Анна Тьма

ЗАПОВЕДНИК БЕССМЕРТНЫХ

ОСТОРОЖНО — ВЫМИРАЮЩИЙ ВИД!

«Я сотворил тебя случайно…» или «Льер»

Ох… Это ж надо было вчера так нализаться!.. Уже лет двести так не нажирался. Как раз закончил очередную экспансию светлых земель. Войны — это уже за три тысячи лет страшно наскучило. Гораздо интереснее оттяпывать от их владений по кусочку самыми разнообразными способами. Причём так, чтобы они сами отдавали мне свои владения.

Не отмечал… такую мелочь ещё отмечать… но после убийства этой девочки, наследной герцогини моих новых владений стало почему-то так паршиво. Проклясть Владыку Мрака невозможно, но этой девчонке, похоже, удалось. Иначе с чего так паршиво?

Голова-то как болит…

Кое-как вынув себя из кустов, в которых спал (позорище на мою корону, надеюсь никто из слуг и вельмож не видел меня таким вдрызг нализавшимся! Клану ликвидаторов работы прибавится), я побрёл к фонтану. Корона Тьмы осталась валяться в кустах, тяжёлый, изукрашенный драгоценными камнями чёрный плащ я оставил там же. Рубашка была расстегнута и застёгиванию не подлежала за неимением пуговиц.

Этот уголок Цитадели был моей личной, очень личной собственностью. Сюда изредка допускался только старый садовник, благополучно (с отрезанным языком) хранящий молчание о том, что Князь Тьмы предпочитает холодному камню, драгоценным камням и металлам, а так же дорогим коврам обыкновенную полевую траву и покрытые мхом булыжники, а всяческим извращенным скульптурам демонов, гарпий и картин с кровавыми оргиями — древний (как я сам, только старше) фонтан с каменным дельфином и изящной нимфой, и радующие глаза цветы.

В лучах восходящего солнца заискрились брызги воды из фонтана. Эх, а ведь та убитая девочка-герцогиня до боли напоминала мне эту древнюю скульптуру нимфы в фонтане!..

Надо избавиться от этого нерационального, более того, глупого и опасного наваждения, заставляющее просыпаться ещё более опасное чувство вины. Князь Тьмы поступает так, как пожелает. И всё человеческое ему чуждо!

Умывшись водой из чаши фонтана, я подставил ладонь под лучи и брызги, прикрыв глаза и блаженствуя. Головная боль понемногу отступала. Ладонь вдруг слегка потяжелела, что-то защекотало руку…

— А-апчхи!..

Я широко распахнул глаза и уставился на свою ладонь. А посмотреть было на что! На ладони у меня сидел… цветочный эльфик!.. У меня, у Владыки Мрака!!! Чистый Свет сидел и мотал маленькой златокудрой головой. Снова чихнув, он почесал нос и нахально заявил:

— Убери меня от воды, я же заболею!

От обалдения, я автоматически убрал эльфёныша от брызг. Волна раздражения почему-то не спешила подниматься из глубин моей чёрной души.

— Ты кто? — осторожно поинтересовался я, не спеша раздавить в горсти маленького нахалёныша.

Эльфёнок попытался встать на ноги неумело взмахнул радужными крылышками и снова плюхнулся на пятую точку. Опять тряхнув золотистыми кудрями до пят, за которыми показались кончики заострённых ушей, эльфик стал ощупывать и с интересом осматривать себя. И тут я понял…

— Великая Бездна!.. — прошептал я почти в ужасе.

Я. Князь Тьмы. Владыка Мрака. Мастер Смерти. Только что создал (может, призвал?!) цветочного эльфа из чистейшего Света. С бодуна, не иначе… Снова поглядев на это потешное и наглое создание, я понял, что убить его сейчас рука не поднимется. Если сделать над собой усилие… сжать пальцы… останется только комочек плоти и лужица крови… Но я не хочу.

— Я — Льер, — закончив с осмотром себя заявил эльфёнок. И уточнил: — Это моё имя! А ты кто?

— Зовут меня… — я на мгновенье запнулся: — Тиен.

— Ух ты! — создание умильно улыбнулось и уморительно захлопало крохотными ладошками. — А я знаю, ты мой папа! Я так чувствую! Папа Тиен!

Создал!!! О, все тёмные боги разом и скопом, как вы такое допустили?! И всё-таки, против воли, я улыбнулся.

— Папа, я голодный! Я никогда в жизни не ел! Я есть хочу!

Тут я не выдержал. Надеюсь, садовник не слышал моего дикого ржача, а то ещё кондрашка хватит, где я буду нового искать?! Лет пятьсот уже так не хохотал! Ну почему я оставил его жить?! Более того, покорно пошёл добывать для златокудрого непосредственного и наглого создания нектар. Виной всему болезнь под названием «перепил». Вот пройдёт похмелье и уничтожу эту занозу, звенящую кучей вопросов серебристом колокольчиком тонкого голоска в моих несчастных ушах.

Но я не убил его. Ни через день, ни через неделю, а через месяц я уже не мыслил своей жизни без Льера.

Не обязан я ни перед кем отчитываться, даже перед самим собой! Не должен объяснять свои поступки и действия!!! Никому ничего не должен! И пусть всё это быдло не смеет роптать за моей спиной, а будет счастливо служить своему Князю!!!

Пусть поначалу (да и, чтобы самого себя не обманывать, сейчас иногда), меня терзали сомнения в рациональности моего поступка, да и откровенные страхи… от того, что со мной происходило, но стоило лишь эльфику появиться в поле зрения, как всю злость и сомнения развеивало без следа.

Как наскучили ужас, ненависть, раболепие, лицемерие и смерть вечно окружавшие меня! Как же давно я не испытывал ничего, кроме глухого раздражения, злости, и мрачного удовлетворения от чужой смерти и унижения! Если поначалу меня просто забавляла его непосредственность, бесцеремонность и наглость, а так же абсолютное бесстрашие, то теперь… Льер, мой светлый ласковый огонёк, заставлял меня улыбаться и забывать обо всём. Я не могу отказаться от того тепла и радости, отзвуки которых появлялись в моём давно умершем сердце, когда рядом был эльфёнок.

Со временем мой эльфёныш научился увеличиваться и стал превращаться в смешного златокудрого, остроухого и голубоглазого мальчишку лет десяти. Первое, что я после этого сделал — постриг его. Уж очень часто он падал, путаясь в собственной шевелюре! Тоненький как тростинка, гибкий, быстрый и сверкающий как лучик чистого света. Он был очень необычным, в Книге Редких Рас ничего не говорилось о том, что цветочные эльфы могут увеличиваться в размерах и превращаться в обычных… ну, почти обычных детей. Да и вообще, во всей Библиотеке о созданиях Чистого Света было раздражающе мало!

Вот только не мог он появиться ниоткуда. Кое-какие сведения я все же выискал. Льер был результатом проклятия, с которым Лиара, убитая герцогиня, отдала мне часть своей души. Чистый Свет был ребёнком, сыном души девушки и моей души. Моим сыном, мать которого я убил. Если бы я не чувствовал вину за то убийство, проклятье не обернулось бы таким… подарком.

Слуги были строго настрого предупреждены о том, что мальчика нельзя пускать в пыточные подвалы, к жертвенникам, в Залы Мрака, в город и лес (без меня, естественно), в «Химеролигею», нельзя даже намекать ему на перечень «запретных тем» и не дай им Великая Тьма нарушить мои запреты!.. Слишком светел мой эльфёнок. И от вельмож Двора оберегать его нужно всеми силами. Это мой личный, собственный Свет, не позволю этим тварям даже коснуться его! Я сам тварь страшнее всех их вместе взятых, не позволю!!!

Как верил он в такие глупости как добро, сострадание, дружба и (смешно сказать!) любовь! Как тянулся он к звёздам, к солнцу, верил в прекрасное… Говорил обо всём этом так серьёзно, что я не мог и не хотел его разочаровывать!

Слухи о странном светлом создании, которого так лелеял Князь Тьмы облетели не только стены Цитадели Мрака, но столицу, обрастая самыми невероятными подробностями. Легенды ходили самые разные и когда я услышал некоторые из них, со мной случилась истерика. Так я уже давно не развлекался, но это не помешало мне показательно казнить самых болтливых. Смех смехом, а не хватало мне ещё нот протеста от Светлого Императора. Ноты протеста от этого психопата обычно приходят вместе с объявлением войны или вызовом на дуэль. Дуэль, как обычно не до смерти, но нудно отращивать пару отрубленных рук мне тоже не хочется. Это хорошо, если только рук, а то с Иллириона станется и ещё куда мечём ткнуть. Правда, что после этого придётся отращивать Иллю я при эльфе даже говорить не хочу.

Нет, моему Льеру я не позволю коснуться всей этой крови и грязи. Чего бы мне это не стоило!

Малыш в последнее время очень любит устраивать мне разные сюрпризы. Вот и сейчас он как всегда без стука впорхнул в мой кабинет, сморщил носик, потешно скривился.

— Папа! Ну ты опять задымил весь кабинет, фу!

Я поспешно потушил сигарету, а малыш демонстративно раскашлялся, распахивая окна пошире и ладошками пытаясь выгнать дым из кабинета. Тяжко вздохнув, я вызвал ветер, быстро выветривший дым.

— Так лучше? — улыбнулся ребёнку я, радуясь поводу оторваться от нудных документов.

Эх, Льер, ты единственный кто не боится моей улыбки! Я знаю себя и не строю иллюзий. Тёмный, холодный, властный, наводящий ужас человек… или, скорее, демон. Пред которым не раз склонялись другие демоны…

— Ага, — ответил малыш. — Пап, ты не устал? У тебя же от долгого сидения за этими бумагами голова болит! А это ещё что?.. — ребёнок схватил один из листов: — При-каз… о каз-ни… чет-вер-то-ва-ни-ем… с при-мене-нием предва-рительных пы-ток… — тщательно прочёл малыш и я поспешно выхватил у него документ.

— Льер! Тебе нельзя такое читать!

Если я так (совсем немного) повышал голос на своих подданных, те падали ниц, трясясь от ужаса и умоляя о пощаде, а Льер даже не заметил. Не так давно малыш добрался до Библиотеки и мне пришлось в срочном порядке прятать всё не предназначенное для него чтиво. В частности, исторические хроники. Не могу я позволить чтобы этот хрупкий эльфик узнал о всех тех кровавых зверствах и нечеловеческой жестокости лежащей за моими плечами. Не могу позволить ему узнать, разочароваться и (не дай Тьма) начать меня бояться. Забавный светлый лучик…

— Почему? — искренне удивился эльфёнок.

— Ты ещё маленький, — мягко сказал я, заглаживая внезапную вспышку.

— Я взрослый уже! — топнул ножкой мой малыш.

Какое чудо! Никто никогда не выражал мне так своего недовольства! Истинно чудо!

— Взрослый, взрослый, — хохотнул я. — Три месяца от роду…

Эльфёнок, уже забыв о поспешно спрятанных мною документах, уменьшился в размерах, взмахнул радужными крылышками и сел на моё плечо.

— Пойдём я тебе кое-что покажу! Тебе понравится!

Он привёл меня в сад и показал куст роз. Среди черных бутонов один… сиял ярко-алым как артериальная кровь, с проблесками белого по лепесткам! Не просто сиял, а светился, бриллиантами на нем сверкали капельки росы! Это оказалось настолько захватывающе-прекрасным зрелищем, что мне перехватило дыхание.

— Красиво, папа?

А ведь малыш так и напрашивается на похвалу!.. Да что же я в самом деле! Не могу же я к нему относится так же как ко всем остальным!

— Красиво, малыш… Очень красиво!

— Правда? — Льер застенчиво взглянул на меня из под кудрявой чёлки.

— Правда! — ответил я, подхватив эльфёнка на руки и крепко обняв.

Великая Тьма, как же это больно, когда внутри так тепло и трепетно! А я ведь уже и забыл… Но пусть будет… пусть…

Так прошло ещё полгода.

И вот же принёс Свет Наместника Северных Владений!.. Десять лет не видел эту мерзость и ещё столько же не видел бы!.. Самое паршивое, что я не могу (пока не могу!) ни убить, ни сместить эту гниду с поста!

И я совсем не ожидал что когда мы войдём в Малый тронный Зал на моём троне окажется Льер!

Смешной маленький мальчик в золотисто-белом, совершенно не подходящем общему чёрно-алому фону камзоле, корчил забавные рожицы, пытаясь казаться важным, поправлял на лбу мою Малую Корону сползавшую на глаза и возился с застёжкой явно слишком большого для него плаща. А я не мог сказать ему ни слова! НЕ МОГ!

Такого конфуза у меня не было за все три тысячи лет…

— О Великий, не сочтите за дерзость, но, кажется, у Вас не было сыновей, кроме моего прадеда? — с издевательской ноткой протянул Тимар, Наместник Севера.

Зря я не убил того смертного бастарда. Стольких проблем удалось бы избежать. Но тут нас заметил Льер.

— Папа, смотри!.. Я — страшный и ужасный Князь Тьмы, немедля все падите ниц!.. — эльфёнок так старательно изображал меня, что я едва подавил рвущийся наружу хохот.

Тут корона в очередной раз съехала ему на нос и я не выдержал. Кашляя и не слишком успешно стараясь сдержать дикий ржач, я прикрыл глаза рукой. Окажись на месте моего златокудрого эльфа кто другой — даже пепла бы не осталась. Но Льер… разве можно воспринимать его серьёзно?! Малыш наконец избавился от короны и обратил внимание на стоящего рядом со мной вассала.

— Ой… прости, отец… я сейчас же вас покину…

Он уже знал, что при этих ядовитейших гадах нужно вести себя осторожно, пришлось рассказать. А так же не стоит показывать свою вторую суть. Виновато поглядывая на меня, эльфёнок снял корону и выпутался из плаща, встал, собираясь спуститься с возвышения, но зацепился за лежащую на ступенях полу плаща…

— Льер!!! — только взмах чёрных крыльев плаща и частичное теневое преображение позволили мне оказаться рядом с ним так быстро, чтобы успеть подхватить. — Не ушибся?!

— Ногу подвернул, — очень грустно констатировал мальчик.

Я спустил его вниз на руках. Подвёрнутая лодыжка стремительно опухала.

— Повелитель… — глаза Тимара клубились мраком, лицо исказилось в презрительном отвращении. — Вы держите при себе… Создание Чистого Света?!

Я промолчал, только крепче прижав к себе растерявшегося эльфёнка. Вдруг в выражении моего смертного потомка (все время сомневаюсь в родстве…) проступило понимание:

— О, Повелитель… вы хотите принести жертву… Великому Хаосу?! — благоговейно произнёс Наместник Севера.

ЧТО?! Да как ты посмел такое сказать?!? От ярости мир приобрёл оттенок и привкус крови. Рык, вырвавшийся из моего горла, заставил Тимара отшатнутся. Шагнув вперёд, я понял, что сейчас наплевав на всё просто разорву этого человечка!..

Тёплый, трепетный огонёк в моих руках вздрогнул и съёжился. Это простое движение и тихий вздох были как ведро ледяной воды на голову! Несколько секунд запрятать Мрак в себе поглубже, улыбнуться и ласково взглянуть на эльфёнка. А ведь он не испугался. Удивлён, расстроен и растерян, но не испуган! Не удостаивая более своим драгоценным вниманием Наместника Севера, я уносил моего Льера прочь из зала.

— Пойдём к фельдшеру, малыш. А то нога уже смотри как распухла! — я изобразил испуг. — Вот уж где страх и ужас, вдруг перелом?!

— Неа, — тут же хихикнул мой Чистый Свет. — Ты не боишься, я знаю!.. Не ломал я ногу, правда, только вывихнул, сам виноват…

— Эх, ты, сам-виноватый, а под ноги смотреть?!

— Я смотрел… только не под ту ногу…

Ну как можно не рассмеяться после того, какие честные глазки состроил мой эльфёнок?.. Ох, лучше я никому не скажу о том, чего мне стоило научиться так разговаривать с малышом. Чего стоило сбросить для него приросшую к лицу маску лицемерного высокомерия и ледяной холодности беспощадного Повелителя, научиться тепло улыбаться этому чуду, научиться давать ему всё то, чего он так ждал. Кажется, когда-то очень давно я всё это умел…

…Сидя на Троне Крови в Зале Тьмы я наблюдал за пришедшими развлекать меня в этот Праздник Равновесия и страшно скучал. В танцах кружились по залу мои вассалы с дамами и демоницами. С десяток полудемонов, придворные и прочие остосветевшие уже рожи. Этикет, церемониальность, чтоб их… сам же ввёл. Хоть бы Льер не совался сегодня сюда. Льер, Льер…

— О, тёмные боги!.. — едва слышно выдохнул я сквозь стиснутые зубы, кляня себя самыми светлыми словами.

У него же сегодня день рождения! Как я мог забыть!.. Как бы слинять отсюда понезаметней… Под иллюзией, что ли? Да нет, тут большинство — маги, почуют. А если сделать иллюзию со слепком энергетических полей? Энергоёмко, конечно, но может сработать. Решив, я начал выплетать сложную иллюзию, должную изображать холодно-надменного Князя, восседающего на этом жёстком и неудобном кресле, изукрашенном Кровавыми Рубинами.

Двери зала распахнулись в этот раз очень странно. Без герольда, и только одна тяжёлая створка… Златокудрый мальчик шагнул в зал, зажимаю рукой страшную рану в груди. Бесконечно долгую секунду я просто смотрел на него, не в силах принять увиденное. Когда он повалился лицом вниз, я сорвался с места сбивая попадающихся на пути подданных и даже не замечая их.

— Льер… — прошептал я, поднимая ребёнка на руки. — Льер…

— Больно, папа… — едва выдохнул ребёнок, приоткрыв синие глаза. — Пап… они сказали… чтобы я умер для тебя… что тебе будет лучше, если я умру…

— Это враньё, Льер!!! Это ложь, сынок, ты слышишь, это ложь!!! Живи, мальчик мой… умоляю, живи…

Он чуть улыбнулся и закрыл небесные глаза… Из моего горла вырвался то ли крик, то ли вой, то ли рык, переполненный яростью и невыносимой болью. Полыхающий взгляд в сторону зала, где разбегались и прятались все присутствующие, и я, вместо того, чтобы начать убивать их всех немедля, развернулся и на пределе скорости бросился в лазарет.

— Живи, живи, мой малыш… — уговаривал я по дороге. — У тебя же сегодня день рождения! Ты не можешь умереть!..

Я не мог лечить его своей тьмой, для Чистого Света это смерть вернее любой раны!

Фельдшер, склонившийся к малышу, которого я положил на операционный стол, бросил на меня один-единственный короткий взгляд, в котором смешались вина и острое сожаление. Он не мог его спасти.

— У мальчика не хватит сил выкарабкаться, — сказал старый медик, обрабатывая рану и быстро раскладывая инструменты. — Слишком маленький…

— Если сил будет больше — он выживет? — спросил я как можно более спокойно, хотя внутри всё клокотало от ярости.

— Я сделаю всё, что смогу, — ответил мне человек, склоняясь к ребёнку. — Но этот эльф — Чистый Свет, у нас нечем его исцелить быстро.

Положив ладонь на лоб Льера, я сделал единственное, что мог в этот момент — стал вычерпывать и переливать в него свою жизненную силу. Но он отвергал её! Не мог принять! Льер, это же твоя единственная надежда, почему?!. Слабый отклик подсказал мне в чём дело. Склонившись к ребёнку, я прошептал:

— Прости меня, сынок… — и добавил несколько слов на другом языке, очень-очень тихо.

В ответ пришёл лёгки отзвук слабой, но радостной улыбки и он принял мою жизнь. И я отдал всё, что мог. Пусть чёрная грива моих волос стала седой за десять минут, пусть я стал заметно старше своих вечных тридцати, пусть. Всё потом восстановится, да и если останется — плевать.

Ничем не выдавая накатившей на меня дикой слабости, я отрывисто бросил человеку, прежде чем выйти из лазарета:

— Спаси его.

Закрыв за собой двери, я прислонился к стене, переведя дух, несколько минут постоял с закрытыми глазами. А потом отдался на волю Ярости. Сегодня я буду лить кровь. Много крови. Виновны все…

После кровавого побоища, что я устроил когда ранили моего Льера, притихли все. Тогда, под горячую руку я растерзал больше сотни человек и представителей прочих рас. Тьма и Мрак собрали моими руками большую жатву.

Льер выздоровел, даже шрам остался не такой большой, как поначалу казалось. Я оберегал его ещё больше чем прежде, теперь даже в моём замке его всегда сопровождала Незримая Стража. Он всё так же сверкал и сиял, а я остался седым.

Эльфёнок взрослел и я видел, с какой тоской и вожделением он поглядывает вдаль, в сторону горизонта. Его манил огромный неоткрытый мир. Но разве я мог его отпустить, отпустить на погибель?!

Когда ему исполнилось три (пусть уж будет тринадцать, ведь явился он десятилетним…), он потребовал отпустить его из под моей опеки в большой Мир. Я бы отказал, если бы не видел, как эльфёнок смотрит туда, вдаль, за горизонт!

Тогда я сделал единственное, что мог — написал Иллириону. Опуская всё то высокопарное словоблудие, изложенное в письме, всё сводилось к просьбе взять под опеку моего Льера. Немного подумав, я всё-таки написал «сына». Уж после такого определения Илль не спустит с Льера глаз и сделает всё, чтобы оградить эльфёнка от мрака!

Ответ от Императора Света пришёл незамедлительно. Конечно, он был согласен и готов «оказать услугу такого рода своему врагу и собрату». И тогда я сразу пообещал Льеру, что оправлю его к «моему старому другу», Императору Света. Но малыш неожиданно упёрся.

— Почему ты меня сразу в другое царство отправляешь?!? — возмущённо завопил мальчишка в ответ на моё предложение. — Я хочу посмотреть твоё!

— Но, Льер, у Императора действительно больше интересного! — попытался вывернуться я. — Тебе понравится!..

— Мне и здесь нравится! — упёрся эльфик. — А твой друг меня так же как ты в замке запрёт!!!

Я открыл было рот для ответа. Закрыл. Подумал.

— Ну, хочешь, я поеду с тобой, — осторожно предложил я.

Льер подозрительно зыркнул на меня из-под своей золотистой кудрявой чёлки. Потом отвёл взгляд.

— Пап, я очень тебя люблю, — сказал малыш с едва заметным вздохом.

Я опустился на колени, снял со своего пальца печать Князя Тьмы, надел на его палец (кольцо тут же уменьшилось под детскую руку), поправил под чёлкой его Тёмный Венец и крепко обнял моего эльфёнка.

— Я тоже тебя очень люблю, малыш. И не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Мне бы, дураку, ещё тогда насторожиться!..

Через семь дней, за три дня до выезда в Светлую Империю Льер сбежал, оставив мне записку, в которой сообщал, что «посмотрит этот огромный мир без вечно следующей по пятам стражи и свиты, не позволяющей рассмотреть всё самое интересное» и вернётся.

В ярости я казнил под горячую руку нескольких стражей и устроил нескучную жизнь Незримой Страже, заставив обшаривать все доступные и недоступные закутки моего огромного Княжества. Льера искали все, везде, я сам носился по землям Тьмы и Мрака как одержимый, но эльфёнок словно в воду канул.

Два года я не знал покоя и не дал шанса пройти стороной Иллириону — в Светлых Землях тоже искали Льера, искали с той же тщательностью и рвением, что и в моих владениях.

Но его не было. Нигде не было моего Льера.

