Альенде Исабель

Дочь фортуны

Первая часть. 1843-1848

Вальпараисо.

Каждый в этом мире рождается с каким-то особым талантом, и Элиза Соммерс рано обнаружила в себе два: хорошее чутье и хорошую память. Первым она зарабатывала на жизнь, а вторым ее запоминала, если не точно, то, по крайней мере, с поэтизированным налетом астрологии. Что она забывала, то будто бы и не происходило вовсе, но ее воспоминаний, реальных или обманчивых, было целое множество; казалось, будто она жила дважды. Ее верный друг, мудрец Тао Чьен, не уставал говорить ей, что ее память, словно трюм, где они познакомились. Он был обширный и тенистый, полный коробок, винных бочек и мешков, где накапливались события, формировавшие опыт девочки. Было нелегко что-то обнаружить в том величайшем беспорядке, зато ей всегда удавалось уснуть, как научила девочку Мама Фрезия в сладких ночах ее детства, когда очертания реальности были лишь тонкой линией бледных чернил. Она входила в мир снов по хорошо проторенной дорожке и возвращалась с величайшими мерами предосторожности, чтобы неровным проблеском сознания не нарушить еле заметные видения. Она надеялась на это средство, как другие полагаются на числа, и настолько отшлифовала искусство запоминания, что могла видеть мисс Розу, склоненную над ящиком для мыла Марселы, которая чуть не стала ее первой колыбелью.

- Да невозможно, чтобы ты помнила это, Элиза. Новорожденные как котята, у них нет ни чувств, ни памяти, - кратко утверждала мисс Роза, когда разговор касался этой темы. Тем не менее, эта женщина, смотрящая на нее свысока, в своем платье цвета топаза с легкими лентами банта, развевающимися на ветру, врезалась в память Элизы, и она никогда не могла принять иного объяснения по поводу ее происхождения.

- У тебя английская кровь, как и у нас, - уверила ее мисс Роза, когда Элиза могла уже что-то понимать. – Кому-то из британской колонии пришло в голову оставить тебя в корзинке у дверей “Британской компании Импорта и Экспорта”. Я уверена, люди знали о добром сердце моего брата Джереми и предвидели, что тебя приютят. В это время я безумно хотела сына, и сам Господь даровал мне тебя, чтобы воспитать тебя в твердых началах протестантской веры и английского языка.

- Ты – англичанка? Деточка, не строй иллюзий, у тебя волосы индианки, как и у меня, - оспаривала Мама Фрезия за спиной их обладательницы.

Рождение Элизы было запретной темой в этом доме, и девочка привыкла к тайне. Эта, как и другие щекотливые темы, не затрагивались в присутствии Розы и Джереми Соммерс. Их девочка обсуждала на кухне шепотом с Мамой Фрезией, которая хранила незыблемым ее описание ящика для мыла, в то время как версия мисс Розы приукрашивалась с годами, пока не превратилась в сказку о феях. По ее словам, корзинка, найденная в офисе, была изготовлена из тончайшего ивового прута с батистовой вставкой, ее рубашка была расшита «под пчелку», а края платков были отделаны барвинским кружевом. Кроме того, она была укрыта кожаной, отделанной норкой накидкой – сама экстравагантность, никогда прежде не виданная в Чили. Со временем добавилось шесть золотых монет, обернутых в шелковый платок, и записка на английском языке, объясняющая, что девочка, пусть и незаконнорожденная, благородного происхождения. Об этом Элиза никогда и не догадывалась. Кожаная накидка, монеты и записка исчезли своевременно, и от предметов, свидетельствовавших о ее рождении, не осталось и следа. Объяснение Мамы Фрезии, тем не менее, более походило на ее воспоминания: открыв дверь дома однажды утром в конце лета, они обнаружили внутри ящика обнаженное существо женского пола.

- От кожаной накидки и золотых монет ничего не осталось. Я была там и прекрасно помню. Ты дрожала, закутанная в мужской жилет, без какого-либо намека на пеленку, и ты вся была в испражнениях. Ты была неприличной соплячкой, точно переваренная саранча, с пушком жареной кукурузы на макушке. И только представь себе, такою ты и была? Не строй иллюзий, ты не родилась принцессой, и если бы у тебя были такие же черные волосы как теперь, хозяева выбросили бы ящик в мусор, - утверждала женщина.

По меньшей мере, все сошлись на том, что день рождения девочки 15 марта 1832 года, то есть спустя полтора года как семья Соммерс прибыла в Чили, и по этой причине эта дата и стала днем ее рождения. Прочее всегда было нагромождением противоречий, и, наконец, Элиза пришла к выводу, что не стоит тратить энергию на безрезультатные поиски, потому что какая бы эта правда ни была, она бы никоим образом не смогла бы ей помочь. Важно лишь то, чем занимается каждый человек в этом мире, а не то, как он в него пришел, обычно говаривал ей Тао Чьен на протяжении многих лет их великолепной дружбы. Сам он не был с этим согласен, для него оказалось невозможным представить свое собственное существование вдали от длинной вереницы его предков, которые поспособствовали не только придать ему физическую и умственную характеристики, но также оставили ему в наследство и карму. Его судьба, полагал он, была определена поступками родителей, живших ранее, поэтому он должен был почитать их ежедневными молитвами и бояться их, когда они предстояли в призрачных нарядах в предъявлении своих прав. Тао Чьен мог читать наизусть имена всех своих предков, до самых дальних и почтенных прапрадедов, умерших более века назад. В преклонном же возрасте его главная забота состояла в том, чтобы вернуться умирать в свою чилийскую деревню и быть похороненным рядом со своими предками; тогда как его душа вечно скиталась бы, держа курс в неизведанные места. Совершенно естественно Элиза склонялась к истории об искусной корзинке – ведь никому в здравом уме не нравится появляться в обычном ящике для мыла – но, честно говоря, эту правду она принять не могла. Ее чутьё «легавой собаки» очень хорошо запомнило запах первых дней своей жизни, который не был запахом чистых батистовых простыней, напротив, это был запах шерсти, мужского пота и табака. Вторым запахом была вонь горной козы.

Элиза росла, смотря на Тихий океан с балкона апартаментов ее приемных родителей. Возвышающийся на откосах горы порта Вальпараисо, дом стремился подражать стилю, бывшему тогда в моде в Лондоне, но климатические условия, качество почвы и потребности жизни в Чили вынудили внести существенные изменения, и в результате получилось чудачество. В глубине патио возникли, словно опухоли, несколько помещений без окон и с дверьми укрепленного застенка, где Джереми Соммерс хранил самый ценный груз компании, который исчез бы в винных погребах порта.

- Эта страна воров, нигде в мире конторы так не тратятся, для того чтобы подтвердить приход товара, как они это делают здесь. Грабят всё. А то, что спасают от воров, топит зима, сжигает лето или разрушает землетрясение, - повторял он каждый раз, когда ослы доставляли новые тюки, чтобы разгрузить их во дворе его дома.

Расположившись перед окном и глядя на море, чтобы сосчитать лодки и китов на горизонте, Элиза убедилась в том, что она – дочь кораблекрушения, а не извращенной матери, способной оставить ее голой в один из пасмурных мартовских дней. Она записала в дневнике, что некий рыбак нашел ее на пляже среди обломков разбитой лодки, закутал ее в свой жилет и оставил ее на пороге самого большого дома в квартале англичан. С годами она пришла к выводу, что эта сказка не так уж и плоха: в том, что море ее возвратило назад, есть некая поэзия и загадка. Если бы океан отступил, обнажившийся песок был бы просторной влажной пустыней, усеянный морскими нимфами и находящимися в агонии рыбами, говаривал Джон Соммерс, брат Джереми и Розы. Он пересек все моря мира и живо описывал, как вода опускается среди мертвецкой тишины, чтобы стать вновь одинокой чудовищной волной, поднимая собой все то, что встречает на пути. Всё это ужасно, но это даёт возможность выиграть время, чтобы убежать повыше в горы и это несравненно лучше, чем слышать бесполезный звон церковных колоколов, извещающих о землетрясении.

На момент появления девочки Джереми Соммерсу было тридцать лет, и он начинал строить блестящую карьеру в “Британской компании Импорта и Экспорта”. В торговых и банкирских кругах его принимали за порядочного человека: его слово и рукопожатие было равнозначно подписанному контракту, непременное условие любой торговой сделки, потому что кредитные карты, пересекая океан, задерживались месяцами. Для него, человека без судьбы, его доброе имя было гораздо важнее самой жизни. Несмотря на лишения, он прочно стал на ноги в удаленном порту Вальпараисо. И уж совсем бы последним желанием в размеренной жизни было появление новорожденного создания, которое бы нарушило весь порядок. Однако когда Элиза попала в дом, то он не мог не приютить ее, потому что, увидев свою сестру Розу, хватающую малышку, точно мать, он уже был бессилен сопротивляться.

Розе тогда было всего лишь двадцать, но она уже была женщиной с прошлым, и ее шансы удачно выйти замуж сводились к минимуму. С другой стороны, подумав, она решила, что брак, даже в самом своем лучшем виде, оказался бы для нее худшей сделкой. Рядом с любимым братом Джереми она настолько наслаждалась своей прочно существовавшей независимостью, что речь о замужестве могла и не идти вовсе. Со временем привыкнув к этой жизни, женщину больше не пугал позор остаться старой девой, напротив, она перестала завидовать замужним женщинам. Тогда в моде была теория, по которой женщины отказывались от роли матери и жены, напоминая суфражисток, но им не хватало детей - единственный минус, из-за чего теория не могла одержать победу даже путем дисциплинированной тренировки воображения. Иногда девушке снился кошмар: она одна в стенах своей комнаты, покрытых кровью, на полу ковер, ею пропитавшийся, с разбрызганной по потолку кровью, и в центре всего этого – находится лишь она, обнаженная и растрепанная, точно сумасшедшая, родившая на свет саламандру. Просыпалась в крике и проводила остаток дня, пребывая совершенно не в себе, и была абсолютно не в силах освободиться от ночного кошмара. Джереми наблюдал за нею, беспокоясь за нервную систему девушки и чувствуя за собой вину, что пришлось увезти ее так далеко от Великобритании, хотя в то же время не мог избежать определенного эгоистического удовлетворения от договоренности, которая была у них обоих. А вот идея брака так и не зародилась в его душе, ведь когда Роза была бы рядом, это снимало бы все возникающие домашние и внешние проблемы. Сестра дополняла его натуру интроверта, и Джереми довольно спокойно относился к перепадам её настроения и лишним тратам. Когда в семье появилась Элиза, и Роза настояла, чтобы она осталась, то Джереми не посчитал нужным ни возразить, ни выразить хоть какие-нибудь сомнения. Более того, он постарался отстраниться от обсуждения вопросов, связанных с ребёнком, и начал вести себя так, как только речь зашла о выборе имени девочки.

- Назову ее Элизой, как и нашу мать, и дам ту же фамилию, - решила Роза, едва накормив, искупав и завернув малышку в собственную накидку.

- Ни в коем случае, Роза! Как думаешь, что станут говорить люди?

- А вот это я возьму на себя. Люди скажут, что ты святой, ведь приютил же ты эту бедную сиротку, Джереми. Нет судьбы хуже, чем вовсе не иметь семьи. Что бы стало со мной без такого брата как ты! - возразила она, и впрямь страшась малейшего проявления сентиментальности со стороны своего брата.

Слухи были неизбежны, как и неизбежно смирение с ними Джереми Соммерса, ведь он согласился с тем, что малышка будет носить имя их матери, спать первое время в комнате его сестры и нарушать тишину дома. Роза огласила совершенно невероятную версию о роскошной корзинке, хранившейся в неизвестных руках в офисе «Британской компании по импорту и экспорту», чему, конечно, никто не поверил, как никто и не мог обвинить ее в каких-то неточностях. Ведь каждое воскресение ее видели поющей в этом офисе, и тончайшая талия подтверждала, что ребенок, скорее всего, есть результат отношений Джереми или Джона с какой-то уличной женщиной легкого поведения, поэтому девочку и растят так, будто она дочь этой семьи. Джереми даже не трудился опровергать ходившие слухи.

