, — повторил он, не повышая голоса, и так же ровно спросил: — А где хозяин комнаты, врач Линевич?

Молодой человек молчал, явно смутившись. Краской залилось его юношеское веснушчатое лицо. Представитель милиции слегка ухмыльнулся:

— Не знаете? А как же вы сюда, в его комнату, попали? Он вас сам пустил?

Последнее прозвучало явно иронически, но молодой человек простодушно ответил:

— Да! Именно он и пустил.

— А потом? — терпеливо вел допрос участковый. — Потом куда он делся? Ушел, что ли?

— Нет, не ушел, — на этот раз твердо ответил молодой человек. Видно было, что терпение у него на исходе и что он уже готов на все, лишь бы избавиться от глазеющих соседей и от навязчивого любопытства участкового.

— Не ушел? Значит, он здесь?

Кругом подхалимски захихикали. Юноша сверкнул глазами и громко сказал:

— Да, он здесь!

— Где же? — потерял на минуту свою невозмутимость участковый. Он оглядел комнату, может быть ожидая увидеть труп исчезнувшего старика.

Юноша глубоко вздохнул, как бы собираясь нырнуть, и отчетливо ответил:

— Это я — доктор Линевич. Понятно?

Продолжение показаний Котова

Мой шеф и учитель Николай Иванович Орловский унаследовал кафедру терапии от выдающегося русского ученого и медика К. Старожилы нашего института утверждают, что в молодости Николай Иванович покорил сердце своего профессора смелым участием в экспедиции на Восток, в местность, пораженную бубонной чумой. Честь и хвала врачу Орловскому, два года прожившему среди чумных, облегчавшему их страдания и вырвавшему многих из когтей черной смерти!

Конечно, я в ту пору его не знал, да по возрасту, естественно, и не мог его знать. Мне кажется, что он всегда был вот таким — седым, морщинистым, сутулым. Нет спора, он — знаток своей области медицины и превосходный учитель: терпеливый, настойчивый и заботливый. Вот только в самые последние годы я стал замечать в нем новые черты: завистливость к успехам других и даже — собственных учеников, какое-то недоброжелательство и подозрительность к людям, легко наступающую раздражительность. Я помню, как меня больно задела его несправедливость к старику Линевичу. Николай Иванович уволил его из клиники только потому, что Линевич бесил его своими дилетантскими изысканиями.

Я понимаю: эта проблема не нова, над ней билось человечество и тысячелетия назад. Сам премудрый царь Соломон искал рецепт омоложения! И недаром великое поэтическое произведение «Фауст» написано о том же. И все же и сегодня мы так же далеки от разрешения задачи, как и средневековые алхимики. Геронтология, наука, в которой работает сам Николай Иванович, конкретизирует задачу. Она почти идеально объясняет процесс старения, а это уже большой шаг вперед: мы знаем, в чем заключается старость, залог того, что будет найден путь обратного развития. Я хочу думать, что далеко шагнувшая методология «замены частей» человеческого организма, вплоть до замены сосудов и сердца, почки и пищевода, явится великим нашим союзником. Но пока…

Впрочем, так всегда говорят перед великим открытием. «Пока» не летали — а вот же полетели! «Пока» за тысячи километров не видели и не слышали — а вот же вошли в повседневный быт и радио и телевидение! Наверно, так же будет и с омоложением, со сказочным превращением старца в юношу.

Честь и хвала смелым разведчикам будущего, которые годы и десятилетия пытаются преодолеть, казалось бы, неодолимые трудности. Конечно, русский врач без степени и без звания Петр Эдуардович Линевич — один из этих безвестных героев. Свыше четверти века он, мужественно перенося насмешки, но и ощущая сочувствие многих товарищей, работал в лаборатории в поисках самостоятельного решения задачи. Тысячи опытов, десятки тысяч догадок и разочарований! И все же он не оставлял надежды. И вдруг — может быть, за час, за день, за месяц до финиша он лишается рабочей комнаты, его выставляют из привычной биологической лаборатории института!

Что же в этой связи произошло? Линевич, придя в отчаяние, покончил с собой? Это не исключено, но ничем не доказано. Появление юноши, чья внешность схожа с внешностью исчезнувшего врача, я не берусь объяснить, но и в превращение старика в юношу я не верю.

Показания гр-ки Апфельгауз-Титовой

Да, у меня двойная фамилия, и, если хотите, я имею право на тройную. Сначала я была замужем за Измаилом Хусаиновым, он был иранским подданным и держал при нэпе бубличную. Но я не люблю вспоминать за эту полосу в моей жизни, как очень удачно сказано одной шикарной дамой в заграничной картине «Я, моя любовь и собачка». Я только Апфельгауз (он был кустарем без наемной силы) и только Титова (зубной техник). Я с ним по его вине в разводе.

Знала ли я покойного доктора Линевича? А как я могла не знать, если уже тридцать пять лет он живет в соседней комнате? Удивляюсь: во-первых, он даже не кандидат, когда кругом — кандидаты и доктора, я уже не говорю — профессора. Во-вторых, никто от него не слышал громкого слова, что за мужчина?! Не пьет, на нас, женщин, не смотрит. То есть я не знаю, что он делает в рабочие часы, может быть, он тогда и ухаживает, но разве не удивительно, что вдовый мужчина за тридцать пять лет ни разу не скажет своей соседке, тоже свободной — дважды вдове и к тому же — разводке, три-четыре хороших слова?!

Нет, детей у него нет. К нам в дом он вселился еще не старым, я тогда временно была замужем за доктором… Ну, не доктором, так медицинским братом. Я никогда не понимала, как это — медицинский брат? Он мне говорил, что это — почти фельдшер. А я была у него почти жена. Фамилия его — Олешкевич. Ян Олешкевич. Нет, этой фамилии прибавить к своей я не могла. Мы же не были зарегистрированы! Олешкевич приходил к доктору Линевичу и играл с ним в шахматы. Хорошенькая история! Тут у него живет молоденькая женщина — это я, а он приходит к соседу играть в шахматы! И что же? Он еще долго ходил к доктору, ну и попутно навещал меня. Потом Ян уехал в Польшу.

В общем, скажу прямо: доктора Линевича убили. Почему я так думаю? А если его не убили, так где он? Это был не такой человек, чтобы загулять, или запить, или вдруг поехать в дом отдыха. И потом — я же знаю — когда наш дорогой участковый инспектор потребовал паспорт от этого паршивца, который нахально занял комнату доктора, то что сделал рыжий захватчик? Он предъявил паспорт покойного доктора Линевича! А как к нему попал паспорт, он объяснил?! Нет! У покойного вещей было мало, и, кажется, они все на месте. Только исчез выходной костюм, в котором доктор был перед убийством. Наверно, этот малолетний преступник убил доктора тяжелым предметом… Почему тяжелым? Потому что легким никого не убьешь, даже пенсионера, который уже почти десять лет получает пенсию по старости. Убил и труп куда-то спрятал. Куда? Если бы я знала, так участковым инспектором была бы я, а не наш уважаемый Степан Демьянович. Знаю ли я, когда и каким образом рыжий дьявол проник в комнату Линевича? Конечно, влез в окно. Видела ли я? Нет, я не видела, но как иначе он попал?

А почему он не скрылся, я уже объяснить не могу. Человек, который это объяснит, может рассчитывать, когда он состарится, на персональную пенсию. Что я еще знаю по делу? Я все знаю, только спрашивайте!

Протокол, составленный участковым

20 мая 196… года я, участковый уполномоченный 7-го отделения милиции С. Д. Дымов, составил настоящий протокол в следующем. По переулку Сиротскому, в доме № 5, квартира 12, произошло происшествие, а именно: жилец квартиры, пенсионер по старости врач Петр Эдуардович Линевич исчез вчера, где его видели соседи. А потом уже не видели и подозревают неблагополучие. В комнате гражданина Линевича оказался гражданин молодого возраста рыжей наружности, одетый в пиджачную пару ношеную. На мое предложение предъявить паспорт гражданин вынул из внутреннего кармана пиджака паспорт серии ЧШЩ, номер 67778, выданный 7-м отделением милиции 12 января 1950 года на имя исчезнувшего доктора Линевича Петра Эдуардовича, года рождения 1897, прописанный по вышеуказанному адресу 15 января того же 1950 года.

На мой вопрос, не хочет ли он выдать себя за гражданина Линевича, он отвечал утвердительно, сказав: «Да, я и есть доктор Линевич, Петр Эдуардович, года рождения 1897, а что касается моей видимой молодости, то это результат моего омоложения по моему собственному методу».

Он тут же предложил объяснить этот метод и даже дерзко заявил, что будто бы мне омоложение — в самый раз.

Ввиду явного наличия присутствия хищения паспорта исчезнувшего гражданина Линевича и подозрения в убийстве такого, я подверг неизвестного задержанию и препроводил в 7-е отделение милиции, а оттуда — к прокурору, в чем и составил настоящий протокол.

Запись беседы районного психиатра в присутствии прокурора с гражданином, называющим себя Линевичем Петром Эдуардовичем

Прокурор. Вот это — доктор Шустов, он поможет нам разобраться.

Шустов. Вы продолжаете утверждать, что вам шестьдесят семь лет и что вас зовут Петр Эдуардович Линевич?

Юноша. Да, продолжаю. Но ведь это так просто! Прошу вас, выслушайте меня, и вы, как врач, тотчас меня поймете.

Шустов. Не будем вдаваться в научные подробности. Какой сегодня день?

Юноша. 20 мая 196… года, пятница.

Шустов. Какой был счет у команды «Динамо» (Москва) с СКА (Ростов)?

Юноша. Простите, я не помню… Я…

Шустов (прерывая). Если вы даже это забыли, то неудивительно, что не помните, как вас зовут и сколько вам лет!

Прокурор. Простите, но… (К юноше.) Если вам, по вашему утверждению, сейчас 67 лет, то сколько вам будет через год?

Юноша. Не больше двадцати двух.

Прокурор. А может быть, все же вспомните, что вы сделали с врачом Линевичем?

Юноша. В сущности, я его уничтожил.

Шустов. Задушили?

Юноша. Н-не совсем. Просто он перестал существовать. В известном, конечно, смысле. А вообще я сам и являюсь законным продолжением его существования. Позвольте же мне рассказать о моем методе. Видите ли…

Шустов. Нет, не нужно. Мы пришли не на лекцию о том, как Фауст делается молодым человеком. (К прокурору.) Я думаю, достаточно.

Юноша. Нет, не достаточно! Вы еще ничего не знаете. Поймите же, мой метод…

Шустов (встал). Нет, это ни к чему.

Юноша (вспылил, кричит). Как — ни к чему? Работа всей моей жизни — ни к чему? Проклятые бюрократы! Да я до министра дойду!

Шустов. Вот, выпейте. Успокойтесь.

Юноша. Оставьте меня!

Прокурор. В самом деле, оставьте его.

От автора

Начиная эту повесть, автор предполагал, что приводимые им документы полностью осветят странное исчезновение доктора Линевича. Однако, по мере того как автору приходится касаться ряда деталей, он убеждается в необходимости перейти к обычному авторскому описанию.

Кто-то из жильцов опознал, говоря милицейским языком, костюм покойного (для простоты изложения читатели разрешат именно так называть бесследно исчезнувшего Петра Эдуардовича). На молодом человеке с рыжей шевелюрой был единственный приличный костюм Линевича… В общем, жильцы не пустили его в комнату, и он провел ночь, сидя на табурете в кухне.

Наутро 21 мая его снова вызвали к прокурору. Там речь сразу пошла о костюме.

— На вас одежда доктора Линевича? — спросил прокурор.

— Странный вопрос! — отозвался задержанный. — Я в своем костюме, зачем бы мне надевать чужой?

— Значит, вы продолжаете утверждать, что вы и Линевич — одно и то же лицо?

— Неужели вы до сих пор этого не поняли? — как будто искренне удивился рыжий юноша и наставительно добавил: — В этом и заключается рутинерство. Человек не умеет взглянуть на явление с новой точки зрения.

Прокурор хотел задать еще вопрос, но в кабинет вошел эксперт-психиатр Шустов. Экспертиза вменяемости задержанного, предпринятая вчера прокурором, привела к неясным результатам. Эксперт-психиатр Шустов сказал, когда испытуемый по просьбе прокурора вышел из кабинета:

— Одно из двух: или он сумасшедший, или хитрый преступник, прикидывающийся изобретателем.

Прокурор с неудовольствием заметил, что, собственно, в этом и заключается весь вопрос. Речь как раз и идет, о том, является ли рыжий молодой человек убийцей старого врача, или же он симулирует сумасшествие, называясь именем убитого, или же и то и другое.

Решение не состоялось, и прокурор распорядился взять у неизвестного подписку о невыезде.

— Может быть, он даст след, — объяснил прокурор сослуживцам. — Да и кроме того… мы обвиняем его в убийстве, а какие, собственно, основания считать Линевича убитым? Где труп?

Некоторое затруднение возникло в момент, когда юноша подписывал обязательство не покидать город: он подписался — П. Линевич, ясно и четко. Следователь, отбиравший подписку, только вздохнул. Три рубля четырнадцать копеек, оказавшиеся при Линевиче, юноше вернули, но паспорт Линевича прокурор оставил при деле. Юноша только дернул плечами и ушел. После его ухода прокурора вдруг осенило: он задумал сделать каллиграфическую экспертизу подписи молодого человека и сравнить ее с почерком покойного доктора.

— Не понимаю, — скривился следователь. — Вы что же, допускаете идентичность почерков задержанного и покойного старика?

— Ничего я не допускаю, — почему-то рассердился прокурор. — Я хочу лишь ясности в этом деле!

Подписку о невыезде прокурор тут же передал в криминалистическую лабораторию. Для сравнения почерков эксперту предоставили паспорт покойного с имеющимся там образцом подписи.

Петр Эдуардович ушел из прокуратуры взволнованный. Он на ходу шевелил пальцами, неестественно улыбался, передергивал плечами. Ему было до последней степени неприятно. Он чувствовал себя шарлатаном, не будучи им. Ко всему у него мучительно заболел зуб, коренной зуб справа. Петр Эдуардович осторожно потрогал его двумя пальцами и убедился, что зуб шатается. Застарелая пиорея, ухудшившаяся к старости, давала о себе знать.

Ухудшившаяся к старости? Да, старый доктор Линевич еще раз убедился в том, что омолаживающее средство — (вовсе не омолаживающее в полном смысле слова. Несомненно, в случае с Фаустом дело обстояло лучше. Едва ли Фауст, превратившись в молодого человека, объяснялся Маргарите, ощущая во рту корешки распавшихся от старости зубов. Но факт оставался фактом: при несомненно активнейшем и благодетельном воздействии стимулирующего средства на весь организм, и особенно на кровеносные сосуды и мышцы Линевича, зубы отнюдь не стали у него как у юноши. Да и нелепо было этого ожидать; не могли же корешки вдруг выпасть и замениться новыми зубами. К сожалению, человек потерял счастливую способность к регенерации зубов — способность, сохранившуюся, например, у рептилий.