Тогда я и узнал, что значит бессилие и отчаянье. Ещё год, подгоняемые моей властью Стражи рыскали везде, где могли. К истечению четвёртого года даже самые верные мои подданные начали пытаться намекнуть мне, что дальнейшие поиски просто бессмысленны. Но в ответ я только взъярился и снова бросился в поиски.

Бросился со всей своей яростью, чтобы не чувствовать этого бессилия и отчаянья, чтобы загнать поглубже чёрную тоску и боль! Чтобы забыться и забыть о безнадёжности, что сводила с ума!!!

К концу пятого года я вернулся в свою Цитадель и запил.

Где же ты, мой Чистый Свет?!?..

* * *

Этот день начался так же, как и все другие серые и одинаковые дни. Вот только запасы той дряни, которой я пытался заглушить боль — кончились. Так что проснуться мне пришлось трезвым. Делать было нечего и я пошёл в кабинет — посмотреть недельный отчёт Стражей.

— Повелитель!.. — запыхавшийся секретарь ворвался в кабинет без стука, что на него было совсем не похоже. Заинтересовавшись в причинах такого поведения, я не спешил убивать его на месте (да и где я буду искать другого столь верного грамотного секретаря). — Повелитель, там… там пришёл юноша… он носит на пальце Печать Князя!.. Вашу Печать!..

Мою Печать?!.. Но второе кольцо было только…

— ЛЬЕР!!!

Я едва запомнил, как прыжками я сбегал по лестнице вниз, как оказался в Большом Зале… как увидел тонкого, гибкого парнишку… А потом я остановился как вкопанный, наткнувшись на его взгляд.

Это был Льер. Его Тёмный Венец, Печать на пальце, его черты… Мой эльфёнок. Только ЭТОГО Льера я не знал.

Искривлённые в чуть презрительной усмешке губы на застывшем в надменной маске лице, обезображенном рваным шрамом от виска до подбородка. Золотистые кудри потемнели почти до черноты, собранные на затылке в жёсткий хвост. Одежда Ночного Убийцы с перевязью метательный ножей, один из которых он ловко вертел меж пальцев. Холодная сталь глаз с алым огоньком безумия на дне зрачков.

— Здравствуй, сын, — сказал я после вечности молчания.

Льер странно усмехнулся и ответил:

— Здравствуй, отец.

И это сказал Чистый Свет?! Где тот звенящий серебристый колокольчик голоса, по которому я так тосковал?! Только холод, злость и хриплый полубезумный рык…

— Что с тобой случилось?!? — шагнув вперёд, я схватил его за плечи. — Льер, сынок!

— Знаешь, отец… я повзрослел.

А потом мы сидели в том самом саду, у того самого фонтана, где он явился в этот мир чудесным созданием Чистого Света на моей ладони и я слушал, а Льер рассказывал. Он пил как воду креплёное вино, курил такую дрянь, от которой даже я задыхаюсь и говорил. Говорил, как нашёл в пути «друзей», ударивших в спину, как попал в рабство, как провёл в рабстве больше трёх лет. Тут я дальше не смог слушать, рыча и круша всё что видел, отдав немедленный приказ мобилизовать армию и идти на Земли Сумрака войной! Завоевать эту падаль и всех истребить!!! Самое худшее, что могло случиться с малышом, о чём я даже и не подумал — Сумеречные ублюдки!!! Убить их всех!!! И письмо Иллириону с предложением атаковать Сумрак немедля!!!

Когда алая пелена поблекла и я снова смог взять себя в руки, Льер только спокойно затянулся новой папиросой, выдохнул дым и как-то устало сказал:

— Не надо, отец… Меня ведь выкупила Гильдия Ночных Убийц. Я рассчитался со всеми, с кем хотел. Поверь, я убивал их в лучших традициях Палачей Хаоса.

Великая Тьма… Ты молчишь, рассказывая мне лишь крохи из того, как и чем тебя до неузнаваемости изуродовал этот мир, но я читаю всё в безумии твоего взгляда.

Льер вернулся домой не один и ненадолго. Я уговорил его остаться хотя бы на полгода, простив ему даже пятёрку головорезов, которых он с собой притащил.

Закрывая глаза на любые выходки Льера и его компании, я наблюдал. И то, что я видел, всё больше приводило меня в отчаянье. Мой светлый эльф творил зверства и мерзость, на которые я и не мог представить, что он способен. Поражала до дрожи бессмысленность и жестокость с которыми он убивал и калечил тех, кто попадался под руку.

Через неделю в Зале Порталов открылись Светлые Врата и в мою Цитадель пришёл Иллирион собственной персоны.

Мы оба с каменной надменностью выдержали официальную часть церемониального приветствия. «Приветствую, о царственный собрат и враг мой…» «бла-бла-бла» на сорок минут, убить об стену Цитадели этот этикет…

Пока мы оба, в сопровождении страж и свиты, шли в моё личное Крыло Повелителей Илль то и дело косился на мою изрядно помятую с очередного перепоя физиономию. Для него иллюзия, наспех наложенная с утра перед зеркалом, была прозрачна.

Оставив свиту за порогом, я и Светлый прошли длинный коридор и оказались в Зале Тайны Беседы. Сюда даже слуги только глухонемые и нелюбопытные допускались…

— Свет твой за ногу!.. — я рухнул в подушки на диван.

— Тьму твою туда же, — автоматически ответил Илль и, усмехнувшись уголком губ, сочувственно сказал: — Брось, Тиен, всё не может быть так плохо.

— Всё ещё хуже, Илль.

Император Света покопался во внутренних карманах тяжёлого белого, расшитого золотом и бриллиантами плаща, достал плоскую без изысков флягу и протянул мне.

— О, спаситель, — благодарно выдохнул я, припадая к горлышку.

— Алкоголик и неврастеник, — сказал мне золоволосый Владыка Света, развалившись в кресле и закинув ноги на стол.

— Психопат и алконавт, — ответил я, блаженно щурясь от свежей волны, прокатившейся по телу после лечебного зелья Светлого.

— Из нас двоих именно тебе достался синдром дауна, Ти.

— Да-да, Ли, помню, то же самое ты мне говорил ещё в колыбели, колотя погремушкой по моей голове, когда я решал очередную задачку по высшей математике…

— «Задачки по математике», ха! Да ты в крестики-нолики играл сам с собой, аутист.

— Чем не высшая математика?! Это тебе лишь бы подраться, маньяк.

Ах, да, совсем забыл, вообще-то, враг мой — мой брат-близнец. Правда, нас даже в детстве не путали. И матери у нас не было. Мы явились в этот мир три с половиной тысячи лет назад из Изначальной Бездны. Явились как два воплощения Сил и непримиримые враги. Одно время мы и правда всерьёз враждовали, забыв об одной песочнице, одной колыбели и узах крепкой дружбы. Вот только время отрезвляет и вся блажь сходит на нет. Воюют между собой пусть Низшие проявления Сил Света и Тьмы, мы — Высшие проявления этих Сил. Последние лет сто мой придурковатый братец вспомнил о том, что враждовать нам, собственно, незачем. Вот подраться — это да, но по-настоящему враждовать… А вся показуха и выпендрёж друг перед другом пропали окончательно в эти пять лет, когда мы искали Льера.

— Ну, рассказывай, Тиемирион, — сказал Иллирион.

— Пойдём лучше покажу, — махнул рукой я.

Илль кивнул, сняв, зашвырнул свой плащ в дальний угол, туда же полетел камзол и все украшения, закатал рукава рубашки.

— Плащ надень, корону поправь и вообще прими царственный вид! — тут же возмутился я.

Ли демонстративно зашвырнул корону вслед за плащом.

— Мне жарко, эта золотая железка натёрла лоб и вообще, пошёл ты.

Но рукава раскатал, а на лоб надел Малый Венец. Я невольно восхитился братом — высокий, стройный, золотоволосый Владыка, воплощение достоинства и чести, сам Свет во плоти. Он всегда смотрелся моложе меня лет на десять. Если я был тридцатилетним, то он — двадцатилетним. Ну, да это всё — детали. Поняв, что братца и врага, у которого случился очередной приступ разгильдяйства, ныне не заставить вести себя как подобает королю и Владыке, я вздохнул, побросал в тот же угол все церемониальные одежды, нацепил свой Малый Венец, привёл себя в порядок перед зеркалом и кивнул на выход:

— Пошли.

Льер нашёлся в портовой таверне. Тщательно замаскированные иллюзорными личинами, мы с Иллем сидели за дальним столиком в тёмном углу. Мой малыш с пятёркой ублюдков развлекались.

— Достойный сын своего отца, — выцедил Светлый, наблюдая за эльфом сквозь прищур синих глаз и прикрыв лицо кружкой с пивом. — Пожалуй, даже переплюнет. Если хорошо постарается.

Я содрогнулся и с отчаяньем повернулся к брату и врагу:

— Илль! Мой сын — создание Чистого Света!..

Иллирион, как раз решивший отхлебнуть ещё разбавленного пива из треснувшей кружки с отбитой ручкой, подавился. Раскашлявшись, он несколько раз треснул себя ладонью по груди.

— Чего?! — просипел обалдевший Император и внимательно поглядел на меня, убеждаясь, что я не шучу. — Ну-ка, теперь подробно, Ти.

Я рассказал всё. Если у меня и осталась хоть какая-то надежда вернуть МОЕГО Льера, то надежда эта имеет облик бессмертного Светлого.

— Н-да-а-а-а… — протянул Ли, после долгого молчания. — Ну, прямо не знаю, что с тобой делать. То ли башку оторвать, за то, что не думаешь, прежде чем убивать девочек с Даром, то ли посочувствовать и прирезать из жалости. Считай, что на дуэль я тебя уже вызвал, поотрубаю тебе лишние конечности, вроде головы, которая у тебя только для короны, а никак не для мозгов. Эй, трактирщик! — Илль грохнул пустой кружкой по столу, его звучный голос разнёсся по таверне, легко перекрывая шум. — Нам пива ещё! Холодного и не разбавленного, а то я тебе кружку в глотку через ж… засуну! И быстро!

Рык Илля (моя школа!), вызывающий непроизвольный ужас у простых смертных, подействовал самым благотворным образом. Меньше чем через минуту перед нами стояли две пинты самого лучшего, какой только можно было найти в здешних погребах, пенного напитка в новых (целых!) запотевших кружках.

— Я попробую тебе помочь, Тиен, — брат и враг сдул пену со своего пива. — Может, ещё есть надежда… — он сделал глоток, удовлетворённо кивнул и с острой жалостью взглянул на Льера. — Хотя, я её не вижу… В нём совсем не осталось Света.

— Чистой Тьмы тоже нет и в помине, — с тоской добавил я. — Илль, давай сметём с лика мира Сумрак?

— Н-да, эту язву надо выжечь калёным железом, — согласился он.

Тут девушка-служанка, над которой издевались головорезы Льера, вырвалась, но была поймана жёсткой рукой моего сына.

— Господин, пощадите! — взвизгнула совсем молоденькая девушка, почти ещё девочка. — Молю!

От его улыбки меня передёрнуло. Эльф разорвал на девушке платье, обнажая юную грудь, она попыталась закрыться руками, плача, и получила удар по лицу. А Льер схватил её за волосы и впился поцелуем в по-детски пухлые губки, стараясь причинить как можно больше боли. Когда он отпустил её, по подбородку служанки текла кровь, а руки моего сына уже искали новый способ причинить боль и унижение. И в то же время, я знал, что всё, что он делал сейчас, делали и с ним.

— Хватит!!! — услышал я свой собственный голос и вскочил, грохнув кружкой по столу.

Я не могу больше убивать этих невинных созданий, ни даже спокойно смотреть как кто-то убивает и истязает юных невинных девочек… Не могу, после того, как убил Лиару!!!

Льер лениво обернулся, не узнав меня под личиной, хмыкнул:

— Кажется, ребята, сегодня будет чем поразвлечься. Нашёлся защитничек сирых и убогих…

— Закрой рот, мальчишка, — Илль подходил к столику малыша бок обок со мной. — Ты достаточно развлекался. А теперь дуй домой, отец устал тебя ждать.

Личины эффектно растворились, являя миру двух Владык. В таверне мгновенно повисла тишина, только трактирщик за стойкой грохнулся в обморок.

— Отец, — Льер смотрел с удивлением. — А ты здесь какого… что делаешь? Да ещё и со Светлым!.. — последнее слово он просто выплюнул.

— Льер, пойдём домой… — тихо сказал я, а брат взбеленился:

— Ты не слышал меня, под стол ходячий младенец?! Тебе дома нянькину титьку сосать положено, а не дрянь по помойкам пить, в компании гниющих отбросов! Развернулся и домой, пока я тебя пинками не погнал!

— Ты как нас назвал?!.. Ты… — взбесился один из дружков моего эльфёнка.

В следующее мгновенье Илль отбил ладонью летящий в лицо нож и воткнул в горло наглеца свой меч. Оставшиеся в живых головорезы повскакивали, хватаясь за оружие.

— О царственный собрат и враг мой, бессмертный Князь Тьмы Тиемирион, Владыка Извечного Мрака, Страж Ночи и Мастер Смерти! Дашь ли ты мне право на убийство в твоих землях? — надменно спросил Император, держа окровавленный меч на весу.

— О царственный собрат и враг мой, бессмертный Император Света Иллирион, Владыка Вечного Солнца, Страж Дня и Мастер Жизни, — не менее надменно отвил я. — Ты будешь в своём праве если хоть кто-нибудь из моих подданных или находящихся здесь посмеет даже взглядом нанести тебе оскорбление или проявить неуважение.

Илль обвёл таверну таким взглядом, что стало понятно — малейшее движение в его сторону и вода в порту поменяет цвет на красный. Ублюдки из компании моего сына забыли как дышать, старательно попрятав глаза и почтительно склонившись.

Льер пнул тело мёртвого друга, роняя его на пол. С любопытством посмотрел как растекается по полу кровь, спокойно поднял взгляд.

— Шнырок сам виноват, — сказал он. — Я его предупреждал, чтобы не нарывался так часто, иначе довыпендривается. Папа, тебе здесь не место. И вам, Владыка, тоже.

— Язык прикуси, щ-щенок! — прошипел Император Света.

Эльф шагнул вперёд и точно так же прошипел в лицо моего брата:

— А ты заставь меня!..

— Льер! Прекрати!

— А не то что?! — окрысился на меня ребёнок.

— А не то твой отец разрешит мне тебя выпороть, — выцедил сквозь зубы Илль.

— А сил-то у вас на это хватит, Владыка?..

Я взглянул в его глаза и пришло жуткое понимание…

— Ты ничего им не должен, сын!!! — рявкнул я, схватив его за ворот. — Ты слышишь меня?! Ты ничего не должен этим тварям, Льер!!! И всему этому миру ты не должен!!!..

— Ты ничего не понимаешь, отец!.. Ты зря оберегал меня так! Тебе стоило хотя бы издалека показать мне, каков этот мир на самом деле!

Малыш вырвался, отступил. Девочка-служанка все ещё сидела на полу, не смея двинуться с места. Льер поднял её за волосы, приставил нож к горлу.

— Знаешь, что сделал мир с тем невинным идиотом, которым я был, отец?..

Безумие поднялось со дна его зрачков. Илль едва успел отвести нож и выхватить девушку из рук эльфа, и теперь срочно залечивал её рану на горле. На мои глаза упала алая пелена.

— Льер!!!

Рука сама собой замахнулась для удара… И я не успел остановиться, Льер не успел увернуться…

Он распластался по полу и больше не встал. Ярость спала так же резко, как и накатила. Меня колотило крупной дрожью. Илль оставил девушку, бросился к Льеру.

— Ти!!! Что ты наделал, недоумок?!

Малыш не дышал. Своим ударом я сломал своему сыну его слишком хрупкую шею.

— Ли!!! Во имя Бездны нашей матери, верни его!!!

Иллирион бросил мне свой меч и коротко сказал:

— Связка Смерти.

Узами Тьмы мгновенно сковав четвёрку оставшихся «друзей» Льера, я убил каждого самым болезненным из доступных и быстрых способов. Всю Смерть, что я вдохнул, пока убивал, я отдавал брату. Он преобразовывал её в Жизнь и вливал в Льера.

Минуты тянулись часами. В какой-то момент Илль отнял ладони от его тела и поднялся.

— Ещё?.. — с отчаяньем спросил я, приготовив меч для новых убийств.

— Бесполезно… — качнул головой Мастер Жизни.

Втянув воздух сквозь сжатые зубы, я опустился на колени и крепко обнял своего малыша.

— Ли! Ты же способен возвращать умерших к жизни!

— Ти, я не могу вернуть того, кто убил всю душу… — устало ответил Илль. — Прости меня, брат…

Отчаянье и невыносимая боль прорвалось коротким воем. Внутри всё рвалось на куски и ледяная сосущая пустота лишала остатков души. Гладя эльфенка по лицу и спутанным кудрям, я шептал как в бреду, а по лицу сами собой впервые за сотни лет катились слёзы:

— Прости меня, сынок, прости…

А тёмные кудри светлели под моими руками до золотистого света и разглаживались черты… Он становился прежним… Только рваный шрам на лице так и остался.

— Он и правда Чистый Свет…

Я с трудом понял смысл слов брата, но вдруг полыхнула дикая надежда, что мой Свет вернётся к жизни!.. Но так и угасла… Потому что малыш был мёртв. Убит моей рукой.

Под мыльной плёнкой экранирующего поля, на простыне из вечных цветов в саду, где стоял древний фонтан с нимфой и дельфином, лежал мой сын. Тела бессмертных нетленны и таковым был мой малыш. Стоя на коленях перед его могилой, я молчал. Он словно спал, юноша-эльф с полуулыбкой на губах, я не мог поверить в его смерть!

— Ти… — брат сел рядом. — Поехали ко мне, а? Отойдёшь, восстановишь силы.

— Нет, Ли, — отрицательно качнул головой я. — Собирай войска, утопим в крови Сумеречных тварей.

Брат скрипнул зубами, сплетённые на колене пальцы побелели.

— Я выиграю для тебя эту битву. Но поклянись мне, что ты сохранишь свою жизнь.

— Не могу тебе этого обещать, Ли.

— Если не поклянёшься — воевать пойдёшь без моей армии! Я один пойду с тобой!

Я повернулся и встретился взглядом с его небесными очами. Мастер Жизни был очень зол.

— Клянусь матерью нашей Бездной, что сохраню свою жизнь, — слова помимо воли сорвались с языка. — И твою заодно, светлый упрямец.

Ли откинулся, облокотившись на один из валунов, окружавших могилу Льера. Мы потратил все свои резервы, создавая для малыша это последнее ложе и Иллирион вложил не меньше сил чем я.

— Я ненавижу Сумрак, — сказал Илль. — Эта мерзость высосала его душу и утопила в безумии, какое нам с тобой и не снилось, брат. Я всё это видел и пережил, когда пытался его вернуть. Я испугался, Ти, это только моя вина, что я не смог его вернуть. Этот ужас едва не выжег мне сердце и разум. Мы ведь оба безумцы, но Сумрак… — брата передёрнуло от отвращения. Он взглянул на меня и крепко сжал ладонью моё плечо. — Не плачь, Князь Тьмы. Для слёз есть Свет… Мрак не должен плакать.

Наверное впервые за три тысячи лет Свет и Тьма сражались вместе. Никогда не забуду, как ржал Илль над мордами военачальников, которым сообщили, что сражаться они буду не друг против друга, а на одной стороне против общего врага! Даже наличие этих самых военачальников в непосредственной близости не остановило моего безбашенного братца.

А потом мы сражались как безумные спина к спине, бок обок. Не за Свет и не за Тьму. Убивали ради крови, чтобы утопить свою боль, свою вину. За то, что не сберёг, за то, что не оживил. Жестокость Стража Дня не знала границ, моя жажда мести не знала утоления. Мы пили кровь вместо воды и хохотали, убивая врагов голыми руками. Мастер Жизни и Мастер Смерти — суть есть одно…

Однажды я очнулся посреди сражения. Сдержав занёсённый для удара меч, я позволил солдату убежать и огляделся. Мы взяли штурмом город и теперь убивали защитников, пытавшихся его отбить. Мой брат сражался как одержимый, мы вдвоём вырвались далеко вперёд нашего войска и солдаты врага, те, кто не находил смерть под нашими клинками, бежали в панике. Противник отступал. Иллирион поднял своего белого, забрызганного кровью коня на дыбы и страшно крикнул:

— Никого не щадить!!!

Он обернулся и я увидел алое безумие в его глазах, безумие в его искажённых болью и ненавистью чертах. Не то безумие крови, что было присуще нам обоим, нет, совсем другое… Мне стало страшно.

— Илль!!! Илль!!! — послав коня за ним в галоп, я пытался докричаться до него. — Стой!!! Остановись!!!

— Вперёд!!!

Я придержал коня и протрубил в боевой рог отбой преследованию. Брат развернулся и остановил коня корпус в корпус с моим.

— Что ты делаешь, Тиен?!

— Илль, остановись!!! Что ты делаешь с собой, брат?!

— Я хочу убить их всех, Тиен!!! Эти твари не имеют права на жизнь!!! Помоги мне или не мешай!!!

— Илль, я прошу тебя, остановись! Мы сожжём их всех до последнего пса, но сейчас, остановись! Ты не справишься!!!

Илль вдруг страшно закричал, плащ за спиной превратился в пламя, обретая форму крыл, Корона Света засияла ослепительно, озаряя всё вокруг. Раненые воины, попавшие под эти лучи, вставали здоровыми. Он вспыхнул как маленькое солнце, ослепляя всех, кто его видел. Всех, кроме меня.

— Я уже не справился, Ти!!! Я не справился, когда не спас малыша!!!

Белые крылья были мертвы. Корона резала кожу на лбу, заливая глаза кровью, собственные золотые волосы оставляли ожоги. Я спрыгнул со своего чёрного коня, стащил и его на землю. А я ведь и не знал, что он так глубоко прочёл Льера, и как неотвратимо это сжигало его пылкое сердце и светлую душу. Только сейчас увидел, после трёх лет кровавой войны. Ох, я слепой недоумок!

— Илль, — я смотрел ему в глаза, крепко держа. — Ты не виноват, Илль. Ты и не смог бы…

— Я не могу больше! — отчаянно крикнул брат. — Оно сводит меня с ума! Всё, что я видел — правда, пусть я перестану быть Светом, но уничтожу!!!..

Мне ничего не оставалось, как вспыхнуть Тьмой. Потоками Мрака за спиной струился живой плащ, поглощала свет Корона Тьмы. Те раненые, кто не успел излечиться, умирали от теней, которые струились от меня. Брат сиял, а я… тоже, наверное, сиял. Только Тьмой. Ну как это ещё назвать?..

— Тогда сразись со мной.

Брат перестал вырываться, обвис на моих руках безвольной куклой. Выронил окровавленный меч.

— Нет. Больше я никогда не буду сражаться с тобой, — прошептал он. Вскинул глаза, подался вперёд: — Но я не могу больше!..

— Уж тебя-то я сумею защитить, брат, — сказал я. — Даже от тебя самого.

И вырвал из его души ростки Сумрачного безумия и выжег язвы, который увидел, когда Ли засиял в полную силу. Как же оно тебя искалечило, брат мой…

С этого поля боя я выносил Императора Света, Стража Дня и Мастера Жизни на руках. Мы ещё поубиваем их всех, но я не позволю тебе окунуться в мутную, отвратительную мерзость под названием Сумрак Первое дитя Хаоса. Для этого есть я, брат мой Свет. Для этого есть я…

Ли сидел на холме, обняв колени и положив на них подбородок. Я поднялся к нему и сел рядом.