Неразумность детей выводила его из себя, но Элизе удавалось отвлекать его. И хотя Джереми не хотел это принимать, по вечерам, сидя в кресле и читая газету, он с удовольствием наблюдал за играющей в ногах малышкой. Он не испытывал привязанности к этому ребенку, более того, становился непреклонным, сталкиваясь с такой простой вещью, как рукопожатие, ведь уже от самой мысли о более близком контакте начиналась паника.

Когда новорожденная появилась в доме Соммерсов того далекого 15 марта, Мама Фрезия, то кухарка, а то ключница, возразила, что, мол, они должны бы держаться от нее подальше.

- Ежели собственная мать ее бросила, стало быть, ребенок проклятый, и куда лучше вовсе к ней не прикасаться, - сказала она тогда, но ничего нельзя было поделать, так как хозяйка уже всё решила.

Едва мисс Роза подняла ее на руки, малышка начала плакать навзрыд, сотрясая весь дом и терзая нервы его обитателей. Не в силах унять девочку, мисс Роза соорудила колыбельку в выдвижном ящике своего комода и, завернув ее в накидку, положила туда. Сама же побежала искать кормилицу. Вскоре вернулась обратно с женщиной, которую повстречала на рынке. Разглядеть ее сразу вблизи в голову так и не пришло, потому что было достаточно увидеть ее объемную грудь, прямо рвущуюся из блузы, чтобы незамедлительно пригласить её к ребёнку. Оказалась она несколько заторможенной крестьянкой, вошедшей в дом со своим малышом, таким же засаленным и грязным, как и она сама. Нужно было довольно долго отмывать малютку в теплой воде, чтобы избавиться от грязи, покрывавшей всю попку, а женщину даже пришлось окунуть в емкость со щелочной водой для удаления вшей. Прошел день и две принцессы, а именно, Элиза и дитя няни, стали мучиться коликами в животах на фоне поноса, перед чем семейный врач вместе с немецким аптекарем оказались бессильными. Побежденная плачем детей, требовавшим не только еды, но выражавшим и боль и печаль, мисс Роза тоже заплакала. Наконец, на третий день, с большой неохотой пожаловала Мама Фрезия.

- Как же я не заметила, что у этой женщины проблемы с сосцами? Купите козу, чтобы кормить малышку и дайте ей настойку на корице, потому что иначе раньше пятницы дело не разрешится, - брюзжала она.

И вот мисс Роза, чуть перевирая испанский язык, но, поняв слово «коза», послала за ней кучера и попрощалась с кормилицей. Как только привели животное, индианка расположила Элизу прямо под распухшим выменем козы к ужасу мисс Розы. Она никогда прежде не видела такого мерзкого зрелища, однако, теплое молоко и напиток из корицы довольно скоро исправили положение; девочка перестала плакать, проспала семь часов подряд и проснулась, жадно всасывая воздух. Несколько дней у малышей был невозмутимый вид, и было очевидно, что дети набирают вес. Мисс Роза купила бутылочку с соской, когда осознала, что стоит козе заблеять в патио, как Элиза начинала принюхиваться в поисках соска. Ей не хотелось видеть, как девочка растет с несколько чудной мыслью, будто данное животное ее мать. Эти колики происходили из-за небольшого недомогания, что пришлось пережить Элизе в детстве, прочие считались первичными симптомами принятия мате и заклинаний Мамы Фрезии, включая свирепую болезнь африканской кори, привезенной каким-то греческим моряком в Вальпараисо. На время опасности Мама Фрезия по ночам клала кусок сырого мяса на пупок Элизы и туго пеленала в сукно из красной шерсти - тайное природное средство, чтобы предотвратить инфекцию. В последующие годы мисс Роза обращалась с Элизой точно с игрушкой. Проводила увлекательные часы, обучая ее петь и танцевать, декламировала девочке стихи, которые та легко заучивала наизусть. Она заплетала волосы в косы и безупречно ее одевала, но стоило возникнуть другому развлечению либо же ее атаковала головная боль, как она отправляла малышку в кухню вместе с Мамой Фрезией. Девочка росла где-то между швейной мастерской и задними патио, разговаривая по-английски в одной части дома и, прибегая к смеси испанского и мапуче – туземного жаргона своей няни – в другой. Одевалась и обувалась точно давешняя княгиня, играла с курочками и собачками уже разутая и небрежно одетая в сиротский передник. Мисс Роза представляла ее на своих музыкальных вечерах, возила на машине вкушать шоколад в лучшую кондитерскую, за покупками или же смотреть корабли на пристани. Однако же, в равной степени могла провести несколько дней, рассеяно что-то записывая в свои тайные тетрадки или читая какой-то роман, совершенно не думая о своей подопечной. Стоило вспомнить о малышке, как она, раскаявшись, бежала ее искать, покрывала поцелуями, засыпала сладостями, и вновь принималась наряжать деточку в кукольные платьица, собираясь на прогулку. Перед ней стояла необходимость дать девочке как можно более широкое образование, в силу чего до собственных украшений не было никакого дела. Кстати, корень притворной истерики Элизы крылся в уроках пианино, она хватала ее за руку и, не дожидаясь кучера, тащила девочку волоком все двенадцать кварталов под горку в монастырь. В стене из необожженного кирпича, над тяжелой дубовой дверью с железными заклепками, читались выцветшие под действием соляного ветра буквы: Сиротский дом.

- Благодари, что мой брат и я, то есть мы оба несем за тебя ответственность. Сюда приходят оставлять ублюдков и брошенных малышей. Неужто и ты этого хочешь? Немая, девочка отрицательно помотала головой.

- Тогда уж лучше научиться играть на фортепьяно, как и подобает приличной девочке. Ты меня поняла?

Элиза, лишенная всякого таланта и благородства, училась играть лишь в силу дисциплины, выработанной за двенадцать лет, на протяжении которых мисс Роза устраивала музыкальные вечера. Она не потеряла сноровку, несмотря на длинные промежутки времени без тренировки. Спустя несколько лет могла вполне зарабатывать в сезонном публичном доме, что сделать так никогда и не пришло в голову мисс Розы, когда началось обучение девочки высокому искусству музыки.

Спустя многие годы, в один из этих неспешных вечеров попивая китайский чай и разговаривая со своим другом Тао Чьеном в ухоженном саду, которым они вдвоем и занимались, Элиза пришла к следующему выводу. Оказалось, что та бродячая англичанка была даже очень неплохой матерью, и испытывала к ней благодарность за бóльшую внутреннюю свободу, которой и пользовалась. Мама Фрезия была еще одной опорой в детстве. Она висела на ее широких черных юбках, разделяла ее занятия и заодно сбивала женщину с толку своими вопросами. Таким способом девочка заучила туземные легенды и мифы, умела расшифровывать знаки животных и поведение моря, распознавать привычки дỳхов и сообщения, что посылают человеку сны, а также готовить. Со своим удивительным обонянием она была способна определять ингредиенты пищи, мате и специи с закрытыми глазами и, так же, как она запоминала стихотворения, прекрасно помнила, как пустить все это в дело. Вскоре сложные блюда креольской кухни Мамы Фрезии и нежные кондитерские изделия мисс Розы перестали быть для нее тайной. Девочка обладала редким кулинарным призванием. В семь лет вполне была способна без всякого омерзения снять кожу с коровьего языка или вынуть внутренности из курицы, приготовить двадцать «кулебяк», не устав ни капельки. Еще могла совершенно, казалось, зря проводить время, луща бобы, пока, раскрывши рот, слушала жестокие туземные легенды Мамы Фрезии и ее красочные версии житий святых.

Роза со своим братом Джоном были неразлучны с детства. Зимой женщина занималась тем, что вязала жилеты и чулки для капитана, а он же, в свою очередь, старался из каждого путешествия привезти ей полные чемоданы подарков и объемные коробки с книгами; некоторые из них так и оставались в шкафу Розы, вечно запертом на ключ. Джереми, будучи хозяином дома и главой семьи, разрешалось читать корреспонденцию своей сестры, просматривать ее личный дневник и требовать копии ключей от ее мебели, однако же, склонности ко всему этому он никогда не проявлял. У Джереми и Розы сохранялись домашние отношения, основанные более на серьезности, чем на каких-то общих моментах, за исключением взаимозависимости, что временами напоминала им скрытую форму ненависти. Джереми обеспечивал различные нужды Розы, но не оплачивал ее капризы, как и не спрашивал, на какие средства та удовлетворяет свои прихоти, полагая, что обо всем печется Джон. Взамен она заправляла домом деловито и со вкусом, всегда правдоподобная в различных историях, с ним связанных, однако же, опуская в них мельчайшие детали. Определенно, женщина обладала хорошим вкусом и естественным изяществом, вносила великолепие в жизнь их обоих, и своим присутствием выказывала сопротивление распространенному в этих краях убеждению, гласившему о том, будто человек, не имевший семьи, самый что ни на есть бесстыдник.

- Природа мужчины дика; предназначение женщины – охранять моральные ценности и примерно себя вести, - утверждал Джереми Соммерс.

- Ай, братишка! Мы с тобой знаем, что моя натура еще более дикая, нежели твоя, - подтрунивала Роза.

Джекоб Тодд, рыжеволосый мужчина, с определенной харизмой и самым замечательным голосом проповедника, которого никогда не было слышно в этих краях, высадился с судна в Вальпараисо в 1843 году с грузом в триста экземпляров Библии на испанском языке. Его прибытие никого не удивило: это был лишь еще один миссионер из многих прочих, что расхаживали повсюду, проповедуя людям протестантскую веру. В его случае, однако же, путешествие представляло собой результат любопытства искателя приключений и никак не отражало религиозный пыл человека. Однажды среди многоразового хвастовства этого проныры чрезмерным количеством пива в теле, он заключил пари за игровым столом в лондонском клубе, что сможет продать экземпляры Библии в любой точке планеты. Друзья завязали ему глаза, крутанули глобус, и случайным образом палец нашего проныры упал на территорию королевства Испании, затерянном на самом краю мира, где о существовании жизни никто из этой веселой компании дружбанчиков даже и не подозревал. Вскоре обнаружилось, что карта эта сильно устарела. Колония получила свою независимость уже более трехсот лет назад. Теперь на этом месте значится гордая республика Чили, католическая страна, куда еще не дошли идеи протестантизма. Но пари-то уже заключено, отступать от которого он так просто не намерен. Это был холостой человек без каких-либо эмоциональных и профессиональных связей, и потому экстравагантность подобного путешествия тут же его и привлекла. Рассчитанный за три месяца добраться туда по двум океанам и еще за другие три обратно, проект оказался довольно правдоподобным. Приветствуемый громким возгласом своих друзей, которые предрекали ему несчастливый финал в лапах католиков той неведомой и дикой страны, и с финансовой поддержкой «Британского и иностранного библейского общества», которое помогло ему с книгами и достало билет, мужчина предпринял долгое морское путешествие на судне, взявшем курс в порт Вальпараисо. Вызов судьбе состоял в том, чтобы продать имеющиеся экземпляры Библии и вернуться спустя год с подписанной за каждую книгу квитанцией. В архивах библиотеки удалось прочесть письма знатных людей, моряков и торговцев, что бывали в Чили и описали деревню, где проживали метисы немногим более чем миллион душ и довольно необычную географию весьма впечатляющих гор, обрывистых берегов, плодородных долин, первозданных лесов и вечных льдов. У нее была возможность прослыть самой нетерпимой страной в вопросах религии всего американского континента, о чем можно сделать вывод по уверениям тех, кто ее посещал. Но, несмотря на это, добродетельные миссионеры всё пытались распространять протестантизм, даже не говоря ни слова на кастильском языке или на языке индейцев, прибывших с юга, чья территория представляла собой ряд островов. Некоторые умирали от голода, холода, или - о чем, собственно, подозревали - оказывались затравленными местными прихожанами. Не была лучшей и участь горожан. Гостеприимство, священное чувство чилийцев, свидетельствовало о большем, нежели религиозная нетерпимость, и из вежливости им разрешалось проповедовать, хотя и не в полную силу. Если и помогали байками о скупых протестантских пастырях, то это было в отношении тех, кто ходил на зрелища, развлекаясь своеобразием еретиков. Ничего из подобного не породило уныния в Джекобе Тодде, потому что пришел он не миссионером, а скорее как продавец Библии.