Начав с месяц назад опыт самоомоложения, Линевич предвидел, что какие-то частичные неудачи более чем возможны. Он даже не был окончательно уверен и в том, что средство вообще как-то подействует. Несколько лет назад он делал над собой примерно такой же опыт, но тогда сыворотка эффекта не дала. Правда, ныне лекарство сделано иначе, с привлечением новых элементов, но кто мог поручиться, что не будет срыва?

Однако уже через неделю после первой инъекции Линевич заметил, что внешность его начинает меняться. Собственно, заметил не он, а старик парикмахер, у которого он стригся каждый месяц лет пять подряд. Обычно мастер занимал его во время стрижки разговорами о футболе, а на этот раз он только пристально взглянул на клиента, усадил в кресло, обмотал пеньюаром и стал молча щелкать ножницами. Линевич наслаждался непривычным покоем. Внезапно парикмахер шепотом спросил:

— Женьшень так действует или же чесночком пользуетесь?

«Значит, уже заметно», — несказанно обрадовался Петр Эдуардович, вглядываясь в щербатое зеркало. В самом деле, перемена в его внешности была! Стало меньше морщин, слегка порыжели волосы.

Прошла еще неделя, и Линевич изо всех сил старался не попасть до поры до времени на глаза соседям, а в особенности соседкам. Он все надеялся, что, достигнув максимума наглядных результатов, он явится к профессору Орловскому, и тот, побежденный его омоложением, предоставит и лабораторию и все нужные реактивы…

И вот какие странные последствия удачи! Он бездомен, в институте профессор упал в обморок, прокурор подозревает убийство, а тут заныли проклятые зубы…

Линевич прямо из прокуратуры побежал в зубную поликлинику своего района. Здесь, в окошечке, он назвался, и девушка быстро нашла карточку. Она уже собиралась протянуть ему очередной номерок, но внезапно взор ее упал на графу с обозначением возраста, и она прочитала вслух: «Пенсионер, 67 лет». Девушка поглядела на дышащую молодостью физиономию Линевича и с негодованием сказала:

— Вы — пенсионер по старости?

— Да, — сказал Линевич, потерявший от зубной боли ясность мысли.

Девушка фыркнула и отвернулась. Сидя к Линевичу вполоборота, она сказала в пространство:

— Не перевелись еще на свете нахалы!

Линевич, ощущая с каждой минутой все более острую боль в зубе, со стоном поспешил в платную зубную поликлинику.

Заветная трешница в кармане делала его уверенным в себе. Заплатив за предстоящее кровопролитие, омолодившийся доктор сидел в хирургическом страшном кресле, откинув голову назад. Миловидная хирургесса сделала укол, укоризненно покачав головой:

— Вот что значит не следить за своими зубами. А еще молодой человек!

Выйдя на улицу, Линевич остановился и задумался. Беспомощность его положения представилась ему вдруг с особенной ясностью. Без паспорта, бездомный, подозреваемый не то в убийстве, не то в похищении самого себя, отпущенный под подписку о невыезде, он оказался без всяких средств к существованию. Пенсия? Нет, кто же выплатит цветущему юноше пенсию по старости?! Поступить на работу? Прекрасно, но на какую и как именно, не располагая документами? Больше того: не располагая биографией! В самом деле: что он о себе скажет, поступая на работу? Что он врач с большим стажем? Но ведь ему на вид лет 20–22! Когда же он успел кончить медицинский институт?! Хорошо поступить разнорабочим, скажем, на стройку. Но без документов и там не примут!

И вдруг блестящая мысль мелькнула в рыжей голове старого доктора: писать диссертации! Вот спасение! Да, именно диссертации, а не диссертацию.

Как было известно Линевичу, в городе безбедно жил пожилой человек, специализировавшийся на писании диссертаций для жаждущих ученых степеней. Специалистом небывалой профессии был старый юрист Фисташков, отставший от юриспруденции. Он здорово набил себе руку в правке, исправлении и в переписке наукообразным стилем диссертационных работ. Больше того! Если ему принести первичные данные, то есть статистические таблицы, цитаты, текст научных работ на ту же или близкую тему, Фисташков мог и самостоятельно составить диссертацию. Он насчитывал на своем счету уже 42 кандидатские и 4 докторские работы. Многие из них провалились, и заказчики безуспешно требовали деньги обратно. При всем том еще не было в мире такого энциклопедиста.

Надо сказать, Фисташков отличался завидной скромностью: все его помыслы были направлены к тому, чтобы не добыть популярности… в официальных органах. Этих вредных последствий он старался избегнуть, и, надо сказать, пока не без успеха. Да, но не ровен час! Эта мысль не давала ему покоя.

Петр Эдуардович отлично знал адрес Фисташкова, да и был знаком с ним. Надо ему рассказать обо всей этой истории с омоложением, и нет сомнений, что старый знакомый посочувствует, пойдет навстречу и передаст ему, Линевичу, одного-другого диссертанта. Нет, он не станет писать за своих учеников, но лишь честно поможет им овладеть наукой!

Переночевав на вокзале и истомившись от второй бессонной ночи, он пошел к Фисташкову…

…Сквозь дверную щелочку на доктора Линевича глянула лысая голова борца за ученые звания. Хитрые подслеповатые глазки усиленно заморгали:

— Вам кого?

— От доктора Линевича, — уклончиво сказал Петр Эдуардович.

Фисташков вдруг заулыбался и, открыв дверь не во всю ширь, но все же достаточно, чтобы худой человек мог пролезть, сказал приветливо:

— Сынок Петра Эдуардовича? Удивительное сходство! Входите же.

Линевич плелся за хозяином, передвигавшимся чрезвычайно медленно. Впрочем, Фисташков так поступал не из-за старческих немощей. Медленно двигаясь, он тем временем соображал, зачем именно пожаловал к нему сынок этого не очень ему симпатичного старого врача-чудака? В представлении Фисташкова Линевич был бессребреником, а такая аттестация в его глазах была наихудшей. «Вы говорите, он умный человек? А где его деньги?!» —,вот так он обрывал тех, кто с уважением отзывался о людях типа Линевича. «Оказывается, у него сын. Вот не знал! Но зачем сынок к нему забрел? Может быть, мечтает, в отличие от отца, об ученой степени? Но это стоит денег, молодой человек. Или, может быть, вы желаете добиться кандидатского диплома горбом? Так при чем тут я?!»

Они миновали прихожую, длинный коридор и в конце концов оказались в большой светлой комнате Фисташкова.

На письменном столе лежала открытая толстая рукопись. Должно быть, это был очередной вклад Фисташкова в науку.

— Прошу, присаживайтесь, милый юноша, — елейным голосом сказал Фисташков, запахивая длиннополый пиджак, надетый на ночную сорочку. Он опустился на стул и захлопнул открытую рукопись: осторожность прежде всего.

Подслеповатые глазки внимательно и беспокойно глядели на Линевича минуту-другую. А Петр Эдуардович, оказавшийся в роли собственного сына, растерянно молчал. Фисташков уже с явным беспокойством (на людей с нечистой совестью молчание собеседника действует сильнее всяких слов) спросил:

— Чем могу служить, дорогой юноша?

Линевич простодушно сказал:

— Мне хотя бы одну диссертацию. Конечно, по медицине. Я бы поработал с диссертантом… Помог бы ему… Очень нужны деньги. Папа сказал, что ваша ставка от двухсот до трехсот, а я бы и за сто… Даже за пятьдесят. — Набравшись храбрости, он добавил: — И небольшой задаток. Совершенно, знаете ли, нет денег!

Пока Линевич, меняясь от волнения в лице, произносил свою тираду, Фисташков неотрывно глядел на него, слегка открыв рот. Самые неприятные мысли возникли у него в эту минуту. «И почему я вообразил, что он — сын старого дурака Линевича! Теперь я вижу: никакого сходства! Да и не было у него сына. А почему же он упомянул о докторе Линевиче? Возможно, что это просто «заход». Сомнений нет! Этот рыжий черт пришел меня поймать, но дело не выйдет! А что касается задатка, то почему не дать? Дать всегда полезнее, чем не дать».

— Здесь какое-то недоразумение, — мягким и нежным баском пророкотал Фисташков, делая круглые невинные глаза ребенка, ошибочно заподозренного в краже пирожного. — Какие диссертации? Понятия не имею!

И, как бы в подтверждение сказанного, он ловко сжал правую руку Линевича, оставив на его ладони сложенные пополам деньги.

«…Плохо дело, — уже через минуту уныло думал Фисташков. Посетитель швырнул деньги и выбежал вон. — Плохо! Ясно — надо идти с повинной… Опередить этого хлюста!»

У памятника Пушкину Петр Эдуардович остановился и, глядя на склоненную голову поэта, с горечью задумался над собственной судьбой. Да, в какой-то степени омоложение удалось. Конечно, располагай он возможностью продлить лабораторные опыты, нет сомнений, что результаты были бы полнее. Он слишком поторопился, надеясь привлечь внимание крупных ученых к достигнутому и добиться постановки новых научно обоснованных опытов. Петр Эдуардович оторвался от созерцания величавого лица и, вздохнув, зашагал в редакцию газеты. «Там отнесутся иначе! — оживая, решил он. — Там помогут мне!»

В редакции Линевичу пришлось немного подождать: заведующий отделом писем беседовал с какой-то шумливой парочкой. Из-за двери кабинета доносились возбужденные голоса: «Мы дом строили на трудовые денежки!.. Я получаю шестьдесят да она сорок пять, живем скромно… Ну что же, что машина? А может, мы ее выиграли?»

Потом наконец открылась дверь, и из кабинета вышли высокий мрачный мужчина и худая как жердь женщина, очевидно его супруга. У обоих недобрым огнем горели глаза. Женщина, натянув на голову монашеский платочек, на ходу сказала злым шепотом спутнику:

— Я тебе говорила — не надо машину покупать. Зачем? Девочек возить?!

Мужчина презрительно поджал тонкие губы и промолчал. Видно было, этот умел сдерживать свои чувства!

Странная парочка вышла, а Линевича пригласили в кабинет.

За столом сидел молодой человек, привыкший уже к самым разнообразным обращениям в газету. К нему приходили отвергнутые изобретатели, отцы, ищущие сыновей, и матери, жалующиеся на свое чадо; изобличенный газетой жулик, полный «благородным негодованием» и требующий опровержения; разоблачители, которые на поверку оказывались разоблаченными; красноречивые жалобщики, рассчитывающие на доверчивость журналиста и вдруг теряющие свое красноречие; нерешительные посетители, на первый взгляд ничем не примечательные рядовые люди, оказывающиеся носителями новых хороших человеческих черт, — словом, разнообразнейшие характеры, способные заполнить не один список действующих лиц драм, комедий и водевилей, проходили чередой перед письменным столом журналиста большой газеты.

Заведующим отделом вот уж два года был Вячеслав Дмитриевич Беседки, человек, окончивший юридический факультет и вдруг в последнюю минуту отказавшийся от лестного назначения в прокуратуру, сменивший, так сказать, меч на орало. Впрочем, и здесь, на газетной работе, приходилось иногда обнажать меч. Беседин пробовал свои силы в труднейшем газетном жанре — фельетоне. В первое время фельетонист браковал его почти подряд. С мрачным видом — как и полагается юмористу — тот говорил ему:

— Юмористом можешь ты не быть, но публицистом быть обязан. Понял?

— Нет, — вскипел Беседин, нервно комкая возвращенный ему опус. — Не понимаю!

— А вот это-то и плохо, что не понимаешь, — наставлял фельетонист. — Читатель фельетона должен не столько смеяться, сколько негодовать. Ясно?

Постепенно это становилось молодому журналисту ясным. И вот настал день, когда он развернул газетный шуршащий лист, и сердце у него сладко замерло: он увидел свой фельетон и свою подпись. Это совершенно непередаваемое чувство. Слаще первого поцелуя любимой девушки!

Да, но в жизни журналиста случаются не одни лишь поцелуи…

Вот и сейчас, выслушивая несколько сбивчивую речь рыжего молодого человека, Беседин задавал себе тревожный вопрос: что это? Бред? Нет, не похоже, парень рассуждает здраво. Однако скорее всего авантюрист. Подумаешь, какой Фауст! Омолодился, говорит. Придется, конечно, проконсультироваться с кем-нибудь из медиков, но в общем это блеск! Так и назову фельетон: «Фауст из Сиротского переулка». Неслыханная авантюра! Да, но что он преследует? Какую именно жульническую цель? Неясно! Ведь он не пытается продавать свое средство!

— Слушайте, — обратился Беседин к Линевичу, уже в общем закончившему рассказ. — А если ваше открытие признают? Что тогда? Я хочу вас спросить, как это отразится на вас? Ну, я понимаю, вы говорите — остались без жилья, паспорт забрали и тэ дэ и тэ пэ, а дальше?

Линевич с удивлением посмотрел на Беседина. В сущности, они были почти сверстниками (если, конечно, считать годы Петра Эдуардовича на новый счет). Но почему этот журналист задает ему такой вопрос?

На Линевича испытующе смотрел молодой человек, сидевший по ту сторону письменного стола, заваленного бумагами. У журналиста был самый обыкновенный вид, ничем не выдающий его высокое, по мнению Линевича, призвание: округлое лицо, чуть вздернутый нос, юношески полные губы, аккуратно подстриженные каштановые волосы.

— Странный вопрос, — раздражаясь (удивительное дело: у омоложенного Петра Эдуардовича остался раздражительный характер), сказал посетитель. — Разве не достаточно, что я смогу официально объявить о своем способе? То есть, я хочу сказать, если вы об этом напишете!

«Ага, — смекнул настороженный журналист, — он хочет использовать газету для саморекламы. Ну, а дальше он уже не растеряется. Так-так».

— Хорошо, — заключил беседу Беседин. — Я подумаю и… В общем, мы вас уведомим. Оставьте только адресок.

— Но в том-то и дело, что у меня нет адреса! Я бездомен! — почти закричал Линевич. — Я ведь с этого и начал!

— Ну хорошо, тогда заходите ко мне… Ну, скажем, через два дня.

Беседин рассчитывал, что за два дня он успеет посоветоваться с учеными, да, пожалуй, и с прокуратурой, о которой здесь толковал рыжий парень.

— А где я буду находиться эти два дня?! — горестно спросил Линевич. — Без паспорта, без денег?

Беседин вдруг подумал: «А что, если он говорит правду? Каким дураком и сволочью я буду выглядеть?!»

Немного покраснев, Беседин полез в карман и, вытянув десятку, протянул ее посетителю. Во второй раз за сегодняшний день ему предлагают деньги!

— Вот… возьмите. Перебейтесь, а там, может, что-нибудь и придумаем.

Линевич страшно смутился, но неожиданно для самого себя деньги взял.

— Спасибо. Отдам при первой возможности, — пробормотал он и, почему-то не прощаясь, вышел из кабинета.

В приемной у двери уже стоял очередной человек с деревянной ногой и «морской» бородой, начинающейся с подбородка и не доходящей до нижней губы.

— Неудобно занимать столько времени, — недружелюбно сказал он и без того растерянному Линевичу.