— Знаешь, о чём я тут подумал, Ти? — брат глядел в даль, и я с радостью обнаружил, что в его синих очах уже не осталось той непроглядной боли, что была вначале.

— О чем?

Он повернулся, склонив голову набок, озорные искорки плясали в его глазах.

— Давай поменяемся местами? Давай ты будешь править в моей Империи, а я в твоей!

Я подавился и расхохотался.

— И как ты это себе представляешь, Ли?! Князь Тьмы в Империи Света!..

— Как был, так и есть дурак! Мы же близнецы! Нам достаточно одеждой поменяться! А цвет волос и глаз — дело поправимое.

Он тряхнул золотой шевелюрой и волосы приобрели цвет вороного крыла.

— Ли! Я седой!

— Вот уж седым я быть не согласен! Ничего, сделаем вид, что ты опять резко помолодел и восстановился. И не позорь мою молодость своей старостью! Быстро сбрось лет двадцать! Ну Ти, ну что тебе стоит? Давай хоть ненадолго, ты наведёшь порядок в моей Империи, а я в твоей. Моих светлых не помешало бы отучить от излишней фамильярности, это только тебе под силу. А твоих тёмных давно стоит растормошить и отучить от доходящей до абсурда церемональности и официоза! И всё будет к обоюдной пользе!

От смеха уже даже икалось с трудом. Кое-как вернув себе способность к связной речи и повытирав выступившие слёзы, я ответил:

— Ну, если ты так просишь… не могу тебе отказать.

— Вот увидишь, тебе понравиться! Это будет весело!

— Да уж, особенно моим несчастным подданным! А уж ты-то как развлечёшься!..

Всегда подозревал, что у этого вечного юноши шило в заду. И не одно…

Ещё через год от Сумрака мы оставили жалкий огрызок. Жаль не удалось выловить и убить Королеву, она сбежала так, что даже объединённая разведка не смогла найти следов этой суки.

— Найдётся, тварь, никуда не денется, — высказался по этому поводу Ли. — Мы ждать умеем.

— Тогда поехали домой, — не замедлил я внести свой предложение.

— Ко мне? К тебе?

— Ко мне ближе…

И мы вернулись в мою Цитадель — отсыпаться, отъедаться, отпиваться и отвыкать от войны.

Только сад я обходил стороной.

Этой ночью светила полная луна и мне не спалось. Судя по разгорающемуся пожару в порту (горел один из кораблей контрабандистов из тех, что привозят в мой город запрещённый дурман) брат развлекался в городе. Опять мне всю воду в порту трупами забросает, псих несчастный. Ну так и вижу его невинную морду и слышу оправдание: «Да я же рыбок кормил! А то они у тебя что-то худые…».

Не задумываясь о том, куда несут меня ноги, я бродил по спящей Цитадели. И остановился перед входом в сад. Я целую вечность, прежде чем сделать шаг, стоял и смотрел на малую резную арку, бездумно изучая причудливый узор вырезанных в камне вьюнков.

Остановившись на краю небольшой поляны, долго не решался даже поднять взгляд. Но всё же решился…

Она сидела на краю последней ложи и с нежной улыбкой смотрела на моего сына. На её сына. Она взглянула на меня и провела ладонью по едва видимой, слабо мерцающей экранирующей плёнке. Ноги сами поднесли меня ближе и плёнка спала от моего прикосновения.

— Красивый получился малыш, — звенящий едва слышный голосок призрачной графини мог мне почудиться.

Боль сдавила сердце с такой силой, что едва удалось сдержать стон. Встав перед ней на колени, я прошептал:

— Лиара, я заслужил твоего проклятия! Я заслужил твоей мести! Я, а не Льер!.. Он не был виноват ни в чём!.. Ну почему же его?! Его, а не меня?!..

Тонкая ладошка легла на моё лицо и я поднял взгляд. Она озабочено хмурила бровки, а в омутах глаз я прочёл так много…

— Верни его, Лиара! Верни, если можешь!.. Молю тебя… Да, я согласен отдать свою жизнь!

Она улыбнулась, призрачной рукой крепко сжала моё запястье, склонилась и поцеловала высокий лоб сына. В этот миг, мне показалось, что я лишился руки и все силы уходят как в пропасть. Когда она разжала свою ладошку, сил у меня было меньше, чем у новорожденного котёнка.

— Жди… — тихий голос ночным ветерком прошелестел в воздухе и она исчезла.

Я так и просидел до утра, привалившись к камням, то соскальзывая в сон, то просыпаясь от кошмаров.

С рассветом ввалился братец, обнаружил мою полудохлую тушу и щедро поделился силами.

— Развлекался? — хмуро поинтересовался я, кивнув в сторону порта.

Илль тут же состроил саму невинность.

Мы сидели в саду до самого восхода. Когда первые лучи упали на моего эльфёнка, брат вдруг насторожился и спросил:

— Ты снял плёнку?

— Снял, снял… — кивнул я.

А Льер глубоко вздохнул, потянулся, протяжно зевнул и сел. Я забыл как дышать и только отвисшая челюсть брата доказывала, что это не мои глюки. А эльф посмотрел на солнце, смешно чихнул, резво вскочил и бросился ко мне.

— Папа!

Я крепко обнял сына.

— Живой, живой… — против воли шептал я, глядя золотистые кудри. — Жив, малыш!..

— Ти, как ты смог?!.. — обалдело выдавил из себя брат.

— Да я тут не причём, Ли, — ответил я, слегка отстранив от себя сына и заглядывая тому в глаза. — Его спасла его мать.

— Я её видел, — покивал ребёнок. — Но она сказала, что это ты отдал за меня жизнь.

— Льер… ты всё помнишь?.. — задал я опасный, но необходимый вопрос.

— Помню, — тут же нахмурился эльфёнок. — Но это уже не важно. Теперь я буду сильней. Пап… пап, ты чего?.. Пап, ну все же хорошо! Правда, всё хорошо!

А я сквозь мутную пелену смотрел на сына и дикой болью сдавливало сердце и душу. Как же мне теперь тебя защитить, малыш?!..

— Ти! Брат! Вот иметь твой Мрак налево!!! У тебя же сейчас сердце откажет!..

Теперь в нашем мире стало весело. Мы поменялись местами и я увёз Льера в Империю Света, где и правлю светлыми придурками в образе Илля. Сам Илль побыл со мной всего пару месяцев и рванул в Тёмные Земли («А что ты хотел, Ти?! У тебя веселей!»), естественно, в моём образе. Тьму и Свет серьёзно лихорадит от наших развлечений и нарушений всех мыслимых и немыслимых Законов Мироздания и Законов Демиурга, на которые мы вообще плевать хотели.

Отныне в чёрном небе ночи сияют звёзды. Звёзды, которых никогда не было в идеально чёрных небесах. Все эти далёкие солнца в бесконечности запредельного холода тьмы — мой Льер, Чистый Свет и Тьма в одном лице, перекроивший Мироздание так, как ему того хотелось. Так, чтобы он мог жить во тьме и не погибнуть. Так, чтобы и тьме больше не жилось без него…

«Моран»

Мальчик с интересом рассматривал сидящую на его ладони фигурку. Моран с ужасом смотрела на гигантского мальчика, на ладони которого сидела. Мальчик наклонился пониже, рассматривая Моран сквозь стёкла очков. Моран попыталась сбежать за край огромной ладони и…

…со всего размаху врезалась в стену.

— Оау!!! — взвыла Моран, хватаясь за ушибленную голову.

Приснится же такое… Кроме ушибленной головы, зверски мучила утренняя изжога. Мысленно поздравив себя с «удачным» пробуждением, Моран выползла на улицу. В небе над замком распевал любовные серенады молодой зелёный дракон. Пробурчав в его сторону нечто весьма нелицеприятное, Моран сунула голову в бочку с водой. Когда она вылезла, по двору к ней спешил юноша лет шестнадцати. Невысокий для своего возраста и худощавый, он был гораздо крепче, чем казался.

— Рыцарёнок… — ласково проворковала Моран, укладывая своё длинное тело на траву поудобнее.

— Леди Моран! — обеспокоено обратился юноша к золотой драконихе. — Я слышал грохот! С тобой всё хорошо?

— Хорошо, рыцарёнок… — промурлыкала дракона, подставляя изящную голову и шею под ласковые руки парня. — Снится всякая гадость… Вот и просыпаюсь от удара в стену головой.

— Бедняжка… — пожалел дракониху парень, осторожно ощупывая свеженькую шишку на носу Моран одной рукой, а второй ласково почёсывая чувствительные места около её глаз.

Дракониха растянулась на травке и щурила от удовольствия необыкновенно фиолетовые глаза. На красно-золотой чешуе красиво заиграли солнечные блики. В небе надрывно пел зелёный дракон.

— Это к тебе приятель прилетел? — спросил юноша указывая в небо.

Моран гневно хлестнула хвостом по траве и фыркнула с таким презрением, что слов просто не понадобилось. Чтобы она, благородная Золотая, с каким-то там зелёным?..

— А что такого? — удивился парень. — Ты уже лет пятьдесят в небо не поднималась с драконом. Крыло вполне зажило, так что летать ты уже можешь. Я читал, что такой перерыв плохо влияет на здоровье…

— Много будешь знать, скоро состаришься, — оборвала дракона. — И вообще, это не твоё дело!

— Моё, моё, — возразил юноша. — Я о тебе с первого года Академии забочусь, а это уже почти десять лет. И твоё состояние не вызывает у меня особого восторга. А дракон тут уже третий час кружится, посмотри какой симпатичный…

— Ростислав! — рявкнула дракониха, резко вырвавшись из его рук. — Заткнись наконец!

Юноша сразу сник и опустил голову. Моран очень дорожила этим учеником Академии Воинов, Чародеев и Жрецов имени Леди Моран. Образ Золотой Моран был гербом школы, даже жуткий шрам на боку, вечное напоминание о бурной юности и прежней нелюбви рыцарей к драконам (Моран тогда едва смогла улететь, удерживая вываливающиеся наружу внутренности передними лапами), красовался на гербе. Этому ученику «своей» школы Моран позволяла и прощала очень многое. Гораздо больше, чем кому-либо.

Дракониха наклонилась, ткнулась своей изящной головкой в грудь юноши.

— Извини, Расти… Я не хотела на тебя кричать, рыцаренок…

— Это ты прости, Моран. Я не хотел тебя обидеть, Леди.

— Глупый человече, если бы я тебя не любила, то съела бы. Не говори мне о драконах… Я знаю о них значительно больше тебя.

Зелёный дракон, поняв, что ему ничего не светит, улетел прочь.

— А мне расскажешь? — загорелись любопытством глаза юноши.

— Смотря как себя вести будешь…

Моран поперхнулась, резко поднялась, отпрыгнула от юноши, выгнулась и выплюнула на траву вязкую зеленую жидкость. Трава задымилась.

— Я сейчас! — крикнул юноша и умчался.

Дракониха снова спазматически изогнулась и отрыгнула очередную порцию кислоты, матерно ругаясь. Жжение в пищеводе не доставляло особого удовольствия. Юноша подкатил к мучающейся Моран большую бочку, с усилием поставил её вертикально и вскрыл здоровенным ножом. Золотая дракониха опустила свою узкую морду в бочку и стала пить большими глотками. Опустошив бочку до половину, она высунулась и облизнула шершавим языком с тонких, покрытых очень мелкими чешуйками губ белое густое молоко.

— Выпей всё, — посоветовал Ростислав. — А то опять начнется…

Дракониха не стала спорить и снова опустила морду в бочку. Молоко отдавало содой, особенно на дне, там, где она не до конца растворилась, но для Моран это было вкуснее самого изысканного деликатеса. Когда Моран покончила с молоком, юноша убрал бочку и достал несколько устрашающего вида инструментов. Щётку с заострёнными металлическими усиками, металлический крючок, тонкую, завитую спиралью железку и небольшой загнутый нож. Моран снова растянулась на травке. У неё был период линьки и необходимо убрать старые покрасневшие чешуйки освобождая новые золотые. Эта линька у Моран проходила необычайно болезненно и медленно. Юноша начал с шеи, осторожно освобождая пока ещё нежную яркую и сияющую до болезненной белизны золотистую чешую от струпьев старой, будто свернувшаяся кровь, красной. Среди сверкающего золота встречались и рубиновые вкрапления, впивающиеся в плоть дракона как паразиты напившиеся крови.

— Слишком медленно ты линяешь, Леди, — прокомментировал юноша. — Кислотность плохо контролируешь, страдаешь головокружением и мигренями… Не хорошо это всё, Леди. Мне кажется ты болеешь.

— Глупости! — отрезала Золотая. — Я само здоровье!

— Оно и видно, — усмехнулся Расти.

Моран фыркнула и ничего не сказала. А Расти закончил с шеей удивительно миниатюрной для дракона Моран и принялся за плечи и стыки суставов у крыльев.

— Ты обещала рассказать о драконах, — напомнил юноша, не отрываясь от работы.

— Ну ладно… — вздохнула Леди. — Расскажу, если перебивать не будешь.

И она прочла Ростиславу длинную лекцию о видах и селекции драконов. В отличие от других глупых драконш, которые плодились хаотично и бросали своё потомство на четвёртый-пятый год (в результате чего, множество дракончиков погибали), Моран очень тщательно планировала и растила своё потомство. Однажды ей удалось сойтись с уникальным Радужным драконом, чем она очень гордилась. От него получились две великолепные золотые девочки и один бронзовый сын. Второй раз она окрутила замечательного Синего Морского, от которого, к сожалению, получился только один детёныш, но прекрасной тёмно-Синей масти. Был ещё Рубиновый, и родились Золотая девочка с Огненным мальчиком. И ещё Черный… В которого Моран была действительно влюблена и который не обратил на Золотую никакого внимания. С другими драконами она предпочитала не иметь… общего потомства. Своих детёнышей она растила до тридцати-сорока лет, прежде чем могла счесть их достаточно самостоятельными… Вероятно поэтому детей у неё было всего шестеро.

— …Ну а чтобы получились редчайшие серебряные драконята условия очень сложные! Необходима Золотая и Черный дракон, и оба должны быть Фиолетовоглазыми… Один такой был…

К конца рассказа юноша закончил очистку чешуи. Леди придирчиво оглядела себя и заметила под крылом горящую внутренним светом рубиновую чешуйку. Она достаточно плотно сидела в теле, но Моран подцепила её острыми как бритвы когтями и отделила от тела. Слишком нежной была под ней золотая чешуйка, она треснула и выступило несколько крупных капель крови.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ!? — Расти схватился за голову, а потом подскочил и зажал ранку рукавом своей рубашки. — Нельзя так неаккуратно, у тебя плохая свёртываемость крови при линьке, ты не забыла!?

Моран только ласково ткнулась в коленки парня.

— Возьми эту чешуйку, — сказала она. — Отдашь старому профессору Канту, зачёт по Существам тебе обеспечен… автоматом. Она очень ценная, старик поставит тебе отлично. Меньше времени на подготовку к экзаменам, больше на девушек…

Парень густо покраснел.

— Каких девушек? — не очень убедительно пробормотал он. — У меня только ты…

— Ну-ну. А то я не слышала вчера вечером вашу воркотню на берегу…

Расти покраснел ещё сильнее.

— Как там её зовут? Лилечка? Симпатичненькое имя. А сама она как? Симпатичная?

— Симпатичная… — пробормотал парень заливаясь краской по самый затылок. — Только никому не говори…

— А с кем я кроме тебя говорю, человече? Не скажу, не боись… Можешь для неё подарочек из моей сокровищницы взять, девушки это любят.

Парень неверяще уставился на дракону. Что-то взять из личной сокровищницы дракона?! Чтобы дракон добровольно предлагал человеку что-то из своих сокровищ?! Моран, бывало, делилась чем-то с Расти, но только с ним! Другие и помыслить не могли даже о крохотной монетке из запасов Леди. И чтобы она предлагала выбрать подарок для другого человека…

— Спасибо… — обалдело пробормотал Ростислав. А потом решительно посмотрел в необыкновенно фиолетовые глаза Моран, взгляд которых действовал гипнотически на многих, только не на Расти. — Знаешь, она постоянно болтает о драконах… Можно мне её с тобой познакомить?

Дракона ласково коснулась плеча юноши.

— Знакомь, рыцарёнок… — она поглядела на небо, в котором уже не кружил зелёный дракон. — Ты был прав на счёт крыла, человече. Пора проверить как срослись кости. Залазь.

Моран распласталась по земле, подставляя своё плечо. Расти сильно побледнел.

— Только без мёртвых петель, — с дрожью в голосе попросил паренёк, ставя ногу на сгиб лапы дракона.

Дракона хмыкнула, ничего не ответив и на тонких губах заиграла улыбка. Расти мгновение колебался, потом решительно забрался на холку Моран, крепко схватившись за плечевой гребень с небольшой выемкой и плотно обхватив драконшу ногами. Золотая припала к земле, с силой оттолкнулась забила крыльями. Через мгновение мальчик и дракон кружили высоко над замком. Моран летела плавно, ловко ловя воздушные потоки. Восторг и эйфория полёта постепенно захватили юношу, он отпустил гребень, в который недавно так судорожно вцепился, и с криком восторга встречал свежий ветер небес. Всепоглощающая эйфория полёта заставила его забыть о драконьей крови, пропитавшей рукав его рубашки, о том, что он толком не спал уже неделю, о том, что вечера не ужинал, а сегодня не завтракал, о том, что через десять минут должен сдать зачёт по Простейшим Чарам…

— Ну что ты такой хмурый? Что на несданном зачёте свет клином сошёлся?

— Нет, — спокойно ответил дракону парень, не переставая с особой тщательностью счищать засохшие чешуйки.

— Хватит возиться с моей чешуёй! Иди прогуляйся, развейся! Со своей… Лилечкой…

— Не хочу, — неестественно ровно ответил Расти.

— Ты считаешь, что это моя вина? — гневно фыркнула Моран.

— Не считаю, — парень оставался спокоен и безучастен как камень.

— Нет, считаешь! — от ярости Моран была готова вгрызться в собственный хвост. — Я достаточно долго живу среди людей, чтобы это понять! Я даже мыслю как человек!

— Значит, я не человек, — даже тени эмоций не проступило в голосе юноши, — потому что я так не считаю. А нервничать тебе не следует.

Моран отвернулась от Расти и выдула меж сложенных губ тонкую струйку молочно-белого пламени.

— Ты сегодня ел? — хмуро спросила Золотая. — На кого ты стал похож, рыцарёнок! Кожа да кости. Тебя скоро ветром сдувать начнёт.

— Кто бы говорил… — проворчал парень. — У самой чешуя да скелет.

Во время линьки, которая у Моран происходила каждые семь лет, а это в два раза чаще нормы, дракона действительно сильно худела. Обычно она была достаточно пухленькой. Вот уже пятьдесят лет жизни в школе и еда за которой не нужно было охотиться, заставили Моран порядком облениться и располнеть.

— Ну вот, так-то лучше, — улыбнулась Моран, подставляя своё плечё. — Давай, забирайся.

— Ммм… А надо?

— Обязательно! Хотя нет, постой…

Моран направилась в свою пещеру, жестом позвав за собой паренька. Там она вытащила из самого дальнего угла сундук и выставила его перед пареньком. Старинный бронзовый сундук с семью замками, магнитом притягивал взгляд любопытного юноши. Моран протянула Расти семь разноцветных ключей.

— Открой.

Расти неуверенно взял ключи, взглянул на них, потом на замки, такие же разноцветные. И стал открывать их один за другим. Вот щёлкнул последний, золотой замок и сундук плавно открылся. У юноши невольно вырвался вздох восхищения.

— Это… это же… — Расти уставился на Золотую. Та ласково улыбалась.

— Именно это.

— Доспехи Всадника! Настоящие! Но я… Я не могу их взять… Я же не… готов… не достоин…

— Готов, достоин и без всяких «не»! Ты со мной летал? Летал! Что тебе ещё надо?!

Расти мгновение глядел на Золотую, потом опустил руку в сундук и достал оттуда широкий пояс с пряжкой на весь живот изображающей дракона в кольце. Моран деликатно отвернулась, давая юноше возможность спокойно переодеться. Через несколько минут она повернулась обратно, с большим удовольствием рассматривая мальчишку. Серо-чёрная студенческая форма скомканная и ненужная валялась рядом. На ногах у Расти были надеты сапоги из кожи отделанные чешуей Чёрного дракона, мягкие, но невероятно прочные. Штаны из тончайшего, но прочнейшего волокна, на котором плотно лежала бронированная чешуя Бронзового дракона. Короткая туника была Серебряно-Чёрной, перехваченной поясом, сияющим золотой эмблемой. Перчатки, сидящие на руках словно вторая кожа, лёгкий чёрный шлем… Несмотря на видимую лёгкость, костюм идеально сохранял температуру и в жуткий зимний мороз, и в тропической жаре. Всё это дополнял прекрасный клинок из воронёной стали и лёгкий лук с чёрными стрелами.

— Красота! — оценила Моран.

Расти закружился по пещере в дикарском танце.

— Просто идеально! — воскликнул он. — Ничего лучше я в жизни не надевал! Спасибо, моя дорогая Леди Моран! Невыразимое СПАСИБО!

— Вот и носи, рыцарёнок.

Моран смотрела на этого маленького радующегося человечка, как когда-то смотрела на своих детей, с невыразимой словами нежностью. Очень уж дорожила она этим мальчишкой.

— Вот теперь можно лететь! — радостно объявила Моран и Расти первым выскочи на улицу с нетерпением ожидая дракона.

Моран на этот раз от плавного полёта перешла к стремительным виражам, но Расти не вцеплялся судорожно в её гребень, как делал всегда до этого.

— Ещё, Леди, ещё! — радостно кричал юноша. — Покажи на что ты способна! Быстрее!!!

Ничто не могло сегодня испугать его или смутить. Даже несданный зачёт по Чарам. Он был счастлив.

Золотая растянулась на травке под солнышком в полудрёме. Что-то делать было жутко лень. Лень даже закрыть полуприкрытые глаза. Бесконечная, безукоризненная синева неба умиротворяла.

Какая-то тёмная точка… Мошка? В глаз что-то попало? Точка то падала, то поднималась, тяжело и неровно махая крыльями…

Моран широко раскрыла глаза и приподнялась, вглядываясь вдаль. В вышине летел дракон. Судя по тому, как дракон двигался, он был ранен. Золотая взлетела и помчалась навстречу. Приблизившись она не поверила своим глазам. Чернее ночи чешуя была залита кровью. Весь покрытый шрамами Черный дракон летел низко опуская голову. В плече и спине и него торчало три гарпуна, оборванные цепи запутались в рваном крыле. И он до сих пор летит!?

— Гвалрог! Лети за мной, Чёрный, я помогу! — крикнула Золотая на древнедраконьем.

Дракон приподнял голову, глянув на Моран мутными глазами и направился за ней. Почти у самого замка он начал падать. Моран поддержала его, помогая долететь, приземлиться. Оказавшись в своем дворике Леди убедилась что дракон дышит и снова взлетела. Зависнув перед одним из широких окон Астрономической Башни, Моран сунулась внутрь, распугивая учеников. Найдя взглядом нужного студента и игнорируя плюющегося от ярости учителя, дракониха сказала:

— Рыцарёнок! Ты мне нужен НЕМЕДЛЕННО!

Расти подскочил с места как ужаленный и бросился к окну, увидев кровь на шее Моран.