В архивах библиотеки удалось узнать, что с тех пор, как страна получила свою независимость в 1810 году, Чили открыла свои порты иммигрантам, что ехали сюда в бесчисленном количестве и заселяли протяженную и узкую территорию, омываемую по всей длине Тихим океаном. Англичане быстро сколотили здесь капитал, став торговцами и судовладельцами, многие прибывали с семьями, и так и оставались. Внутри страны постепенно образовывалась небольшая нация со своими обычаями, обрядами, газетами, клубами, школами и больницами, и все это делалось настолько добросовестно, что издалека общая картина показалась бы весьма патриотичной.Они разместили свою военную миссию в Вальпараисо, чтобы держать под контролем морскую торговлю на Тихом океане. Вот так из бесперспективной деревушки бедняков и зарождалась Республика, и менее чем за двадцать лет превратилась в важный порт, куда доходили основательные парусные суда из Атлантического океана через мыс Горн, а позднее стали добираться и пароходы, идущие из Магелланова пролива.

Уставшему путешественнику было весьма приятно, когда впереди, пусть и неясно, взору открывался Вальпараисо. Было множество различных судов с флагами стран половины земного шара. Заснеженные вершины гор казались такими близкими, что складывалось впечатление, будто они натурально выступали над морем цвета синих чернил, от которого исходило невообразимое благоухание сирен. Джекоб Тодд никогда не придавал значения тому, что за внешним очертанием мира глубин находился целый город затонувших испанских парусных судов и скелетов патриотов, на щиколотках которых можно было разглядеть камни из каменоломни, что долго и тщательно исследовались солдатами Генерального Капитана. Судно стояло на якоре в бухте среди тысяч чаек, что возмущали воздух своими здоровенными крыльями и голодным гоготаньем. Бесчисленные лодки дрейфовали по волнам: некоторые, груженные огромными морскими угрями и морскими, еще живыми, окунями, отчаянно боролись с ветром. Вальпараисо, ему говорили, был торговым центром Тихого океана, в тамошних кладовых хранились металлы, овечья шерсть и шерсть альпака, злаки и кожи для мировых рынков. Некоторые из них перевозили пассажиров и груз парусных судов на материк. Если спускаться к пристани среди моряков, докеров, пассажиров, ослов и двуколок, можно наткнуться на город, расположенный амфитеатром, состоящим из прямых гор, такой же деревенский и грязный, как и многие приличные города Европы. Все это казалось каким-то архитектурным сумасбродством домов, то деревянных, то из необожженного кирпича, расположенных на узких улочках, которые малейший пожар мог сжечь дотла в считанные часы. Карета, запряженная двумя плохонькими лошадьми, довезла путника со всеми его сундуками и ящиками до Английской гостиницы. Дорога пролегала среди хорошо выстроенных вокруг площади зданий, пришлось миновать несколько церквей довольно основательной постройки и одноэтажные жилища, окруженные обширными садами и огородами. Насчитывалось около сотни яблонь, но вскоре обнаружилось, что город на вид весьма обманчив и представлял собой лабиринт переулков и проходов. Вдалеке неясно просматривался квартал рыбаков с выставленными навстречу сильным порывам морского ветра хижинами и сетями развешанными, словно огромные паутины. Еще дальше за ними находились плодородные поля, засеянные овощами и плодовыми деревьями. Колесили экипажи, такие же современные, как и в Лондоне, четырехместные открытые повозки, фиакры и кабриолеты, а также вереницы мулов, сопровождаемые детьми в лохмотьях, кареты, запряженные волами, - все это можно было наблюдать в самом центре города. По углам, монахи и монахини просили милостыню для бедных среди бродячих собак и совершенно беспорядочно перемещающихся кур. Также кое-где попадались женщины, нагруженные сумками и лукошками, со своими детьми, еле передвигающими ноги, разутыми, однако же, с черными накидками, покрывающими головы, и множество мужчин в сомбреро конической формы, сидящих на порогах или разговаривающих группами и вечно праздных.

Спустя час после высадки на берег, Джекоб Тодд уже сидел в элегантной гостиной Английского отеля, куря негритянские сигары, вывезенные из Каира, и листая британский, с устаревшими новостями, журнал. Временами благодарно вздыхал: по-видимому, проблем с адаптацией не наблюдалось, равно как и со своевременным взносом арендной платы, и он мог проживать с такими же удобствами, что и в Лондоне. Мужчина ждал, пока кто-то его обслужит, – казалось, в этих местах никто никуда не спешит, – и как раз в это время подошел Джон Соммерс, капитан парусного судна, на котором он и прибыл. Это был большой темноволосый человек со смуглой кожей, такой, которая идет на пошив обуви, что давало ему возможность хвастаться своим видом невыносимого пьянчуги, бабника, а также неутомимого картежника и игрока в домино. Между ними возникли хорошие дружеские отношения, и игра развлекала их все ночи напролет, что проводили на судне в открытом море, и занимала шумные, холодные дни, когда находились неподалеку от мыса Горн, где-то на юге. Джон Соммерс пришел в сопровождении бледного человека с модно подровненной бородкой и в черном одеянии с ног до головы, кого и представил как своего брата Джереми. Трудно было встретить двух столь разных людей. На вид Джон был здоровым и крепким, искренним, шумным и дружелюбным, тогда как внешность другого напоминала пойманный среди зимы призрак. Он был из тех, что редко где бывают и запомнить которых чрезвычайно трудно, потому как в повседневном окружении довольно маловато подобных типов, пришел к выводу Джекоб Тодд. Не ожидая приглашения, оба присоединились к его столику, ведя себя фамильярно, словно соотечественники на чужой земле. Наконец появилась служанка, и капитан Джон Соммерс заказал бутылку виски, в то время как его брат попросил чай на непонятной для англичан тарабарщине - так, видимо, было удобнее договориться с прислугой.

- Как идут дела дома? – тем временем расспрашивал Джереми. Говорил он низким тоном, чуть ли не шепотом, едва шевеля губами и произношение его было несколько манерным.

- В Англии уже лет триста не меняется ровным счетом ничего, - сказал капитан.

- Простите мое любопытство, мистер Тодд, но я видел, как вы входили в гостиницу и не мог не заметить ваш багаж. Мне показалось, там несколько коробок, помеченных как Библия…? Хотя, может, я и ошибаюсь? - спросил Джереми Соммерс.

- Это действительно Библии.

- А никто нас в известность и не поставил, что к нам пришлют другого пастыря…

- Мы же плыли вместе три месяца, и вы, мистер Тодд, даже не удосужились меня уведомить, что Вы – пастор! – воскликнул капитан.

- Фактически, я и не пастырь, - опроверг его высказывание Джекоб Тодд, пряча собственный стыд в клубе дыма от сигары.

- Стало быть, миссионер. И намерены отправиться в Огненную Землю, я полагаю. Индейцы Патагонии с готовностью примут Евангелие. Дружище, забудьте об арауканах, католики их уже обработали, - объяснил Джереми Соммерс.

- Должно же остаться хоть несколько арауканов. Эти люди просто маниакально умеют бесследно исчезать, - отметил его брат.

- На всю Америку эти индейцы были самыми дикими, мистер Тодд. Большинство из них умерло, сражаясь с испанцами. Они были настоящими людоедами.

- Живых пленников изрубали в куски: предпочитали свежеприготовленный ужин, - добавил капитан. – То же самое сделали бы с вами и со мной, а то могут пострадать и наши семьи, им ничего не стоит сжечь деревню и опустошить территорию.

- Превосходно, Джон, теперь ты защищаешь каннибализм? – возразил недовольный брат. – Во всяком случае, мистер Тодд, должен предупредить, чтобы вы не лезли к католикам. Нам совершенно не нужно провоцировать местных товарищей. Народ этот очень и очень суеверный.

- Чужие убеждения – сплошные суеверия, мистер Тодд. У нас это называется религией. Индейцы Огненной Земли, или, как их еще именуют, индейцы Патагонии очень отличаются от арауканцев.

- Да они такие же дикие. Живут совершенно без одежды в таком ужасном климате, - сказал Джереми.

- Привезите им свою религию, мистер Тодд, посмотрим, научится ли этот народ, по крайней мере, пользоваться панталонами, - отметил капитан.

Тодд не слышал даже упоминания о тех индейцах, и последнее, чего очень не хотелось, было проповедовать нечто из того, во что не верилось самому, однако же, он не осмелился признаться остальным в том, что путешествие было всего лишь результатом заключенного по пьянке пари. Он ответил туманно, что будто бы намерен организовать миссионерскую экспедицию, но прежде должен разобраться с финансовой стороной этого дела.

- Если бы я знал, что вы, в сущности, проповедуете замыслы деспотического Бога этим добродушным людям, то сбросил бы вас за борт прямо посреди Атлантического океана, мистер Тодд.

Их прервала служащая, что принесла виски и чай. Она представляла собой безвкусно одетого в черное платье, чепчик и накрахмаленный передник подростка. Наклонившись поставить поднос, служащая оставила после себя прерывистое благоухание мятых цветов и запах гладильной доски. За последние недели Джекоб Тодд не видел женщин, поэтому, хотя и несколько отстранено, но на нее уставился. Джон Соммерс ждал, пока девушка удалится.

- Будь осторожен, дружище, чилийки – женщины скверные, - сказал он.

- А мне так не кажется. Они низкорослые, с широкими ляжками и не с таким уж и приятным голосом, - сказал Джереми Соммерс, удерживая покачнувшуюся чашку чая.

- А ты знаешь, что ради них моряки бегут с судов? – воскликнул капитан.

- Это я вполне допускаю, что касается женщин, здесь я не силен. На это у меня нет времени. Я должен заниматься своим бизнесом и делами нашей сестры, разве ты забыл?

- Да не на минуту, вечно ты мне об этом напоминаешь. Посмотрите, мистер Тодд, в семье я белая ворона, сумасброд какой-то. Если бы не доброта Джереми…

- Кажется, эта девушка - испанка, - прервал Джекоб Тодд, следя взглядом за работницей, что в данный момент обслуживала другой столик. – Месяца два жил я в Мадриде и мне довелось видеть много таких же, как она.

- Здесь все метисы, включая и высший класс. Конечно же, это не допустимо. Туземная кровь прячется точно болезнь. Это не наша вина, что у индейцев слава грязнуль, пьяниц и лентяев. Правительство пытается улучшить племя, завозя европейских эмигрантов. На юге за даром предоставляют земли поселенцам.

- Их предпочитаемый спорт – убивать индейцев, чтобы стереть последних с лица земли.

- Джон, ты преувеличиваешь.

- Уничтожать их пулями необходимо не всегда, бывает достаточно просто споить этот народ. Но, разумеется, убивать их значительно веселее. В любом случае, в подобном приятном времяпрепровождении британцы участия не принимают, мистер Тодд. Земля нас не интересует. Для чего же выращивать картофель, если можно сколотить капитал, не снимая перчаток?

- Для решительного человека возможностей здесь маловато. В этой стране есть все для того, чтобы вполне состояться. Если желаете процветания, поезжайте на север. Там есть серебро, медь, селитра, гуано….

- Гуано?

- Да, иными словами, птичий помет, - прояснил моряк.

- Я в этом ничего не понимаю, мистер Соммерс.

- Мистеру Тодду совсем не интересно сколачивать капитал, Джереми. Его стезя – христианская вера, правда ведь?