Оказавшись на улице, Петр Эдуардович, уже не чувствуя зубной боли, захотел есть. Он зашел в подвернувшуюся столовую. Насытившись, Линевич, как это бывает с очень нервными людьми, тотчас успокоился. Будущее начало ему казаться не столь страшным.

«Дело обстоит не так уж плохо, — думал он, бодро шагая по улице. — Да какой черт плохо?! Как-никак я превратился из немощного старика в молодого человека… Ну, правда, не совсем: что-то у меня не сработало. Нет, не зубы, хотя как я мог о них не подумать с самого начала?! Не зубы только, а что-то в психике, что ли. Кстати, а сколько мне сейчас лет? Так сказать, физиологически? Скажем, двадцать… Нет, в этом возрасте я чувствовал себя иначе, да и мир воспринимал по-другому. Веселее, что ли? Не знаю. И головная боль осталась. Неужели сыворотка бессильна именно против старения центральной нервной системы? Это было бы совсем плохо. Да нет же! Тут все дело сводится к тому, что я не довел до конца эксперимент с включением в материал также и стимулятора подкорковой области…»

Им овладело страстное желание вот сейчас же пойти и продолжать оставленные опыты. Он вдруг почувствовал, что на улице, несмотря на май, стало прохладно. А он был лишь в костюме. «Ничего, у меня есть вполне приличное пальто», — подумал было он, но тут же вспомнил, что и пальто, и — что было поважнее — все записи и заметки лежат в его комнате. Надо было во что бы то ни стало отправиться домой, и если уж не поселиться там, то хотя бы взять необходимое!

Ехать в троллейбусе ему предстояло немало, и по дороге Линевич придумал план, который показался ему гениальным. Соседи не пускают его в комнату? Отлично! Он привезет им разрешение, написанное рукой старого доктора!

Линевич вышел на остановке и огляделся, куда бы ему зайти, чтобы написать записку-пропуск в собственную квартиру. На углу он увидел скромное кафе.

— Чашечку кофе, — попросил он официантку, заняв единственный свободный столик.

Тотчас в кафе зашла девушка в синем костюме и, беспомощно оглядевшись вокруг, видимо, решилась. Она подошла к столику Линевича и смущенно спросила:

— Можно?..

— А? Что? — вскинулся Линевич, обдумывавший текст записки. — Да-да, пожалуйста! — спохватился он.

Девушка уселась напротив Линевича и, стараясь не смотреть на него, попросила официантку.

— Пожалуйста, чай и пирожное с заварным кремом… Нет, два, пожалуйста! — И кинула быстрый смущенный взгляд в сторону Линевича: как-то этот странный рыжий парень отнесся к ее заказу?

Линевич вежливо сказал:

— С заварным — это очень вкусно.

Девушка покраснела, не зная, как ей следует поступить: одернуть этого юнца, вздумавшего с ней разговаривать, или пропустить реплику мимо ушей.

Она от смущения сделала неверный ход, ответив на сделанное замечание, так сказать, по существу.

— Если так, почему себе не закажете? — спросила она.

— Я? — удивился Линевич. — Старики не едят пирожных!

Он вдруг спохватился: как он мог забыть, что у него внешность не старика, а юноши? Что подумает эта милая девушка? Может быть, примет его за пьяного?

Но девушка звонко рассмеялась. Ей показалось, что ее сосед — веселый шутник и умеет отпускать шутки с совершенно серьезным лицом.

— В таком случае и я — старушка, — весело сказала она, невольно втягиваясь в разговор. — На много ли вы старше меня?!

— Если вам, как я думаю, восемнадцать, то ровно на сорок девять, — улыбнувшись, ответил Линевич. Улыбка его относилась к тому, что его собеседница примет и это заявление за шутку. Но девушка неожиданно обиделась.

— Значит, вам… шестьдесят семь? — нахмурившись, сказала она. — Вы что? За дурочку меня принимаете?!

Она даже перестала есть второе пирожное. (Первое она съела быстро, но грациозно. «Как котенок», — подумал Линевич, с удивлением уличая себя в неожиданном интересе к этой незнакомой ему… студентке? продавщице?)

Ему вдруг захотелось рассказать ей свою странную судьбу. Даже не только рассказать — пожаловаться, увидеть на этом милом лице сочувствие, желание помочь… Но он не решился.

— Уверяю вас, я далек от шуток, — грустно сказал Линевич. — И я вовсе не хотел вас обидеть. Простите, я вот… записку…

Он огляделся в поисках, где бы добыть листок бумаги. Авторучка у него была.

Бумаги не оказалось. На столе был лишь листок с едва заметной машинописной копией меню. «А черт с ним!» — почему-то рассердившись, подумал Линевич и написал на оборотной стороне меню:

«Уполдома по Сиротскому пер., 5. Прошу вас пустить моего племянника, которого, как и меня, зовут Петр Эдуардович Линевич, в мою комнату. Разрешаю ему распоряжаться в ней. Я выехал на месяц. Забытый мною паспорт прошу выдать ему для отсылки мне. П. Линевич».

Дату? Дату надо поставить для правдоподобия более раннюю. Так. Готово. Вообще здорово придумано. Он поднял глаза. На него с любопытством смотрела девушка.

— Надеюсь, вы пишете не предсмертную записку? — весело спросила она.

У Линевича вдруг заныло сердце. Очень сладко заныло. Ага, знакомое чувство! Вот такое испытывал он давно-давно, в молодости, он тогда легко влюблялся в девушек с синими глазами. А у этой именно синие. Кажется, редкость. Жалко уходить. Да, но уходить надо. Предстоит нелегкое объяснение с управляющим дома и с соседками. Но, с другой стороны…

— Как вас зовут? — дрогнувшим голосом спросил Линевич.

— Майя, — ответила девушка.

Положив на мрамор стола деньги за пирожные, она встала и, как показалось Линевичу, с каким-то сожалением посмотрела на него:

— А вас?

— Петр Эдуардович… Петя, — сбивчиво сказал Линевич и тоже встал. — Я в сторону Сиротского, нам по дороге?

Не отвечая, Майя пошла рядом с рыжим парнем, вызывавшим в ней любопытство. Вызвать в девушке любопытство — это большое дело для парня!

— Вы здесь живете? — спросила Майя.

— Да… Жил, — снова не очень уверенно ответил Линевич.

— А теперь? Теперь где живете? Линевич беспомощно развел руками.

— Пока нигде.

— Вы ушли от семьи? — строго, даже сурово спросила Майя, метнув в него синюю молнию.

— Нет, что вы! — удивился Линевич. — У меня не было семьи. — Он чему-то улыбнулся. — Вот разве племянник..

— Племянник не считается, — быстро заметила Майя и вдруг решилась задать вопрос, который давно вертелся у нее на губах: — В каком институте учитесь? Я — в медицинском!

Она сказала это с гордостью. Линевич вздохнул и сказал рассеянно:

— Я тоже кончил медицинский. Только тогда это называлось не институт, а факультет.

— Когда это — тогда? — удивилась Майя. Линевич опомнился:

— Я шучу. Я тоже недавно поступил. Сейчас на втором курсе.

— А почему не участвуете в команде КВН вашего курса? Я в команде всех знаю: и Васю Курочкина, и Стебелькова, и Машеньку Дробязго… Но лучше всех отвечает на вопросы Леня Дутиков. Очень, очень начитанный парень, — добавила она «взрослым» голосом слова, которые она, видимо, слышала от других. — Умница.

— Умница? — спросил Линевич. — Вызубрил парочку вопросов и ответов из викторины, вот и все!

«Я становлюсь идиотом, — ужаснулся в душе Петр Эдуардович. — Я, кажется, приревновал эту незнакомую девицу к неизвестному мне молодому человеку!»

Однако Майе, видимо, понравился оттенок реплики «рыжика», так она уже называла про себя Линевича. Она милостиво сказала:

— Вы направо? Я дальше. В общем, приходите завтра на репетицию вашей группы КВН, я, наверно, тоже буду. До свидания!

И она быстро перешла дорогу. Линевич растерянно посмотрел вслед, хотел было последовать за ней, но раздумал и завернул за угол.

— Нет, это не его подпись, — глубокомысленно сказал эксперт криминалистической лаборатории прокурору. — Не тот угол в букве «е» и наклон не в ту сторону. В общем, ничего общего.

— Значит, вы даете заключение, что почерк этого рыжего малого, выдающего себя за доктора Линевича, не совпадает с почерком старика? — переспросил педантичный прокурор и отвел руку с зажатой папиросой в сторону, хотя явно собирался затянуться. Выводы эксперта ему не понравились. Почему-то в глубине души он надеялся, что этот странный юноша — и в самом деле омолодившийся старик. Это было нелепое предположение, но прокурор не раз убеждался за двадцать лет работы, что чаще оправдываются именно нелепые предположения. А откуда у юноши взялся паспорт Линевича? Почему он не убежал, если и в самом деле паспорт добыт преступлением? И что за преступление совершено? Убийство? Для того чтобы захватить комнату убитого? Чепуха! На «убийце» костюм «убитого»? Тем более он не убийца: кто же выставит напоказ такую улику?!

Словом, прокурора устроило бы, окажись молодой человек и в самом деле омолодившимся стариком. Такое разрешение странной загадки устранило бы все неясности. Но тогда, надо думать, почерк гоноши должен был сходиться с почерком исчезнувшего старика. Хотя… почему, собственно? Разве с годами почерк не меняется? Не становится к старости дрожащим и нечетким?

Да, конечно. Выводы эксперта, собственно, ни к чему не ведут, разве только лишний раз подтверждают, что на свете все меняется, в том числе и почерк.

Прокурор наконец поднес ко рту папиросу и с наслаждением затянулся. Эксперт подумал, что тот именно такой экспертизы и ждал. Эксперт и на этот раз ошибся. Впрочем, дальнейшее нормальное течение сцены и выяснение взаимных позиций собеседников было прервано стуком в дверь кабинета и появлением Степана Демьяновича. Он был сумрачен, на его чисто выбритом, несколько отекшем лице застыло привычное уныние.

— Разрешите доложить, — отнюдь не молодцевато начал с порога участковый, — новая неприятность от этого… рыжего гражданина, не знаю, как его величать.

Прокурор вопросительно на него смотрел.

— Явился в квартиру с запиской… Вот!

Участковый протянул записку, написанную на оборотной стороне меню.

— Биточки по-казацки, сорок пять копеек, — прочел прокурор и без улыбки обратился к эксперту: — Недорого, ведь верно?

— Просьба читать на обороте, — сказал участковый, — записка, должно быть, писалась в столовой номер пять нашего района.

— Догадка обоснованная, — иронически заметил прокурор, разглядывая записку. — Тут и штампик столовой. Ну, а что на обороте?

Он прочел вслух записку Линевича и свистнул:

— Вот это здорово! Вот все и стало на свое место. Сходство семейное, бывает, что племянник больше похож на дядю, чем на отца. Надо вот только сравнить эту записку с образцом подписи доктора Линевича. А ну-ка, Антон Дмитриевич. Будьте так добры.

Эксперт с любопытством, составлявшим главную его особенность, взял бумажку, повертел и вышел в соседний кабинет-лабораторию. Тем временем участковый приблизился к прокурору и доложил тихим голосом (он-то знал любопытство эксперта и его чуткий слух!).

— Соседи бунтуют, не признают! — уныло произнес Степан Демьянович. — Говорят, отроду доктор никуда не выезжал, почему бы именно теперь ему выехать? И почему им ни слова перед отъездом не сказал? Да и вообще вел себя в последнее время престранно: избегал людей, отворачивался при встречах…

— А что, племянник с этой запиской приходил на квартиру? — спросил прокурор.

— Именно. Да он и сейчас там. Меня вызвали, я записку взял — и сюда. А он ждет моего возвращения. Говорит, пустите меня в комнату, дядя обещал мне стол и дом, я потому и приехал. И насчет паспорта: отдайте, мол, мне паспорт, я дяде отошлю, он человек рассеянный, с него Маршак книжку писал!

— Тут другое интересно, — задумчиво сказал прокурор, — почему молодой человек оказался без документов?

— Забыл вроде, — вздохнул участковый. — У нас, говорит, забывчивость — это семейная черта.

Разговор был нарушен появлением эксперта.

— Да, он прав! — возбужденно воскликнул эксперт. — Вот это уж бесспорно почерк доктора Линевича! Тот же наклон букв, те же углы у «е» и «к». Да, эту записку писал доктор Линевич!

Эксперт протянул прокурору записку, написанную на обороте меню. Прокурор взял листок и еще раз кинул на него взгляд.

— Позвольте! — сказал он. — Записка датирована пятнадцатым мая, а в меню столовой ясно видна дата — двадцать второе. Так что же это выходит: доктор Линевич располагал пятнадцатого мая меню, написанным через неделю!

Эксперт перегнулся через письменный стол и впился в бумажку, которую продолжал держать перед собой прокурор. Да, дата меню не оставляла сомнений: двадцать второе мая. Почему же на обороте записан текст, датированный пятнадцатым? Любопытно, черт возьми, крайне любопытно!

— Вот что, — решительно сказал прокурор. — Записка, бесспорно, написана рукой доктора Линевича, владельца комнаты. Дату — проверим. Нет никаких разумных оснований оставлять его племянника на улице. Вы, Степан Демьянович, велите парня пустить в комнату. Если он у нас будет, так сказать, под руками, это даже облегчит решение всех загадок. Может быть, они окажутся так же просты, как и главная загадка — появление молодого человека с паспортом старика. Кстати, вы не спрашивали, почему он оказался в костюме дяди?

— Спрашивал, — ответил участковый. — Говорит, дядя подарил мне перед своим отъездом. Уж очень, мол, я ходил оборванным, пожалел дядя.

— А откуда он приехал? — не утерпел сгоравший от желания принять участие в расспросах и расследовании интересного дела эксперт.

— Говорит, из Северогорска.

— А где это?

— Наверно, где-нибудь на Севере, — предположил эксперт.

— Вы удивительно догадливы, — заметил прокурор и сказал участковому, возвращая ему записку. — Передадите управляющему домом и пустите парня в комнату Линевича. Да возьмите с него подписку, что все в комнате к приезду его дяди будет в целости и что он не претендует на жилплощадь. А Северогорск запросим. Все!

Если бы автор этих строк был поэтом, он обязательно сложил бы поэму в честь участкового: право же, многосторонняя его деятельность этого заслуживает.

Как много значит для человека человеческое обращение! А человеческое обращение — это прежде всего отсутствие формалистики. Да, конечно, законность прежде всего, по ведь недаром римляне, эти знатоки права, утверждали, что там, где применено слишком много законов, налицо беззаконие. Степан Демьянович не упоминал параграфы и статьи обязательных постановлений, нарушенных молодым рабочим, которого для смеха напоили дружки постарше в первый раз в его жизни. Участковый приходил рано утром на квартиру к родителям плохо проспавшегося парня и тихо вел разговор и с отцом, и с матерью, и отдельно с сыном. Он не говорил грубых или обидных слов, он говорил, как должен был бы говорить отец парня. Да вот беда: у отца накипело, ему тяжело и стыдно, он не может говорить спокойно. А Степан Демьянович может. И он через час уходит, оставив если не полностью утихомиренную атмосферу в квартире, то, во всяком случае, внеся изрядное успокоение.