— Что случилось?! — воскликнул он. Руки у него заметно дрожали, когда он коснулся драконы. — Ты ранена? Откуда кровь?

— Кровь не моя. Быстрее, мальчик!

— Зависни под окном, Леди! — слегка побледнев, но очень решительно попросил боящейся высоты юноша.

Дракон мгновенье глядела на него, а потом выполнила просьбу. Юноша влез на окно, и прыгнул прежде, чем друзья успели его оттуда стащить. О том, что он испытал за короткий миг полёта над бездной, прежде, чем оказался на спине Моран, плотно обхватив её ногами и руками, юноша очень постарался забыть навсегда. Золотая стремительно ринулась вниз, едва Расти оказался на ней. На площадке перед гротом Моран истекал кровью Чёрный Гвалрог. Юноша скатился со спины Моран, в два прыжка оказался рядом с драконом, осмотрел его раны.

— Как это он ещё дышит?.. — пробормотал Расти.

— Что? — не расслышала Моран. — Спаси его, Расти, и я буду в неоплатном долгу перед тобой.

— Я попытаюсь, Леди, — ответил парень, не глядя на Золотую. — Но не потому, что чего-то хочу от тебя, а потому что люблю тебя, Леди.

— Человек… — слабо шепнул дракон тяжело дыша. — Челове…

— Это друг, Гвалрог! — прервала его Моран, положив свою лапу на его шею. — Он поможет.

Чёрный взглянул на неё и обессилено прикрыл глаза. Расти умчался за инструментами в медицинский корпус. Через несколько минут около драконов стояли уже испачканный в крови Расти, ещё чистенькие четыре девушки и преподаватель из мед-корпуса. Все, кроме Расти выглядели испуганными и растерянными. Юноша бросил на землю принесённый с собой чемодан, раскрал его, достал бутылку с желтоватой жидкостью и подскочил к дракону.

— Леди, как его зовут? — спросил Расти, прежде чем начать что-то делать.

— Гвалрог, — незамедлительно ответила Золотая.

— Вы слышите меня, Гвалрог? — обратился к дракону юноша, опускаясь на колени около морды лежащего Чёрного. — Вы должны выпить это.

Расти зубами содрал печать с бутылки и показал дракону. Тот лишь чуть прикрыл веки, соглашаясь, и приоткрыл зубастую пасть. Парень по самое плечё запихал руку дракону в рот, заставляя того проглотить лекарство.

— Что стоим, девушки?! — рявкнул Расти. — Обезболивающие Чары где?!

Девушки засуетились. Засуетился и преподаватель, которого Расти прогнал, увидев КАК тот собирается вынуть засевший глубоко в теле Чёрного гарпун.

Операция затянулась до позднего вечера. У ограды толпились учителя и студенты, Расти периодически на кого-нибудь кричал, не позволяя никому подходить к драконам, четырём ассистенткам доставалось за нерасторопность. Моран не шелохнулась, проведя в застывшем состоянии всё время операции. Расти в последний раз наорал на «толпящихся бездельников» чтобы сделали посветлее и десяток магических шаров повис над ними. Сильно дрожащими от усталости руками Расти заштопал очищенную от чешуи шкура дракона, весьма спокойно попросив девушек поаккуратнее зашить крыло.

Усталый, в крови с головы до ног, он затянул последний стежок и сел на землю, привалившись к боку лежащего дракона. Моран приблизилась и положила свою изящную голову на колени юноши. Тот погладил её по носу, оставляя кровавый след.

— Я сделал всё, что мог… — устало сказал он. — Шрамы останутся… Впрочем, — парень чуть повернул голову, поглядев на Чёрного, бок которого был испещрён старыми шрамами, — ему это не страшно.

Расти замолчал, продолжая гладить Золотую.

— Его надо перенести, — едва слышно сказала Моран.

— Ребята! — гораздо тише чем до этого крикнул Расти в толпу студентов. — Дракона перенести надо. Я один не подниму!

К ним несколько неуверенно подошли человек тридцать, студенты и преподаватели. Чёрного Гвалрога перенесли в грот Моран и положили. Студенты ушли, Расти и учителя задержались. Учителя толпились около спящего Гвалрога, а Расти сидел около Моран, устало привалившись к её боку. Учителя подошли к драконе и юноше.

— Ростислав… — начал профессор Ион, преподаватель высшей медицины. — Мы сегодня все видели, как ты совершил медицинское чудо, спасая жизнь Чёрного дракона. Ну и экзамены… В общем, по медицине считай ты всё сдал на отлично. И по существам, — молодой Ион выразительно посмотрел на старого Канта, не слишком жаловавшего юношу за то, что ему благоволила Моран, — тебе тоже обеспечен высший балл. Ну, и зачёты автоматами…

— Зачёт по Чарам можешь пересдать потом! — быстро вмешался круглолицый профессор Тэль.

— Потом, — кивнул Ион.

Все они знали, что Расти не силён в магии.

— Спасибо, — с трудом заставил себя сказать юноша. — Я делал это не ради экзаменов, но всё равно, спасибо…

— Леди Моран… — Ион поклонился. — Ростислав, позволь проводить тебя до замка…

— Нет, я останусь, — категорично заявил Расти.

— Нет, не остаешься, — вмешалась молчавшая до сих пор Золотая.

— Но, Моран!..

— Не спорь!

— А что ты одна будешь делать если Гвалрогу станет хуже?!

— Так… Уважаемые господа преподаватели, мне нужно кое-что сказать Ростиславу наедине…

Учителя попрощались с Моран и ушли. Расти надулся и явно не желал говорить.

— Мальчик мой… — с удивительной мягкой нежностью, как умела только она, сказала Золотая. — Взгляни на себя! Усталый, голодный… Весь в крови… Тебе обязательно нужно смыть с себя кровь, она может прожечь твою человеческую кожу. Будешь потом у медичек клянчить средство от ожогов. Рыцарёнок, я очень тебя люблю… И я не хочу, чтобы ты себя калечил.

— Моран… пожалуйста… — взмолился парень. — Не отсылай меня к ним, Леди!

— Я же не прогоняю тебя, глупый человече! Иди помойся, поешь и переоденься! Потом вернёшься.

Расти несколько раз кивнул.

— Скажи мне Леди… Почему ты так печёшься об этом драконе? Что-то я раньше не замечал у тебя любви к пролетающим мимо драконам.

— Ну… Скажем так, этот особенный. Я тебе о нём как-то говорила.

Юноша понимающе улыбнулся.

— Ну, я пошёл. Не прощаюсь, скоро вернусь.

Расти вышел из пещеры. Чёрному Гвалрогу несказанно повезло, что его путь пролегал близко от школы Моран. Повезло, что, благодаря Моран Расти знал о физиологии драконов ВСЁ. Повезло, что парень преуспел в медицине, повезло, что когда-то давно семилетнего мальчика в наказание за проступок послали на неделю в услужение к чрезвычайно зловредной драконихе… И наказание семилетнего мальчика привело совсем не к тому, чего ожидали учителя. Наказание стало радостью для мальчика и дракона. Наказание спасло жизнь Чёрного…

Прийти тем вечером Расти больше не смог. Он уснул в ванне, откуда его вытащили и перенесли в спальню друзья. Ему было очень стыдно перед драконами за собственную слабость.

На следующее утро он пришел не один, а взяв с собой тех же четырёх девушек, что помогали ему вчера и они начисто вымыли спящего Чёрного. Золотая тем временем искупалась в озере. Расти виновато отводил глаза и старался угодить Моран как мог. Золотя в ответ ласково ткнулась в его колени, назвав «глупый рыцарёнок», попросила перестать маяться дурью.

Через некоторое время после того как Расти ушёл, Гвалрог очнулся, попросил воды. Моран дала ему напиться, после чего он смог более-менее нормально говорить.

— Я тебя помню… — с трудом выговорил дракон. — Ты — Моран… Золотая…

— Рада, что помнишь, — ответила Леди.

— Зачем… ты мне… помогаешь?..

— У меня есть причины, — довольно сухо ответила дракониха.

— После того… как я… с тобой… обошелся?..

— Помолчи. Побереги силы, дракон. Тебе нужен покой.

Гвалрог снова уснул, а Моран серьёзно задумалась о своём поступке.

Чёрный немного оправился на восьмой день, смог подняться на двенадцатый. Моран разговаривала с ним только по острой необходимости. В ней вдруг с новой силой разгорелась старая обида. Скорее всего, виной тому была тяжёлая затянувшаяся линька…

Расти осмотрел швы на спине и крыле дракона.

— Через неделю можно будет снимать, — сказал парнишка. — А сейчас Вам следует поменьше двигаться и ни в коем случае не пытаться летать.

Дракон тяжело вздохнул. Расти провёл рукой по рваному крылу, осторожно касаясь швов. Его сильно беспокоило поведение Золотой, но он не решался напрямую спросить Чёрного о Леди. Драконы вообще не слишком жалуют людей, а этот ещё и серьёзно пострадал от человеческих рук. Впрочем, человеком же и был спасён.

Сегодня Золотая вообще не показывалась. Она улетела вечером, а утром Расти её не увидел. Именно этот факт заставил его решиться на разговор с драконом.

— Гвалрог, я должен поговорить с Вами, — решительно начал юноша.

— Хм… А почему я должен говорить с тобой, человек? — с тяжелым презрением бросил дракон.

— Хотя бы потому, — с холодной яростью ответил Расти, — что я спас Вам жизнь!

Дракон глухо засмеялся.

— А сделал я это, — повысив голос продолжил юноша, — потому, что меня попросила Леди! И с тех пор, как Вы здесь, моя Леди избегает меня!

Дракон перестал смеяться и посмотрел на юношу с проблеском интереса.

— Твоя леди?.. Ты говоришь так о Моран? Ну что ж… Говори, человек.

— Я знаю Леди Моран уже десять лет. Понимаю, что для вас это немного, но для меня десять лет — большая часть того что я прожил. Наверное никто не знает о ней столько, сколько знаю я. А сейчас я почти не вижу её, она почти не говорит со мной, постоянно злиться или ходит будто пришибленная… Поймите меня правильно, Гвалрог, я действительно люблю мою Леди и не хочу что бы она страдала…

— Я понимаю тебя, человек. Хотя мне и странно твоё отношение к Моран. Только не понимаю причём тут я?

— Дело в том… что она мне о Вас как-то рассказывала. Немного, мельком кое-что… Может, она считала, что говорит спокойно, но её голос менялся, когда она говорила о Чёрном драконе. Чуть-чуть, другой бы не заметил, но я ведь знаю её, мою Леди…

— Так ты считаешь, что причиной всему я? И вероятнее всего сейчас ты предложишь мне убраться из её владений, верно, человек?

Расти поглядел на дракона с безграничным удивлением.

— По вашему, я спас Вам жизнь, чтобы бросить на верную смерть? Я лишь хотел попросить Вас поговорить с ней, Гвалрог.

— О чём же? — не по себе было Гвалрогу от того, что он сейчас выслушивал от этого маленького человечка. Ещё более усугублял положение тот факт, что этот человечек спас его жизнь…

— А вот это, я полагаю, Вы знаете лучше меня.

Драконы расположились во дворе, немного поодаль друг от друга.

— Моран, я не буду стеснять тебя слишком долго. Как только я смогу летать, я покину твои владения, Золотая, — глядя в землю сказал Гвалрог.

— Ну зачем же, — прохладно ответила Моран, так же не глядя на Чёрного. — Можешь оставаться сколько пожелаешь. Или хотя бы до полного выздоровления.

— Я не желаю мешать тебе жить.

— А кто сказал, что ты мне мешаешь? Что-то я не припомню, чтобы я такое говорила, — сухо сказала Моран.

— Ты не говорила… Говорил твой человек… — вздохнул дракон.

— Расти говорил, что ты мешаешь мне жить? — с безграничным удивлением Моран уставилась на Чёрного.

— Нет. Но он сказал, что его Леди избегает его, с тех пор, как появился я, — дракон невольно улыбнулся. — Никогда не слышал, чтобы человек так говорил о драконе.

— А что-нибудь ещё он говорил?

— Говорил… ещё кое-что.

— Ну что ж… — проговорила Леди, вставая. — Я с ним поговорю… О ненужных разговорах с малознакомыми драконами!

Дракониха повернулась, чтобы уйти.

— Моран! — немного повысив голос позвал Гвалрог. — Я прошу простить меня за то… Прости если можешь, Золотая. Ты и в правду очень красивая. Самая прекрасная Золотая из всех, кого я когда-либо встречал. Я прошу у тебя прощения.

Моран обернулась и поглядела на Чёрного своими удивительно-фиолетовыми глазами. Она?! Красивая?! И он смеет говорить ей это сейчас?! Когда золотая чешуя в красных пятнах линьки, а изящество перешло в болезненную худобу?! Она ушла ничего не ответив.

Моран лежала у озера подперев голову лапой и делала вид, что не замечает спешащего к ней мальчишку. Тот подбежал поближе.

— Леди! — позвал он. — Не делай вид, что ты меня не заметила!

Дракониха, состроив самую невинную морду, повернулась к юноше.

— Я не вижу тебя уже третьи сутки! — продолжал юноша. — Моран, ты не можешь постоянно удирать, у тебя же линька! А твоя изжога? И вообще!..

— А что такого? Или я уже не имею права на одиночество?

— Но, Леди…

— И вообще, молодой человек, что это за выходки?! Кто просил тебя разговаривать с Чёрным? Что я тебе говорила о других драконах ты не…

Расти, не дав её договорить, подошёл поближе и обнял узкую морду, закрыв драконе рот. Так они и стояли, пока Расти, тяжело вздохнув, не произнёс:

— Ну почему ты меня избегаешь, Моран?

— Я тебя не избегаю, Расти, — ответила Моран, осторожно высвободившись. — Просто я не хочу забивать тебе голову своими проблемами.

— Моран… Я же не могу оставить тебя, когда тебе плохо. Я за тебя волнуюсь…

— Ты бы поволновался немного за свою Лилечку. Сосем извелась сидя в кустах…

— Все «Лилечки», — хитро усмехнувшись, сказал Расти, — явление временное. А ты у меня навсегда.

— Да ты циник, рыцарёнок, — немного удивилась Моран. — Давай, зови сюда свою девушку.

Расти позвал и из приозёрных кустов вылезла очень симпатичная девушка. Поклонившись Моран, она, сильно смущаясь, пробормотала, что её зовут Лиле и для неё очень много значит знакомство с Золотой Леди.

Моран, давясь хохотом, сообщила, что ей так же приятно познакомиться с девушкой, о которой она слышала столько хорошего. Челюсть у Расти отвисла до самых колен. От кого это она слышала? Расти ей ничего не рассказывал. Моран хитро посмотрела на паренька и тот понял, что это был лишь тактический ход… конём.

Моран улыбалась. Сегодня она будет летать с двумя детьми…

Золотая парила над замком, лениво покачивая крыльями. Хороший восходящий поток давал ей возможность летать почти не прилагая усилий. Солнце ласково пригревало бело-золотую чешую, почти полностью очищенную от красных пятен линьки. Настроение было на удивление хорошим.

Нежась на солнышке во дворе за ней наблюдал Чёрный Гвалрог. Мальчишка Золотой пока не позволял ему летать, но швы с изуродованного крыла сегодня снял. Парящая в небе Моран была так замечательно красива, что Гвалрог не мог отвести взгляд. Безумно тянуло в небо, черные крылья слабо трепыхались, будто уговаривая дракона подняться в пастельную синеву весенних небес. Он полежал ещё немного, ожидая, что это нерациональное желание исчезнет или ослабнет, но оно лишь усилилось. Не смея более противиться зову неба, дракон взлетел.

Моран так увлеклась игрой с ветром, что не сразу заметила Чёрного, который парил рядом. Сначала она удивилась, потом немного испугалась за него, но тут же успокоилась, понимая чувства дракона.

— Как твоё крыло? — участливо спросила Золотая.

— Слушается… — ответил Гвалрог.

Драконы некоторое время молча парили рядом. Гвалрог любовался изяществом и грациозностью Моран, а она оценивала ловкость движений Черного. Оценив на «отлично», дракониха снова целиком отдалась игре с ветром.

— Ты изумительная, Моран, — негромко, но так, чтобы дракониха услышала, произнёс Чёрный.

Дракониха не ответила, даже не повернулась к нему, но на тонких губах заиграла довольная улыбка. Удивительно хороший выдался день. Весна…

Расти осторожно накладывал мазь на заживающие раны дракона. Гвалрог лежал смирно, не смотря на то, что швы жутко чесались. Во многом его спокойствию способствовала расположившаяся рядом Моран. Она изредка поглядывала на дракона и мальчика, поглощенная мыслями о детях. Черный радовался тому, что она не смотрит и мог спокойно любоваться ею.

Расти тоже радовался, хотя и ворчал для вида. Во-первых, Леди перестала капризничать и избавилась от черной меланхолии, в которой пребывала последнее время. Второй причиной опять же была Леди — наконец закончилась линька, осталось только проследить, чтобы новая чешуя, пока ещё мягкая, блестящая до белизны, нормально окрепла и окрасилась золотом. В-третьих, Гвалрог выздоравливал просто прекрасно. Ну и радовало ещё то, что из-за того, что Расти теперь ухаживал за двумя драконами, ему было разрешено не посещать половину занятий. Проводить время с драконами было гораздо приятней, чем в душных аудиториях корпеть над заданиями.

— Вы уже пробовали летать, Гвалрог? — спросил Расти, разглядывая изуродованное крыло.

— Летал, — коротко ответил дракон.

— Оно и видно, — проворчал юноша, ощупывая безобразные рубцы. — Надорвано у края… Сильно надорвана кожа. Разрыв большой, много пришлось убрать… Это крыло нужно очень аккуратно разрабатывать… — продолжал ворчать юноша, втирая мазь в шрамы. — Сегодня возьму у медичек что-нибудь для Вашего крыла…

— Экий ты знающий… — буркнул Гвалрог на древнедраконьем. — И откуда же ты такой взялся?

— От мамы с папой, — невозмутимо ответил юноша.

Гвалрог уставился на него с безмерным изумлением.

— Ты понимаешь, что я говорю? — уточнил Чёрный, не прибегая к человеческому языку.

— Конечно, понимаю, — ответил самоуверенный парень. Он немного напрягся, потёр горло рукой и сказал дракону на его языке. — И не только понимаю.

Как всегда, гортань у него после этого онемела и он принялся массировать шею рукой. Древнедраконий очень трудный язык, человеческое горло совершенно не приспособлено для него.

Моран, внимательно слушающая своего воспитанника и Чёрного, с самым невинным видом уставилась в небо. Обучать людей драконьему считалось непростительной глупостью, едва ли не святотатством. Чёрный молча смотрел на Золотую. Во взгляде его фиолетовых глаз читался упрёк. Но он молчал, пока Расти не ушел под каким-то срочно выдуманным предлогом, поняв, что драконам необходимо поговорить наедине. Он беспокоился только за то, чтобы они разрешили это дело миром и жестоко ругал себя за дурацкую выходку.

— Моран… — начал Чёрный, но она не дала ему договорить.

— А что такого, Гвалрог? Я что-то не припомню чтобы в Законе что-то говорилось о том, что своих детей, пусть даже не родных, нельзя было обучать Языку. Или не так, Гвалрог?

Моран грозно поглядела на него, готовая защищать своего воспитанника до последнего.

— Но он же человек, Моран! Я не понимаю тебя! Этот мальчишка…

— Ты старше меня, Гвалрог! — снова перебила Золотая. — Неужели память тебе отказывает и ты забыл о том времени, когда люди и драконы жили вместе, и считали себя единым народом? О, Память Предков, к сожалению, отказала слишком многим драконам! Не думала, что и ты среди этих… животных. Да, я обучила его и не считаю это преступлением! Чем он хуже нас?!

Гвалрог подавленно молчал. Моран фыркнула и отвернулась.

— Я помню, — сдавлено ответил дракон. — Но тогда всё было не так. И люди были не такие. Человечество сейчас лишь бледная тень прошлого. Извращенная и кривая тень.

— Драконы не лучше, — хмуро сказала Золотая. — Чудовищное падение цивилизации. Люди совсем ничего не помнят, а среди нас Помнящих остались единицы.

— Верно. Не хочется это признавать, но ты права. Однако, этот мальчишка подаёт надежды. Он смог выучить Язык. Более того он может говорить. Я думал, что таких больше нет.

— Таких очень мало, но они есть, — ответила Моран, глядя в небо. — Просто нужно уметь искать.

Чёрный молчал. Моран прищурилась по-прежнему глядя в небо. Через мгновение она взлетела и помчалась на встречу крохотной золотой точке. Дракониха летела быстро и сердце прыгало от радости и какого-то смутного беспокойства.

— Мирра! — воскликнула Моран. — Доченька!

Две Золотые обнялись в небе. И тогда Моран заметила стрелу засевшую у дочери в спине. Моран помогла ей приземлиться. Молодая Золотая красавица устало распласталась по земле. В этот момент вернулся Расти. Увидев драконов он быстрыми шагами направился к новоприбывшей.

— Что здесь случилось, Леди? — спросил парень, не отрывая взгляда от второй Золотой.

Мирра лежала на земле, не в силах даже сложить крылья. Расти отметил, что она невероятно красива и такая же миниатюрная, как Моран.

— Хотела бы и я это знать, — вздохнула Леди. — Мирра, доченька, кто тебя обидел?

— Моран, у неё стрела в спине! — воскликнул парень. — Я должен помочь!

— Действуй, — кивнула Золотая Леди и добавила для дочери. — А ты, малышка, не дергайся пока Расти вытащит стрелу.

— Мамочка! — с отчаяньем в тоненьком голоске позвала Мирра. — Они поймали Гиата!

Сердце Моран ухнуло куда-то в область хвоста. Гиат. Бронзовый дракон, сын Леди из первого выводка. Любимый первый сын…

— Объясни толком, что случилось, — попросила Моран.

Золотая стала рассказывать.

Мирра и Гиат с детства были неразлучны. Это необычно среди драконов, которых мало волнуют родственные связи. Но потомство Моран никто не мог назвать обыкновенным. Поэтому, брат и сестра не расставались. Они обосновались в горах, когда за ними начал охоту Орден Святого Рыцаря. Они охотились на Мирру, обвинив её в том, что она сожгла две деревни и убила всех жителей. За это, якобы совершенное преступление Мирру приговорили к смерти. Орден устроил засаду и Золотая попала в ловушку. Но Гиат вступился за неё и Мирра смогла бежать. А Гиат остался в плену.

— Он велел найти тебя… — закончила Мирра.

Расти закончил обрабатывать рану и внимательно слушал молодую дракониху. Моран долгое время молчала. Молчал и всё слышавший Чёрный.

— Орден Святого Рыцаря… — медленно проговорила Моран. — Сборище тупоголовых баранов… Я думала, что разобралась с ними. Куча имбецилов с мечами и гарпунами… Мирра! Где это произошло? Где держат Гиата?

Мирра объяснила. Видя, что Леди собирается улететь, Расти бросился к ней и вцепился.

— Я с тобой, Леди!

Моран пристально поглядела на юношу и обратилась к дочери:

— Мирра! Ведь они не за тобой охотились, а за Золотой со шрамом, верно? Орден Тупоголовых Баранов охотился за Золотой Моран, а не за Золотой Миррой! Верно, дочь?

— Я не помню… может быть они и назвали меня Моран, ведь имена похожие…

— Видишь, рыцарёнок? — обратилась Золотая к юноше. — Они охотятся за мной.