- Колония протестантов многочисленна и процветает, и я этому поспособствую. Приходите завтра ко мне домой. По средам моя сестра Роза организует музыкальные вечеринки, поэтому представляется весьма неплохая возможность познакомиться поближе. Я пошлю за вами свой экипаж около пяти вечера. Развлечетесь, - сказал Джереми Соммерс, прощаясь.

На следующий день, он приходил в себя от бессонной ночи и продолжительного принятия ванны, что помогла избавиться от прилипшей соли. Она ощущалась так глубоко, словно налипла на саму душу. И по-прежнему шагая раскачивающейся походкой мореплавателя, Джекоб Тодд вышел прогуляться по порту. Неспешно обошел главную улицу, которая пролегала вдоль моря и так близко от берега, что ощущались сильные удары волн, пропустил несколько рюмок в кафе и перекусил на рынке в киоске с прохладительными напитками. Тогда он выехал из Англии леденящим февралем, а до этого пересек бескрайнее водное пространство под звездами, где был совершенно сбит с толку историями своих бывших любовных увлечений, а затем прибыл в южное полушарие в самом начале уже следующей, но такой же немилосердной зимы. Перед поездкой как-то и в голову не пришло справиться насчет климата. Чили представлялся страной с теплым и влажным климатом, как и Индия, потому что именно такие, как предполагалось, и есть страны бедняков, а, оказалось, что бывает и ледяной ветер, пронизывающий до самых костей и вздымающий вихри песка и мусора. Несколько раз терялся в кривых переулках, все бродил и бродил по местности, часто попадая туда, откуда уходил. Поднимался по переулкам, испещренным бесконечными лестницами и краями несуразных домов, появлявшихся ниоткуда, стараясь не смотреть в упор на личную жизнь чужих людей, что происходила по ту сторону окон. На пути попадались и площади романтичного вида, на европейский лад увенчанные ротондами, где военные оркестры играли музыку для влюбленных. Также он обошел невзрачные сады, что вытоптали ослы. По сторонам главных улиц росли пышные деревья, питаемые далеко не чистой водой, что спускалась с гор в естественный обрыв. В торговой зоне было так очевидно присутствие англичан, что даже сам воздух, казалось, был словно из других широт. Вывески различных магазинов были на английском языке, и мимо проходили сплошь соотечественники, одетые, как и в Лондоне, и с теми же черными зонтами могильщиков. Стоило чуть удалиться от центральных улиц, сразу нищета ощущалась так, будто кто-то дал пощечину; люди выглядели истощенными и какими-то сонными, еще он увидел солдат в сильно изношенных униформах и нищих в дверях храмов. В полдень колокола на церквях зазвонили в унисон, и мгновенно прекратилась всякая суматоха, прохожие будто приостановились, мужчины сняли свои сомбреро, некоторые женщины встали прямо на колени, и все перекрестились. Подобное продолжалось, пока колокола били двенадцать раз, после чего люди тотчас вернулись к своим привычным делам, и улица опять стала прежней, будто ничего и не случилось.

Англичане

Экипаж, посланный Соммерсами, добрался до гостиницы с получасовым опозданием. Кучер порядком набрался, но Джекобу Тодду выбирать было не из чего. Человек вез его по направлению к югу. Дождь, скорее всего, шел, не прекращаясь, пару часов, и некоторые участки улицы стали совершенно непроходимыми, где образовались значительные лужи, совершенно скрывавшие дыры-ловушки, куда легко могла угодить сонная лошадь. По сторонам улицы в ожидании стояли дети рядом с парами волов, готовых буквально за монету впрячься в экипажи, застрявшие в грязи, но, несмотря на свою пьяную близорукость, кучеру удавалось объезжать выбоины, и вскоре они начали подниматься по возвышенности. Прибыв в привечающий иммигрантов дом Серо Алегре, где проживала большая часть колонии иностранцев, так и защемило сердце от обозрения самого города, а внизу пропали из виду хижины и населенные людьми дома. Экипаж остановился перед довольно обширным поместьем, однако ж, удручающего вида; оно представляло собой неудачную затею из привлекающих внимание труб и никчемных лестниц, размещенных среди неровностей земли, освещенных такими факелами, что заставляли отступать саму ночь. Открыть дверь вышла туземная служанка в соответствующей форме, которая была ей велика. Приняла у него пальто и шляпу и провела гостя в просторный зал, уставленный добротной мебелью, хорошей, немного театральной драпировки из зеленого бархата, чересчур нарядной и начисто лишенной пустот, на которых мог бы отдохнуть глаз. Он предполагал, что в Чили, как и в Европе, голые стены считались признаком нищеты, хотя спустя много лет понял свое заблуждение, когда посетил скромные дома простых чилийцев. Картины висели под углом, чтобы можно было оценить их снизу; в полумраке высоких потолков было трудно на чем-то сосредоточиться. Огромный камин, растапливаемый несколькими разнорабочими на угле с помощью толстых поленьев, распределял тепло далеко неравномерно, поэтому ноги оставались ледяными, и тело начинало знобить. Было чуть более дюжины одетых по-европейски людей и несколько служащих в униформе, обходивших господ с подносами. Джереми и Джон Соммерсы выступили вперед поприветствовать друг друга.

- Я представляю вам свою сестру Розу, - сказал Джереми, ведя его в центр зала.

И только тогда Джекоб Тодд заметил сидящую справа от камина женщину, что нарушила покой его души. Роза Соммерс ослепила его на мгновение, и не столько красотой, сколько самоуверенностью и жизнерадостностью. У нее ничего не было от аляповатой пышности капитана и от надоедливой торжественности брата Джереми, напротив, взору предстала женщина с остроумным выразительным лицом, словно готовая в любой момент залиться кокетливым смехом. Когда она смеялась, сеточка тонких морщин появлялась вокруг глаз, и почему-то данная черта больше всего и привлекала Джекоба Тодда. Он не догадывался о точном возрасте дамы, похоже, где-то между двадцатью и тридцатью годами, но предполагал: даже лет через десять она останется все такой же, потому что обладает хорошим телосложением и королевской поступью. В обществе блистала в платье из тафты персикового цвета, но совершенно без украшений, за исключением простеньких коралловых сережек в ушах. Самая элементарная вежливость указывала на то, что было достаточно лишь жеста, чтобы поцеловать руку, совершенно не прикасаясь губами, отчего у нее мутился рассудок, потому что даже не представляла, как ее умудрялись поцеловать. Таким неуместным оказалось то приветствие, что во время длившейся бесконечно паузы оба словно пребывали в некоторой неуверенности. Он поддерживал ее руку так, словно кто-то схватился за меч, а она смотрела на след от слюны, не осмеливаясь его вытереть, чтобы не оскорбить гостя, пока их не прервала девочка, одетая точно принцесса. Тогда некое беспокойство пробудило Тодда и тому намерено удалось вызвать определенный жест издевки, которым обменялись между собой братья Соммерс. Стараясь все это завуалировать, он переключился на ребенка с преувеличенным вниманием, намереваясь ее очаровать.

- Это Элиза, наша подопечная, - сказал Джереми Соммерс.

Тут Джекоб Тодд сделал очередное неловкое движение.

- Как это – подопечная? - спросил он.

- Просто дядя хочет сказать, что я не из этой семьи, - терпеливо объяснила Элиза тоном, каким говорят с дурачками.

- Нет?

- Если я стану плохо себя вести, меня отошлют к католическим монахиням.

- Да что ты говоришь, Элиза? Не обращайте внимания, мистер Тодд. Детям в голову приходят странные вещи. Ну, разумеется, Элиза – член нашей семьи, – прервала разговор мисс Роза, приподнимаясь.

Элиза провела день в компании Мамы Фрезии, готовя ужин. Кухня выходила в патио, но мисс Роза объединила ее с домом с помощью навеса, чтобы летний зной не препятствовал ставить на стол охлажденные блюда или же спрыскивала последние анисовой водкой. Эта почерневшая от сала и копоти, исходящей от кухонной плиты, комната была неоспоримым владением Мамы Фрезии. Коты, собаки, гуси, курицы гуляли как им вздумается по полу из грубого невощеного кирпича. Там всю зиму что-то жевала коза, которая вскармливала Элизу, уже очень и очень старенькая, и ее никто не осмеливался принести в жертву, иначе подобный поступок расценили бы как злодейское убийство матери. Деточке нравился аромат сырого хлеба в «формочках» для выпечки, когда в промежутках захватывающего процесса подхода теста образовывалась закваска, запах сладкой карамели, взбитой для украшения тортов, и шоколадных возвышений растворенных в молоке. На музыкальных вечерах по средам служанки – две туземки, девочки-подростки, что жили в доме и отвечали за кухню – полировали посуду, гладили скатерти и начищали хрусталь до блеска. В полдень их посылали с кучером в кондитерскую, где надо было купить сладости, чтобы готовить по рецептам, ревниво охранявшимся со времен колонии. Мама Фрезия извлекала пользу из навешенной на лошадей сбруи, к которой не упускала возможность прикреплять кожаную сумку со свежим молоком, что превращалось в сливочное масло, пока лошади пробегали туда и обратно.

В три часа пополудни мисс Роза звала Элизу к себе, где кучер и лакей готовили бронзовую, на львиных лапах, ванну, которую служанки оформляли простынями и наполняли теплой водой, пахнущей листьями мяты и розмарина. Роза и Элиза отмокали в ванне, точно неземные творения, пока не остыла вода, и не возвращались служанки с перевешенной на руках одеждой. Далее им помогали надеть чулки и носки, затем бермуды чуть ниже колен, батистовую рубашку и еще широкую короткую юбку с каркасом для кринолина. Одежда подчеркивала стройность талии, после чего в дополнение надевались три накрахмаленных нижних юбки и, наконец, само платье, которое закрывало их целиком, оставляя на виду лишь голову и руки. Кроме того, мисс Роза носила тугой корсет на китовом усе; в нем невозможно было ни глубоко вздохнуть, ни поднять рук выше плеч. А еще нельзя было самостоятельно одеться и нагнуться, потому что при этих движениях вылетали китовые усы и кололи, точно иглы, все тело. Это была одна ванна за неделю, целая церемония, что только можно было сравнить с процедурой мытья головы по субботам, поэтому могла отмениться из-за любого предлога, потому что считалась опасной для здоровья. На неделе мисс Роза хитроумно пользовалась мылом, предпочитала втирать его с помощью губки, пропитанной молоком, и освежаться «туалетной водой» с ванильной отдушкой. Она, как слышно, была модна во Франции аж со времен Мадам Помпадур; даже среди толпы Элиза могла распознать ее с закрытыми глазами по характерному благоуханию. Прошлые тридцать лет некоторые молодые англичанки обладали прозрачной и тонкой кожей, до того как на ней не появлялся оттенок пергамента благодаря светскому обществу и собственной пигментации. Она ухаживала за своей внешностью, применяя розовую воду с лимоном, за счет чего кожа становилась светлой. Также использовала гамамелис для смягчения, ромашку, чтобы придавать волосам блеск, а еще коллекцию экзотических бальзамов и лосьонов, привезенных братом Джоном с Далекого востока, где жили самые красивые женщины мира, если верить слухам. Изобретала для себя платья, вдохновляясь просмотром лондонских журналов, и сама же их шила в собственной швейной мастерской; благодаря интуиции и мастерству преобразовывала личную одежду с помощью обычных лент, цветов и перьев, что не теряли свой вид довольно продолжительное время. В отличие от чилиек она не пользовалась черной накидкой, чтобы прикрываться при каждом выходе из дома. Данный обычай она считала заблуждением, напротив, предпочитала свои короткие накидки и собственную коллекцию шляпок, несмотря на то, что при выходе на улицу на нее смотрели так, будто это идет настоящая куртизанка.