Словом, хорош Степан Демьянович при тихой погоде. Не шелохнет, не прогремит.

Но на этот раз погода была совсем не тихая. Перед участковым стояла задача: объяснить многочисленным жильцам (это было еще не так трудно) и жилицам (вот тут-то и закавыка!), что молодой человек с рыжей шевелюрой никакой не авантюрист и не убийца, а законный племянник уехавшего на курорт дяди и что им надлежит не чинить препятствий к проживанию молодого человека в дядиной комнате.

Участковый подошел к дому, где ему предстояло произвести нелегкую операцию, и увидел у входной двери понурую фигуру Линевича, который, впрочем, очень оживился, завидев в свою очередь Степана Демьяновича. Он уже думал, что тот не вернется! А день клонился к вечеру, и проблема, где ему ночевать — неужели снова на вокзале?! — вырастала перед доктором с каждым часом.

— Да, они меня выставили, — ответил Линевич на молчаливый вопрос участкового. — Говорят, что в комнату не пустят!

— Слушайте, а куда, собственно, уехал ваш дядя? — спросил Степан Демьянович. — В Кисловодск?

— Да нет… — промямлил Линевич. — Он мне сказал — еду побродить с ружьем. Что-то, кажется, упомянул о лесах Белоруссии.

— Охотник, значит? — чуть оживился участковый. — Я и не знал этого за вашим дядей. Я сам любитель. А позвольте… Сезон охоты еще не наступил.

«На каждом шагу ловушка», — с отчаянием подумал Линевич.

— Вот этого я уж вам не скажу. Я лично не охотник. Терпеть не могу. Стрелять по невинным птицам — безобразие!

— Ну, не скажите, — возразил участковый, — если по дрофе, да к тому же если она на взлете… Впрочем, виноват, — спохватился он, — идемте в квартиру, я вас вселю.

— Да? — обрадовался Линевич. — А если они все-таки будут возражать?

— Не выйдет, — уверенно (в душе этой уверенности не чувствуя) сказал участковый, поднимаясь по лестнице.

Линевич механически вынул из кармана ключик от входной двери. Однако осторожный Степан Демьянович, подумав, попросил спрятать ключ в карман и нажал кнопку звонка.

— Входить надо с предупреждением, — наставительно сказал уполномоченный. — Особенно если противодействие.

Дверь открыла гражданка Апфельгауз-Титова. Несмотря на серьезность момента, Линевич, стоя за широкой спиной милиционера, заметил, что почтенная вдова за недолгие часы расставания успела перекрасить волосы в приятный голубой цвет.

При виде участкового она расплылась в улыбке. Тут же она заметила Линевича, и улыбка сменилась злобной гримасой, сразу же состарившей ее на десять лет, которые она тщательно пыталась многими усилиями стереть со своего лица.

— Степан Демьянович, — воскликнула она, — только не навязывайте нам этого авантюриста! Какой он племянник? Жулик он, а не племянник! Пусть скажет, куда он увез тело несчастного Петра Эдуардовича.

Она зарыдала. В коридоре появились соседи и соседки. Все обступили участкового и жавшегося к нему Линевича. Все что-то кричали. И вот тут-то Степан Демьянович и проявил себя.

— Граждане, тихо! — скомандовал он, и наступила тишина, столь же удивительная в создавшихся обстоятельствах, как внезапный переход ураганного ветра в тихий, ласковый муссон.

— Прокуратура установила самоличность этого гражданина, — продолжал Степан Демьянович, легонько подталкивая упиравшегося Линевича вперед. — Установлено, граждане, что этот товарищ действительно приходится племянником уехавшему доктору (тут Степан Демьянович покривил душой, но это была ложь во спасение!) и что зовут его, как и дядю, Петром Эдуардовичем. А по фамилии — тоже Линевич. Понятно?

Никто не отвечал. Как зачарованные, все смотрели оратору в рот. Ободренный работник милиции продолжал:

— Записку писал действительно дядя. Он пустил к себе в комнату племянника. Какое же вы имеете право препятствовать? Никакого. — Он решительно кончил: — Иначе оштрафую!

Он сделал шаг вперед. Все расступились. Держа Линевича за руку, он в полнейшей тишине дошел до двери спорной комнаты и, открыв ее, втолкнул (правда, очень деликатно и скорее символически) рыжего парня, сумевшего достичь положения, небывалого дотоле: он приходился самому себе племянником и одновременно дядей.

Участковый вошел следом и закрыл за собой дверь.

— А теперь дайте подписку, что берете на себя сохранение всех вещей вашего дяди, — с облегчением вздыхая, сказал он.

Линевич сел за стол, уверенно полез в ящик, вынул листок и написал требуемую бумагу. Степан Демьянович взял ее и, аккуратно сложив, спрятал в брезентовый портфель.

— До свидания, — вежливо попрощался он.

Но в этот момент спокойное течение событий было прервано вновь возникшим в коридоре оживлением. Кто-то энергично постучал в дверь. Линевич крикнул: «Войдите!» И в комнату вошел молодой человек в плаще, в синем берете. Линевич тотчас узнал журналиста Беседина.

Происшествие с омоложенным врачом захватило Беседина. Это было чертовски интересно. Но… В прокуратуре, куда его повела ниточка расследования, прокурор ошеломил Беседина сообщением, что рыжий молодой человек — никакой не омолодившийся доктор Линевич, а просто Линевич — племянник доктора, приехавший погостить и воспользовавшийся разрешением дяди пожить в его комнате по такому-то адресу. Выходило, что заведующий приемной был нагло обманут своим посетителем. А ведь этот рыжий парень так искренне рассказывал о своем бедственном положении омоложенного научного деятеля, так убедительно жаловался на равнодушие признанных ученых к его великому открытию! И эта десятка, которую он взял взаймы… Дешевый авантюрист, вот кто он! Словом, Беседин был не первый и не последний, павший жертвой внешне убедительных улик.

— Вы меня, надеюсь, узнаете? — несколько театрально спросил Беседин.

— Да, конечно, — пролепетал Линевич, сразу поняв, что теперь он пропал. В открытые двери заглядывала Апфельгауз-Титова. От острого любопытства она даже помолодела.

— Что вам угодно, гражданин? — строго спросил участковый. Но это не произвело никакого впечатления на журналиста. Он прикрыл за собой дверь.

— Это комната вашего дяди? — спросил он Линевича, оглядываясь. Письменный стол, заваленный бумагами и книгами. У другой стены — стол обеденный, на котором стояла неудобная посуда; тощая кровать аскета, прикрытая потертым одеялом, в углу — плетеная корзина с крышкой, полки с книгами и отдельно — полка с ретортами, спиртовой лампой, дорогим микроскопом и какими-то блестящими инструментами, свидетельствующими со всей убедительностью, что хозяин комнаты — старый холостяк и ученый, притом ученый, не добившийся ни высоких премий, ни признания.

— А что вы желаете? — несколько нетерпеливо спросил участковый.

Беседин протянул ему свой корреспондентский билет и сказал:

— У нас тут с товарищем должен состояться небольшой разговор. Я обожду, пока вы не кончите вашего дела.

— Я уже закончил, — несколько суетливо сказал участковый. Появление товарища из газеты его смутило. С этими газетчиками не оберешься беды! Он-то честно выполнял свой долг, но разве мало примеров, что и это не спасало от придирчивости? Такой фельетон запустят, поди потом оправдайся.

— До свидания, — неожиданно сказал Степан Демьянович и вышел, аккуратно и бесшумно прикрыв за собой дверь. В коридоре его поджидала одна лишь Апфельгауз-Титова. Остальные, видимо, примирились с вселением рыжего племянника в комнату доктора и разошлись.

— Только что приехал и уже у него гости? — сгорая от любопытства, спросила она шепотом.

Степан Демьянович сказал с несвойственным ему раздражением:

— Прошу не вмешиваться в частную жизнь других жильцов. — Немного помедлив, он закончил: — В общем… прошу не нарушать!

Очень строго посмотрев на обомлевшую вдову и четко отбивая шаг, он ушел.

А в комнате доктора происходила драматическая сцена.

— Стало быть, вы — племянник? — недобрым голосом спросил Беседин. Он уселся верхом на стул, отчего стоявший перед ним Линевич почувствовал себя пехотой, атакованной на близком расстоянии кавалерией в строю. Петр Эдуардович сжался, ожидая разгрома. — Ну, отвечайте! Племянник? Да вы не смущайтесь. Наполеон Третий только потому сделался императором, что был племянником Наполеона Первого… Может, и вам предстоит… стать Линевичем-вторым!

— Да, племянник, — выдавил из себя Петр Эдуардович. — А что мне оставалось делать?!

В его словах прозвучало искреннее отчаяние, и чуткое ухо журналиста это сразу услышало.

— То есть как прикажете вас понимать? Не хотите ли вы сказать…

— Вот именно, хочу сказать, — Линевич вдруг заговорил отрывисто и решительно. — Я вам уже объяснил. Мною после тридцати лет работы найдено такое сочетание микроэлементов… Несет мощное стимулирующее начало. — Петр Эдуардович увлекся и уже, кажется, забыл, что его приперли к стене, уличают в авантюре, в попытке втереть очки — и ради чего? Ради получения десятирублевого займа! Он уже весь был во власти своей идеи. Он уже не сидел, а метался по комнате, жестикулируя и хватаясь за голову.

Неожиданно гость прервал его, спросив не то иронически, не то всерьез:

— Омоложение все-таки? Но вы знаете… — Беседин критически оглядел Линевича: — Вы знаете? Хотя, судя по шевелюре и гладкому лицу, вам можно дать лет двадцать от силы, но… Простите, есть что-то стариковское в вашем облике.

— Походка? — Линевич круто остановился. — Да, вы правы. Я еще не разобрался. Однако ясно: склеротические явления в позвоночнике не совсем исчезли. Отсюда и шаркающая, нетвердая походка. А не угодно ли посмотреть полость рта?

Линевич разинул перед ошеломленным Бесединым рот, и тому сразу стало ясно, что это не рот юноши: там и сям торчали корешки стертых зубов, как пни срубленного леса.

— Поняли? — грустно сказал Линевич. — Зубы остались мои прежние, тут ничего не поделаешь. В общем, над проблемой обратимости надо еще много работать. И я вас об этом и прошу: помогите! Напишите об ученых-тупицах, не желающих мне помочь.

В сущности, доверие человека к другому человеку, к тому или другому явлению иногда зависит от каких-то неуловимых ощущений и часто незначительных фактов. Может быть, не присмотрись в этот момент Беседин к его шаркающей походке, у него и не возникла бы вдруг твердая уверенность в том, что этот смешной человек говорит истинную правду. В общем, вполне понятно, почему ему понадобилось выдать себя за собственного племянника! И почему он писал за подписью «дяди», то есть за своей собственной подписью, записку о том, что он просит предоставить свою же комнату самому себе. Беседин, встав, торжественно заявил:

— Я верю. Верю на сто процентов в вашу немыслимую историю. И готов помочь.

Он театрально пожал руку Линевичу и снова уселся.

— А почему бы вам не попробовать еще и еще раз поговорить с вашим народом в институте? — предложил Беседин. — Они поймут, что к чему! А поймут — стало быть, помогут довести ваше средство до ума. А?

— Что же… попробую, — ответил без всякого энтузиазма Линевич. — Вот разве Котов? Но учтите, ученые больше всего боятся быть заподозренными в ненаучности мышления, что ли. Я даже думаю, что многие великие открытия тормозились и тормозятся именно из-за этого.

— Ну, едва ли, — сказал Беседин, вставая. — Раз уж дело у нас пошло на оживление умерших да на замену сердца… Какое уж тут недоверие!

Линевич только вздохнул. Беседин простился, договорившись, что доктор будет держать его в курсе:

— Вы когда будете в институте? Завтра? Отлично, а я пойду туда позже.

— А зачем? — удивился и обеспокоился Линевич.

— Прощупаю ваш строптивый народ, — неопределенно ответил Беседин и вышел.

Уходя, он громко сказал:

— Кланяйтесь дяде!

Сразу же открылись две-три двери в коридоре. Дверь Апфельгауз-Титовой открылась первой. Любознательная вдовица подбежала к шарахнувшемуся в сторону Беседину и, захлебываясь, спросила:

— Он и в самом деле племянник? А вы его раньше знали?

Беседин на ходу солидно ответил:

— Еще бы! И дядю и племянника. Земляки!

У Апфельгауз-Титовой и двух других дам, стоявших в коридоре, вытянулись лица.

— Это интересно! Это чертовски интересно!

Котов потирал руки и то хохотал коротко, то хватал за плечи Линевича, точно опасаясь, что он убежит или растает в воздухе. Пожалуй, именно этого последнего больше всего и опасался доцент, ему почудилось что-то необычное, что-то даже не совсем реальное в, казалось бы, обыденной фигуре посетившего его рыжего молодого человека.

— Нет-нет, не требуйте от меня немедленного ответа. Верю я или не верю? Знаете знаменитую молитву историка профессора Соловьева? «Верую, господи, помоги моему неверию». Но, дорогой мой… Собственно, как вас величать?

— Линевич я, — угрюмо ответил Петр Эдуардович. По совету своего нового знакомца, веселого журналиста Беседина, он пришел сюда, в институт, чтобы попытаться договориться со своими бывшими сослуживцами…

— Слушайте! — Котову вдруг пришла блестящая мысль. — Вы можете вспомнить, какого именно больного я демонстрировал в клинике в позапрошлом году и что за скандал получился по этому поводу? Если только «вы» — этот перевоплотившийся доктор Линевич?

Петр Эдуардович на минуту задумался, и лицо его просияло:

— Помню! Он был болен склеротическими спазмами конечностей. По крайней мере, таков был диагноз профессора. И вы утверждали, что сочетанием витамина B_1 с витамином В_12 можно добиться улучшения. А профессор при этом сказал — и при больном! — что склероз способен только ухудшаться, что же касается улучшения, то пока никому ничего в этой области добиться не удалось. Верно?

— Да-да! — радостно подтвердил Котов. Он замялся: — Этого еще мало. Видите ли… Я отнюдь не пытаюсь выведать у вас суть вашего открытия, но я хотел бы… Надо бы… В ваших же интересах!..

— Рассказать, в чем, собственно, заключается мой метод? Вполне естественное требование, и, собственно, за этим я и приходил к профессору. Но он оказался чересчур возбудимым. Словом, я очень прошу вас выслушать меня.

— Даю слово, что не употреблю ваше доверие во зло! — несколько книжно воскликнул Котов, но Линевич, собираясь с мыслями, как будто даже и не слышал его.