— За что? — удивился парень. — Я не верю, что сожгла какие-то деревни, моя дорогая Леди!

— Я и не сжигала… — грустно ответила дракониха. — Нашла эти деревни уже сожженными, разграбленными и вырезанными. Убили всех… даже младенцев. Я убила тех, кто это сделал. А вот теперь мой сын в плену. Ты не полетишь со мной, я слишком дорожу тобой, рыцаренок.

С этими словами Моран осторожно отодвинула от себя парня и резко взлетела. Расти попытался схватить её, но не успел и растянулся на земле.

— Чёрт! — парень с отчаяньем ударил кулаком по земле.

Поднявшись, юноша поглядел в след стремительно удаляющейся Золотой. Медленно поднялся и Чёрный Гвалрог, разминая крылья. Мельком глянув на Мирру, юноша воскликнул:

— Гвалрог! Вы сможете догнать её? Я не могу её оставить, она ещё слишком слаба после линьки! Вы можете отнести меня к ней?

— Забирайся, — Гвалрог подставил покрытое шрамами плечё.

Расти взлетел ему на плечи одним прыжком. Дракон стремительно взлетел и направился за Моран. Гвалрог держался позади Золотой. Золотая летела не оборачиваясь, чему парень был весьма рад. Правда, она постоянно пыталась оторваться от Чёрного и тому приходилось тяжело. Едва зажившее крыло разорвалось, но дракон не отставал от Леди.

Безумная гонка длилась два часа, пока Моран не ринулась к земле, как ястреб углядевший добычу. Гвалрог снижался медленнее, ему и так было не легко. Расти успел рассмотреть внизу большого Бронзового Гиата, спеленатого стальной сетью, словно младенец. Вокруг него находилось человек двадцать, еще десяток сидело сверху на драконе. Все были закованы в броню и вооружены. Расти заметил три заряженных гарпуна.

Моран уже приземлилась и молча выслушивала бредовые обвинения Ордена, когда рядом с ней опустился Чёрный. Расти, коротко шепнув «Спасибо», спрыгнул со спины Гвалрога и остановился рядом с молчаливой и очень злой Моран.

— … Кроме сожжения деревни, — продолжал говорить стоящий на спине Гиата человек, — ты, Золотая Моран обвиняешься в зверском убийстве рыцарей Ордена, вставших на защиту жителей…

— Наглая ложь! — выкрикнул Расти. — Моран никогда не сжигала ни одной деревни! Золотая Леди лишь покарала преступников, это совершивших!

— Не встревай, рыцарёнок, — прошептала Моран.

Рыцари Ордена удивлённо поглядели на парня.

— А ты кто такой? — спросил человек в сером, зачитывавший Моран обвинения. — И откуда взялся?

— Я, — Расти ткнул пальцем в эмблему, вышитую на студенческой форме, — ученик Академии Воинов, Жрецов и Чародеев имени Золотой Леди Моран! Я считаю ваши обвинения в адрес Леди неправомерными! Кроме ваших слов нет никаких доказательств того, что Леди совершила преступление! И я говорю, что это ложь! Кроме того, вы имеете наглость без причин удерживать Бронзового дракона!

Закончив свою грозную тираду, Расти замолчал, тяжело дыша и дрожа от душащей ярости.

— Мне кажется, парень, ты не разобрался в ситуации, — мягко проговорил человек в сером. — Обвинения взяты не с пустого места. У нас есть свидетель.

Юноша и дракониха переглянулись.

— Какой свидетель? — осторожно поинтересовался Расти.

Воины Ордена вывели к ним человека с чудовищными шрамами от ожогов.

— Это она! — взвыл обожжённый тыкая дрожащим пальцем в сторону Моран. — Это она всех сожгла!..

Глаза Золотой опасно сузились. Ох, каким знакомым ей казался этот калека…

— Вот видишь, парень, — с омерзительной ухмылкой сказал человек в сером.

— Во-первых, меня зовут Расти, — скривившись сказал юноша. — Во-вторых, я вижу тут только сумасшедшего калеку, невнятно бормочущего какой-то бред.

Расти с беспокойством поглядел на Гиата. Тот очень тяжело дышал и не открывал глаз. Моран не отрывала пристального взгляда от калеки, в памяти её оживали события минувших дней…

— Так ты жив, тварь! — взревела Золотая. — Ты, мерзкая тварь, я нашла тебя, когда ты вырезал плод из чрева беременной женщины! Ты смеешь обвинять меня… Я виновна лишь в том, что убила бандитов, которые творили редкостные мерзости! Я думала ты сдох вместе с остальными, отвратительный червь!..

Моран не на шутку разозлилась. Калека попытался спрятаться за спинами воинов. Те грозно ощерили на Моран мечи.

— И вы, орден Святого Рыцаря, общаетесь с таким отребьем?! — разъяренно рявкнула дракониха. — Может, в ваши ряды только таких и принимают?! Орден Тупоголового Барана!..

— Успокойте её! — крикнул побледневший человек в сером.

Кто-то из ребят помоложе вскинул арбалет, целясь в Леди.

— НЕТ!.. — заорал Расти, бросаясь к Моран.

Но стрела уже летела к цели. «Только после линьки, моя Леди… Слабая чешуя, даже из плохого лука легко пробить…» — думал Расти, закрывая собой Моран… Его тщедушная фигурка немного могла закрыть всю дракону, но парень стремился защитить самое уязвимое — сердце дракона и выемку меж ключиц. В следующий миг арбалетный болт по самое оперение вошел в грудь парня.

Время казалось замершим. В фиолетовых глазах Моран отразился невероятный ужас. Расти стоял, раскинув руки, прижавшись спиной к бело-золотистой, мягкой как пух чешуе. Лицо мальчишки исказилось болью и он с тихим всхлипом упал. Коротко взревел Чёрный дракон. Вопль, вырвавшейся из груди Моран заставил всех почувствовать невыносимою боль. Крик проникал в разум и душу каждого, выжигая, выдирая сердце. Крик, лучше любых слов давший прочувствовать каждой стрункой души — она любит этого человечка сильнее, чем кто-либо может представить. Той всеобъемлющей, всепоглощающей и безусловной любовью, на которую способен лишь дракон. Только дракон мог одним звуком донести до каждого, даже глухого и нищего разумом столько информации. Любовь к человеческому юноше и невыносимое горе. Ненависть к обгорелому калеке, сопровождавшуюся очень яркими картинами прошлого.

Когда всё стихло, упал и заплакал выстреливший. Воины Ордена стояли бледные и растерянные. Каждый из них, а особенно остро почувствовал это глава Ордена, понял — дракон, способный ТАК дорожить человеком, не способен на такие зверские и чисто по человечески бессмысленные убийства… И открытая на несколько мгновений душа дракона, видная как на ладони, не умела лгать. Каждый, даже самый заядлый скептик, знал — души не способны на ложь. Быстро и деловито солдаты скрутили обожжённого калеку. Дернулся в сетях Гиат.

— Расти… — Моран наклонилась к нему. — Мой рыцарёнок… Что же ты наделал, мой дорогой мальчик…

— Леди… — со стоном позвал парень, обнимая узкую морду Золотой. — Мамочка, я не хочу умирать… Леди…

Вокруг было так тихо, что каждое слово слышалось очень отчётливо.

— Рыцаренок… Держись… Держись, я отнесу тебя в школу… Тебя обязательно вылечат… Держись, малыш, я же не смогу без тебя жить…

— Мамочка… не оставляй меня… мне страшно…

— Моран… — дрожащим голосом обратился к Леди подошедший ближе человек в сером. — Чем мы можем помочь? У нас нет лекаря, но я кое-что умею…

— Мама, не оставляй меня… — прошептал Расти.

— Отпустите моего сына, — тихо попросила Моран. — Он же ни в чём не виноват…

— Освободите дракона! — приказал воинам серый человек. — Позволь мне осмотреть его рану, Золотая.

Моран немного отодвинулась, от потерявшего сознание парня. Серый человек наклонился над ним и бегло осмотрел рану. Потом поднял взгляд на Золотую и покачал головой. Моран поникла, прикрыла потухшие фиолетовые глаза и шепнула:

— Исполните свой чёртов приговор. Я не смогу жить без этого мальчишки…

— Прости, Золотая Моран… — ответил человек в сером. — Все обвинения с тебя сняты.

Серый человек поднялся на ноги, Моран поникла ещё сильнее, и впервые в жизни люди увидели как плачет дракон. Арбалетчику, пустившему злополучный болт, захотелось перерезать себе горло.

Подошедший ближе Чёрный обнял Моран израненным крылом. Наклонился к умирающему парню.

— Тебе очень дорог этот мальчишка? — мягко поинтересовался дракон. — Ты готова отдать за него самое ценное?

Не в силах говорить, Моран только кивнула.

— Тогда приготовься, Леди, — сказал Гвалрог. — Ты отдашь ему свою драконью суть.

И Чёрный запел. Слова Языка срывались с его губ, но не исчезали, продолжаясь в сердцах, повторяясь в душах. Чёрный пел. Постепенно успокоилась Моран, Расти стал дышать ровнее. Тело Золотой начало понемногу светиться и за минуту сияние достигло ослепительной яркости. Достигнув пика, сияние стало тускнеть, но никто не увидел дракона. Перед воинами стояла золотоволосая девушка красоты ещё более ослепительной, чем сияние её окружавшее. Обнаженная миниатюрная женщина со шрамом. Неловко ступая босыми ногами она подошла к парню и опустилась на колени. Повернув голову она вопросительно посмотрела своими невероятно фиолетовыми глазами на Гвалрога. Тот кивнул ей не переставая петь. Моран наклонилась и поцеловала юношу.

В ослепительной вспышке исчез парень и на его месте появился Серебряный дракон. Он приподнялся, неуклюже пытаясь управлять новым телом.

— Моя Леди… — пораженно прошептал Серебряный Расти. — Леди…

Моран поднялась, обняла его разревелась как маленькая девочка.

Но Чёрный еще не закончил песню. Расти прижал к себе Моран чешуйчатой лапой, закрывая от взглядов воинов Ордена. И снова вспышка. И снова исчезли Моран и Расти. Мальчик и дракон. Парень и золотоволосая девушка. Девушка и дракон…

Вспышка медленно угасала. Моран, укутанную только в собственные золотые волосы, ниспадающие до пят, прижимал к себе растерянный юноша. Студенческая форма на нём была сильно изорвана и откровенно мала. Лицо его было прежним, но парень стал заметно выше, значительно шире в плечах и казался совсем другим. И волосы его сверкали серебром.

Чёрный пел уже тише. Медленно успокаиваясь, Моран подняла голову и поглядела в глаза Расти.

— Теперь ты настоящий рыцарь, — тихо проговорила она, — а не рыцарёнок… Мы с тобой теперь половинки, Расти. Ты наполовину дракон, а я наполовину человек…

Моран, лениво щурясь, пыталась спокойно погреться на солнышке, но ей это не очень-то удавалось. Прыгая по золотой шкуре весело резвились три серебряных дракончика.

— Гвалрог! — позвала Моран не поднимая головы. — Забери своих детей! Им пора идти купаться.

— Это твои дети, — заявил Чёрный не открывая глаз.

Драконята развлекались тем, что перепрыгивали с одного родителя на другого, периодически прицельно плюясь огнём друг в друга.

— Ра-асти-и! — взвыла Золотая после очередного особо удачного плевка угодившего ей в глаз. — Забери сорванцов на озеро! Мы всю ночь охотились! Я отдохнуть хочу!

— А кто им игрушки сделает? — поинтересовался сидящий рядом парень, занятый выстругиванием деревянных мечей.

Леди жалобно взвыла и Расти отложил нож и незаконченную игрушку в сторону.

— Впрочем, им и правда пора купаться, — сказал парень, поднимаясь на ноги. — Ваол, Тисса, Миф! Кто пойдет купаться с дядей Расти?!

Парень потянулся, и через мгновение на его месте появился крупный Серебряный дракон. Радостно верещащие драконята во мгновенье ока забрались ему на спину, и весёлая компания поднялась в небо.

А на озере парень с серебряными волосами купал троих детей — двух ловких и крепких мальчиков и весёлую девочку.

«Рожденный летать»

…Лишь солнце да песок жгут нам сапоги,

За короткий срок мы смогли найти

Тысячи дорог, сложенных с могил, нам с них не сойти.

И может быть кому не дадим своей руки,

Может потому, что у нас внутри

Все осколки льда не растопит ни одна звезда.

Мне страшно никогда так не будет уже.

Я — раненное сердце на рваной душе.

Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже.

группа «Кукрыниксы», песня «Звезда»

Мёртвые Крылья

Его длинные, золотые кудри бились за спиной как знамя на ветру. Золотое знамя с кровавым отблеском заката. Тёплый день и тёплый ветер не могли спасти одинокого путника от холода, и он кутался в свой серый плащ, шагая по полю. Его нечеловечески красивое лицо и нереальной синевы глаза могли подсказать знающему человеку, кто такой этот одинокий странник. Но никого вокруг не было, кроме полевых цветов и трав, да шёлковокрылых мотыльков. Он шёл, опустив глаза, не видя луга, по которому шагал, не замечая искорёженных словно болезнью яблонь…

Он видел совсем другие картины.

Аккуратные, ухоженные домики словно вливались в этот яблоневый сад, где ветви прогибались от тяжести плодов.

— Ну наконец-то ты вернулся! — золотоволосый, стройный и широкоплечий мужчина вышел навстречу путнику в пропылённом сером плаще. — Гулёна! И в кого ты такой, а?

— Сам в себя! — гордо вскинул голову младший брат первого.

Гордая мина продержалась недолго и через миг странник уже крепко обнял старшего брата.

— Хэй, Мири, смотри кто вернулся! — крикнул старший в сторону сада, отстранив путника.

Маленькая, стройная девушка стрелой вылетела из сада и тут же повисла на шее вернувшегося любимого. Её золотые локоны волной спускались до колен, белое платьице облегало очень тоненькую, стройную фигуру, а лицо было ещё прекраснее, чем у мужчин.

— Элли!.. — радостно вскрикнула она, вскинув сияющие глаза. — Тебя так долго не было! Ты привёз мне новые песни?..

— Да, Мири, привёз, — ласково улыбнулся путник. — Песни тебе, редкие камни Мирну, семена новых злаков для Роны и Герта, рецепт воронёной стали для Танри, и ещё всего целую кучу…

— А какие песни ты мне привёз? — склонила голову набок его любимая маленькая птичка. — О чём теперь поют в мире?

Элльри ответил не сразу, Мири успела заметить как в небесных глазах любимого промелькнула грусть.

— Поют о печали и страхе… Но я привёз тебе иные песни, звезда моя.

— Элли! Элли вернулся!

Звонкоголосая стайка детворы выбежала из-за поворота и сразу же облепила странника со всех сторон.

— Элли, Элли, расскажи где ты был!..

Путник споткнулся и замер. Из земли выступал заржавленный металлический молот. Встав на колени, Элльри с великой нежностью провёл рукой по ржавому, грязному куску железа.

— Ты себе новый сделал? — улыбнулся другу Элли. — Который по счёту?

— А я их считаю что ли? — пожал широкими плечами кузнец, откинув за спину волну красно-золотых, будто пламенных кудрей. — Но, согласись — красив!

Странник и не собирался спорить — покрытый замысловатой резьбой и рунами молот с первого взгляда приковывал к себе всё внимание. Кузнец, забавляясь, легко подкидывал и ловил тяжёлый инструмент за металлическую рукоять. Тонкие, изящные пальцы и узкое запястье обладали гораздо большей силой, чем могло показаться.

— Ты им работаешь, Танри?

— А для чего же ещё молот нужен, Элли? — весело рассмеялся кузнец. — Не любоваться же на него! Хочешь, скую для Мири обручальный венец?..

— А я не успел его подарить, Танри… Последняя работа твоего молота, так ведь?.. Нет… Нет, Танри. Последней работой были головы врагов… Последнее творение твоё… Не успел…

Путник бережно извлёк на свет заржавленные останки некогда прекрасного молота, вытер полой плаща и мимолётно удивился, почему его оставили здесь, а не забрали, как многое другое. Сам инструмент Великого Кузнеца был произведением искусства. Но его оставили ржаветь…

…Мы не ковали мечей, не зная что это такое и зачем они нужны. Мы жили в мире и любили его, а мир любил нас. Только я, Лэтэри и Данари — Странники, знали, что такое оружие. Но мы не умели убивать…

Поднявшись, он так же бережно обернул молот в масляную тряпицу и положил в поясную сумку.

— Опять тоскуешь? — девушка прильнула к любимому, стараясь с высоты своего невеликого ростика заглянуть в глаза высокого странника.

— Всё-то ты знаешь, звёздочка моя, — с ласковой печалью улыбнулся Элльри.

— Знаю, — серьёзно кивнула девушка. — Иди, Элли. Я слышу как тебя зовёт дорога. Странникам не дано надолго оставаться даже дома. Ты летать рождён. Лети…

— Я вернусь скорее, чем ты думаешь, свет мой ясный. Что тебе принести?

— Мне — принеси себя! А Гэллри просил новую лютню…

Элли перешёл вброд мелкую речушку и ступил на другой берег. Здесь везде росли кусты роз. Всегда, всегда, в любое время года они цвели здесь, и ядовитые шипы больно разорвали руки раздвинувшему кусты путнику. Но когда капли крови стекли с его ладоней, цветы, словно опомнившись, прянули в стороны и смокнулись за его спиной.

Здесь, на этой полянке, где вечно цветёт весна… Здесь было странно. Если бы кто сторонний увидел это всё, мог бы сказать первое слов, пришедшее в голову — могильник. Ничем не напоминали маленькие, хрупкие, такие беззащитные деревца, самое большое деревце едва достигало плеча Странника, надгробия, но… именно этим они и являлись. Не только деревца… Вот среди них мелькнул крупный камень, при ближайшем рассмотрении оказавшемся невероятной статуей из слитых в одно самых разных минералов. Вот ещё — странное металлическое, безумно красивое нечто… Или ещё — совсем небольшое деревце, растущее на камне, под которым бил родник. Вода что-то тихо пела, шелестело деревце, вплетая новые ноты… Странными были листочки у этих деревьев — то золотистые, то ярко-алые, только зелёных, радостно-весенних не было.

Пепелище пропиталось запахом гари, крови и тлена. Они лежали на земле покрытой инеем и чёрной под белым налётом была кровь. Он метался среди замёрзших, закоченевших тел, невыносимый ужас сводил его с ума. Элльри звал их по именам, искал в тщетной надежде отыскать хоть кого-нибудь живого или не найти хоть кого-нибудь!.. и побелевшие губы всё шептали:

— Как же это… Как же так… все… все!.. Даже дети… детей не пощадили… как же так… За что?! За что?!!..

Последний, единственный выживший, опоздавший к собственной смерти…

А дар Странника заставлял его видеть прошлое и Элли, прекрасный юноша с глазами-звёздами пережил смерть каждого, умер с каждым своим собратом.

— Что, что мы вам сделали?! За что?! — срывался голос криком…

…Захватчики пришли с запада. Они резали, убивали и жгли без жалости не умеющих защититься творцов, поэтов и художников, мастеров и менестрелей, садоводов и скульпторов… Творцов-Мастеров, которые жили в мире и никому не делали зла. «Остановитесь! Что вы делаете! За что?!» — раскинув руки закрывает собой стайку перепуганных детей прекрасный молодой мужчина. Безоружный, лишь флейта за поясом.

…И падает, разрубленный мечом… «Вы не должны существовать. Вы — ересь! Вы — тьма! Бог велит убить все исчадья зла!». «Нам нет дела до вашего бога! Нет дела до вашей Тьмы и до вашего Света!». Рона встала на место упавшего Гэлла, ощерившись на рыцарей серпом. «Не троньте детей!!!» …медленно осела наземь, обвив ладошкой пронзившее грудь копьё…

— Мири… за что… за что… не дождалась, милая… прости, звезда моя… Мири…

Он целовал оледеневшее лицо с широко раскрытыми глазами, перебирал пальцами спутанные окровавленные волосы, покрытые наледью и не замечал страшной раны на горле, разорванной одежды…

— Здравствуй, звезда моя, — путник опустился на колени перед крохотным ясенем, повязанным золотой лентой, что казалась живой, постоянно бьющейся на ветру. — Я принёс тебе подарок. Вот, смотри! Да, милая, это Танри сковал. Для меня, чтобы я тебе подарил. Нравиться? Прости, что так долго, ведь её люди забрали, а я нашёл. Да, милая, нашёл и вернул тебе. Это ведь для тебя, для тебя одной…

Тонкий, переплетённый из тонких лучиков золота и серебра венок цветов. Обручальный венок…

…А у нас впереди вечность была. Мы не считали ни дней, ни лет. Сколько времени я собирался подарить тебе этот венок, родная? Лет сто? Разве я считал… Бессмертные могут ждать и жить так долго…

— Нет, родная, что ты! Как я мог забыть тебя в своих странствиях? Ведь ты же сердце моё. Единственная…

Странник подошёл к роднику.

— Гэллри, я принёс её! Нравиться? Как ты просил, на девять серебряных струн. И гриф металлический. Всё как ты хотел. Послушай, как звучит!..

И он ударил по струнам, запел звонким голосом.

— Ты прости меня, Гэлл. Что-то грустная песня получилась. Ты лучше поёшь…

…Мы не умели убивать. А я теперь умею. По веленью своего Бога вы убили нас всех, плевали в наши лица. Почему?.. Я узнал… мы равны богам. Но нам было плевать на их путь, на почёт, на славу, на преклонение, всё это было только ненужной шелухой снобизма и тщеславия! Вот чего мы были лишены, чему неподвластны — тщеславию и зависти. И ничему, никому кроме самих себя неподвластны! За это вы убили нас. Теперь я один умею ненавидеть, убивать и мстить. Всего этого мы не умели. Но вы показали…

Элльри, Странник, бывший когда-то прекрасным юношей с небом в глазах, теперь стал иным. На руках появились мозоли от меча, а в глаза живёт лишь тоска и смерть, а ещё умеет полыхать жгучая чёрная ненависть. Будь они живы — не узнали бы.

Он ходил среди деревьев, касался ладонью странных надгробий, звал, смеялся, плакал, рассказывал…

…А потом — тела… везде тела… а я копал могилы ножом и руками в мёрзлой земле… Одну за другой — копал и укладывал в землю… такие холодные… И душа — умерла. А сердце навсегда стало таким же как эта мёрзлая земля, как закоченевшие тела и застывшая чёрная кровь!..

Последний вновь, как сотни раз уже, обнял землю, как ему казалось — в смертельном сне. Забывая, что уже навсегда опоздал к своей смерти. Не живой, и не способный умереть…

…Он шёл, ничего не помня, грязный оборванец в сером плаще, и пел. Тоской звучали песни его, сердца слышавших его людей разрывались от боли, и они обогревали, одевали и кормили невменяемого певца, а он повторял: «Холодно, как холодно… мёртвые, все мертвые в ледяной земле, замёрзшие… и кровь, кровь чёрна…». Он не знал, почему люди зовут его «Ангел», не знал, зачем ему крылья под серым, пыльным плащом — ведь летать Странник не мог, не умел. Потому что мёртвые не летают…

…А потом — начал вспоминать. Ловкий от природы, он легко научился владеть мечом. И взял кровавую виру со своих убийц. Первый и единственный, кто научился убивать. Первый и последний, потому что больше никто не выжил. Вот только летать он никогда так больше и не смог.