Обрадованная тем, что видит новое лицо на еженедельном собрании, мисс Роза простила Джекоба Тодда, что поцеловал ее так некстати и, взяв его за руку, отвела к круглому столу, расположенному в углу зала. Затем предложила тому выбрать среди нескольких ликеров, настаивая, чтобы он отведал ее «мистелу», довольно необычное пойло на водке с сахаром и корицей, что было совершенно невозможно проглотить, поэтому пришлось незаметно опорожнить рюмку в подставку для цветочного горшка. Чуть позже она представила молодого человека скоплению народа. Мистеру Аппельгрену, изготовителю мебели, что был в сопровождении своей дочери, молодой бледной и робкой девушки; мадам Кольберт, директору детского английского колледжа. Далее обратила внимание мистера Эбелинга, владельца лучшего магазина мужских шляп, и его супруги, что тотчас набросилась на Джекоба Тодда, так расспрашивая молодого человека о новостях английской королевской семьи, словно речь шла о его собственных родственниках. А еще познакомила с хирургами Паже и Пойет.

- Доктора оперируют, прибегая к хлороформу, - объявила восхищенная мисс Роза.

- Здесь это все еще новость, а вот в европейской медицине данная вещь давно в ходу, - объяснил один из них.

- Я понимаю, что в Англии они имеют дело с акушерством. А не обращалась ли к вам королева Виктория? – добавил Тодд, чтобы уж совсем не молчать, ввиду того, что совершенно не разбирался в данной теме.

- В этом вопросе видно большое сопротивление католиков. Согласно библейскому пророчеству женщины рожают в боли, мистер Тодд.

- А не кажется ли вам данная вещь несправедливой, сеньоры? Проклятие человека состоит в том, чтобы работать до выступившего на лбу пота, однако ж, в этой гостиной, если далеко не ходить, кабальеро зарабатывают на жизнь за счет пота, что льется с чужих спин, - возразила мисс Роза, неистово краснея.

Хирурги неловко улыбались, а Тодд, напротив, очарованно за ней наблюдал. Он оставался рядом с ней всю ночь напролет, несмотря на то, что это было в порядке вещей на некой лондонской вечеринке, как помнил Джекоб Тодд, ушедший спустя полчаса. Мужчина хорошо понял, что на данной встрече люди, казалось, намеревались остаться, и предполагал, что социальный круг, должно быть, очень ограничен, и, возможно, встреча у Соммерсов была единственным еженедельным собранием. Молодого человека терзали подобные сомнения, когда мисс Роза объявила о начинающей играть музыке. Служанки принесли еще канделябров, освещавших гостиную точно днем, разместили стулья вокруг пианино, шестиструнной гитары и арфы, женщины сели полукругом, а мужчины заняли места, стоя сзади них. Толстощекий человек расположился за пианино, и из-под его рук мясника послышалась великолепная мелодия, в то время как дочь изготовителя мебели исполняла старинную шотландскую балладу на свой манер и таким чудесным голосом, что Тодд напрочь забыл о собственном виде испуганной мыши. Директор школы для девочек декламировала какую-то героическую, излишне длинную поэму; Роза спела пару гнусных песенок дуэтом со своим братом Джоном, несмотря на явное осуждение подобного поступка Джереми Соммерсом, а затем потребовала у Джекоба Тодда, чтобы тот подарил им что-нибудь из своего репертуара. И это предоставило гостю возможность показать в обществе свой хороший голос.

- Вы – настоящее открытие, не так ли, мистер Тодд? Мы вас никому не уступим. Отныне вы просто обязаны посещать нас каждую среду, - воскликнула она, как только стихли аплодисменты, не обращая внимания на собственное изумленное выражение лица, с каким наблюдала за гостем.

Тодд чувствовал, будто его зубы склеены сахаром, и голова ходила кругом, он не знал, выказывала ли Роза Соммерс простое восхищение, или же так вела себя из-за выпитых рюмок ликера и после внушительной сигары, что выкурила, пребывая в обществе капитана Соммерса. В этом доме совершенно было невозможно отказаться от стакана или очередного блюда, не обидев хозяев. Очень скоро до него дошло, что подобное как раз и есть национальная черта чилийцев, гостеприимство которых проявлялось в том, что они непременно обязывали приглашенных пить и кушать даже тогда, когда это уже невозможно в силу сопротивления человеческого организма. Часов в девять объявили ужин, и все чином прошли в столовую, где их ожидала еще одна ударная порция непременных блюд и новых десертов. Ближе к полуночи женщины встали из-за стола и продолжили общение в столовой, тогда как мужчины пили там бренди и курили. Наконец, когда Тодд чуть было не упал в обморок, гости стали просить свои пальто и экипажи. Семья Эбелинг, живо заинтересованная в мнимой евангельской миссии в Огненной земле, предложила подвезти его до гостиницы. Тот же незамедлительно согласился, трясясь при мысли о возвращении в полной темноте по кошмарным улицам города в компании с пьяным кучером семьи Соммерс. Путешествие показалось молодому человеку вечным, потому что он был абсолютно не способен сосредоточиться на беседе, и лишь ехал, покачиваясь, ощущая урчание в животе.

- Моя супруга родилась в Африке, она – дочь миссионеров, которые там распространяли истинную веру; мы знаем, сколько жертвоприношений за этим стоит, мистер Тодд. Надеемся, что нам представится привилегия помочь вам в этом благородном деле на туземной земле, - сказал мистер Эбелинг, торжественно прощаясь.

Этой ночью Джекоб Тодд совсем не спал, видение Розы Соммерс жестоко преследовало его, и уже перед рассветом принял решение начать за ней ухаживать с самыми серьезными намерениями. О женщине было ничего не известно, однако это не так уж и волновало, возможно, его судьба и состояла в том, чтобы проиграть пари и прибыть в Чили для знакомства со своей будущей супругой. Нужно было уехать прямо на следующий день, но, застигнутый неистовыми коликами, молодой человек просто не смог встать с кровати. Так пришлось пролежать день и ночь, пребывая некоторые мгновения без сознания, а в другие чуть ли не поддаваясь агонии, и все продолжалось до тех пор, пока не удалось окончательно собраться с силами, чтобы выглянуть за дверь и издать душераздирающий крик о помощи. По просьбе постояльца владелец гостиницы послал предупредить семью Соммерс, единственных его знакомых во всем городе, затем позвал служащего для того чтобы вымыть комнату, в которой стоял запах мусора. Джереми Соммерс появился в гостинице в полдень в сопровождении производящего кровопускание человека, самого известного из людей этой профессии в Вальпараисо, кто, как оказалось, владеет в определенной мере английским языком. После того, как пустили кровь из ног и рук больного, но еще до полного обессиливания пациента, специалист объяснил ему, что практически все иностранцы, прибывающие в Чили впервые, непременно заболевают.

- Нет никакой причины для беспокойства, поскольку я знаю, что умирает их весьма незначительное количество, - успокаивающе сказал он.

И дал принять молодому человеку хинин в нескольких облатках из рисовой бумаги, помогающий от тошноты. Побывал в Индии и знал все симптомы малярии и других тропических болезней, что легко лечатся с помощью хинина, однако ж, данное заболевание нисколько ему таким не казалось. Чуть только ушел цирюльник, как вернулся служащий с тряпками и заново вымыл комнату. У Джереми Соммерса осталась информация о докторах Паже и Пойет, хотя времени их позвать уже не было, потому что два часа спустя в гостинице появилась некая бабища, требующая осмотреть больного. Она вела за руку девочку, одетую в голубой вельвет, белые ботиночки и шапочку расшитую цветочками; ребенок и вправду напоминал сказочный персонаж. Это были Мама Фрезия и Элиза, за которыми посылала Роза Соммерс, не очень-то и доверявшая распространенным тогда кровопусканиям. Обе ворвались в комнату с таким уверенным видом, что ослабленный Джекоб Тодд даже не осмелился возразить. Первая проявила ловкость знахарки, а вторая сноровку переводчицы.

- Мамочка говорит, чтобы вы сняли пижаму. Смотреть я не буду, - объяснила девочка и повернулась лицом к стене, в то время как индианка раздела его в два счета и приступила к растиранию водкой всего тела.

В кровать положили горячих кирпичей, обернули больного одеялами и дали в мерной ложечке выпить чуть подслащенное медом горькое мате, и таким способом снять болезненное проявление несварения желудка.

- А теперь моя мамочка намерена «поухаживать» за самой болезнью, - сказала деточка.

- А что это?

- Да вы не пугайтесь, будет не больно.

Мама Фрезия закрыла глаза и стала водить руками по нижней части туловища, одновременно шепча какое-то колдовство на языке мапуче. Джекоб Тодд чувствовал, что его охватывает несносный тяжелый сон. И прежде чем женщина все закончила, человек глубоко спал, поэтому так и не узнал, в какой именно момент исчезли две его медсестры. Тогда проспал он часов восемнадцать и проснулся весь в поту. На следующее утро Мама Фрезия с Элизой вернулись для того, чтобы сделать больному еще одно растирание и дать выпить пиалу куриного бульона.

- Мамочка говорит, чтобы вы больше никогда не пили воду. Только лишь теплый чай, и к тому же не ешьте фрукты, потому что те вызовут у вас желание умереть, - перевела девчушка.

На той неделе, когда уже можно было подняться на ноги и посмотреться в зеркало, молодой человек понял, что не мог появиться перед мисс Розой в подобном виде. Выглядел он похудевшим на несколько килограммов, ограниченным в движениях, даже не был способен сделать и пары шагов без того, чтобы, не задыхаясь, опуститься на стул. Когда у молодого человека появились силы, он сразу же отправил ей записку, в которой благодарил за спасение собственной жизни, и шоколад для Мамы Фрезии и Элизы. Было уже известно, что молодая девушка уехала в рискованное путешествие в Сантьяго со своей подругой и служанкой, где условия дороги и климата оставляли желать лучшего. Мисс Роза преодолевала расстояние в тридцать четыре лье раз в год, выезжая всегда в начале осени либо в разгар весны. Она ходила в театр, слушала хорошую музыку и делала ежегодные покупки в «Большом Японском Универмаге», благоухающем жасмином и освещенном газовыми лампами в шарах из розового стекла, где приобретала замысловатые безделушки, пропускающие ее в порт. На этот раз, однако же, была существенная причина отправиться туда зимой: предоставлялась возможность позировать перед будущим портретом. В страну тогда прибыл знаменитый французский художник Монвуазин, приглашенный самим правительством для того, чтобы открыть здесь свою школу. Живописец набросал лишь голову, остальная работа перекладывалась на его помощников, и чтобы выиграть время до подгонки, они искренне усердствовали на полотне, но, несмотря на эти мошеннические уловки, ничего, кроме им подписанного портрета, не давало человеку определенного престижа. Джереми Соммерс настаивал на том, чтобы в семье имелся хотя бы один портрет его сестры, гордо красовавшийся в гостиной. Картина стоила шесть золотых унций и еще сверх по одной за каждую руку, что принимала участие в ее создании, но ни о каких накоплениях речь здесь не шла. Возможность заполучить подлинную работу великого Монвуазина дважды в жизни не предоставлялась, как любили повторять его многочисленные клиенты.

- Если денежные затраты для нас не проблема, тогда мне хочется, чтобы портрет написали с тремя руками. Это стало бы самой знаменитой картиной, что, в конце концов, повесили скорее бы в музее, нежели над нашим камином, - заметила мисс Роза.

Выпал год наводнений, что сохранился в школьных записях и в памяти стариков. Тогда они разрушили огромное множество жилых домов, и когда, наконец, стих шторм и вода начала спадать, ряд меньших землетрясений, что ощущались, точно удар десницы самого Бога, довершил все бедствие, не такое уж и обширное благодаря прошедшему ливню. Подлецы обежали обломки и постарались извлечь пользу из существующего беспорядка, обворовав дома и солдат. Вдобавок, достаточно грубо получили право казнить всех, удивлявшихся такой толкотне, но побуждаемые жестокостью, начали размахивать саблями направо и налево. Было видно, как они получают удовольствие от звуков жалобных воплей, что и вынудило отменить приказ еще раньше, нежели также бы успели покончить с совершенно невинными. Джекоб Тодд, запертый в отеле в объятиях простуды, и все еще слабый после колик, мучавших молодого человека целую неделю, проводил время, слушая с отчаянием непрекращающийся шум церковных колоколов, призывающих к исповеди и покаянию. Временами читал уже порядком устаревшие газеты и подыскивал себе компанию, с которой можно было бы сыграть в кости. Заставил себя сходить в аптеку и найти там какое-то тонизирующее средство, помогающее завязать шедший внутри процесс. Заведение напоминало скорее хаотичную каморку, набитую пыльными, из голубого и зеленого стекла, склянками, в которой продавец-немец предложил ему лишь масло скорпионов и парꞌы дождевых червей. Это был первый раз, когда молодой человек сильно пожалел о том, что так далеко находится теперь от Лондона.