— Собственно, первое слово сказали здесь Штейнах и Воронов, — медленно начал Линевич. — Именно они, каждый со своих позиций, придали решающее значение в проблеме омоложения органам внутренней секреции. Старение — вовсе не угасание, не просто обратное развитие, а особое состояние организма, при котором, между прочим, повышается чувствительность ткани к ряду гормонов. Известно также, что некоторые фосфорное соединения и некоторые нейтропные вещества стимулируют восстановительный процесс в клетках организма. Это особенно важно! И отнюдь не мной открыто, что огромное значение и здесь имеют нуклеиновые кислоты, которые как бы складывают из отдельных кирпичей — аминокислот — сложные белковые молекулы. При старении наступают изменения в процессах синтеза белка, организм старика как бы начинает «ошибаться» и воссоздавать белковые молекулы более ломкими. Стало быть, прежде всего надо было отыскать вещества, которые резко улучшили бы обмен нуклеиновых кислот и белков. Кажется, мне это удалось, хотя… Не думаете ли вы, что было бы целесообразным зачитать доклад на ученом совете? — прервал самого себя Линевич.

— Ни в коем случае! — быстро ответил Котов. — Сначала надо, так сказать, подготовить позиции…

Тут в кабинет вошел низенький толстый человек с пышной шевелюрой и острыми ушами, которые производили впечатление настороженного радара.

Это был проректор Курицын; заместитель, как это нередко бывает, держал курс на занятие должности шефа и потому подсиживал его умело и настойчиво, соблюдая, однако, внешнее приличие.

— Виноват, у вас посетитель. — Курицын недружелюбно покосился на Линевича… — А, олицетворение весны, милая Майечка!

В вошедшей следом девушке Линевич тотчас узнал знакомую из кафе. Она в свою очередь покосилась на Линевича, и, кажется, с неудовольствием.

— Папа, — сказала она Котову, — ты занят? Здравствуйте, Анатолий Степанович.

Она кивнула Линевичу.

— Ты с ним знакома? — с недоумением спросил Котов.

— Да нет… — почему-то ужасно смутился Линевич. — Случайно оказались за одним столиком в кафе. — Он не заметил грозного предостерегающего взгляда синих глаз, а когда заметил, было уже поздно.

Вероятно, у людей существует специальная мозговая извилина, ведающая тщеславием. У одних она развита меньше, у других — больше. В иных случаях она глубока, как траншея для прокладки газовой трубы, и требует, жаждет питания! Вынь ей да положь новое высокое назначение, портрет в газете, лавровый венок лауреата. Вот и Курицын, видно, страдал гипертрофией извилины тщеславия. В душе он это знал, зряшная выдумка древних, будто бы человеку трудно, даже невозможно «познать самого себя». Человек отлично знает себе цену!

Курицын не мог не знать или забыть, что обе свои диссертации — и кандидатскую и докторскую — он отдавал «отшлифовать» Фисташкову, не доверяя себе. Да и область науки он избрал хотя и очень нужную, но все же скорее «гуманитарную», чем специально медицинскую, — возглавлял кафедру организации медицины. Первую свою кандидатскую работу он написал с неоценимой помощью Фисташкова на тему «Организация сети здравпунктов в районе», а докторскую — на тему «Организация сети здравотделов в области», и с той же неоценимой, но дорогостоящей помощью того же Фисташкова. Лекции же свои построил на использовании примеров из обеих диссертаций плюс статьи в ежемесячном журнале «Организация здравоохранения». В конце концов, он был человек грамотный и мог извлекать пользу из своего умения читать, писать и списывать.

Да, но не вечно же ему числиться в замах! Он хочет добиться власти ректора, пока еще не ушли его молодые пятидесятилетние силы! Орловскому пора на покой! Вот он уже и в обморок падает! А если он этого не понимает, то ему надо, так сказать, помочь. Недаром Курицын — специалист по организации, он должен организовать смену руководства в институте!

Слухи о необычайном происшествии в мединституте росли и ширились. Ректору позвонили из Москвы и сказали:

— Здравствуйте, Николай Иванович. Это я, Болотов из министерства. Как здоровье? Ага, отлично. У вас, говорят, чудеса начались? Какой-то старый врач превратился в юношу?

— Чудеса и есть, — сразу взволновавшись, ответил Орловский. — Ненаучный вздор.

— Жаль, очень жаль. Омолодиться кому не улыбалось? Но в таком случае, — голос стал суше, — этим ненаучным разговорчикам надо положить, так сказать, научный конец. Разъяснить надо молодежи!

— Обязательно разъясним, — согласился Николай Иванович. — Кстати, у нас завтра заседание студенческого общества, я и выступлю… с сообщением.

— Только действуйте без сенсации. Попроще! Ну, пожелаю вам всего хорошего, Николай Иванович. Если возникнет в том надобность, звоните, приезжайте, всегда вам рады. До свидания!

…Сразу же, взойдя на кафедру, Орловский заметил где-то в шестом или седьмом ряду рыжего парня, того самого, который заставил его упасть в обморок, и рядом с ним — юную дочь доцента Котова. Они сидели чинно, но по тому, как они переглядывались, по той милой доверчивости, с которой она смотрела ему в глаза, а он — в ее, Орловский безошибочно определил, что это соседство — неспроста и что рыжий студент подружился с Майей. Ее-то Орловский знал еще с тех пор, когда отец в институтском саду возил ее в колясочке. От таких воспоминаний, старикам всегда грустно.

Какой, однако, вздор, будто этот рыжий субъект — новая форма существования старого чудака, Петра Эдуардовича Линевича!

Пауза несколько затянулась. Николай Иванович спохватился и приступил к докладу. С несколько излишней горячностью, точно он отвергал возводимые на него обвинения, ректор стал пространно — слишком пространно! — доказывать, что омоложение, обратное развитие старческих изменений в организме, невозможно и противоречит науке.

— Какой? — раздался в этом месте насмешливый голос из зала.

Сразу же температура собрания подпрыгнула до точки кипения. Видимо, настроение в студенческой среде было не в пользу докладчика.

— Какой? — повторно крикнул голос. — Не признающей научных открытий?

— Никакого открытия нет! — с раздражением отозвался Орловский, теряя нить. И увидел, как в шестом, нет, в седьмом ряду Майя шептала своему рыжему соседу на ухо и как тот возбужденно вскочил и крикнул что-то неразборчивое.

— Линевича! — воззвал из первого ряда тщедушный студент.

Сейчас же весь зал закричал, скандируя:

— Ли-не-ви-ча! Ли-не-ви-ча!

Линевич уже пробирался к кафедре. Николай Иванович собрал дрожащими руками листочки и бросился, точно за ним гнались, к группе профессоров и преподавателей института, сидевших у окна. Он что-то возбужденно говорил, но за общим шумом его не было слышно. А Линевич уже, стоя на кафедре, произносил первый раз в своей жизни горячую речь, почти не запинаясь и не смущаясь: омоложение — научный факт!

— Резко повысить процессы окисления в старческом организме! Значительно улучшить состояние капиллярных сосудов, применив определенные стимуляторы! Вот с чего надо было начать и с чего я начал. Никто до меня не шел по этому пути и поэтому никто не получал подлинного омоложения!

Он жестикулировал и даже стучал кулаком по кафедре. Студенты отвечали согласным криком:

— Правильно! Давай, старик!

Как ни странно, молодежь обращалась с ним, как со своим. Видимо, все-таки никто или почти никто не верил, что перед ними — старец, вдруг превратившийся в юношу. Большую часть студентов, сидевших в зале, привлекал веселый и остроумный номер, который отколол какой-то молодой тип, приехавший сюда под видом старого Линевича. Племянник он или не племянник, но получилось здорово!

Линевича проводили бурными аплодисментами.

И тут выступил проректор Курицын, дорвавшийся наконец до возможности проколоть шины в коляске своего шефа.

— Товарищи, перед вами истинное чудо науки! — закричал Курицын, понимая, что аудиторию надо огорошить сразу. Действительно, в зале наступила тишина. Курицын продолжал, надрываясь: — Консерваторы от науки не хотят видеть того переворота в геронтологии, который совершил наш дорогой доктор Линевич!

— Позор! — крикнул старческий голос.

Все смотрели в сторону ректора. Николай Иванович вскочил, красный и потный, и хотел, видимо, крикнуть еще что-то, но Котов, сидевший рядом, усадил его. Курицын, понимая, что он пошел ва-банк, взял еще более высокую ноту. Он уже утверждал, что «лично и воочию убедился» в том, что присутствующий здесь якобы племянник доктора Линевича и есть доктор Линевич, вернувшийся к юношескому возрасту, и что, в сущности, «наука давно уже ждала этого логического шага». «Если бы не доктор Линевич, то кто-то другой, вопреки консерватору от науки Орловскому, — тут Анатолий Степанович впервые назвал ректора по фамилии, — обязательно нашел бы научное средство омоложения!» — закончил он под неожиданно жидкие аплодисменты свою горячую, по очень обдуманную речь.

Сойдя с кафедры, Курицын направился было к «ложе ученых», но круто повернул и уселся в первом ряду.

Слово взял Котов. Орловский с надеждой смотрел на него, пока тот под возбужденный шум зала шел к кафедре. И окончательно сник, когда услышал речь своего доцента.

Котов явно не взял курс своего шефа на удар по «ненаучным разговорчикам», он говорил горячо и довольно путано.

— Товарищи! — сказал он. — Знаете, что я вычитал у Горького? «Идея бессмертия плоти явно научного происхождения». А? Каково? Никаких фатальных запретов, которые помешали бы задержать увядание человека. Вспомним опыты итальянца Петруччи над выращиванием человеческого зародыша вне тела женщины, разве это не доказывает, что люди научатся выращивать в питательной среде отдельные органы для замены увядших? Пойдет ли наука борьбы со старостью именно этим путем или путем, предлагаемым… вот этим молодым человеком, я не знаю. На днях я прочел в одном литературном журнале любопытные строки известного научного популяризатора: «Человек сможет жить неограниченно долго. Старость исчезнет, а вопрос о пределе жизни будет решаться людьми будущего». Впрочем, это пишет неспециалист.

Котов спрятал в карман бумажку с цитатой и продолжал:

— Какое все это имеет отношение к обсуждаемому вопросу? А то отношение, что прежде всего мы недопустим никакого легкомыслия в изучении проблемы. Без лишнего скептицизма, обычно диктуемого недоброжелательством к ученому открытию, но и без детского легковерия — вот то отношение, которое я призываю проявить к заявлению молодого человека, именующего себя доктором Линевичем.

Раздались сдержанные хлопки.

Несмотря на неприятно прозвучавшие слова «именующий себя доктором Линевичем», Петр Эдуардович был на седьмом небе. Он ерзал на стуле, что-то возбужденно выкрикивал, вообще вел себя крайне легкомысленно и даже непоследовательно, что ему в бытность доктором Линевичем не было свойственно. И вдруг случилось нечто очень важное и притом неприятное. Он заметил, что соседка как-то сжалась, стараясь отодвинуться подальше от него.

Кажется, только сейчас Майя полностью осознала, что этот симпатичный рыжий юноша — вовсе не юноша, а старик, который по возрасту годится ей даже не в отцы, а в дедушки. Он принял обличив молодого человека? Она была готова в это верить, хотя… В это верит, к сожалению, и заместитель ректора Курицын — или лжет, что верит, а все студенты, в том числе и Майя, знали, что Курицын — карьерист. Очень странно… и подозрительно, что он вдруг стал выкладываться в защиту непроверенного дела. Ведь с такой прямолинейностью не выступил больше никто ни из студентов, ни из преподавателей. В том числе и отец. Ну конечно, все это из-за Курицына. Никому неохота записываться в союзники к подонку. Никому? А вот как будто попросил слово Игорь Григорьевич. Да, он уже поднимается на кафедру! Под аплодисменты всех студентов и некоторых из преподавателей немолодой, с бородкой, профессор патологоанатом Кирсанов. Этот скажет!

В зале пронесся приветственный шумок, когда Кирсанов, лицом похожий на Тимирязева, взошел на кафедру, выпрямился во весь свой немалый рост и сказал без улыбки:

— Так в чем, собственно, дело? Нас уверяют, что ушедший на пенсию врач-ассистент Линевич, шестидесяти семи лет, — вот он.

Кирсанов сделал жест в сторону вставшего от волнения Линевича, и все в зале повернулись в его сторону.

— Маловероятно! — продолжал оратор, внимательно вглядевшись в стоявшего, как напоказ, Петра Эдуардовича. — Но… Если обратное развитие старческих явлений действительно открыто — в чем же дело? Нам остается проверить этот метод в строго научных условиях, в одной из клиник под наблюдением профессоров-специалистов.

— А если не выйдет? — раздался чей-то взволнованный голос.

— Если не выйдет, — подхватил тотчас Кирсанов, — стало быть, чепуха. Это только о спиритизме говорили наши деды: нужны, мол, особые условия благоприятствования, тогда сила спиритизма проявится. А в науке этой мистики нет. Если метод строго научен, он не должен дать осечки!

— И не даст! — крикнул задорно Линевич.

— Теперь вопрос в том, кого же подвергнуть этому… гм… лечению? — продолжал Кирсанов ровным голосом, игнорируя восклицание Линевича. — Ловить на улице стариков мы не станем. — Он строго посмотрел на засмеявшихся слушателей. — Дело это сугубо добровольное. Многие старики и не захотят повторять всю волынку сначала. Что?

Курицын увидел, что, так сказать, инициатива как-то уходит из его рук. Собираются производить повторный опыт… А его выступление уже забыто? Нет, не выйдет!

Он вскочил и закричал:

— Кто же из пожилых людей откажется вернуться к молодости, чтобы еще энергичнее участвовать в строительстве нашего общества?! Профессор Кирсанов проявляет неверие в инициативу масс!

Кирсанов, не оборачиваясь в сторону возбужденно машущего руками Курицына, отчетливо сказал:

— Правильно замечено. Вот я и предлагаю профессору Курицыну добровольно подвергнуться терапии омоложения!

В зале грохнул хохот. Курицын ошеломленно замолчал, потом обиженно крикнул:

— Мне вовсе незачем омоложаться! Я не старик!

— Но и не юноша, — спокойно возразил Кирсанов. — В ваши пятьдесят четыре года…

— Пятьдесят три! — крикнул разозленный Курицын.

— Ну, и в пятьдесят три организм достаточно изношен и требует омоложения. Тем более если человек собирается взвалить себе на плечи ректорские обязанности, — добавил оратор, и тотчас возникло то, что в стенограммах именуется «оживлением в зале».

— Вы же сами, Анатолий Степанович, — обратился Кирсанов к Курицыну с хорошо имитированным изумлением, — ратовали тут за метод Линевича, почему же не хотите помочь этому методу личным участием в опытах? Может быть, вы перешли на другие позиции? Может быть, возражения нашего ректора профессора Орловского с опозданием, но все-таки дошли до вас и вызвали отрицательную реакцию на мое предложение?

— Нет! — в отчаянии крикнул припертый к стене Курицын. — Я согласен!

В зале раздались бурные аплодисменты. Курицын кланялся, кисло улыбаясь.