…Сколько пролежал так Элли? Он и сам не знал. Вечность, наверное. Золото волос разметалось среди чёрных ирисов. Снова что-то толкало его встать.

…Последними он попрощался со стайкой жмущихся друг к другу крохотных берёзок, ясеньков, клёнов. Даже одна рябинка среди них была и её алые ягодки горели каплями крови.

— Не бойтесь, маленькие. В следующий раз я принесу вам новые сказки. И буду рассказывать, пока не устанете слушать, маленькие…

Снова путь гнал прочь бессмертного Странника с мертвыми крыльями. Снова настигло его безумие. И побелевшие уста Последнего уже слагали новую песню…

Местью прощённый

Ночное небо лило дождь так, будто собиралось затопить своими слезами землю. Стучали, сливаясь в сплошной шум, по крыше и окнам тугие струи. Всхлипы ветра и грохот грозы заставляли человека, наблюдавшего буйство стихии из окна, незаметно ежиться.

Мужчине сидевшему в большом, уютном кресле, было не больше двадцати семи лет. Он был статен, обладал особенной, суровой мужской привлекательностью, на которую бывали падки женщины. В чёрных зачёсанных назад волосах редкими проблесками серебрилась ранняя седина. Дорогая одежда в тёмных тонах и тяжёлое кольцо с печатью выдавали в мужчине барона.

Слева горел тёплый камин, и близость живого огня согревала. А гроза за окном — завораживала.

Второй, подошедший к окну и выглянувший в ночь, мужчина казался очень похожим на первого, только немного моложе.

— Уйди, ты мне вид закрываешь, — потребовал барон Рицель.

— Вылезай лучше ты из своего кресла, Риц, — усмехнулся его брат по отцу.

Сын служанки жил в замке на равных с законным наследником. Рицель рано унаследовал титул. И ни в чём не отказал брату Патрику, помня преданную дружбу детских лет. Пока Рицель не был женат и не имел детей, по всем документам наследником являлся его незаконнорожденный младший брат. И титул баронета старший брат закрепил за ним не смотря ни на какие сплетни.

— Вечно ты мне расслабиться не даёшь, Рик… — вздохнул барон, вставая и тоже подходя к окну.

Вода с неба лила сплошной стеной. Ветвистая молния ударила прямо во двор, на миг ослепив мужчин. Почти сразу раздался оглушительный гром.

— Риц, ты видел?! — Патрик потряс головой, возвращая себе слух.

— Видел что? — уточнил барон.

— Там кто-то шёл, — уверенно заявил брат барона.

Сверкнуло несколько молний подряд и в их свете мужчинам удалось разглядеть закутанную в плащ фигуру. Мост был всегда опущен и вход открыт в любое время, пока не шла война. Мало ли, когда господину взбредёт в голову отправиться на конную прогулку? Промокший путник шёл к воротам замка. Его шатало. Он упал, с трудом поднялся… Новый проблеск буйства стихии и братья увидели, как закутанная в плащ фигура рухнула у порога и больше не поднялась.

— Нищий какой-то, — предположил барон. Поморщился: — Помрёт на пороге…

— А пошли поможем? — неожиданно для себя предложил баронет.

— Зачем? — удивился барон.

— Не знаю, — пожал плечами Патрик. — Сердцем чую, там что-то интересное. Исполни мою блажь. Идём скорее, пока этот старик совсем не замёрз!

И оба брата бегом бросились вниз по лестнице. Попавшемуся на пути слуге Рицель на бегу отдал распоряжение приготовить гостевые покои, горячую ванну и разбудить старого лекаря.

Мужчины, не боясь замочить одежду, распахнули двери, выскочили на улицу.

— Точно нищий, — пробормотал Рицель, хватая его под руку с одной стороны, когда с другой подхватил Патрик.

«Нищий» оказался неожиданно тяжёлым, высоким и широкоплечим. Мужчины затащили его в свой дом, положили на пол.

— Рик, проверь, жив ли, — попросил барон, бегом бросившись закрыть двери от пытавшейся прорваться в дом стихии.

— Это не старик… — странным голосом произнёс баронет, заставив брата обернуться.

Рицель медленно подошёл и увидел то, что открылось Патрику, когда тот перевернул на спину их ночного гостя и снял с него капюшон.

Промокшие, но чистые, ухоженные, густые золотистые кудри длиной не меньше, чем до пояса. Лицо было ликом ангела. Исхудавшего, усталого, бледного и мучимого тяжёлой болезнью. Ангела.

Баронет решительно расстегнул пряжку драного плаща, откинул эту грязную, мокрую тряпку прочь. Куртка по боку путника оказалась разрезана, в прорехе виднелась глубокая рана. Кровь заливала штанину и, кажется, переполнила сапог. Длинный, узкий меч на поясе.

Но не это заставило барона схватиться и до побелевших пальцев сжать рукоять клинка. Плотно сложенные за спиной и словно чуть припорошенные пеплом мокрые крылья. Крылья.

— Легенды не врут, — тихо сказал Патрик, едва справившись с голосом. — Он существует, — баронет вскинул глаза, увидел сжатые на рукояти меча пальцы брата. — Не надо, Риц. Нельзя убивать Странника.

Семейная сказка вдруг оказалась правдой. И теперь истекала кровью у них на пороге. Страшная сказка с ангельским ликом. Но ведь его предки сами виноваты в том, что навлекли на себя гнев Странника, певца и воина дорог…

Отняв руку от клинка, барон быстро подошёл, склонился и сказал брату:

— Помогай! Тяжёлый слишком, я один не утащу…

И хозяева замка вдвоём понесли своего ночного гостя, надеясь по пути встретить кого-нибудь из слуг…

Элли было холодно. Лёд сковывал снаружи, а внутри, где-то в животе, раскалённые угли обжигали внутренности. Кто-то сжимал всё в груди, вонзив когти в его сердце. Больно… И от боли его объяло то чувство, которое не испытывал никто из его народа. Кроме него. Ярость.

— Отпусти! — крикнул Элли. — Или забери! Ты убила меня, тварь, а я иду по земле! Слышишь, грязная костлявая человеческая старуха?! Я смеюсь тебе в лицо! Ты убила мой народ, а я смеюсь тебе в лицо, мерзкое отродье смертного рода!.. — кричал обезумевший Странник…

Стон и неясный шёпот сорвался с обветренных губ золотоволосого мужчины. Пожилой лекарь отёр его лицо куском мягкой ткани, смоченной целебным отваром.

— Он выкарабкается? — негромко спросил барон.

— Рана очень запущена, — ответил лекарь. — Лихоманка так сильна, что я не понимаю, как он до нас дошёл. Но… — лекарь огладил рукой жёсткие перья крыла. — Это не человек. Возможно, с помощью молитвы, он и выживет…

— Не вздумай при нём молиться, — строго сказал Рицель. — Он может тебя за это и убить.

— Как скажете, барон, — кивнул ничему не удивившийся лекарь.

Шесть дней Странник метался в горячке, мучимый кошмарами и бредом. Шесть долгих дней. Утром седьмого дня он очнулся…

Всю одежду тщательно вычистили и починили прорехи. Так же по образу сшили новый полный комплект от штанов до плаща. Стопку чистых рубашек и штанов он обнаружил рядом с собой на стуле. Рядом стояла сумка и, судя по защёлкам, её не посмели даже открыть, не то что обыскать. Тем лучше для них, Последний умел хранить свои секреты. Попытавшись сесть на кровати, Элли упал обратно на подушки.

— Не нужно подниматься, — тёплая широкая ладонь пожилого человека прижала его к кровати. — Вы ещё слишком слабы. — И прежде, чем прозвучала просьба, поднёс кружку со специальным целебным отваром, помог напиться. — Так легче?

Странник кивнул.

— Где я? — хрипом вырвалось из горла.

— Вы в замке барона Рицеля Риха, — ответил человек. — Он спас вас…

— Смешно… — скривившись в слабой улыбке, произнёс Странник.

— Что же в этом смешного? — прохладно поинтересовался пожилой мужчина.

— Смешно, что щенок спас собственную смерть… — ему показалось, что он ответил, только показалось. Элли провалился в сон. Обычный, после горячечного бреда, сон… И снились ему зелёные поля, полные чудесных цветов луга, плодоносящие круглый год сады, играющие золотоволосые дети… И счастливые лица тех, кого он любил, пока был жив…

Барон шёл по замку, направляясь в покои, отведённые крылатому Страннику. Дошёл… и застыл у неплотно прикрытой двери.

Голос. Голос ангела звучал тихо. И так прекрасно, что завораживал своими неземными переливали… Слова чужого языка были непонятны, но такая тоска звучала в песне, что сердце в груди мужчины пропустило несколько ударов, отказываясь биться, когда кто-то рядом мог испытывать такую невозможную боль…

Толкнув дверь, мужчина осторожно заглянул в покои. Ангел, специальной упряжью стянув крылья за спиной, одетый в штаны, сапоги и рубашку с разрезами на спине, сидел на окне и смотрел в небо. Дверь едва слышно скрипнула и ангел замолчал.

— Знаешь, о чём эта песня? — спросил он, не спеша оборачиваться. — Ты не понимаешь моей речи, человек. Никто из вас не может изучить наш язык. В нём много слов, для которых у вас даже понятий нет. Но я попробую тебе перевести приемлемо для человеческого восприятия.

Ангел помолчал несколько растянувшихся в вечность секунд и снова запел:

Горем устлана дорога,

Кровью взращена судьба.

Оставалось так немного…

Не успел… Летит мольба

К небесам и силам звёзд.

Чёрная ночь за собой позови,

Прах рассыпь средь моих грёз,

Дозволь вкусить чужой мне крови…

Не воскреснуть для той, что мертва,

И дети мои не рождены.

Почернела у дома трава,

Залиты смертью сны…

Я сгорел, я сгинул в пути,

В пыль обратился мой дом.

В бреду смысла не найти,

Жизнь утекла меж пальцев песком…

Неземной голос затих.

— Не получается, — вздохнул ангел. — Человеческий язык слишком беден.

Обернулся. Синева глаз небесным огнём горела на бледном и осунувшемся после болезни, но всё равно прекрасном лице. Он был очень юн. И бесконечно древен. Как может быть юно весеннее утро и стара сама смерть.

— Странник… — справившись со сведённым горлом, смог вымолвить барон.

— Те, кто был моей жизнью, звали меня Элльри, — произнёс ангел с мёртвыми крыльями. — Что означало Рождённый Летать.

— Господин Элльри, если вам что-то нужно, только скажите, я всё исполню, — взяв себя в руки, произнёс барон.

Элли склонил голову набок, поглядел на человека сощурившись.

— Покажи мне свой замок, — решил ангел, спуская ноги на пол и вставая во весь свой немалый рост. Божественная красота разбавлялась только чёрным цветом одежды, и пряталось что-то дьявольское на дне глаз и в уголках губ. Широкие плечи и, пусть исхудавший, но он был сложен великолепно. Совершенно.

Сделав шаг, Странник пошатнулся… выпрямился. Волна золотых кудрей откинута за спину, вопросительно изогнута светлая бровь.

— Прошу, — поспешно склонился барон, залюбовавшийся собственной смертью.

Он накинул на плечи плащ и прошёл мимо барона в коридор. Нет, он не прошёл. Прошествовал! При взгляде на эту осанку любой король бы обзавидовался. А походка… боги так ходят, но не люди. Древние боги, истинные владыки этого мира…

Рицель резко оборвал сам себя и обругал за еретические мысли. Не дай Боже сказать подобное в слух, да если уловят сие уши церковников… И можно ждать в гости Псов Господних.

Из-за поворота коридора выскочил слегка растрёпанный от спешки Патрик. И замер, забыв как дышать, глядя на гостя…

— Патрик! — резко окликнул старший брат, заставляя его очнуться. Повернулся к Страннику: — Простите его, господин Элльри, он несколько… растерялся. Это мой…

— Брат по отцу, — закончил за барона ангел, рассматривая нового участника беседы. — Не утруждай себя объяснением, человек. Я вижу кровь всех, кто меня убивал.

Барон со всех сил попытался не втянуть голову в плечи. Как он произнёс это…

Странник прошествовал дальше, а чуть поотставшие братья тихо зашептались за его спиной.

— «Всех, кто меня убивал»? — поинтересовался Патрик. — Это как?

— Я не знаю, — еле слышно отозвался Рицель. — Рик, я тебе этого не говорил! Но, мне кажется… Этот… Он не ангел, и ангелы созданы по образу его, а не наоборот. Я много думал всю эту неделю и много читал, в том числе тайных и запрещённых свитков. Ангелы появились позже, а имя Странник Элли или Элльри впервые встречается в настолько древних записях, что это трудно представить. Как и народ… он не имел самоназвания. Первые дети мира. Познающие. Творцы. Их по-разному звали. Они все были похожи на него. Каждый из них был сам в себе совершенство, только крыльев у них не было. Крылья даровались только Странникам. И они все были…

Барон запнулся и баронет закончил:

— Богами?..

Рицель странно посмотрел на младшего брата и кивнул.

— Наверное, богами… истинными.

Эта мысль была так логична после бессонной и полной дум недели, что барон остановился, поразившись сам себе. Снова произнёс:

— Истинными.

Истинный бог не требует поклонения. Истинный Творец незаметен, ему не нужны храмы, ему не нужны дары и подношения. Не смотря ни на что, он является сердцем мира. И живёт в сердце каждого…

— А что случилось с тем народом? — шепнул Патрик.

— Я не знаю, — с сожалением качнул головой Рицель. — Однажды они просто исчезли. А потом появились легенды о безумном Страннике. И только некоторые рассказывали о нём, как о несущем смерть. После Священного Похода…

Братья помолчали, следуя на некотором расстоянии от гостя, спускавшегося по широкой лестнице и направлявшегося… отсюда можно было попасть в большой зал и галерею.

— После Священного Похода? — переспросил Патрик. Сощурился. — И тот народ тоже исчез после Похода? И Трёхлетняя Зима — тоже?

Ангел вдруг остановился. Полуобернулся. Произнёс спокойно:

— Трёхлетняя Зима началась из-за меня. Об этом я сожалею.

Пошёл дальше.

Братья переглянулись и барон сделал жест «потом поговорим». А баронет вспомнил, что та страшная Зима случилась сто тридцать пять лет назад.

— Господин Элльри, возможно, вы голодны? — догнал барон Странника.

Элли взглянул на человека сверху вниз. Он возвышался над высоким ним на целую голову.

— Не откажусь разделить с вами трапезу, барон, — идеально соблюдая этикет, ответил ангел. — Только прошу, поменьше мясной пищи.

— Как вам будет угодно, — ответил барон и повернулся к брату: — Патрик…

— Уже распорядился, — отозвался тот. — Вскоре накроют на второй веранде.

Элли играл. Играл в человека. Сдерживал слова, готовые слететь с языка. Не первый раз примерял на себя обличие человеческого аристократа. Каждый странник обязан уметь принимать правила чужих игр. Хотя сейчас, после долгой болезни, ему было тяжело…

Вскоре они оказались перед входом в семейную галерею. Длинный коридор с картинами предков на стенах.

— Не утруждайся объяснением, — произнёс Элльри прежде, чем барон успел открыть рот. — Я знаю, где я. А теперь хочу, чтобы и ты это узнал.

Он ступил в галерею, прошёл мимо первых картин… остановился. Поглядел на портрет пра-пра-пра-прадеда нынешнего барона, Рутерца Благочестивого. Картина изображала статного, черноволосого, чем-то напоминающего самого Рицеля, мужчину.

— Здравствуй, убийца младенцев и беззащитных девочек, — гулко разнеслось по галерее.

Что-то изменилось в самом воздухе. Стало трудно дышать. Рицель попятился и упёрся спиной в застывшего изваянием брата.

— Ты это тоже видишь?.. — прошептал Патрик.

Портреты оживали. Их лица менялись. Вот прекрасная женщина превращается в грязную патлатую старуху и беззвучно кричит. Красивый, высокий юноша становиться безобразным карликом, чьё лицо кривиться от злости. А Рутерц Благочестивый оказывается наполовину облысевшим, в злобе брызжущим слюной, плешивым уродом с похотливым взглядом масляных глазок.

— Смотрите, люди, — разнёсся по коридору голос ангела. — Это — ваши предки.

— Колдовство… — сорвался с губ барона гулкий шёпот.

Тихий, звенящий смех в ответ.

— Я не владею тем, что вы все называете колдовством… магией… Я лишь умею видеть и показывать истину. Этот похотливый ублюдок прибил копьём к стене Тоури, рукодельницу, только входившую в пору юности, а потом насиловал её до тех пор, пока она не умерла. А следом зарезал в колыбели её исходившего криком младшего брата. — Молчание. Долгое и глубокое, как бездонный колодец. А портреты всё шевелились и корчились… — Наши мужчины не держали в руках оружия, а женщины не знали даже дурного слова. Наши дети росли в любви и радости свободы. Но однажды пришли вы. Чума, саранча, свора больных бешенством псов. И уничтожили всё… и всех. Детей-то за что? В чём провинились они? В чём виновата была Туори, вышивавшая странникам новый плащ перед каждым полётом?.. Вы — проказа на идеальном лице мира. Болезнь. Которую уже не вытравить…

Голос его звучал всё тише с каждым словом. Страннику пришлось привалиться спиной к одной из стен, чтобы устоять на ногах. Сил отчаянно не хватало…

— Они мерзкие… — послышался за спиной голос Патрика. Рицель обернулся, поглядев на брата. Тот смотрел на портреты и лицо его кривилось от отвращения. — Риц, наши предки — мерзкие! — он с отчаяньем взглянул на старшего. — Риц, мы что, тоже такие?!

Барон огляделся… Его передёрнуло от отвращения. И решительно ответил:

— Нет! Нет, Рик, мы с тобой — другие.

Поглядев на брата, баронет медленно успокоился. Бросил взгляд на гостя.

— Риц, его надо вывести отсюда. Срочно!

Он не проронил ни слова и следовал за своими провожатыми потерявшей волю куклой, пока они не оказались на той самой веранде, где братья предпочитали обедать в хорошую погоду. Бессильный и безвольный, как марионетка, он сел на предусмотрительно выдвинутый для него стул. Рицелю стало сильно не по себе от контраста божества, воплощением которого Последний был до посещения злополучной галереи, и нынешней тряпичой куклы.

— Человеческая еда, — начиная оживать, Странник поморщился. — Пародия на пищу моего дома.

Но пренебрегать «пародией на пищу» Элли не стал, хотя старался не есть мяса. Он очень давно не ел и даже способность жить, извлекая силу из воздуха, земли и солнечного света не могли восполнить страшнейшую энергопотерю последнего времени.

Странник хмуро отметил в себе язвительное пренебрежение, которое тоже перенял от людей. Всё течёт, всё изменяется, и в мире нет постоянства, но эта язвительность не являлась частью Элли. Наносное…

Ранее полагавшие себя очень воспитанными молодыми людьми, не чуждыми утончённому этикету, братья почувствовали себя деревенскими увальнями за одним столом с королём. Изыскан? Воспитан? Нет, он был совершенен! Такого нельзя добиться никакими уроками этикета. Таким возможно только родиться. И как только Рицель мог подумать о том, чтобы его убить?!

В тот день Элли не смог пойти ещё куда-то, кроме как в свои покои. Силы иссякли так стремительно, что он даже не разделся, заснув на застеленной кровати.

— Элльри, ты куда в этот раз? — Лэтэри подкрался со спины как всегда неслышно.

— Куда путь ляжет, — улыбнулся Рождённый Летать.

— Какой ты, Элли, неинтересный, — Лэти, бывший моложе своего собрата на несколько десятков лет, улыбнулся задорно, явно подначивая Первого Странника. — Вот мы с Данари пойдём к северу.

— Возьмите тогда тёплые плащи, не пренебрегите зимними сапогами и шапкой. И перчатки не забудьте. Там бывает морозно, — невозмутимо отозвался Первый Странник.

— Элли, ты зануда! — Рядом из ниоткуда вынырнул Третий Странник, Данари.

— А вы авантюристы, — улыбнулся тот.

Рождённый Летать был первым. Вторым стал Лэтэри, Ветерок Дорог. Третьим — Данари, Ведающий Пути. Если Дани был порывист лишь в силу своей юности, обещая вскоре стать более мудрым и ответственным, то Лэти… одно слово — Ветерок.

— И ничего я не авантюрист, — обиделся Данари. — Я и собирался тёплую одежду взять.

— Два зануды! — шутливо возмутился Ветерок.

…Они были единственными, кто умер с мечами в руках… и без изумления, застывшего в глазах…

Глаза открылись сами. Элли сел на кровати, перетерпел приступ головокружения. Каждый раз в моменты слабости, ему хотелось домой. Домой. Туда, где сама земля излечивает от любого недуга и любая печаль сменяется радостью. Радостью жить и смеяться. Радостью творить, любить каждый миг, каждый глоток воздуха, каждую улыбку и взгляд…

Только дома больше нет. А этот мир… разрушает. Больше ста сорока лет. О, он стал запоминать прошедшие года… Раньше помнил только до вступления в пору ответственности. А потом… Спроси сколько ему лет — пожмёт широкими плечами и ответит «не считал». Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? Не считал…

Как же хотелось снова полностью стать собой! Слишком долго Странник бродит среди людей. И скоро прирастёт к лицу маска человеческих черт…

Взгляд, для которого темнота не была преградой, заметался по комнате. Остановился на ножнах. А ведь меч — сломан. И нужно его перековать перед тем, как отправиться в новый путь.

Новый путь… Это из дома — новый путь. А отсюда — продолжение старого…

Об этом размышлял Странник, уже идя по спящему замку. Он знал — там, во дворе, есть кузница.

В кузнице оказалось чисто и аккуратно. Элли видел — здесь часто работали. Видел и седого, широкоплечего кузнеца. Сейчас его не было, но это абсолютно не помешало Последнему увидеть. Дар. Проклятье. Этот дар дал ему умереть с каждым своим собратом. И свёл с ума.

Растопка и уголь для печи оказались поблизости, и вскоре огонь раскалил кузнечный горн. Элли разделся до штанов. Стянул мёртвые крылья за спиной специальной упряжью прямо на голое тело. Расстегнул замки на своей дорожной сумке. Достал молот, являвший собой произведение искусства. Последний молот кузнеца Танри.

Направь мою руку, Рудный Художник…

Закрой глаза, Рождённый Летать… лети…

Элльри услышал и почувствовал металл так, мог только Кузнец Мира. Танри…

Работал до самого утра.

Обнаружив пустые покои, Рицель поднял на уши слуг и Странника нашли в течение десяти минут. Только тревожить не посмели.

Барон остановился на пороге кузницы и не решался как-то привлечь к себе внимание, чтобы не отвлекать мастера от работы. Как он не обжигается без рукавиц, рубашки и фартука?! Как он может так плавно вести пальцами по раскалённому металлу с таким спокойным лицом?! Только волосы стянуты красной лентой, чтобы не мешали. Рубец на боку уже выглядел значительно лучше, чем в тот день, когда два брата решили помочь незваному гостю, чуть не погибшему у порога их дома.

Даже отсюда барон видел, что меч на наковальне… прекрасен. Как и молот в руках гостя.

— Я не умею говорить с железом. — Барон вздрогнул. — Но это может Танри. В каждой вещи, сделанной Кузнецом, живёт его душа. Я отдал себя на время душе и таланту Рудного Художника. Он сковал мне новый меч. Танри совсем не понимает, для чего вообще нужна такая вещь. Хотя в чём-то красивая. Но мы никогда не ковали мечей. — Элли склонился к мечу и шепнул: — Остывай…

Повеяло холодом. И через несколько мгновений в руках земного бога оказался самый совершенный и прекрасный клинок, когда-либо виденный бароном. А уж Рицель разбирался в оружии!