По ночам едва удавалось заснуть, отдавая должное компаниям музыкантов, потасовкам пьяниц и похоронным процессиям, что случались непременно во втором-третьем часах ночи. Полыхающее кладбище располагалось высоко на холме, видневшееся высоко над городом. В определенный сезон разверзались пустоты и скатывались по лестницам могилы вперемешку с костями, соединяющие парами всех покойников в некое низшее сословие. Многие отмечали, что десять лет назад положение мертвых было лучше, когда состоятельные люди удалялись от общества, скрываясь в церквях, а бедные прятались в оврагах, иностранцы же находили приют на пляже. А страна-то взбалмошная, пришел тогда к выводу Тодд, с закрывавшим лицо платком, потому что ветер распространял омерзительный смрад нескончаемого несчастья, с которым боролись власти с помощью эвкалиптовых костров. Чуть только молодой человек почувствовал себя лучше, как сразу же заинтересовался процессиями. Вообще-то, шествия не привлекали к себе внимание окружающих, потому что не менялись из года в год, случаясь на святой неделе и по другим религиозным праздникам, однако в данном случае стали напоминать собой некое массовое действие, которое взывало к небу, чтобы прекратить этот затянувшийся сезон дождей. Из церквей выходили длинные ряды благочестивых, возглавляемые религиозным братством одетых в черное мужчин. Шли с гружеными носилками, где находились статуи святых в великолепных, расшитых золотом и драгоценными камнями, костюмах. На шествие был возложен распятый на кресте Христос с терновым венцом на голове. Как ему объяснили, речь шла об образе Христа, спасшего население города от наводнения в мае месяце, привезенном из Сантьяго специально по заказу для особых случаев, потому что именно это его изображение и считалось в мире самым чудотворным, единственным, кому под силу изменить климат. Двести лет назад ужасное землетрясение свело на нет столицу, целиком и полностью разрушило церковь святого Августина, и единственное, что удалось тогда спасти, как раз и был алтарь, где и находился этот самый Христос. Венец соскользнул с головы на шею, где все еще и оставался, потому что каждый раз, пытаясь вернуть его на свое место, снова начинало трясти. В шествиях соединялось бесчисленное количество монахов и монахинь, обессиленных строгим постом набожных женщин, молящегося и поющего раздирающим криком простонародья. Туда входили также исповедники в грубых балахонах и флагелланты, стегающие себя по обнаженным спинам кожаными плетками с острыми шайбами на концах. Некоторые падали в обморок, о таких заботились женщины, обмывая их истощенную плоть и давая какое-то утешение, но, чуть подлечив, тотчас возвращали людей обратно в шествие. Проходили ряды индейцев, истязаемых сумасшедшим религиозным пылом, и группы музыкантов, исполняющих религиозные гимны. Гул плаксивых молитв напоминал поток шумной воды и влажного воздуха, одновременно воняющего ладаном и человеческим потом. Было шествие и роскошно одетых аристократов, правда, во все черное и без драгоценностей, а также и других представителей разутой, в лохмотьях, черни, что пересекала ту же площадь, однако, никого не задевая и не смешиваясь с основной толпой. По мере того, как продвигалась процессия, нарастал вопль, образец благочестия становился все более обширным; благоверные выли в голос, вымаливая прощение за свои грехи, уверенные в том, что непогода и есть божье наказание за их бесчисленные прегрешения. Кающиеся сходились в массы, церкви уже не могли с этим справляться и располагали священников в ряд под навесами и зонтами, чтобы у всех была возможность внимательно прослушать молитвы к исповеди. На англичанина подобное зрелище произвело обворожительное впечатление, еще ни в одном из его путешествий не было ничего столь экзотичного, как и мрачного. Привыкший к протестантской скромности, молодой человек, казалось, будто вернулся в прошлое, в самый разгар Средневековья; лондонские друзья никогда бы этому не поверили. Даже с благоразумного расстояния можно было ощутить страх и страдание примитивного животного, что бежало и бежало в нескончаемом людском потоке. С неимоверными усилиями он взобрался на постамент памятника в сквере, что расположен перед церковью Спасителя с высокой колокольней, откуда мог наблюдать широкую панораму собравшейся толпы. Вскоре молодой человек ощутил, словно кто-то теребит за брюки, опустил глаза и увидел испуганного ребенка с покрывавшей голову накидкой и лицом, перепачканным кровью и слезами. Внезапно было отошел сам, однако чуть запоздало, ведь брюки уже успели вымараться. Выругался и попытался объяснить ей все жестами, пока не мог вспомнить подходящих слов испанского языка для выражения возникших мыслей, но был все же удивлен, услышав возражения девочки на совершенном английском языке, что, мол, потерялась и заблудилась, и, возможно, дяденька отведет ее домой. Затем он взглянул на ребенка более внимательно.

- Я Элиза Соммерс. Вы меня помните? – прошептала девочка.

Извлекая пользу из того факта, что мисс Роза была в Сантьяго, позируя для собственного портрета, и Джереми Соммерс едва появился дома на днях, потому что до этого прочно обосновался в недрах своей конторы, молодой человек решил было отправиться на процессию. Все же удалось так надоесть Маме Фрезии, что женщина, в конце концов, уступила. Ее покровители запрещали даже упоминать о католических или индейских обрядах в присутствии девочки. А о том, чтобы предоставлять последней возможность их видеть, не было и речи, но в то же время сам ребенок просто умирал от желания лицезреть всю процессию в честь Христа, спасшего народ от землетрясения тогда в мае, хоть разок в своей жизни. Никогда об этом не узнают брат и сестра Соммерсы, – вот к какому заключению пришел молодой человек в то время. Подобным образом оба покинули дом тайком, пешком спустились с горы, влезли в повозку, что оставила их недалеко от площади, и присоединились к шествию кающихся индейцев. Все бы пошло так, как и было запланировано заранее, если бы не кутерьма и религиозный накал этого дня, и если бы Элиза не потеряла руку Мамы Фрезии, которая, не отдавая себе в том отчета, заражала ее коллективной истерикой. Начала было кричать, но ее голос тут же затерялся в молитвенных воззваниях и печальной барабанной дроби членов братства. Пустилась бежать, разыскивая свою няню, но все женщины были словно на одно лицо под своими темными накидками, скользя ногами по булыжной мостовой, покрытой грязью, воском от свечей и кровью. В скором времени различные колонны объединились в одну сплошную толпу, что волочилась вперед, точно раненое животное, и все происходило под сводящий с ума звон колоколов и звук сирен с судов, стоящих в порту. Она, охваченная ужасом, не знала, сколько прошло времени, до того как постепенно не началось проясняться собственное сознание. Шествие тем временем немного успокоилось, все опустились на колени, и на возвышении перед церковью епископ лично совершил знаменитую обедню с песнопениями. Элиза решила было отправиться к Серо Алегре, но боялась, что, прежде чем очутится дома, не на шутку испугается темноты, ведь ранее одна никогда не выходила, поэтому практически не умела ориентироваться. Тогда приняла решение не двигаться с места до тех пор, пока не рассеется толпа, после чего, возможно, Мама Фрезия ее и найдет. Тут-то и пал взор девочки на рыжеволосого человека, высоко висящего на памятнике, что размещался на площади. Немного погодя узнала в нем больного, за которым она вместе со своей няней и ухаживали. Не колеблясь, девочка начала прокладывать дорогу прямо к молодому человеку.

- Что же ты здесь делаешь? Да еще и ранена? – воскликнул мужчина.

- Да потерялась я, можете отвести меня домой?

Джекоб Тодд отер ее лицо своим платком, наскоро рассмотрев ребенка, удостоверяясь в отсутствии видимых повреждений. Мысленно заключил, что, должно быть, испачкалась брызгами крови флагеллантов.

- Я отведу тебя в контору мистера Соммерса.

Но она уже умоляла молодого человека этого не делать, потому что, узнай ее покровитель об участии девочки в шествии, прощай тогда Мама Фрезия. Тодд отправился разыскать и нанять экипаж, найти который в это время было не так-то и легко. Девочка же, тем временем, молча шла, не выпуская большую руку. Впервые в своей жизни англичанин ощутил нежный трепет еще до того, как эта маленькая теплая ручонка схватилась за его крупную ладонь. Вместо снисходительного взгляда на девочку, молодой человек содрогнулся при виде этого детского личика с черными, миндалевидными глазами. Наконец, им попалась повозка, запряженная двумя самками мула, и кучер согласился отвести их в гору за вдвое большую, чем обычно, плату. Пропутешествовали молча, и спустя час Тодд уже высадил Элизу прямо перед домом. Она попрощалась, поблагодарив, однако ж, не приглашая зайти молодого человека. Тот видел, как уходило все дальше и дальше маленькое и хрупкое создание, закутанное до самых ног в черную накидку. Вскоре деточка обернулась, бросилась ему навстречу, кинулась в объятья и по-детски поцеловала в щеку. Спасибо Вам, - еще раз сказала она. Джекоб Тодд вернулся к себе в гостиницу на той же повозке. Вместо того чтобы коснуться щеки, молодой человек все не переставал удивляться этому сладкому и одновременно печальному чувству, что возродила в нем девочка.

Процессии были нужны для большего массового раскаяния, а также, как теперь убедился сам Джекоб Тодд, их устраивали ради прекращения дождя, лишний раз подтверждающего непререкаемую репутацию образа Христа, созданного в честь спасения народа от землетрясения тогда, в мае. Менее чем за сорок восемь часов стало безоблачно, и робко выглянуло солнце, внеся что-то позитивное в череду сплошных несчастий этих дней. По вине сезона дождей и прошедших эпидемий, после предыдущих девяти недель наконец-то возобновились музыкальные вечера по средам в доме Соммерсов и даже намного ранее, нежели Джекоб Тодд осмелился намекнуть о своих романтических чувствах по отношению к мисс Розе. Когда он это все-таки сделал, женщина притворилась, будто ничего не слышала, но все же его настойчивость вынудила ответить, и, причем весьма впечатляюще.

- Единственный плюс в замужестве – это овдоветь, - сказала она тогда.

- Муж, каким бы дурачком он ни был, всегда завуалирует данную вещь, - не теряя хорошего расположения духа, тут же возразил он.

- Вот только не в моем случае. Для меня супруг стал бы помехой и не смог бы дать мне ровным счетом ничего, потому как сам гол как сокол.

- Ну, быть может, детей?

- Однако, сколько мне, по-вашему, лет, мистер Тодд?

- Да не более семнадцати!

- Да не издевайтесь же. К счастью, у меня есть Элиза.

- А я же упрямый, мисс Роза, и отступать не в моем стиле.

- Благодарю вас, мистер Тодд. У меня пока что нет мужа, прикидывающегося дурачком, зато претендентов хоть отбавляй.