Рабочий день районного прокурора хлопотлив и напряжен. Очередным посетителем был заведующий столовой, той самой, сидя в которой омоложенный Линевич писал сам себе разрешение на занятие комнаты.

— Скажите, — спросил прокурор, — меню у вас пишется задолго до того дня, когда оно, так сказать, входит в законную силу?

Он вынул из ящика стола и показал полученное им от Линевича измятое меню.

— Видите? Дата — двадцать второе мая, а дата письма, написанного на обороте, — пятнадцатое. На семь дней раньше. Как это могло случиться, не поможете ли понять?

Посетитель, щуплый человечек неопределенного возраста, помолчал, поморгал глазками и, вздохнув тяжело, промолвил:

— Мы, гражданин прокурор, пишем меню под копирку на месяц вперед.

— Позвольте, а даты?

— Даты мы проставляем тоже за месяц вперед. Тридцать меню, ну, мы ставим первое число, второе, двадцать второе… Проявляем заботу о посетителе.

— Ах, так! Стало быть, вы изо дня в день не меняете подаваемые блюда? — воскликнул прокурор. — Да как же так? А указания, чтобы вы разнообразили стол?! Позвольте! — Тут уж прокурор вскричал совсем сердито: — Вам-то отпускают, я знаю, и свежий творог и фруктовые соки, а здесь, в этом неизменном меню, я всего этого не вижу!

«Так и есть! — горестно подумал завстоловой. — Меню и дата — это и был крючок а я, идиот, не понял и попался!»

— Творог на базе кислый, а соки… не в спросе, — сказал заведующий охрипшим голосом. Он старался смотреть в глаза помрачневшему прокурору.

— Хорошо, идите, — сказал после паузы прокурор. — Мы еще вернемся к этому разговору…

«Обрадовал!» — подумал с горечью завстоловой, удаляясь.

Потом прокурор принимал других посетителей. Следующим был весьма пожилой человек, державшийся необыкновенно почтительно.

— Фисташков Юрий Юрьевич, — представился он с порога отчетливо. При этом он вытянул руки по швам, точно солдат.

— Заходите, садитесь, — пригласил его прокурор.

Но Фисташков счел, что представился не полиостью.

— Пенсионер по старости, а в прошлом — увы, далеком прошлом — юрисконсульт хозяйственных органов.

Теперь он нашел возможным пройти внутрь кабинета и сесть на стул перед прокурорским столом.

— Нуте-с? — несколько нетерпеливо спросил прокурор, потому что пауза затягивалась.

Фисташков сказал замогильным голосом:

— Принес повинную, гражданин прокурор. Диссертации писал!

«Сумасшедший! — подумал прокурор. — Хотя, в общем… не похоже!»

— Писать диссертации, сначала кандидатскую, потом докторскую, — дело почетное, — подал реплику прокурор, внимательно приглядываясь к Фисташкову.

— Одну — это точно, притом ежели для себя, — подтвердил Фисташков.

— А вы… разве для других? — спросил прокурор.

— Сорок две кандидатские и четыре докторские, — опустил голову посетитель. — Из них шесть исторических, пять экономических, две географических, тринадцать математических, остальные медицинские… Многие провалились, но все-таки… Дикси эт анимум левави! Сказал и облегчил душу!

«Нет, он все-таки сумасшедший, — решил прокурор. — Воображает себя небывалым ученым».

— Широкие у вас познания, — оглядываясь на дверь, сказал ласково прокурор. — Вы бы пошли погулять, рассеяться… Шутка ли, сколько наук превзошли!

— И удивительное дело, ни одной юридической, хотя я именно юрист по образованию, — грустно констатировал Фисташков. — Вот что странно! Пожалуй, это потому, что юристы обычно сами хорошо владеют пером…

— Да-да, юристы — они, конечно… — поспешно согласился прокурор. — Стилисты, так сказать.

— А вот возьмите медиков, — продолжал Фисташков. — Пишут длинные предложения! Учитывая да принимая во внимание, да еще цитату приведут, и опять учитывая, — и все в одной фразе. Ну, упрощаешь, конечно, вносишь четкость, опять же абзацы проставляешь, — в общем, работы уйма. Учтите, гражданин прокурор, если вдуматься, работа эта очень дешево ценится. А ведь не спекуляция, честная работа, не правда ли?

Прокурор твердо решил соглашаться во всем, пока не подоспеет помощь. Каждую минуту к нему должна подойти секретарша с бумагами на подпись.

— Очень честная, — горячо подтвердил прокурор. — Очень!

— Вот я и говорю, — обрадовался Фисташков, не ожидавший такой сговорчивости со стороны прокурора. — А этот дурак фининспектор смотрит иначе. Ежели вы, гражданин Фисташков, — это он говорит, — занимаетесь незаконным промыслом, выправляете за деньги ученым их диссертации, то за ваш незаконный промысел я вас прежде всего оштрафую, а потом заставлю платить подоходный. Ну, подоходный — куда ни шло — я готов, хотя, конечно, учтите мой возраст и мою, так сказать, небольшую пропускную способность. А за что штраф? За мой честный труд?

— Ах, так вот в чем дело! — со вздохом облегчения воскликнул прокурор.

— Именно в этом, — несколько удивился Фисташков, — а я о чем толкую? Да я вам больше скажу: провокаторов ко мне подсылают.

— Провокаторов?

— Да-с! Намедни подъехал ко мне какой-то рыжий хлюст: я, говорит, доктора Линевича сын, не дадите ли заработать? Ну я ему: вот, говорю, бог, а вот и порог.

Прокурор откинулся на спинку кресла и больно ударился головой.

— Что? — сердито спросил он. — Может быть, племянник?

— Нет, сын, — твердо стоял на своем Фисташков. — Я его папашу знавал, и в самом деле есть сходство. Может, и вправду сын? Нехорошим же делом он занялся! А в общем… Я готов на общественных началах!

— Что — на общественных началах?

— Исправлять ученым их диссертации… ну, и писать для совсем отсталых. У меня всегда была общественная жилка!

Прокурор сдержал смех и, отклонив предложение, посоветовал посетителю обратиться в финотдел, который имеет право по закону снять штраф, если найдет к этому основания.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — грустно вздохнул Фисташков, поднимаясь. — А кто не ищет, никогда не найдет. А собственно, зачем финотделу искать основания не штрафовать?!

Хозяйством старого холостяка профессора Кирсанова ведала его вдовая старшая сестра, Анна Григорьевна, врач-гинеколог, уже несколько лет тому назад оставившая работу. Кирсанов относился к сестре заботливо, но частенько подтрунивал над ее чрезмерным пристрастием к научному мышлению.

В это утро Кирсанов и Анна Григорьевна сидели за утренним столом. Кирсанов пил уже вторую чашку крепкого кофе и читал третью газету. Его сестра позавтракала раньше.

— Немецкий медицинский журнал, — нарушила наскучившее ей молчание Анна Григорьевна, полная, добродушная женщина в очках, с пышной прической неестественно черных волос, — приводит мнение авторитета: кофе является частой причиной сердечно-сосудистых заболеваний и снижает среднюю продолжительность жизни.

Кирсанов покосился на сестру из-за газеты и, усмехнувшись, спросил:

— Какой журнал? Гинекологический?

Анна Григорьевна, чтобы не рассердиться, посчитала в уме до двадцати пяти и только тогда возразила:

— Ты отлично знаешь, что медицина едина и что сердечно-сосудистые заболевания — враг номер один… Кто там может быть?

Это относилось уже к раздавшемуся в парадном звонку. Кирсанов тоже прислушался. Кто-то глухо за стеной сказал: «Дома, пожалуйте». Дверь в столовую открылась, и вошел Курицын.

— Приятного аппетита! — бодро воскликнул с порога проректор.

Он приблизился и поцеловал ручку Анне Григорьевне.

— Прошу, садитесь, — холодно сказал Кирсанов. — Или у вас секретное?

— Никак нет! — весело воскликнул Курицын. — Напротив, я очень рад, что застал вас обоих — воедино. Кажется, впрочем, точнее сказать — вкупе?

— Именно вкупе, — еще холоднее отозвался Кирсанов, особенно не терпевший ерничество «этого наглого типа». — Впрочем, чем могу?

Курицын уселся накрепко, точно собираясь пробыть здесь немало времени, и начал свою, видимо заранее заготовленную, речь;

— Самое важное для нас, ученых, — это интересы науки, не правда ли, добрейший Игорь Григорьевич?

Кирсанов промолчал, но Курицын не сбился.

— А интересы науки в данном случае требуют, — продолжал он, — научно поставленного опыта омоложения. Ведь так?

— Омоложения? — вдруг заинтересовалась Анна Григорьевна, очнувшись от задумчивости, которая после еды частенько переходила у нее в дрему.

— Да, дорогой доктор, да! — воскликнул Курицын. — Омоложения! Неужто Игорь Григорьевич не посвятил вас в нашу институтскую сенсацию? Омолодился доктор Линевич!

— Кто бы мог от него ожидать? — изумилась Анна Григорьевна. — Такой приличный, тихий человек…

— Я не вижу в этом никакого неприличия, — заметил недобрым голосом Кирсанов. Иго начал всерьез злить развязный тон непрошеного гостя.

А тот продолжал разливаться соловьем:

— Ну, посудите сами, гожусь ли я для, так сказать, научной перепроверки открытия Линевича? Я и без омоложения не так уж стар, эксперимент будет не яркий, не убедительный, дорогой Игорь Григорьевич. А вот если, допустим…

Он посмотрел своими колючими глазками на Анну Григорьевну, заставив ее заерзать от волнения и посчитать про себя на этот раз до тридцати…

— Допустим, если мы попросим дорогую Анну Григорьевну… Благоприятный эффект опыта был бы крайне убедителен. Разве нет?

— …Двадцать! — крикнула Анна Григорьевна, хотя вовсе не собиралась этого делать. Она вновь считала про себя, борясь с новым волнением, вызванным прямым предложением ее омолодить, ей хотелось сказать: «Согласна!», но вместо этого слова выскочила цифра. Ах, склероз, склероз! Она поспешила вступить в разговор, чтобы смягчить конфуз.

— Неужели Линевич в самом деле омолодился? — спросила Анна Григорьевна. — Он стал совсем молодой? Стройный?

— Да-да! — нетерпеливо воскликнул Курицын. — Так как же, Игорь Григорьевич? Неужели в угоду… гм… личным чувствам и настроениям вы предпочитаете подвергнуть меня опыту омоложения, в то время как…

— Хорошо! — твердо сказал Кирсанов. — Вы правы: успех опыта, произведенного над людьми более старыми, чем вы, дорогого стоит. Но нам интересно узнать о сравнительном воздействии способа Линевича на различные возрасты. Поэтому сделаем так: опыту сначала подвергнетесь вы, а уж потом Анна Григорьевна, если она пожелает, конечно. Ясно?

Курицын ушел взбешенный.

Именно сегодня, когда Беседин решил побывать в медицинском институте, его затерло. В сущности, посетителей собралось совсем немного, их было трое, и все они пришли по одному и тому же поводу. Однако повод оказался сложным.

Дачевладельцы обратились в редакцию с горькой жалобой на местный Совет. Деньги, предназначенные на строительство автомобильного шоссе из поселка в город, пошли на «посторонние нужды».

— На какие же именно? — поинтересовался Беседин.

У его стола сидели двое среднего возраста мужчин и дама, пожалуй, немного выше среднего возраста. Среди них верховодил, видимо, мужчина постарше, с брюшком, произнесший высоким голосом ясно и чеканно: «Подполковник юстиции в отставке Крутиков. А это — товарищ Лобойко, в прошлом хозяйственник, и вот эта гражданочка — Елизавета Федоровна Гнушевич».

Рода занятий или социального положения дамы бывший юрист не назвал. Мадам Гнушевич, когда ее представляли, воссияла золотой улыбкой (речь идет о золоте коронок) и даже, кажется, сделала Беседину глазки, сильно подведенные и сверх того — удлиненные вправо и влево черным карандашом.

— Позвольте мне… — тотчас отозвался на вопрос Крутиков, — уважаемый Вячеслав Дмитриевич («Откуда он узнал, как меня зовут? Видно, проныра!»). Партийный журналист обязан прислушиваться к требованиям масс. Массы требуют строительства шоссе!

— Вы все-таки мне не сказали, на какие нужды местный Совет решил потратить деньги? — заметил Беседин.

— Не знаем, — развел руками Крутиков. — Так вот, позвольте дальше…

Беседин взялся за телефонную трубку.

— Кажется, на устройство детского садика, — поспешно сказал Крутиков.

Беседин положил трубку на место и внимательно посмотрел на этого гладкого, самоуверенного человека с толстой шеей и выпуклыми маловыразительными глазами. А тот, нимало не смущаясь, продолжал:

— План есть план, не правда ли, уважаемый Вячеслав Дмитриевич? А по плану, утвержденному надлежащими инстанциями, в данном случае предусмотрено именно строительство шоссе, а не садика. Такое наплевательское отношение к плановому началу в нашем социалистическом хозяйстве…

— Если бы знать — я бы и дачи там не покупал! — выпалил весь красный от душившего его негодования второй из жалобщиков, Лобойко — тот, которого Крутиков назвал бывшим хозяйственником.

Беседин спросил:

— А кстати: почему же бывший? Вы, товарищ Лобойко, далеко еще не стары, зачем же вас зачислили в бывшие?

Лобойко пошевелил пальцами коротких рук, беспомощно посмотрел в глаза насупившемуся Крутикову, помял руками свое и без того какое-то мягкое бледное лицо и, сам того не замечая, ответил почти в точности словами Чичикова:

— Много врагов имею. По причине врагов вынужден был…

— Ага, так-так, — быстро сказал Беседин, оживляясь, — ну, что же дальше?

— Дальше от вас зависит, — несколько саркастически ответил Крутиков. — Мне кажется, любимая наша печать должна вмешаться и одернуть тех, которые…

— У вас тоже там дача? — обратился Беседин к мадам Гнушевич, которая во время разговора ерзала на стуле, явно стремясь вставить и свое слово.

Она быстро застрекотала:

— У меня ничего, кроме любви к искусству, я — модельер дамских шляп! У моего будущего мужа действительно имеется в дачном поселке небольшой сад, но со сторожкой, разумеется.

Беседин не без присущей ему едкости спросил:

— А в сторожке той четыре комнаты, ванная и туалет?

Гнушевич неожиданно сконфузилась:

— Простите, я была у него только в гостиной.

Крутиков процедил сквозь зубы (он, видимо, понял, что дело не выгорит):

— Однако!

— Я не понимаю, что плохого, — в тон ему подал голос Лобойко, — если в квартире имеется гигиенический санитарный узел?! Мы все — за гигиену!

— Святая правда, — согласился повеселевший Беседин. — Ну-с, так вот что, товарищи гигиенисты… Детский садик, по-моему, нужнее, чем дорога для ваших автомобилей. Ясно?

— Ясно, — недобрым голосом подтвердил, вставая, Крутиков. За ним поднялись и остальные. — Я буду жаловаться редактору на ваше отношение к нуждам трудящихся.