— Вы позволите?.. — вытолкнул барон из пересохшего горла.

Гость улыбнулся и протянул человеку клинок.

Узкий прямой меч казался матовым, с отливом в серость. И в отсветах огня было видно — внутри металл весь узорчатый. Именно внутри! Металл казался прозрачным! Не так как стекло, он не просвечивал, но…

— Совершенство!.. — восхищённо выдохнул человек.

— Как и всё, что делал Кузнец, — сказал Странник, забирая клинок из рук человека, чтобы вложить в ножны.

— Но ведь он скован вашими руками! — воскликнул барон.

— Ты невнимательно слушал, — отозвался Последний, убирая молот обратно в свою сумку. Благодарю… — Моими руками, но не мной.

Выйдя во двор, Странник достал из колодца ведро с водой, вылил его на себя, смывая жар кузницы. Повторил эту процедуру, от одного вида которой у Рицеля зубы сводило, несколько раз. Встряхнулся как лев после купания, вернулся за одеждой. Высох он удивительно быстро, произнеся какое-то певучее слово на незнакомом языке.

— Я попросил воду испариться, — невозмутимо пояснил Странник, надевая рубашку с прорезями для крыльев. Нахмурился. — То есть, не испариться… перейти в другое состояние… как мало нужных слов в вашей речи! Ты говори, что хотел. Я вижу, тебе есть что сказать.

Барон только вздохнул. Такую фамильярность в обращении он не позволил бы никому, кроме брата, но в устах Странника оно даже и фамильярностью не звучало. Казалось, будто только так и нужно. И никак иначе.

— Пока вы были больны, господин Элльри, я вызвал лекаря, равных которому нет во всём королевстве. И… он приехал вчера вечером, когда вы отдыхали. Он сказал, что может попытаться… — барон запнулся и Странник поглядел на него искоса. — Вылечить ваши крылья, господин.

Горькая усмешка исказила лицо золотоволосого ангела. Он ответил, и голос его звучал печально:

— Пусть лучше излечит вашего кузнеца, барон. От этого хотя бы будет толк.

— А Гоцлав болен?! — изумился Рицель.

— Да, — кивнул Элли. — И если ему не помочь — не протянет долго.

Мир перед глазами ангела закружился… Нестерпимо, до боли в груди, потянуло домой. Как медленно восстанавливались силы… и болела недавно затянувшаяся рана на боку.

— С вами всё в порядке, господин Элльри? — встревожился барон. — Я могу вам чем-то помочь?

— Можешь, — отозвался ангел. — Мне нужна еда и хорошее вино. Только не мясная пища.

— Я распоряжусь подать в ваши покои, — барон склонил голову и удалился быстрым шагом.

Гоцлав оказался действительно серьёзно болен. И протяни кузнец с лечением ещё несколько дней — и уже не спасли бы. Откуда знал это Странник, если даже не видел старика? Не было у барона ответа на этот вопрос. Кто он? Что он?! Его поведение, слова, поступки, лишены логики! И при этом абсолютно логичны и правильны. Даже не правильны… это не то слово… Но когда он что-то делал или говорил — только так и должно было быть. И всё иное было неверным. А Странник… Истинный. Вот оно, верное слово… И Рицель то и дело ловил себя на мысли, что кажется сам себе подделкой. Грубо скованным кухонным ножом рядом с совершеннейшим из клинков. И сознавать это было нелегко.

Барон много и беспрерывно думал. Много обсуждал с братом, которому доверял больше, чем себе. И многое начал понимать…

Он уже давно понял, что его предок вместе со своим отрядом просто истребили весь народ Элльри. Ему одному повезло… или не повезло выжить. Но только сейчас он понял, что же на самом деле совершили люди!.. Целую расу творцов истребили. Убили душу мира…

Элли всё же уговорили позволить осмотреть крылья. Он отказывался, но оба брата твёрдо стояли на своём. И ангел сдался, лишь бы его оставили в покое. Он всё ещё слишком быстро уставал.

«Непревзойдённым лекарем королевства» оказался высокий, всего на полголовы ниже Странника, сухощавый мужчина. Он казался молодым, но глаза и седина выдавали в нём солидный возраст. Цепкий взгляд, чуткие, сильные руки.

— Это бессмысленно, — мягко и спокойно сообщил человеку тот, по чьему образу и подобию создали ангелов. — Нельзя воскресить мёртвое.

— Позвольте это мне решать, господин Элльри, — не моргнув и глазом, ответил лекарь.

Среди людей я стал господином… им нужны господа и рабы… как хочется домой…

Плащ небрежно сброшен на пол, расстёгнута сложная конструкция из узких, кожаных ремней, которую сам Странник называл упряжью, жёстко державшая крылья. Те безвольно упали вниз, и спину Рождённого Летать пронзило болью. Рубашка оказалась брошена на кровать.

Пальцы лекаря коснулись спины Странника.

— Невероятно… — выдохнул человек. Руки его дрожали. — Они настоящие… Я слышал, но не верил… Прошу вас, господин, лягте, так мне будет удобней осмотреть ваши крылья…

Ловким и привычным движением подобрав крылья руками, Элли послушно лёг на кровать. И пролежал так полтора часа, иногда коротко и лаконично отвечая на вопросы. Нет, он не чувствует своих крыльев. Совсем. И ему не больно, даже когда их насквозь прокалывают иглой. Нет, он не повреждал спину.

И так продолжалось до тех пор, пока Страннику не надоело играть в человека.

Тогда он сел и как мог доступно и понятно для «просто человека на скудной речи» объяснил, что для Рождённого Летать полёт, или путь — есть жизнь. Полёт утратил смысл вместе с жизнью. Если нет истинного смысла — нет надобности в крыльях. Мёртвые — не летают.

— Но вы вполне живы, господин… — робко попытался перебить человек.

— Ошибаешься… — качнул головой ангел. — Вы, люди, ищите смысл жизни. Или просто существуете. Я достаточно долго среди вас, чтобы понять это. Я видел, как сменяются сотни поколений, народов и обычаев. Мы ничего не искали. Мы сами в себе были смыслом жизни. Творение было тем единственным, для чего мы были. Сотворение. Я — Странник. Моё призвание — дорога. Я приносил новые песни, семена растений, рецепты металлов, музыку, идеи, камни, нити… Для каждого — своё. Теперь мне некому это всё приносить. Гэллри не попросит новую песню. Рона и Герт — редкие семена. Лири и Туори — нити для вышивки… Мири не потребует вернуться скорее, принеся истории для новых картин и не нужно искать сказки для малышей. И путь утратил смысл. Всё проще, чем ты думал, человек… хотя, для тебя, наверняка гораздо сложнее. Я просто опоздал к своей смерти. Но это не значит, что меня не убили.

Говоря всё это, Элли одевался. И когда пришло время надеть упряжку, спину снова пронзило острой болью.

— Больше ста лет прошло… — Лекарь не задавал вопросов, но это не помешало Страннику услышать их. — А всё ещё больно…

— Кажется, я действительно бессилен, — сообщил барону лекарь, придя в его кабинет. Мужчина казался задумчивым и даже шокированным. — Ему нужен Бог, а не человек…

— Он и есть Бог, — тихо сказал вслед лекарю Рицель. — А мы, люди, его искалечили.

Только на следующий день братья, проговорив всю ночь, предстали перед синими ангельскими очами.

— Господин Элльри… — начал барон, сильно нервничая, но стараясь это скрыть. — Мы знаем, что вы ищите всех, кто участвовал в той бойне… наш предок давно умер… но вина предков лежит и на потомках…

— Вы ведь пришли убить нас, — перебил брата Патрик. — Мы не будем сопротивляться.

— Мы приказали, чтоб вам ни в чём не отказывали и не препятствовали, — добавил Рицель.

Элли молчал, снова сидя в проёме окна и рассматривая двух потомков того, кого время убило раньше его клинка.

— Вина предка не лежит на плечах потомка, если он не унаследовал от предка мерзость души, — тихо сказал ангел. — Вы её не унаследовали. Сделайте так, чтобы и ваши дети не стали подобными предкам и тогда я отведу от вашего дома свой меч навсегда.

Только через день Элли почувствовал, что набрался достаточно сил и может продолжить путь. Приступы безумия уже давно не накатывали, он привык к постоянному самоконтролю. Бывало хуже, бывало лучше, но последние пятьдесят лет он не терял себя бесследно среди мёртвых.

Он вышел из своих покоев на рассвете. Спустился в сокровищницу. Дверь отворилась пред гостем так, будто не запиралась вообще никогда. Полный комплект одежды Странника оказался на видном месте. Лёгкая рубашка, жилет, верхняя куртка, штаны, сапоги. Ремень с пряжкой в виде крыльев и такая же брошь-скрепка для плаща. Тесёмка для волос. Сумка через плечо. Плащ серый, рубашка цвета топлёного молока, жилет тёмно-серый, штаны, сапоги и куртка — чёрные. Всё вышито белым, золотом, серебром и сделано руками, которые прекрасно знал Странник. Ни единой пылинки, хотя её вокруг было немало.

… — Элли! А я тебе к новому пути сделаю не только плащ, но и всю одежду. А то ты вечно в пыли и как оборванец приходишь.

— И как же ты это всё одна собралась сделать, малышка? — улыбнулся Странник, ласково глядя на девочку, недавно вошедшую в пору ответственности.

— А я уже со всеми договорилась, — Туори сощурилась. — Герт уже посадил нужный лён. Рона обещала помочь в выделке ткани, мы с Лири уже нарисовали, каким всё будет. Танри тоже поможет… В общем, придёшь — увидишь!

— Ладно, — Странник решил не портить себе сюрприз. — Чего тебе принести, малышка?

— Себя! — хихикнула девчонка. — И сладостей…

Пальцы коснулись ткани, провели по вышивке… Элли уткнулся лицом в висящий на деревянной кукле без рук, ног и лица, плащ и впервые за последние тридцать лет — заплакал… Они всё сделали. Их нет, но они всё равно умудрились снарядить его в новую дорогу.

Собрался всегда лёгкий на подъём Странник быстро. Хотел уйти тихо, но потомки человека, которого он не успел убить, всё же повстречались на пути. Узнали костюм, что был слишком велик всем и висел в сокровищнице без дела. Сразу поняли, для кого всё это было сделано — одежда сидела на Страннике как влитая.

— Вы уже уходите, господин?.. — робко спросил Патрик, заметив ту самую, с ремнём особой конструкции сумку на плече у ангела. Только теперь баронет понял, что странная конструкция ремня объяснялась тем, что сделана для крылатого!

— Ухожу, — согласился Элли.

Братья переглянулись, поинтересовались вежливо, не требуется ли чего в дорогу, может, нужна лошадь?.. Но гость оказался, лишь на кухню завернуть перед тем, как уйти, хозяева замка его всё же уговорили. Взял он немного, почти с ужасом оглядев количество съестного, которое ему попытались впихнуть с собой.

— Господин Элльри, — обратился к нему барон. — В нашем доме вам всегда будут рады. Даже если нас уже не будет в живых, помните, что здесь вы всегда останетесь желанным гостем. Мы будем ждать вас с дороги…

— Хорошо, — улыбнулся Странник.

Он ушёл на восток, в восходящее солнце. Золото волос и серый плащ на ветру.

— Прощай, Господь. Прости. Живи… — прошептал ему в след Рицель.

— До встречи, живой Бог, — тихо добавил Патрик.

Душа мира

Холод.

Холод, давно ставший вечным.

Снег повсюду вокруг и ветер — ничто в сравнении с холодом, что внутри.

Ветер рвал плащ, трепал золотые волосы, резал острыми снежинками лицо, но путник, казалось, не замечал этого. Хотя, нет. Он просто не противился стихии, а шагал вместе с ней. И присмотревшись, можно было увидеть, что ветер не бьёт его в грудь, а помогает не упасть, не толкает в спину, а поддерживает в новый шаг.

Но безумцев вокруг больше не было.

Зимы стали длиннее и злее. Лето — короче. Ранние осенние холода калечат урожай на полях и в огородах.

Он пытался контролировать себя. Но единственное, на что хватало выдержки — это не начать новый ледниковый период. Прошлая долгая зима длилась всего три года, когда должна была — тридцать лет. Но Странник пробудился, увидев, как умирают от голода дети. С тех пор он старался не допускать, чтобы лёд собственной души заморозил мир вокруг. Но с каждым годом всё тяжелее допускать к себе в сердце весну.

Зима.

Элльри любил зиму.

Снега и лютые морозы, которых никогда не знал его родной край. Особенно привлекательна зима была здесь, в северных краях.

Бескрайний, безжизненный простор.

Как в его душе.

Сколько же это уже длиться? Кажется — вечность. Последние сто семьдесят три года он считал… Но сколько лет прошло до того, как начал запоминать? Рождённый Летать не знал.

Элльри шёл, забыв куда. Уже давно. Несколько дней. А может, недель или месяцев. Здесь всё сливалось в одну белую бесконечность. Просто шёл, а душа леденела всё сильнее. Он устал. Безумно, невыносимо устал. Как давно он не возвращался даже к могилам? Давно…

Только там, на родной земле, среди тех, кого любил, он приходил в себя и восстанавливался для нового Пути. Набирался сил, заживлял раны на теле и душе. Как масляная лампа, в которую надо подливать топлива и менять фитили. Теперь делать это стало негде и некому. Насколько ещё хватит сил?..

И сможет ли он хоть когда-нибудь умереть по-настоящему?..

…Он не понял, когда ноги отказали. Не знал, когда упал. Просто под щекой вдруг оказался пушистый снег. Он уже давно не был холодным — Рождённый Летать сам заледенел. Странник прикрыл глаза. Он смертельно устал…

— Бернар! Бернар, смотри, что я нашёл!

— Ну что опять… Свет Господень!..

Два парня быстро выкопали из сугроба замёрзшее тело.

— Не наш. Чужак…

— Ты смотри, одет как легко… как только дошёл сюда. Бедняга. Похоронить бы по-человечески…

— Да погоди ты хоронить! Живой же! Видишь, дышит!..

Тепло касалось тела мягкой лапой, уговаривая холод внутри уйти прочь. Заледенелая душа покрылась инеем, вспоминая, что скоро нужно будет снова допустить к себе весну. Ещё рано. И хочется как можно дольше оттягивать этот час. Пусть зима длится вечно…

«Ангел… ангел…» — шептало тепло. «Не умирай…»

«Я не ангел», — грустно усмехнулся холод.

«Всё равно не умирай…»

«Ты опоздало, тепло. Я уже давно мёртвый…»

Рождённый Летать закрылся прочным ледяным щитом, вымораживая самое себя до дна. Так не больно…

«Не надо Элли… что же ты делаешь с собой?!.. Элли…» — едва слышно вплелась в тепло тень чужого шёпота…

В долине похолодало. Впервые за последнюю сотню лет настолько сильно. Это волшебное место беспощадного севера никогда не замерзало. Горячие источники и кусочек вечного лета поселились среди снега и льда в небольшой низине очень давно.

Жителей в этом волшебном месте было немного — три-четыре сотни человек, считая детей. Миролюбивые, чистые душой и мыслями. Казалось, больше нигде в мире не живут такие люди. Этому немало способствовал монастырь Ожидающих, стоящий тут же, в долине.

Замок казался суровым каменным великаном, хранившим покой волшебной долины. Только в нём было очень мало от обычного человеческого монастыря. Монахи не проповедовали аскетизм и послушание, не забивали голову ненужной шелухой. Скорее, это было похоже на школу, академию, воинское училище, лазарет и приют одновременно. Монахи были воинами, врачевателями, учителями (школа в долине была обязательна для всех детей), помощниками, доброжелательными собеседниками для любого пришедшего. Каждый всегда готов был выслушать все горести и терзания любого обратившегося, помочь советом или делом, и никогда никому не рассказывали, свято соблюдая тайну. Они немало работали и какой-то неведомой своей силой держали лето в долине круглый год. Говорят, именно необычные монахи были причиной того, что долина не знала бедствий и голодных лет. Ни один враг, вздумавший покусится на это место, просто не находил его. И во всех людях, живущих здесь, отразилось это светлое и бескорыстное добро, вытравливая человеческие пороки.

Сюда, в обитель тепла, добра и заботы, и привезли свою невиданную находку двое молодых охотников. Здесь, в монастыре Ожидающих, где не делали различий между послушниками и послушницами, дружно жившими под одной крышей, и пытались отогреть неведомого чужака, за спиной которого были крылья. Только сквозь его кожу так и сочился запредельный холод, замораживая всё вокруг…

— Не получается, — молоденькая ученица, как здесь называли послушниц, покачала головой, взглянув на старшего мастера-лекаря. Она была самой способной из целительниц, родившихся в последние сто лет. — У него душа замёрзла. А когда хоть немного отогревается… Ох, мастер, не приведи вас Бог когда-нибудь испытать такую невыносимую боль!.. Он будто спасается этим холодом. Как живая зима…

Золотоволосая, голубоглазая, миниатюрная девушка прижала к щекам ладошки. Немолодой мастер и сам слышал отголоски той нечеловеческой, невыносимой муки, что иногда проступала сквозь этот живой лёд. Он не мог даже представить, что могло стать причиной такой чудовищной пытки.

Мастер-лекарь Овидий снова взглянул на кровать, где покоился их невольный гость. Золотые волосы, нечеловечески прекрасное лицо, крылья за спиной, сейчас беспомощно раскинутые. Он был высок. Выше всех в долине, и великолепно… совершенно сложен.

По всем канонам он являлся ангелом Господним. Но… «Я не ангел…» — тихий шёпот, хотя гость не разжимал замёрзших губ, был слышен мастеру так же хорошо, как его ученице.

Кто же ты, неведомый чужак?.. От тебя веет бесконечной древностью, но ты так же бесконечно молод. Кто ты? И как же тебе помочь?..

— Милана, пригляди за ним, — Овидий вздохнул и поднялся. — Я поищу кое-что в старых свитках…

Недвижимый до того ангел вдруг крепко сжал в кулак ладонь, лежавшую поверх одеяла. Выдохнул с едва слышным стоном. Холод плеснулся по стенам, заставляя их покрыться инеем, а огонь в очаге притухнуть. Веки с длинными, тёмно-золотистыми ресницами дрогнули, приоткрылись.

Никогда в жизни мастер-лекарь не видел таких глаз. Сказать, что они были просто синими — всё равно что сравнить небо с грубо размалёванным серо-голубым грунтом холстом. Невероятная их глубина могла сравниться только с такой же невероятной болью и тоской, что плескалась в глазах, ещё ничего не видевших вокруг.

Шевельнулись белые от холода губы, и едва слышен был удивлённо-недоверчивый шёпот:

— Мири?.. Мири…

Взгляд заметался по комнате с какой-то безумной надеждой. Наткнулся на замершую Милану. И надежда за несколько мгновений умерла, сменившись беспросветным отчаяньем. С губ слетело слово… звенящее, чистое, непроизносимое. Ни один человек не смог бы повторить его. Но самым удивительным было другое — оно было понятным. Одно короткое чужое слово содержало в себе столько, сколько нельзя было сказать сотней человеческих. «Зачем бы убиваете её последнюю тень?.. Не уходи, моя жизнь… Стань моей смертью…» — так звучал только верхний смысл.

Ангел попытался приподняться, но тут же рухнул обратно, потеряв сознание…

Охотники за сокровищами не раз возвращались отсюда с пустыми руками. А чаще и вовсе не возвращались. Но дураки не переведутся никогда. Вот и теперь отряд из двенадцати воинов и одного проводника расположился на ночлег в вечных снегах. Итого, тринадцать человек.

Все собрались за одним костром. Все, кроме троих, сидевших особняком.

— Не счастливое число, — тихо бормотал под нос помощник главы отряда.

— Заткнись, Рем, — выцедил сквозь зубы Фуад, главарь. — Аза наш проводник и без него мы не найдём сокровищницу. А если не устраивает число, то тебя можно прирезать. Тогда избавимся от плохой приметы и от твоего постоянного трёпа. Хочешь?

— Нет, — тут же отозвался помощник и замолчал.

— Так-то лучше, — усмехнулся Фуад и сплюнул в костёр сквозь дыру в зубах.

— Не беспокойся, Рем, — Аза хлопнул его по плечу. — Уже скоро дойдём. И вернёмся богатыми. Разве что ты устыдишься грабить и вернёшься без гроша…

…Как часто он так умирал в лихорадке за последние века? Первые годы, потеряв разум — почти постоянно. Зачем эти люди раз за разом выхаживали его, чужака, почему смерть не брала его?.. Однажды в зимнем лесу, когда накрыло волной безумия, его, раненого, ищущего смерти, отогрели и вылечили волки. Даже один, когда некому было помочь, когда он сорвался со скалы и переломал себе кости — выжил.

Хотя… как смешно сравнивать себя с человеком. Элльри безнадёжно и навсегда опоздал к собственной смерти. Он ведь и умер, лишившись смысла Пути. Тогда почему же ещё жив? А кто сказал, что он на самом деле жив?..

«Но ведь ты ещё дышишь…» — шепнуло тепло рядом.

«Это ничего не значит… — тихо ответил холод. И беззвучно добавил: — Я так устал…»

А ведь если замёрзнуть… Замёрзнуть где-нибудь здесь, среди этой нескончаемой зимы… он перестанет чувствовать. Не умрёт по-настоящему, как все остальные, но… но прекратит этот нескончаемый и бессмысленный путь в никуда. Остановит. Как было бы хорошо остаться в вечной стуже…

«Не умирай… ведь жизнь так хороша!..»

«Я давно не жив…»

И словно ударом кнута сознание Рождённого Летать пронзила мысль — он не один здесь! Это не тепло! Это люди!..

Элли заметался в округе снежным вихрем.

Какие они чистые. Это дети…

Нельзя их убивать. Нужно очнуться. Нужно уйти. Уйти и замёрзнуть как можно дальше от них!..

Лёд ушёл глубоко в сердце. Невероятное количество сил потребовалось, чтобы допустить к себе тепло, отогревая замёрзший вокруг мир. Единственный из своего народа убийца, сполна познавший боль и неведомую другим ненависть, не желал убивать этих чистых и добрых детей.

Снова этот голод и бессилие… Слишком давно он не мог восстановиться даже наполовину. Земля не давала достаточно сил, воздух которым он дышал, здесь был просто воздухом, а человеческая еда не обладала и десятой частью тех свойств, которыми дома наделялась пища.

Невидимые раны кровоточили не хуже тех, что бывали видны на теле, и почти не заживали.

Элли вздохнул, унял голод и провалился в сон, попросив мир вокруг хоть немного поделиться с ним силами.

…Миниатюрная, прекрасная девушка, золотые волосы которой спускались до колен, занималась тем, что трудно было представить в её исполнении. Недолго примериваясь, она наносила точечные удары тяжёлым молотом по большому, почти в её рост, куску гранита. Картина, которую она рисовала по камню, с помощью такого отнюдь не девичьего инструмента, уже обретала свои черты…

— Мири, ну хватит! — не выдержал Элли. — Ты же себя сама ранишь…

— Отстань, — отмахнулась Художница Мира, примериваясь для очередного удара.

— Лучше бы ты попросила Мирна научить тебя растить камни! И вырастила бы себе новую картину.