В любом случае, Роза и была именно той причиной, по которой Джекоб Тодд и остался в Чили гораздо долее тех трех месяцев, что изначально предназначались для продажи Библий. С Соммерсами установились отличные связи. Благодаря им, настежь открывались двери процветающей иностранной колонии, намеревавшейся помочь ему с мнимой религиозной миссией в Огненной земле. Предполагал кое-что изучить об индейцах Патагонии, но стоило лишь бросить сонный взгляд на несколько книжонок в библиотеке, как сразу понял, что знать или не знать – это уже, в принципе, все равно, потому что в основной массе народа об элементарном уважении даже не было и речи. Здесь было бы вполне достаточно говорить то, что людям хотелось слышать, и деньги, а особенно золотые монеты, неплохо бы ему помогли в сложившейся ситуации. И для того, чтобы пристроить все эти Библии потенциальным покупателям-чилийцам, нужно было всего лишь улучшить свой все еще шаткий испанский язык. Благодаря прожитым в Испании двум месяцем и его великолепному слуху, язык удалось освоить гораздо быстрее и качественнее, чем это пытались сделать многие британцы, прибывшие в страну двадцать лет назад. В самом начале приходилось скрывать свои политические, слишком либеральные, идеи, но одновременно мужчина замечал, что на каждом общественном собрании ему не дают покоя многочисленными вопросами и постоянно окружает группа изумленных слушателей. Его эгалитарные, демократические речи и высказывания об отмене законов сотрясали, казалось бы, беспробудный сон всех добропорядочных людей, давали повод вечным дискуссиям в мужских компаниях и вызывали ужасающие восклицания среди дам преклонного возраста, но также неизбежно привлекали и более молодых граждан. Общее сложившееся мнение относило мужчину к чуть тронутым головой людям. Подрывные идеи того носили несколько развлекательный характер в противовес шуточкам о британской королевской семье, что тяжко отражались на членах английской колонии, для которых королева Виктория, равно как сам Господь Бог и родная империя, была неприкосновенна. Скромный, но далеко не ничтожный его доход вполне позволял жить с определенным размахом, никогда и нигде серьезно не работая, что давало повод причислять мужчину ко всем прочим кабальеро. Чуть только открылось, что он свободен от каких бы то ни было связей, сразу же нашлось несметное количество в возрасте на выданье девушек, что так и старались подцепить завидного жениха, но, познакомившись однажды с Розой Соммерс, на других дам взор уже даже и не падал. Мужчину неоднократно спрашивали, отчего же тот до сих пор холост, на что единственным ответом было, будто ему вздумалось стать рационалистическим агностиком, и именно это и предназначалось самим небом.

- До каких же пор вы будете меня терзать, мисс Роза? Вы сами не боитесь, что, преследуя вас, я, таким образом, развлекаюсь? – шутил с ней молодой человек.

- Не будьте занудой, мистер Тодд. Гоняться за котом гораздо веселее, нежели поймать его, - возразила она.

Красноречие мнимого миссионера было неким новым веянием в обществе и вскоре выяснилось, что тот выстроил свои понятия на основе Священного Писания, почему молодому человеку и давали слово. В городе существовал небольшой англиканский храм, за которым не особо глядела католическая власть, и где, однако же, собиралось общество протестантов, равно как и устраивало встречи в частных домах. «Где это видано, чтобы была церковь без Богородицы и дьявола? Эти гринго – все сплошь еретики, не верят Папе, не умеют молиться. К тому же, забывают песнопения и даже не причащаются», - на грани скандала проговорила сквозь зубы Мама Фрезия, когда подошел черед воскресной службы в доме Соммерсов. Тодд приготовился кратко прочесть отрывок о выходе евреев из Египта и тотчас сослался на положение иммигрантов, сравнивая последних с евреями из Библии, что были вынуждены как-то приспосабливаться на чужой земле. В то же время Джереми Соммерс указал ему, как миссионеру, на скопление народа, и попросил поговорить об индейцах с Огненной земли. Джекобу Тодду не удалось вести себя уверенно в данной области, потому что не обладал известной пикантной репутацией, но, тем не менее, получилось-таки потрясти слушателей до слез рассказанной английским капитаном историей о трех пойманных дикарях, которых и привезли в Англию. Менее чем за эти три несчастливых года, что прожили без одежды в леденящем холоде и совершали по обычаю акты каннибализма, - сказал молодой человек, - они уже ходили одетыми «с иголочки», становились порядочными христианами и научились обычаям цивилизации, включая и относительно терпимое отношение к еде англичан. Но все же, не было ясно вот что: едва возвратившись на родину, сразу же вернулись к своим бывшим привычкам, словно никогда и не слышали об Англии или вовсе не знали слова «Иисус». По подсказке Джереми Соммерса прямо там организовали сбор пожертвований ради осуществления идеи распространения веры, который дал такие хорошие результаты, что уже на следующий день Джекоб Тодд смог открыть счет в филиале лондонского банка в Вальпараисо. Этот счет еженедельно пополнялся взносами протестантов и все рос, несмотря на частые денежные переводы Тодда, шедшие на оплату собственных трат, когда не хватало его личных доходов, чтобы их покрыть. Чем больше поступало денег, тем более приходилось придумывать препятствий и отговорок, чтобы отсрочить евангельскую миссию. Вот так и прошло два ближайших года.

Джекоб Тодд стал чувствовать себя в Вальпараисо настолько комфортно, словно там и появился на свет. Если говорить в общем, у чилийцев и англичан можно отметить разные черты характера: все решалось синдиками или председателями муниципалитета в кортесах и адвокатами, повсюду ощущалась глупая привязанность традиции, символам отчизны и косности; хвастались наличием индивидуальных личностей и врагов показного великолепия, которые не признавались людьми, будучи признаком общественного карьеризма, казались приветливыми и управляемыми, но вместе с этим были способны и на самые что ни на есть зверства. Однако, в отличие от англичан, чилийцы ощущали ужас, находясь вдали от центра, и ничего так не страшились, как попасть в смешное положение. Если стану разговаривать на правильном кастильском языке, - подумал Джекоб Тодд, - буду словно у себя дома. Молодой человек расположился в пансионе некой вдовы-англичанки, что оказывала покровительство котам и пекла сладкие пироги, самые знаменитые на весь порт. И предпочитала спать с четырьмя котами в кровати - они были лучшей компанией в ее жизни, а еще любила завтракать каждый день искушающими тортами, что пекла из чувства гостеприимства. У женщины были связи с чилийцами разных социальных слоев, начиная с самых скромных, с которыми знакомилась в ходе своих странствований по порту, где располагались кварталы бедноты, и кончая самыми высокомерными представителями человечества. С Джереми Соммерсом та случайно встретилась в «Объединенном клубе», где, будучи приглашенной, ее хорошо приняли. Лишь иностранцы, слывшие в обществе важными персонами, могли гордиться подобной привилегией, ведь речь шла о помещиках, обладавших хорошим куском земли, и политиках-консерваторах - среди них оценивалось положение каждого, судя по фамилии, к которой тот принадлежал. Ему открывались все двери благодаря присущему молодому человеку проворству в игре в карты и кости; вечно проигрывал, но так изящно, что лишь некоторые хорошо знали, как много тому удавалось зарабатывать. Здесь и познакомился с Августином дель Вайле, хозяином плодородных земель в этой области и стада овец на юге, где сам никогда так и не был, потому что специально для данной цели выписал приказчиков из Шотландии. Эта новая дружба предоставила ему случай навестить мрачные особняки семей чилийцев-аристократов. Они представляли собой квадратные здания практически без света и с огромными, почти пустыми, комнатами, обставленными, без намека на изысканность, тяжелой мебелью, мрачными канделябрами и кровоточащими распятиями в разрезе, а также гипсовыми фигурами Богородицы и святых, одетых наподобие древних благородных испанцев. Были и дома, повернутые строго внутрь, полностью закрытые от улицы высокими железными решетками. На вид постройки казались совершенно неудобными и грубо сделанными, хотя и с коридорами во фресках и с внутренними двориками, усеянными кустами жасмина, розовыми кустами и апельсиновыми деревьями.

Чуть только весна вступила в свои права, Августин дель Вайле пригласил Соммерсов и Джекоба Тодда в одно из своих наследованных земельных владений. Путь туда оказался настоящим кошмаром; всадник мог добраться туда на лошади за четыре-пять часов. Путешественники всей семьей, к тому же еще и с гостями, выехали чуть свет, и даже далеко за полночь все еще не удалось попасть куда нужно. Члены семьи Вайле ехали в повозках, запряженных волами, в которых везли с собой столы и диваны, обитые плюшем. К тому же, шел целый караван самок мула, нагруженный багажом, и люди верхом на конях, вооруженные примитивными мушкетами, чтобы защищаться от разбойников с большой дороги, которые, как правило, ожидали своих жертв за поворотом гор. Изнуряющая медлительность животных отягощалась многочисленными выбоинами на дороге, в которых застревали повозки, а также частыми остановками на отдых, когда слуги подавали судки из лукошек, что были вечно окружены роем мух. Тодд совершенно не разбирался в сельском хозяйстве, однако же, было достаточно всего лишь взгляда, чтобы понять, что это плодородная земля давала все в изобилии; плоды тростника гнили прямо на земле, и никто даже не трудился их собрать. На даче везде царил тот же стиль жизни, который годами ранее наблюдался в Испании: взору открывалась многочисленная семья, объединенная путанными кровными узами и непоколебимым гостеприимством. Ее щедрый хозяин являл собой сильного патриарха и феодала, который держал в твердой руке судьбы всех представителей своего рода, и хвастался, будучи высокомерным, набросками собственного происхождения, что брали начало аж с первых завоевателей-испанцев. Мои прапрадедушки, - рассказывал тогда этот человек, - прошагали более тысячи километров, неся на себе тяжелые железные доспехи, пересекали на своем пути горы, реки и самую засушливую пустыню мира, и все это для того, чтобы основать город Сантьяго. Среди своих он чувствовал себя наделенным властью и порядочностью, хотя за пределами социального класса, к которому принадлежал, слыл за некоего мошенника. Поговаривали, будто потомство молодого человека из незаконнорожденных, к тому же, с дурной славой непременно уничтожить более чем одного из своих жильцов. Она четко проявлялась в известных приступах дурного настроения мужчины, но эти мнимые смерти, равно как и другие многочисленные прегрешения, никогда не разглашались. Жене было где-то около сорока лет, хотя на вид представляла собой дрожащую и задумчивую старушонку, вечно носящую траур по своим, скончавшимся в детстве, сыновьям и придавленную тяжестью корсета, религиозных обрядов и нрава того мужа, что уготовила ей судьба. Возмужалые сыновья вели совершенно праздный образ жизни между обеднями с песнопениями, прогулками, послеобеденным сном, играми и развлечениями, тогда как дочери, точно загадочные нимфы, плавно перемещались по постоялым дворам и садам, шурша нижними юбками и непременно под присмотром своих компаньонок. Их сызмальства готовили к добродетельной жизни, согласно принципам веры и самопожертвования; судьба дочерей виделась в выгодном замужестве и материнстве.

В деревне молодые девушки помогали задавать корм быкам, что даже отдаленно никак не вязалось с ярким стоящим зрелищем и смертью в Испании. Никаких тут не было роскошных костюмов, хвастовства, страсти и славы, напротив, все это напоминало перебранку пьяниц, дерзнувших мучить животного нападками с копьями, опрокидывая старинные испанские монеты корнадо в самую пыль под взрывы смеха и проклятий. Самым опасным в корриде было выводить с арены для боя быков разъяренного и потерпевшего неудачу зверя, но все же чудом живого. Тодд ощущал в душе спокойствие, что быка избавили от последнего достойного действия публичной казни, ведь его доброе сердце англичанина предпочло увидеть мертвым скорее тореро, нежели животного. По вечерам мужчины играли в карты на взятки, в так называемые «ломбер» и «рокамбор», внимательно, точно какие-нибудь выдающиеся личности, слушая правдивую историю об армии скромных и незаметных слуг, чьи взгляды всегда были обращены в пол, а голоса доносились исключительно в виде шепота. При этом отнюдь не казалось, что они и впрямь настоящие рабы. Трудились, чтобы иметь какую-то защиту, крышу над головой и часть посевов; теоретически эти люди считались свободными, но оставались со своим хозяином-тираном, ситуация у которого складывалась достаточно суровая, и все же им просто было некуда пойти. Рабство отменили уже более десяти лет назад без особой суматохи. Торговля африканцами никогда не давала достаточного дохода в этих краях, где не наблюдалось обширных плантаций. В то же время здесь ничего не напоминало судьбу индейцев, согнанных с их земель и возвращенных в нищету, равно как и не было намека на жителей деревни, что, подобно животным, меняли территорию и обосновывались на земельных владениях. Также речь не шла и о грузе, представлявшем собой рабов-китайцев и полинезийцев, нужных для разработок залежей гуано, что были родом с острова Чинча, расположенного к юго-востоку от Перу. Да, не высаживаться с судна не было проблемой: закон на материке запрещал рабство, но о море в нем не было сказано ничего. Пока мужчины играли в карты, мисс Роза, не подавая вида, скучала в обществе сеньоры дель Вайле и ее, казалось, бесчисленных дочерей. Элиза же, напротив, скакала галопом по полю вместе с Паулиной, самой младшей дочерью Августина дель Вайле, что не разделяла несколько вялое поведение женщин этой семьи. Она всего лишь была немного старше Элизы, но в этот день девочки веселились словно ровесницы; волосы обеих развевались по ветру, и солнце било в лицо, точно подстегивало кнутом вьючных животных.