— В редколлегию! — запальчиво сказал Лобойко. Откровенно расстроилась только Гнушевич. Показавшиеся на ее глазах слезы размазали черный карандаш.

— Выходит, — прошептала она, — опять мне с замужеством подождать. — Она обратилась к Беседину: — А вы мне не можете дать сейчас бумажку? Ну, о том, что хотя бы в будущем году уж наверно асфальтовая дорога будет проложена?

— Зачем вам бумажка? — искренне удивился Беседки.

— А я бы ему показала! Он говорит: вот выхлопочешь асфальт, я смогу тебя в своем «Москвиче» возить, а какая же женитьба без асфальта?

Беседин всмотрелся в несчастное лицо посетительницы, и… ему уже стало не смешно. «Искреннее человеческое горе — всегда горе, хотя бы оно и возникло по смешному поводу», — подумалось ему.

Когда посетители ушли, Беседин задумался. Как ему лучше разведать всю историю этого бедняги Линевича? Конечно, какие-то сомнения, и, пожалуй, немалые, остались у него в душе. Омоложение до такой степени не вязалось со всем тысячелетним человеческим опытом, что полностью поверить в возвращение старика к молодости было бы противоестественным. А ведь, с другой стороны… Нет, надо, надо отправиться в институт. Линевич работал именно там! Проверить, расспросить. Только без предубеждения! Это — главное. Предубеждение погубило немало великих открытий. Даже Наполеон, выгнав изобретателя подводной лодки, лишил себя единственного шанса на победу над Англией с ее могущественным парусным флотом!

Беседин встал, взял шляпу — и в эту минуту позвонил на его столе телефон и сказал голосом помощницы редактора:

— Вячеслав Дмитриевич, вас к редактору.

В приемной редактора Беседин увидел своих посетителей. Они смотрели вбок, и только мадам Гнушевич, будучи, видимо, добродушной и незлопамятной женщиной, улыбнулась ему, как старому знакомому, и даже пыталась что-то сказать, однако сидевший рядом Лобойко толкнул ее в бок, и она испуганно замолчала.

Помощница, сдержанная и, видимо, хорошо воспитанная женщина средних лет, в очках с изящной, под золото легкой оправой, приветливо сказала Беседину:

— Входите. Степан Федорович вас ждет.

И глазами показала на трех посетителей: это, мол, по их делу.

Беседин понимающе кивнул головой и толкнул тяжелую дверь…

— У вас отличный материал, — сказал ему редактор. — Вот эти трое… Обидели их! Да к тому же нарушили план. Проверьте и давайте!

— Я уже проверил, — мрачно сказал Беседин.

— Ну и что же?

— Вместо шоссейной дороги, которой будет преимущественно пользоваться небольшая группа владельцев дач, — уже разгораясь, сказал Беседин, — исполком совершенно правильно построил в районном центре детский садик, в нем ощущалась острая нужда.

— Странно, — насмешливо сказал редактор. — Странно, что вы присваиваете себе функции, так сказать, Госплана. План утвержден? Утвержден. А вы не согласны?

— Да, я не согласен, — запальчиво подтвердил Беседин. — Просто произошла ошибка, и ее исправили те самые люди, которые ошиблись. Зачем же нам их громить? Ведь они, по существу, правы…

— Допустим, — неожиданно согласился редактор. — Выходит, фельетона у нас нет?

— Есть! — неожиданно для себя очень решительно ответил Беседин. — Затерли величайшее открытие!

— Какое? — оживился редактор.

— Средство омоложения! Ученые бюрократы не дают ему ходу.

Беседин сказал это с разбега и тотчас пожалел: насмешливые глаза редактора зажглись каким-то дьявольским огнем. С полного редакторского лица вмиг слетел налет скуки, и он весь задвигался.

— Как-как? — театральным шепотом переспросил он. — Омоложение? Советский Фауст и бюрократы Мефистофели?

Неожиданно редактор захохотал. Он плакал от смеха и вытирал слезы платком. Беседин и не подозревал, что важный и всегда хмурый шеф способен так веселиться. Но это открытие вовсе не обрадовало молодого журналиста.

— Ничего смешного! — сердито воскликнул Беседин. — Мною собран почти весь материал!

— Ах, почти! — сказал редактор, пряча платок в карман. — Ну вот, когда соберете без «почти», зайдете ко мне. У меня все.

Беседин ушел, уже твердо решив писать фельетон в защиту Линевича.

В приемной навстречу Беседину поднялась вся троица в уверенности, что он к ним сейчас же обратится, но журналист прошел мимо с каменным лицом и вышел в коридор. Шаги его замерли.

К вечеру неудовольствие Анатолия Степановича предстоящим ему омоложением достигло такого градуса, когда человек уже не может оставаться бездеятельным. Надо было что-то предпринять, чтобы сорвать эту постыдную акцию! Помимо всего прочего, как посмотрят в министерстве на кандидата в ректоры, чьи анкетные данные подлежат изменению? А как же иначе? Если в его личном деле в отделе кадров значится в графе «Возраст» пятьдесят три года, то разве после омоложения не придется вносить если не изменения, то какие-то примечания? А примечания к анкете всегда мало способствуют служебному продвижению. Кроме того, не станет ли он предметом любопытства или даже насмешек, во всяком случае дурацких студенческих острот? И не отразится ли и эта сторона самым плачевным образом на его попытках занять причитающийся ему пост ректора? Нет, нет! Во всех смыслах требуется активно вмешаться в дело и не допустить опыта в клинических условиях. Но как? На этого твердокаменного Кирсанова не очень-то повлияешь, а вот разве на самого Линевича? Тот всегда был человек слабовольный. Была не была! Твердого плана предстоящего разговора нет, но, может быть, в ходе беседы что-нибудь найдется такое, на что этот чудак клюнет? Испугается? Да, да, именно испугается. Надо его взять на испуг, он не из храброго десятка!

Несмотря на поздний час, Курицын позвонил Котову и, сославшись на необходимость поговорить с Линевичем о деталях предстоящего опыта, узнал его адрес и тотчас поехал к нему на квартиру.

Сухо поздоровавшись с удивленным Линевичем и не объясняя ему причины столь позднего визита, Анатолий Степанович прошел за ним в его комнату, подчеркнуто опасливо запер дверь и сказал:

— Имейте в виду, если клиническая проверка вашего метода не даст благоприятных результатов или приведет к ухудшению здоровья испытуемых, дело ваше будет плохо!

— Садитесь, пожалуйста, — сказал, растерявшись, Линевич. — Но в каком смысле — плохо?

— Во всех, — отрезал Курицын, сразу почувствовав, что нож входит в сердце Линевича легко и беспрепятственно. — Вас будут судить за мошенничество. Словом…

Он бросил испытующий взгляд на побледневшего молодого человека, в которого превратился, на свою беду, старый врач, и веско произнес:

— Словом, я, как один из руководителей медицинского института, рекомендую вам не спешить с научной проверкой! Подумайте, очень подумайте сначала! Вы ведь видели на собрании — я ваш доброжелатель, так послушайте же меня!

И, не дожидаясь реплики хозяина комнаты, он повернулся, открыл дверь и был таков. А Линевич…

На следующее утро Линевич встал с тяжелой головой. Ноги ступали не очень твердо. «Что со мной? — подумал доктор. — Не грипп ли?» Он взял со стола круглое зеркало, служащее ему во время бритья, и, посмотревшись, испуганно положил зеркало на место. Он увидел себя таким, каким был до омоложения: седые клочья волос, вставшие во время сна дыбом, глубокие морщины, потухшие глаза, обведенные черными кругами. Он чувствовал себя, как гоголевский майор Ковалев, не нашедший у себя на лице носа. «Мне померещилось!» — подумал Линевич и снова взял зеркало. Нет, ошибки не заметно. Ни одной рыжинки в волосах, глубокая печать дряхлости на лице. Линевич застонал и без сил опустился в старое кресло у окна.

В дверь постучали. Видимо, это был женский пальчик: стук был деликатный, еле-еле слышный. Кряхтя и сутулясь, Линевич натянул на себя пиджак и пошел открывать дверь. На пороге стояла соседка Апфельгауз-Титова с большим букетом цветов в руке и со сладенькой улыбочкой на жирно накрашенных губах. Никто из них двоих не успел сказать ни слова. Увидев старческое лицо Линевича, соседка тихо вскрикнула и уронила букет. В свою очередь Линевич без слов быстро захлопнул и замкнул дверь.

«Почему это произошло? — в сотый раз спрашивал себя Линевич, лежа на неубранной кровати. — Какой-то временный, быстро миновавший эффект? Но почему временный? Неужели я постарел за неделю из-за чрезмерных переживаний, связанных с моим омоложением?! Да-да! Все эти треволнения не прошли даром. И этот Курицын… Я так быстро постарел именно потому, что слишком быстро помолодел. К тому же до меня не было тому примера, и я многих возбудил против себя…»

Он несколько раз вскакивал и подбегал к столу. Зеркала он уже не трогал, он лишь перебирал свои записи, писал какие-то формулы, но яснее случившееся ему не становилось. А через час приехал Котов поговорить о постановке широкого научного опыта в институте и, увидев Линевича, тихо охнул.

Новое заявление гр-ки Апфельгауз-Титовой

«Теперь я должна со всей ответственностью заявить, что все произошло наоборот. Явился старик Линевич, и исчез молодой человек, племянник, или сын, или кто! И потом: что значит — явился? Ни я и никто в доме не видел и не слышал, чтобы доктор вернулся. Что я хочу сказать — это то, что теперь ясно все сначала и до конца. Молодой босяк куда-то прятал своего бедного дядю (он такой же ему дядя, как я тетя). Куда? Я не знаю! Может, в корзине с бумагами. А что? Усыпил и сунул старика. Для чего ему это понадобилось? Может быть, для ограбления. Может, у старика водились деньги. Не знаю. Пускай наша дорогая милиция выяснит, раз я даю нить. Пускай идет по этой нити. Но что я хочу сказать, это то, что теперь откуда-то вынырнул старик, а молодой пропал. И как раз тогда, когда я решила быть ему старшей сестрой. Он ушел! И никто не видел, как он уходил! Теперь я обращаю внимание соответствующих органов, что на старике тот самый коричневый пиджак, который носил этот молодой босяк. Так в чем же он ушел из дому?! Нет, граждане судьи, он не ушел, он прячется где-то здесь, в квартире, и мы еще будем свидетелями кошмарной драмы. Я предупредила старика, но он ничего не хочет слышать, лежит почти весь день на кровати. Может быть, он прикрывает собой труп молодого?! Это надо выяснить. Я хотела выяснить, так он крикнул мне такие слова, что невозможно выразить. Прошу принять меры! К сему — гр-ка Апфельгауз-Титова». Один экземпляр этого заявления Титова отнесла в институт и отдала там Курицыну, который своей полнотой и солидностью, да еще непонятным названием должности — проректор — произвел на нее наивыгоднейшее впечатление. Это случилось назавтра после визита Котова и как раз в тот день, когда наконец Беседин собрался в институт.

В вестибюле медицинского института безраздельно и самодержавно царствовал швейцар Гурейко. Это был властный старик, имевший свою собственную точку зрения на все научные проблемы. В частности, его взгляд на возможность продления жизни при помощи науки был резко отрицательным.

— Если хотите долго прожить, — говаривал он наставительно доценту Котову, единственному человеку, которого он удостаивал беседы, — извольте исполнять три правила: первое — курите табак, в табаке заложена великая сила против чахотки, второе — пейте водку, это и врачам известно, что спирт смывает все микробы, третье — живите в квартире без соседей и топите печь сухими дровами — это чтобы нервы были спокойные.

— Здорово сказано, — очень серьезно соглашался Котов. — А вы вот объясните: кто дольше живет — женатый или холостой?

— Женатый, — не задумываясь отвечал швейцар. — Если он не дурак, за него жена состарится.

Котов трясся от хохота. Гурейко, заложив руки назад, стоял, сохраняя полную серьезность. Его седые солдатские усы торчали кверху, широкий подбородок был чисто выбрит, в старчески-голубых глазах мелькало сдержанное лукавство.

Игнату Петровичу Гурейко было много лет, сколько именно, никто толком не знал. Студенты утверждал и, что Гурейко побывал на русско-японской войне. Старик опрокидывал все законы долголетия: каждый день к вечеру он бывал навеселе, а табаку на своем веку выкурил, вероятно, целую табачную плантацию.

— Помнится мне, — рассказывал однажды Гурейко Котову, — как товарищ Мечников изобрели простоквашу, я тогда в Московском университете работал.

— В качестве кого?

— Не в качестве, а швейцаром. Только не согласен я с Мечниковым. Нет, — с убежденностью заключил он, — человеку столько дано жить, сколько в нем становая жила выдержит. Об этом и во всех науках сказано.

Гурейко любил раз и навсегда заведенный порядок. Появление незнакомого посетителя всегда вызывало в Игнате Петровиче неудовольствие. А тут появились сразу двое, и не посетителей, а посетительниц. Во-первых, обе были совершенно незнакомы Гурейко, а во-вторых, они были дамы, а дам мудрый швейцар особенно недолюбливал. «Визгу бабьего не переношу!» — говаривал он в минуты откровенности тому же Котову. Дамы вошли в вестибюль одновременно, хотя и не были знакомы: врач-гинеколог Анна Григорьевна Кольцова и мадам Гнушевич. Первая явилась по зову Курицына и по зову собственного сердца, а вторая что-то смутно прослышала о чудесах омоложения, которые ей были еще нужнее, чем асфальтовая дорога в Дачный поселок.

— Здравствуйте, — сказала Анна Григорьевна, — могу я видеть профессора Орловского? Скажите, врач Кольцова.

— Можно с вами? — робко спросила Гнушевич. — Я тоже к профессору. Он ведь здесь директор?

— Ректор, — мрачно поправил Гурейко. — Они — ректор. Только сегодня не приемный день.

Гурейко, читавший у окна взятую в институтской библиотеке толстую книгу с тисненным золотом названием «Танатология — наука о смерти», оторвался от чтения и глядел поверх очков на посетительниц.

— Тогда пригласите профессора Курицына, — решительно сказала Анна Григорьевна. — Или покажите, как к нему пройти. Я — врач Кольцова, — повторила она значительно, твердо веря в магическое слово «врач». Гнушевич молчала, тревожно переводя удлиненные карандашом глаза с важного старика Гурейко на свою неожиданную подругу, которая, кажется, пришла по тому же делу.

— Профессор Курицын на лекции, — сурово молвил Гурейко.

— Нет, сегодня у меня нет лекций! — раздался голос Курицына с лестничной площадки, и тотчас посетительницы увидели наверху толстенького человечка и поднялись, к нему так легко и быстро, точно уже омолодились. Он в свою очередь вгляделся в Анну Григорьевну и узнал ее.

— Решились? — насмешливо спросил он. — А эта дама с вами? Тоже насчет омоложения?

— Да! — воскликнула Гнушевич. — Да! Я очень прошу… Омолодите и меня! Я слышала, тут у вас омолаживают. Так вот я… Конечно, я не стара, но… Выхожу замуж, и, может быть, все-таки лучше, если я буду помоложе?