— А это хорошая мысль! — примерилась, сосредоточено глядя на камень, ударила. — Будет чем заняться, когда ты уйдёшь в Путь.

Её снова захватило Творение, и в этот раз маленькая девушка выбрала совершенно новый способ для создания своей картины. Странник знал — бесполезно сейчас пытаться остановить её.

— Эх, Звезда моя… — вздохнул Рождённый Летать.

Он не посмеет прервать Творение, как никто не смел прервать его Путь.

Закончив глубокой ночью, Художница нашла приют в руках Странника. Сидя у него на коленях, она привычно, уже не первый раз жаловалась на свои сбитые в кровь руки и стенала от боли в мышцах. Элльри снова сочувствовал, разминал усталые плечи, лечил, жалел, выслушивал… Это всё было таким привычным, родным и ничуть не обременительным.

— Дети завтра прибегут смотреть, — улыбнулся Странник, когда Художница устала жаловаться.

Мирэини улыбнулась.

— Когда-нибудь и наши дети будут бегать смотреть на мои картины и встречать тебя из странствий… — негромко произнесла она.

Элльри ощутил как внутри заполняет всё собой тепло и нежность. Дети… Рождённый Летать и Художница Мира были теми, кто появился из ветра, света и жизни самого мира уже взрослыми. Почти такими, какими они были сейчас. Некоторые подрастающие малыши явились на свет таким же путём. У других же были родители, но все жили и воспитывались одинаково. Детей здесь любили все…

…детей, которых безжалостно перебили. Детей, которым было страшнее всех нас, которые даже не понимали… Замёрзшие, изломанные, крошечные… в чёрной крови, перепуганные, цеплявшиеся друг за друга и взрослых… ни один взрослый не испытывал такого смертельного, невыносимого ужаса, что достался им, крохам… Именно он, прочувствованный до последней крупицы, окончательно свёл с ума Последнего…

Он проснулся рывком. Придавил волей плескавшуюся чёрным безумием боль. Осмотрелся…

Удобная кровать. Шерстяное одеяло. Горячий камин по правую руку. Комнатка была небольшой, но оставляла ощущение тепла и уюта. Окно закрыто тяжёлыми ставнями. Животное, из шерсти которого было сделано одеяло, было живо и беззаботно. Всё вокруг носило лёгкий флёр жизни и доброты… Почти как дома… если бы дома знали, что такое жестокость.

Элли откинул одеяло и сел. Дёрнуло острой болью спину. Крылья…

Рядом на стуле лежали все его вещи. Медленно оделся, экономя каждое движение. Подобрал руками крылья, застегнул упряжь. Надел пояс с мечом. Громадная энергопотеря давала о себе знать. Сил едва хватало, чтобы дышать и не падать. Нужно уходить…

Обув сапоги, странник поглядел на жилет, куртку, плащ и сумку. Поднялся, оставляя их там, где лежали и побрёл к двери. Тяжело… непослушное, будто чужое тело… Нужно уйти, и уйти тихо.

Слово прозвучало тихой мольбой. Укрой, тень… подскажи, куда идти…

Он всё-таки вышел. Тихо, так, что никто по дороге не заметил, хотя его шатало и приходилось ступать, держась за стены.

Было раннее утро. Серый рассвет ещё только-только собирался вступить в свои права. Как раз то время, когда всему живому хочется спать. Всему живому…

Элли стоял и неотрывно смотрел на чудо во льдах. Там, в низине, раскинулось садами, озёрами, полями и сказочными домиками вечное лето…

— Какая чудесная жизнь… — шепнул тот, кого люди называли ангелом. Хотя всё чаще — проклятым ангелом. — Какая тёплая…

Льды внутри медленно начали подтаивать… только не водой истекали, а кровью. Странник обхватил себя руками и с глухим стоном опустился на колени.

— Не надо… я не могу больше…

Внутри всё снова покрылось коркой льда. Уверенно поднявшись на ноги и бросив последний взгляд на это дышавшее жизнью и добротой место, он побрёл в сторону границы вечных снегов. В зиму. В покой.

Девушка, задыхаясь от быстрого бега, влетела в комнату старшего лекаря.

— Мастер!.. — воскликнула она. — Он исчез!..

Овидий сразу понял о ком речь. Через минуту он был в комнате, где пытался спасти случайно попавшего к нему ангела. Приметил брошенные вещи, смятое одеяло, небрежно повёрнутый в сторону стул, будто одежду с него стаскивали, складку на ковре… Гостя явно сильно шатало. Как он вообще смог уйти?!

— Его нужно найти, — принял решение Овидий.

Солнце только-только бросило свои лучи на снег, когда два десятка послушников и пятеро монахов бросились на поиски. След в снегу обнаружился быстро…

— Мастер… — ахнула Милана, поняв, куда ведёт след. — К Ледяному Храму?!

Едва горизонт окрасился алым, путь ему преградили стены. Полуразрушенный камень… больше чем наполовину представшее перед Элльри место состояло изо льда и снега. Ледяной дворец.

Истина ускользала от едва живого странника, но он открыл глаза и увидел… Это был древний, бесконечно давно забытый храм. От него веяло силой и… вечностью. Кажется, это ещё и что-то вроде человеческого склепа, с поправкой на что-то далёкое от земного. Здесь… Здесь можно остаться навсегда. Осталось зайти внутрь и убедиться в этом. И если это не так, если есть хоть малейшее сомнение — скорее уходить дальше.

Большая, в два его роста, арка входа. Замёрзшие, деревянные ворота, поддавшиеся и без скрипа открывшиеся под рукой. Хорошо, что вовнутрь. Открывайся они наружу, Элли никогда бы снег не разгрёб. Широкий, короткий коридор… Зал.

Элльри замер, боясь дышать… боясь поверить… не веря. Умение видеть, проклятый дар подводил его, настолько сильна была усталость. Происходило то, что происходить не могло. Среди множества давно утерянных вещей его народа, которые он искал, но не находил… Они все были здесь.

Были и не были одновременно. Будто едва заметные, полупрозрачные тени. Гэллри, Рона, Туори, Герт, Данари, Лэтэри, Лири, Танри… Мирнари, старший брат… Мири… и ещё сорок имён, считая малышей.

Замерший на пороге золотоволосый странник шагнул к тем, кто был его жизнью. Чуть за гранью… там… за преломленным светом…

Странник позвал, не надеясь на ответ.

Светлые тени колыхнулись, обретая более глубокие и чёткие черты. Они услышали. Обратили свои взоры к нему.

— Кто ты?.. — прошелестели голоса.

Боль пронзила раскалённым прутом через самое сердце. Как?.. Они не узнают его?!

— Это же я… Один из вас… Элльри!..

«Ри… ри… ри…» — разнесло эхо под ледяными сводами.

— Чужой… — метнулось в ответ под сводами.

Чужак! Ты лжёшь. У нашего Элльри была чистая душа, а в сердце пылало пламя!

Да. Да… ваша правда. Элли умер. Мне досталось его лицо, его крылья, на которых не взлететь, но я он. Жаль, что мне нельзя здесь упокоиться навсегда.

Он отвернулся, удержав в себе зажатый крик. Уже не один из них. И не человек. Никто…

Шаг за ворота… прочь отсюда. Как можно дальше, в сердце ледяного царства. Прочь…

Но тело предало его. Колени подломились, Последний рухнул в снег.

Как… как они могли не узнать его?! Они все… те, кого любил, кто любил… Как они могли отвернуться?! Как они могли?!..

Раньше Элли думал, что знает о боли всё. Он ошибался. Настолько невыносимо ему, кажется, было лишь в тот день. И сейчас они сделали эту боль ещё сильнее. Добавили в неё ярости, отравили ядом предательства. Будто нож в спину…

Я не человек! Я не должен даже слов таких знать! Предательство… ненависть, яд… Кем я стал?.. Я действительно давно уже не один из вас, мой народ… простите… Вы не знали всего того, что дано знать мне. И это хорошо. Это лучшее, что могло быть. Забудьте Первого Странника. Его больше нет.

Где же ты, грязная человеческая старуха с ржавой косой, когда ты так нужна?!..

Нет ответа. Только солнце бросает свои золотистые лучи на снег, заставляя его сиять. Как прекрасно. Хочется замедлить время, растягивая эти мгновения. Просто любоваться. Смотреть, как переливается золотой свет на бело-серебристом снегу…

Тихий, но ясный голос наполнил звенящую тишину вечной зимы. Песня печали, безысходности, отчаянья… Она рассказывала о одиночестве, о невозможности желанной смерти, изорванной в клочья душе и бессмысленной жизни. О долгом пути к дому, которого давно уже нет. В этом неземном, завораживающем голосе легко можно было услышать невообразимый, чудовищный, изуродовавший сердце и разум пережитый однажды страх. Песня на языке, который теперь был известен только одному существу во всём мире. Такому одинокому, израненному, усталому, что хотелось завыть от чужой боли.

Посланные на поиски отроки и монахи замерли, не решаясь подойти. Они скрылись за остатками стены, что раньше окружала Храм. Белые плащи надёжно скрыли их от чужих глаз.

…И не видеть тени, что зачем-то скрыли чудо.

Тени. Корысть, похоть, вонь, грязь. Люди.

Собрав всю волю в кулак, Элли поднялся. Выпрямился, оказавшись на голову выше самого высокого из пришедших. Ему не нужно было спрашивать, чтобы увидеть и узнать. Ледяной храм за спиной. Минуту назад это было таким неважным, что странник даже не заметил… но в Храме полно вещей из его дома, которые очень сильно ценят люди. А там, внизу, лежит долина. Богатая и беззащитная. В которую можно даже не заходить. Под покровом ночи разграбить несколько домов с окраины, убив жителей и пустив по кругу девок.

Падальщики. Мерзость.

Ярость придала сил.

— Даю вам минуту на то, чтобы развернуться и уйти туда, откуда вас принесло, — тщательно подбирая слова, отчётливо и звучно произнёс Элли. — И больше никогда не возвращаться.

— Страж?.. Этого я не ожидал, — пробормотал заросший, небольшого роста, худой мужик.

«Ангел…» — шёпотком пробежало по отряду.

Будто ударом пришло понимание — в одном из этих грязных тварей течёт кровь его убийц.

— Ошибаетесь, смертные твари, — скривился в оскале Последний. — Я тот, по образу кого ангелов вашего лживого Господа рисовали. Можете убираться, пока я разрешаю. Все, кроме него.

Элльри указал на Фуада. Тот сжал губы в тонкую линию. Потом сплюнул в снег.

— Аза! Раньше здесь был этот… страж?

— Не припомню, — отозвался проводник.

— Ну так пристрелите этого больного разумом самозванца и заберём то, что должно быть нашим по праву! — рявкнул Фуад.

Воины вскинула арбалеты и мечи.

— Вы свой выбор сделали, — голос слился со звуком извлекаемого из ножен клинка. Великолепного оружия, равных какому главарю отряда видеть ещё не доводилось.

— Меч я возьму себе, — усмехнулся предводитель, вскидывая арбалет.

И в следующий миг упал в снег, вдруг прекратив чувствовать левую ногу. Тело не желало больше повиноваться и он мог только наблюдать, как грациозно, легко скользит по снегу неведомый чужак. Один из воинов выстрелил и попал в крыло. Болт застрял в несущей кости, кровь обагрила белизну перьев. Но, казалось, «страж» даже не заметил ранения.

Глядя как один за другим умирают его люди, предводитель вдруг вспомнил… одну страшную семейную сказку о золотоволосом Страннике, который носил крылья стянутыми за спиной, потому, что не мог больше летать. И в сказке говорилось, что встретив Странника, нужно бежать как можно быстрее и дальше. «Волосы его — золото. Глаза — синяя бездна. Облик прекрасен, но не обманись этой красотой. Пощады от него не будет никому, кто с тобой одной крови…»

Это был он. Сказка, страшилка для непослушных детей рода. Вдруг ожившая и вставшая реальностью во весь свой немалый рост.

Всё было кончено быстро. Очень быстро и легко. Только снег поменял цвет, исходя паром от пока ещё горячей крови. И Аза, почему-то живой, стоял и растерянно оглядывал поле краткого, беспощадного боя. Посмотрел на «ангела», рухнул на колени и принялся возносить непривычные молитвы Великому Духу. Другая вера? Но «ангелу» было всё равно.

— Ты мне не нужен, — дернул плечом Странник. — Ты не часть отряда и не так мерзко грязен как эта падаль. Собирай всё, что тебе нужно и убирайся.

Из пореза стекала по руке кровь. Одна глубокая на ноге и ещё несколько незначительных ран показали скорее самому Элли, чем кому-либо ещё, насколько он ослаб и устал.

Последний склонился к Фуаду. Резко и безжалостно полоснул мечом по груди, разрезая одежду. Сорвал с груди золотую с серебром цепочку, на которой висел старый семейный амулет.

— Прежде, чем ты умрёшь, червяк, я расскажу тебе, почему убиваю. Знаешь, что ты носишь на своей грязной шее, пёс? Это медальон, который мой брат сделал для меня в подарок, ожидая, когда я вернусь. Чтобы я носил его и помнил — меня ждут. Всегда ждут с дороги. Чтобы со мной всегда был кусочек дома, потому что свой старый медальон я потерял. Мирнари носил его на своей шее — хотел надеть на меня сразу, как я окажусь на пороге дома. Знаешь, как его убил твой предок?! Он был из тех, кто сражался до последнего вздоха. Твой ублюдочный дед перебил ему ноги, сжёг руки, вскрыл живот и мечом запихал в рану раскалённых углей. Мой добрый, не знавший боли и ненависти брат захлебнулся в собственной кипящей крови! А Мириэни… Твой ублюдочный предок перерезал моей звезде горло, не пустив её по кругу. Он многих девочек убил быстро. За это я ему даже немного благодарен. Её телу было всё равно, что вы делали с ней после…

Элльри прервался на полуслове, отстранился. Удивлённо посмотрел на арбалетный болт в своём животе. Пока он говорил, этот червяк сумел тихо поднять арбалет и спустить тетиву. Удивительно, учитывая, что его руки должны быть парализованы.

Мелодичный звук чуждой человеку речи. Смех.

— Я ничего не ел и не пил два или три месяца, — произнёс Странник. — И попросил боль подождать. Не надейся, грязное отродье порочной крови. Ты не причинил мне вреда. Ты будешь умирать долго и мучительно.

Он очистил снегом меч. Коснулся губами клинка, что-то шепнув. И со спокойным, равнодушным выражением на лице, вогнал клинок в живот потомка того, кого не успел убить. Фуад почувствовал как внутри медленно разливается отравленный жар. И боль. Такая боль, что изо рта пошла пена, а мир вокруг перестал существовать — всё заполнила собой Она…

Последний равнодушно посмотрел на чудовищную пытку. Поднялся. Отошёл на несколько шагов. Раскрыл ладонь. Поглядел на медальон. Выкованные из металла крылья, цветы, драгоценные камни. И кусочек жизни внутри, там, где никто не видит. Всё ещё живой…

Короткая дрожь, стон сквозь стиснутые зубы. Даже ты отвернулся, Мирн! Даже ты не признал… А Мири… и не взглянула.

— Идём! — Милана нетерпеливо дёрнула рукав Аарона, старшего из монахов. — Ему нужно помочь, пока он не истёк кровью.

— Подожди, пигалица, — осадил послушницу старший мастер-воин. — Не нужны мы ему. Пока не нужны, — уточнил, видя возмущение в глазах девушки.

Из приоткрытой двери Ледяного Храма вышла тень. Постояла, обретая видимость и чёткие черты. Это был высокий, золотоволосый, стройный, очень похожий на «ангела», только бескрылый, мужчина. Похожий как родной брат. Он неотрывно глядел на Странника.

— Элли?.. — голос оказался бархатистым, с мягкими переливами, будто урчание большого льва. Немножко ниже, чем у того, кого позвал, но не менее красивый. — Это правда ты?

Он обернулся грациозным, текучим движением. Замер. Выдохнул, не веря:

— Мирн… Не лжёт ли мне дар, выдавая желаемое за действительное?..

Мирнари поморщился, откинул за спину золото волос, подошёл и одним резким движением выдернул болт из живота брата. Тот задохнулся от боли, обхватил себя руками, согнулся. Но Мирн придержал.

— Ты… — прохрипел Элльри, сплёвывая кровью. — Обделённое разумностью и состраданием создание света и гор! Больно же…

— Тебе нельзя умирать, — произнёс Самоцветный Творец, помогая брату выпрямиться.

— С чего бы это? — скривился тот. — Я сюда шёл, только чтобы умереть! Не мучай меня больше, Мирн… забери в вечный покой.

— Не могу, Элли, — качнул головой, отводя взгляд.

Молчание. Тихое, с бесконечной болью:

— Это из-за того… каким я стал?.. Каким… уродливым?..

— Обделённое рассудком создание ветра и звёзд! — с досадой выразился Самоцветный Творец, обняв брата. — Ты не уродлив, Рождённый Летать. Ты весь изранен. Искажён, изломан. Настолько сильно, что мы тебя не узнали. Не произноси больше таких глупых слов. Ты наш, каким бы ты ни был.

— Так позволь мне заснуть навсегда, Мирн!..

— Тебе нельзя… — голос принадлежал замершей у ворот, так и не обретшей материальности, прозрачной девушке.

— Мири?..

— Элли, Мирн верно говорит, — вступил в разговор, обретая черты, ещё один призрак.

— Танри… Но почему?!

— Потому, что ты — дух этого мира, — ещё один собеседник проявился. — Его душа, его жизнь, живое сердце, если хочешь…

— Какого… При чём тут я, Гэллри?!

— Мы все были духом мира, — Мирн взглянул виновато. — Ты не знал, ведь Странники изначально немного другие. Немного отличные от остальных. Но это уже ничего не значит. Ведь ты — последний из нас. Единственный. Мы все были тем, что люди, убившие нас, называют Богом. Ты — последний истинный творец. Живой дух мира.

— Да за каким… зачем миру такой… такой дух? — обречённо спросил Элльри. — Я же…

— Какой есть, — сурово прервал Танри. — Мир сам сделал тебя таким, Элли. Изуродовал, изранил, исказил. Научил такому, о каком никто из нас раньше и не подозревал. Но без тебя со временем умрёт всё. Сначала погибнут чудеса и вера в них. А потом — всё живое. Готов ты к такому, Элли?

Рождённый Летать отрицательно качнул головой.

— Мы все живём в тебе, Элли, — ласково улыбнулся Гэллри. — Частичка каждого из нас будет с тобой всегда и возродит искру по первому зову. Ты ведь уже пользовался моим даром и даром Танри.

— Вы все умерли во мне! — с отчаяньем воскликнул Странник.

— Нет. Мы живы, пока ты не отпустишь нас навсегда, — мягко ответил Мирнари. — А ты не отпустишь, пока не погибнет мир. Мы в вечном ледяном сне смерти, мой брат. Ты пробудил нас ненадолго и скоро мы снова уснём. От нас остались только тени, отблески, которые мы вкладывали в творения. И память в тебе. В Последнем…

— Нас не хватит надолго. Мы скоро снова растворимся, — проговорил Танри.

— Когда поймёшь, что мир готов к вечному сну… к смерти… приходи, — ласково сказал Гэллри.

— Тогда мы примем твою смерть, Элли, — Мирн снова крепко обнял брата. Последний раз… — Жаль, что ты теперь не летаешь, брат. Прощай…

Три призрака растворились в солнечных лучах. А четвёртый метнулся от двери, вцепился в раненого Странника. Крепко прижался.

— Прости меня, любовь моя, — тихий, виноватый голосок. — Прости, что не смогла дождаться тебя с дороги. Прости себя, Элльри. Ты ничего не мог сделать…

Мири растворилась вслед за остальными.

— Мог… — шепнул ей в след Последний. — Я многое мог…

Опустился на колени. Закрыл лицо руками. Ладони были в крови.

— Я многое мог… — повторил он. — Только не успел!.. Это теперь я уже ничего… ничего не могу!..

Он поднялся на ноги. Обернулся, взглянув на солнце. И упал в снег, потеряв последние силы. Они не разрешили… Но ведь хоть ненадолго можно снова забыться ледяным сном?.. А потом… через пару веков… можно проснуться.

Ты невнимательно слушал нас, Элли! Помнишь детей там, внизу, в долине? Знаешь, почему они такие? Потому, что мы здесь. А мы здесь — пока они там. Не сдавайся. Не убивай их своим холодом…

Люди обступили раненого чужака.

— Так он… наш Истинный Бог? — негромко и скорее риторически спросил Арье, второй по старшинству мастер-воин.

— Да, — больше самому себе, чем кому-либо, ответил Аарон. — Наш искалеченный миром и людьми живой Господь. И мы должны сберечь его.

— Не умирай, — попросила Милана, опустившись рядом с ним на колени.

— Не буду… — слабо улыбнулся Элли, ненадолго приоткрыв глаза.

Сколько лет прошло? С тех пор, как я здесь — успело подрасти поколение детей. Первое за много, много лет место, где я смог отдохнуть. Просто отдохнуть. Как же, оказывается, это хорошо!

Солнце улыбалось мне с неба, когда я шёл по улице.

Звонкоголосая стайка детей показалась из-за угла дома и я тут же был замечен.

— Элли, Элли! — бросились ко мне эти сорванцы, облепив со всех сторон.

Подхватив на руки Беату, я подкинул девчонку в воздух, и она счастливо заверещала. Если бы не моё вмешательство, этот замкнутая, погруженная в мечтания девочка никогда бы не раскрыла свой Дар и навсегда осталась в стороне от всех. Но как можно оставить в беде такое чудное дитя?

С тех пор, как я пришёл, и без того здоровые, сильные, долгоживущие люди стали ещё сильней. Не было немощных, мерзких и злых. Старики умирали в трезвой памяти и ясном уме. Дети рождались без боли.

Они научили меня заново дышать. Помогли принять себя таким, каким я стал. И каким ещё стану. Разделили мою боль и помогли снова научиться чувствовать радость. Пусть пока ещё призрачную и тусклую, но всё же. Безумие теперь почти не мучает меня.

Я никогда не смогу их убить. А значит — и умереть.

— Ты собираешься в Путь, Элли? Ты уходишь, да? — подёргал меня за рукав малыш Рихард.

— Собираюсь, — согласился я, опустившись перед малышом на колени.

— А ты меня с собой возьмёшь? — решил подбить клинья этот ребёнок.

— Когда я вернусь, тебе уже будет столько лет, что ты сможешь уходить из дома без родительского разрешения, — сказал я. — Тогда и возьму тебя в следующий Путь.

…Уходить было легко. Начинать этот новый Путь, а не продолжать старый.

Нужно принести в храм обручальный венец для Мири. Она обрадуется. Я оставил его на её могиле… Но она уже не там. Здесь. Нужно придумать, как всё оттуда переместить сюда. Пусть лучше здесь растут мои чёрные розы. Пока не знаю как, но я увижу… Это мой Дар. Познание, Истина. Другие помогут мне своими талантами. Искру каждого теперь я несу в себе.

Обернулся. Здесь меня будут ждать. Странно, но никто из этих людей не усомнился во мне, даже не удивился. Они жили здесь и ждали. Ждали меня. И будут ждать снова.

Я никогда не назову это место домом, но теперь… теперь мне есть куда возвращаться через вечную зиму.

Content

Анна Тьма
ЗАПОВЕДНИК БЕССМЕРТНЫХ
ОСТОРОЖНО — ВЫМИРАЮЩИЙ ВИД!

«Я сотворил тебя случайно…» или «Льер»

«Моран»

«Рожденный летать»