— Несомненно, — серьезно подтвердил Курицын. — Было бы лучше. Но дело в том… Придется потерпеть. Оказывается, этот Линевич не то заболел, не то впал в хандру. А без него как-то неловко. Будем надеяться — скоро придет в себя. А пока… имею честь.

Он кивнул головой и быстро ушел. Только его и видели!

— Как это легкомысленно с его стороны, — с досадой сказала Анна Григорьевна. — Хандрит! Старческая подавленность. Какое же это омоложение?!

Она стала спускаться с лестницы.

— Что же теперь со мной будет? — бросилась за ней Гнушевич. — Вся моя надежда…

Конец фразы пропал в шуме хлопнувшей за обеими дамами дверью.

Гурейко покачал головой и снова принялся за чтение учебника танатологии. Быль или небылица это омоложение, о котором только и разговору в институте? Смотри пожалуйста, вот и две дамы со стороны явились. Говорят, будто наш Петр Эдуардович в мальчишку превратился. Будто в омоложенном виде побывал здесь, вот не упомню. Должно, принял за студента и не обратил внимания. А жаль! Уж ежели такой серьезный да непьющий человек на омоложение пошел, может, и правда это стоящее дело? Может, и самому?

Гурейко раскрыл свою книгу наугад. «Есть экземпляры баобаба, — прочел он, шевеля губами, — которые живут уже по нескольку тысяч лет. Практически это означает возможность жизни, не ограниченной временем…»

— Но ведь то баобаб, — сказал в сомнении Гурейко, — бесчувственное дерево. Да и где они растут, эти баобабы?

— Где-то, кажется, на юге, — сказал незнакомец.

Гурейко оглянулся. В дверях стоял новый посетитель, молодой человек в фетровой шляпе и в модном коротком плаще.

— Никаких баобабов! — высокомерно сказал Гуройко, недовольный, что незнакомец застиг его врасплох. — Что надоть?

Но этот старый прием не удался Игнату Петровичу.

— Не прикидывайтесь, папаша, — сказал Беседин добродушно, — теперь и в колхозе так не говорят — «надоть». А вы вот до баобабов уже дошли.

— Сегодня у нас приема нет, — сердито сказал Гурейко и бросился в другую крайность: — У нас сегодня научная конференция. Профессор Е. Ф. Стремилов читает доклад о высшей нервной деятельности коры головного мозга.

Но и кора головного мозга не произвела впечатления на посетителя:

— Ничего, папаша. Доложите ректору: товарищ по делу Линевича.

Гурейко так и ахнул. По делу Линевича? Еще один омолодившийся! Но этому, прямо будем говорить, от силы можно дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Выходит, права танатология — обнадеживающая наука о смерти!

— Пожалуйте паспорт, — решительно сказал Гурейко.

Посетитель удивился, но вытащил и протянул паспорт со свежей датой выдачи. Гурейко прочел: «Беседин Вячеслав Дмитриевич, 1937 года рождения».

— А сколько вам месяц назад было? — спросил он хмуро.

— Тоже двадцать восемь. А что?

— Двадцать восемь, — с насмешкой протянул Игнат Петрович. — Я так думаю, лет семьдесят было наверняка, а то и с гаком.

«А ведь старик, кажется, того… — опасливо подумал Беседин. — Ну да черт с ним».

— Где тут кабинет ректора? — спросил он. Гурейко растерянно ткнул рукой в сторону лестницы.

Его мысли сейчас были полны одним: если уж дело доходит до того, что старики его возраста превращаются в юношей, то… почему бы и ему не попробовать? Почему?

Выждав, пока Беседин скрылся за поворотом лестницы, Гурейко вынул из своего шкафчика в вестибюле едва начатую поллитровую бутылку водки и отхлебнул. Подумав, он отхлебнул еще раз и поставил опустевшую посуду в шкафчик. Лицо старика покраснело, из глаз пошла слеза. Этого еще не разу не случалось, чтобы он так много пил на работе!

Шагая, чтобы не заснуть, взад-вперед по скрипучему паркету вестибюля, Гурейко стал мысленно перебирать события своей молодости. Получалось что-то невеселое. Царская солдатчина? Нет, это не слишком радостные годы. О них и думать не хотелось. Ну, а потом? Потом возвращение в деревню, смрадный угол, спившаяся жена и голод, хватавший за кишки. Гурейко с содроганием вспомнил, как крадучись, ночью, чтобы не видели соседи, ушел он с женой в город, и как просил в дороге подаяние, и как покусала его господская собака возле помещичьей усадьбы. В городе ему удалось устроиться на должность гимназического швейцара. Кто только не считал себя здесь его начальником и кто только не покрикивал на него! И учителя, и классный надзиратель, и инспектор, и родители учеников. А директор гимназии? Его властный окрик еще и сейчас стоял в ушах старика. Нет, положительно, воспоминания молодости вселяли в душу Гурейко чувство, близкое к отвращению. Да, конечно, он понимал — не те сейчас времена. И тем не менее даже мысль о возвращении к молодости испугала старого швейцара. Помилуйте, сейчас у него пенсия, осенью он получит отдельную квартиру на Советской улице… Нет, извините, омолаживаться он не желает. Не желает — и баста!

Водка туманила голову, и ему уже казалось, что если он не примет меры, то все пропало…

Николай Иванович сидел в своем кабинете, глубоко задумавшись. У него по-стариковски болела голова и на душе было смутно.

Собрание оставило свой ранящий след. Как ни странно, его взволновало не выступление Курицына (он его презирал) и даже не Котова, а неожиданно возникшая мысль, которую можно было сформулировать так: а ведь когда-нибудь это будет правдой. Да-да, вот это омоложение. Пусть это не научно, пусть Линевич — маньяк или шарлатан, но, собственно, почему он, Орловский, заранее осудил его, не выслушав его доводов и не разобравшись в деле, как это полагается ученому? Он испугался за свой пост? Нет-нет! Только не это. Он меньше всего озабочен желанием сохранить должность ректора, которая, в сущности, давно уже ему претила. Николай Иванович думал сейчас о другом: о надвинувшейся как будто незаметно старости, о дурном самочувствии, о дурном настроении. Неужели и в самом деле будет найдена дверь из этой темницы?..

Орловский пришел к твердому решению: пригласить сюда рыжего молодого человека и расспросить его.

Он даже почувствовал себя как-то бодрее, и вроде голова стала меньше болеть. Николай Иванович потянулся к звонку, чтобы вызвать секретаря и поручить ему пригласить Линевича, но тут в его кабинет вошел Котов.

— Входите, входите! Слушайте, а я, знаете ли, все же решил еще разок потолковать с этим… Линевичем. Как вы смотрите? В конце концов, я ни разу не вошел в рассмотрение его метода подробно, тут вы правы!

Котов потупился.

— Неприятность, — сказал он. — Мы собирались поставить опыт, а Линевич впал в депрессию.

— В депрессию?

— Да, — неохотно подтвердил Котов. — Более того, он вернулся, так сказать, к исходному положению.

— Значит, все чепуха, — почти с отчаянием сказал после паузы Николай Иванович. — Опять как в опыте Воронова!

— Не совсем так, но…

Беседин был принят Николаем Ивановичем после ухода Котова, удалившегося с неразрешенным вопросом в душе: почему шеф так ужасно огорчился неудачей Линевича? Казалось, он должен был скорее радоваться? В чем же дело?! «Нет, положительно, у старика чаще стали проявляться странности», — грустно констатировал доцент.

А в кабинете ректора тем временем заканчивался как-то не вязавшийся разговор с Бесединым. Ректор был в раздраженном состоянии и все сбивался на ядовитые слова в адрес Линевича:

— Видите ли, с точки зрения геронтологии… Бороться со старостью можно только путем профилактики. Не допускать старения! Начиная с тридцати — сорока лет систематически применять терапию противостарения. А если старость наступила, она необратима. Возможно, что этот Линевич, или кто там он в действительности, нашел средство… гм… временного подстегивания, но…

— А все-таки… утешительно, что превращение, вообще говоря, не исключено. В принципе, так сказать, — строптиво сказал Беседин.

— Да? — саркастически переспросил Орловский. — Так вот, к вашему сведению: он снова стар и немощен. Почему? Не знаю. Допускаю в числе причин также и крах нервной системы. Почему? Во всяком случае, налицо нечто вроде неудачи опыта знаменитого русского ученого-медика в Париже, профессора Воронова, он тоже изобрел средство омоложения — подсаживание человеку семенных желез обезьяны. В результате — кратковременный резкий расцвет человеческого организма, затем полное одряхление.

— Одряхление? — задумчиво повторил Беседин. «Вот тебе и фельетон!» — с насмешкой над самим собой подумал он. Орловский говорил еще что-то, но Беседин уже был в дверях.

— До свидания, профессор. Спасибо! — послышалось издали. Орловский досадливо пожал плечами.

Тут в кабинет неожиданно вошел Гурейко. Он вытянулся по-солдатски и возбужденно отрапортовал:

— Так что не желаю! Окончательно не желаю!

— Чего вы не желаете? — спросил расстроенный ректор.

— Омолодиться не желаю! — гаркнул Гурейко. — Нам это ни к чему!

И перед тем как уйти, он твердо добавил:

— Нынче омолаживать насильно не велено! Извините-с!

Участковый был заботливый человек. А забота, по его мнению, — это прежде всего проверка исполнения. Вселение молодого человека, племянника доктора Линевича, было выполнено. Но вот вопрос: а как дальше сложилась обстановка? Не притесняют ли беднягу?

Степан Демьянович уверенно, как всегда, постучал в дверь Линевича и вошел в комнату, так как ему послышалось из-за двери: «Войдите!» Видимо, хозяин комнаты сказал какое-то другое, менее приветливое слово. Во вся ком случае, участковый увидел старого доктора Линевича на кровати в пиджаке и ботинках. Доктор сердито смотрел на вошедшего.

— А! — искренне обрадовался Степан Демьянович, не очень обращая внимания на детали. — Вернулись? Отохотились, значит?

— М-да, — промычал Линевич. А участковый, полный симпатии к старому доктору, продолжал расспросы:

— И много настреляли дичи?

Он осмотрелся, ожидая, очевидно, увидеть охотничьи трофеи.

— Н-не очень, — мрачно пробормотал доктор.

— Пропуделяли, значит, — заключил участковый. — Жаль! А племянничек где? Тут с ним такая истории вы шла, вы не представляете.

Линевич вскочил с кровати и, почти рыча, ответил:

— Нет племянника. Уехал. Навсегда, — <нрзб> упавшим голосом. — Ради бога, оставьте меня. Я болен.

Участковый смущенно ушел.

«В чем душа держится, а туда же, на охоту! — думал Степан Демьянович, шагая по улицам вверенного ему участка. — И племянника с досады выставил, такой приятный юноша. Вот уж не ожидал от старика!»

Участковый сидел у прокурора в несколько расстроенных чувствах. Отсюда, видимо, и докладывал он не вполне отчетливо.

— Старик появился, — коротко сказал он, сняв фуражку и вытирая лоб большим белым платком.

— Какой такой старик? — несколько раздраженно спросил прокурор, очень не любивший нечетких сообщений.

— Да доктор Линевич! А племянник исчез. Не в свой ли Северогорск подался?

Прокурор прислушался с большим интересом.

— Нет, — сказал он, — я запрашивал Северогорск, никакого молодого Линевича там нет и не было. Вы говорите, он уехал? А может быть…

Не договорив, он схватил трубку телефона. Как понял участковый, разговор состоялся с кем-то из институтского начальства. Прокурор повесил трубку и сказал участковому:

— Никакого племянника и не было. Понятно? Ну, идите, потом разберемся.

Участковый хотел было возразить — как же не было племянника, если он сам его вселял в квартиру? Но раздумал. По давнему опыту участковый знал, что с начальством спорить — гиблое дело.

…Курицыну удалось добиться того, чтобы научная проверка была отложена, но… положение его все же было отчаянное. Азартный ход в пользу изобретения на заседании студенческого научного общества оказался неверным! Изобретатель омоложения скомпрометировал свой способ, впав в глубокую старость через неделю после того, как стал молодым. Видимо, в методе было что-то неладно. А он, проректор и в будущем — ректор, защищал и изобретение и изобретателя!

Курицын бросил работу и подавленный поехал домой.

Поднимаясь на лифте, он вместе с тем чувствовал, что куда-то проваливается. Открыв дверь в свою отличную двухкомнатную квартиру, Анатолий Степанович быстро разделся, лег в постель, принял снотворное и тяжело заснул.

Ему снилось, что опыт с омоложением уже произведен и над ним и над всеми кандидатами: Анной Григорьевной и над гражданкой Гнушевич. Все во сне омолодились, каждый по-своему. Анна Григорьевна превратилась в студентку — и даже не в студентку, а в дореволюционную курсистку: строгое черное платье с глухим воротником, шляпка, на носу изящное пенсне. Гражданка Гнушевич вместе с молодостью обрела неожиданные черты сходства с чеховской акушеркой из «Свадьбы».

А сам Курицын увидел себя во сне десятилетним мальчишкой. Вдобавок он набедокурил — разбил футбольным мячом окно, ну точь-в-точь как это сделал чей-то вихрастый парень вчера в доме, в котором жил Курицын. Мальчика Курицына кто-то отодрал за ухо и выругал босяком. А Гнушевич прикладывала к его уху примочку, бормоча: «Ах, как стыдно!»

«Как же я теперь буду ректором, если мне десять лет?» — подумал Курицын и в ужасе проснулся.

…Курицына особенно удручала перспектива встретиться с ректором Орловским, которого он обидел публично. Однако в этой части ему повезло: уже через несколько дней Орловский ушел в отставку, и на его место назначили Кирсанова. Некоторое время — не очень длительное — Курицын еще работал проректором, а потом переехал в другой город.

А что касается Петра Эдуардовича… В последнее время он немного пришел в себя и с помощью Котова сделал на заседании ученого совета общий обзор своего открытия. Ему теперь предоставлены все лаборатории института и даже не одного медицинского, а и двух научно-исследовательских. В его распоряжении — штат сотрудников.

Усердная работа и сочувствие товарищей подействовали на старого врача благотворным образом. Он уже в шутку говорит, что чувствует себя сейчас лучше и работоспособнее, чем в немногие дни омоложения, и утверждает, что наконец понял, в чем заключалась его ошибка. Надеется создать новый препарат, значительно улучшенный.

Кирсанов, и Котов, и, кажется, Орловский уверяют старика, что очень на него рассчитывают.

А Майя даже не вспоминает о странном рыжем юноше, внезапно превратившемся в старика…

Content

Сергей Званцев
Омоложение доктора Линевича

Показание профессора Н. И. Орловского

Показание доцента Котова

Продолжение показаний Котова

Показания гр-ки Апфельгауз-Титовой

Протокол, составленный участковым

Запись беседы районного психиатра в присутствии прокурора с гражданином, называющим себя Линевичем Петром Эдуардовичем

От автора

Новое заявление гр-ки Апфельгауз-Титовой