Сеньориты

Элиза Соммерс была на вид девочкой худой и маленькой, с утонченными чертами лица, будто выведенными пером. В 1845 году, когда только-только исполнилось тринадцать лет, и начались вырисовываться груди и талия, она все еще казалась соплячкой, несмотря на то, что уже смутно начинала проглядывать изящность в жестах, которая, должно быть, и являлась лучшим признаком ее женской красоты. Неусыпный присмотр мисс Розы за ее прямой спиной осуществлялся с помощью палки, что заставляла ее держаться прямо благодаря металлической спице, закрепленной на спине в течение нескончаемого количества часов занятий на пианино и вышивания. Слишком вырасти не удалось, поэтому и сохранился тот же самый обманчивый детский вид, что не раз выручал ее в жизни. В глубине души сама она была таким ребенком, что в подростковом возрасте все еще спала, свернувшись в кроватке, которая так и стояла с самого детства, в окружении кукол со всех сторон и сося палец. Пыталась подражать равнодушному поведению Джереми Соммерса, потому что считала таковое признаком внутренней силы. С годами порядком подустала притворяться скучающей, но тренировка существенно помогла как следует владеть своим характером. Девочка принимала участие в заданиях для слуг: день занималась выпечкой хлеба, на другой молола кукурузу, следующий выставляла на солнце матрацы, а затем кипятила белое белье. Проводила часы напролет, скорчившись за занавеской в гостиной, жадно проглатывая одну за другой книги классиков из библиотеки Джереми Соммерса, романтические произведения мисс Розы, устаревшие газеты и все книги, до которых только могла дотянуться, каким бы докучливым занятием это ни казалось. А еще добилась того, чтобы Джекоб Тодд подарил ей одну из своих Библий на испанском языке, которую, хотя и с огромным терпением, старалась понять, потому что все обучение проходило на английском языке. Девочка погрузилась в Ветхий Завет, завороженная чуть ли не на грани болезни пороками и страстями королей, что совращали чужих жен, пророками, которых словно наказывали тяжелые удары судьбы, и отцами, дающими жизнь собственным дочерям. В полной хлама комнате, куда обычно складывалось старьё, удалось найти карты, книги о путешествиях и документы по мореплаванию дяди Джона, что были ему нужны для уточнения границ мира. Нанятые мисс Розой преподаватели обучали девочку французскому языку, письму, истории, географии и немного латыни, словом, гораздо большему, нежели могли дать лучшие колледжи для девочек в столице, где, по слухам, и обучали разве что молитвам и хорошим манерам. Беспорядочное чтение рассказов капитана Соммерса взывали к работе ее воображение. Дядя-мореплаватель появлялся дома с ворохом подарков, переполошив фантазию девочки совершенно невероятными историями. Это были сказания о темнокожих императорах на тронах из натурального золота, о пиратах-малазийцах, что собирали в жемчужные ящички человеческие глаза; там шло повествование и о принцессах, которых сжигали на тех же погребальных кострах, куда ранее отправляли их мужей преклонного возраста. Стоило ему приехать, как сразу же все откладывалось, начиная со школьных заданий и вплоть до уроков пианино. Так и прошел этот год в ожидании молодого человека и в отмечании булавками на карте воображаемых широт открытого моря, откуда и куда якобы направлялось его парусное судно. Элиза мало общалась с другими своими ровесницами, жила в замкнутом мире дома своих благодетелей, в вечной иллюзии, будто нигде, кроме Англии, так и не была. Джереми Соммерс все выписывал по каталогу, начиная с мыла и кончая ботинками, носил совершенно невесомую одежду зимой и предпочитал пальто летом, потому что все еще руководствовался календарем северного полушария. Девочка внимательно слушала и наблюдала, сама же была характера веселого и независимого, никогда не просила о помощи и владела редким даром по собственному желанию становиться невидимой, теряясь среди мебели, занавесок и обоев в цветочный рисунок. Тот день, когда юная особа проснулась в перепачканной чем-то красноватым ночной сорочке, и стал моментом, в который мисс Роза сообщила ей, что та истекает кровью буквально снизу.

- Никому об этом не рассказывай, дело более чем частное. Ты уже женщина и должна вести себя так, словно всякое ребячество закончилось раз и навсегда. Вот и пришла пора отправляться в колледж для девочек мадам Колберт, - в подобных словах заключалось все объяснение приемной матери, которую, хотя та даже и не смотрела, мигом стошнило, пока она вынимала из шкафа для своей подопечной дюжину небольших обшитых полотенец.

- А сейчас вымойся, деточка, твое тело изменилось, мысли чуть помутились, и отныне любой мужчина может сделать с тобой все, что ни пожелает, - предупредила ее позднее Мама Фрезия, от которой Элиза не могла утаить эту новость.

Индианка прекрасно знала о растениях, способных навсегда избавить от менструации, однако же, воздержалась о них сообщить из-за страха перед своими хозяевами. Элиза приняла это замечание всерьез и решила не терять бдительности, чтобы предотвратить то, что уже исполнилось. Туго перевязала собственный торс шелковым поясом, убежденная в эффективности этого, проверенного веками, метода, с помощью которого китаянки уменьшали размер ступни, о чем когда-то рассказывал ее дядя Джон, поэтому теперь не было никакой причины пренебречь попыткой сдавить груди. Также подумывала начать писать. Ведь годами наблюдала, как мисс Роза что-то вечно записывала и полагала, что поступает она так затем, чтобы бороться с проклятым наплывом мрачных мыслей. Что касается заключительной части высказывания, а именно, будто любой мужчина смог бы сделать с ней все, что только бы пожелал – этому молодая женщина не придавала особого значения, потому что в свое будущее просто была неспособна впустить мужчин. Все в ближайшем окружении были, по крайней мере, старше лет на двадцать; мир начисто лишился существ мужского пола одного с ней возраста. Единственные люди, что хоть как-то устраивали в качестве мужей, капитан Джон Соммерс и Джекоб Тодд даже не рассматривались, потому что первый приходился дядей, а второй, влюбленный, сходил с ума по мисс Розе, как о том судачил весь Вальпараисо.

Годы спустя, вспоминая свои детство и юность, Элиза думала, что мисс Роза и мистер Тодд были бы даже хорошей парой, она бы сглаживала жесткости характера своего спутника жизни, а тот бы веселил эту женщину, однако в реальности все вышло совсем по-другому. Время шло и через годы, когда оба были уже в летах, а привычка каждого к одиночеству становилась все сильнее, они таки встретились в Калифорнии при стечении весьма странных обстоятельств. Тогда молодой человек вновь с прежней настойчивостью принялся за ней ухаживать, а женщина в свою очередь с той же решимостью отказала претенденту во второй раз. Но все это случилось уже далеко позднее.

Джекоб Тодд не упустил шанса сблизиться с семьей Соммерс - на музыкальных вечерах не было столь частого и пунктуального гостя. Особое внимание мужчины виделось в те моменты, когда мисс Роза исполняла свои бурные трели, и уж тем более, когда общество замечало ее проделки вплоть до довольно жестоких, что, как правило, мучили молодого претендента. Ведь женщина представляла собой натуру, полную противоречий, да, похоже, и сам он был точно таким же. А разве человек не был атеистом, продающим Библии и водящим за нос полмира своим рассказом о мнимой евангельской миссии? Спрашивала того, почему же считает женитьбу столь заманчивой; ведь у незамужней женщины в этом возрасте нет ни будущего, ни определенного положения в обществе. Колония иностранцев шепталась насчет определенного скандала в Англии, годами ранее это бы и объяснило ее присутствие в Чили в качестве домоправительницы своего брата, однако же, тот никогда не хотел выяснять какие-то подробности, предпочитая тайну чему-то определенному и, возможно, слишком невыносимому. Прошлое не особо важно, - повторял молодой человек. Было достаточно всего лишь недосмотреть либо что-то не просчитать, как тут же накладывался негативный отпечаток на репутацию женщины, что и препятствовал в будущем ее выгодному замужеству. С последующей жизнью тоже было все более-менее понятно, однако же, каких-то признаков подчинения этой навязчивости она не подавала, и вместе с этим не пыталась лишить мужчину бодрости духа, а напротив, забавлялась тем, что предоставляла человеку полную свободу действий, а затем, словно ударом, лишала этого.

- Мистер Тодд еще тот проныра с весьма странными идеями, пахнущий дурным предзнаменованием, лошадиными зубами и потными руками. Никогда бы за него не вышла, будь этот человек хоть последним холостяком во всей Вселенной, - призналась с улыбкой на лице мисс Роза Элизе.

Комментарий не пришелся девушке по душе. Ведь все еще сомневалась насчет Джекоба Тодда, и не столько потому, что молодой человек спас ее на религиозном шествии, посвященном спасению народа от наводнения тогда в мае, сколько потому, что умолчал о данном инциденте, словно подобного никогда и не было. Юная девица даже что-то находила в этом странном совпадении: чувствовался запах большой собаки, что исходил и от дяди Джона. Хорошее впечатление, что производил мужчина, перешло в преданную нежность, когда, прячась в гостиной за тяжелой занавеской из зеленого бархата, она подслушала их с Джереми Соммерсом разговор.

- Я должен принять какое-то решение относительно Элизы, Джекоб. О своем месте в обществе та не имеет ни малейшего понятия. Люди стали задавать вопросы, и Элиза уверенно нарисовала себе совсем не подходящее ей будущее. Нет ничего опаснее наваждения различными фантазиями, что таятся в женской душе.

- Друг мой, вот только не преувеличивай. Элиза, хотя все еще и малышка, уже точно осознает свое место.

- Ум у женщин – только помеха. Роза хочет отправить ее в специальную школу мадам Кольберт, я же не сторонник подобного обучения девушек, в результате него слабый пол вырастает совершенно неуправляемым. Каждая знай свое место, таков мой девиз.

- Мир-то не стоит на месте, Джереми. В Соединенных Штатах мужчины равны и свободны перед законом. Социальные различия там стерты.

- Мы же вроде говорим о женщинах, а не о мужчинах. Однако Соединенные Штаты – страна торговцев и первопроходцев, без традиций и тем более без уважения к истории. Равенства нет нигде, даже среди животных, а в Чили им и не пахнет.

- Джереми, мы-то иностранцы, и чуть ли не выдаем себя за кастильцев. Какое нам дело до социальных различий в Чили? Мы никогда не станем полноценными гражданами этой страны…

- Мы должны подать хороший пример. Если, как британцы, мы не способны содержать собственный дом надлежащим образом, чего же тогда можно ждать от остальных?

- Элиза выросла в этой семье. Не думаю, что мисс Роза смирится с потерей девочки только лишь потому, что она повзрослела.

А было именно так. Роза просто обескуражила своего брата полным перечнем личных бед. Сначала это были колики, а затем и тревожная мигрень, что с вечера и вплоть до утра ее чуть ли не ослепила. На протяжении нескольких дней в доме царил полный покой: занавески оставались задернутыми, все ходили на цыпочках и говорили шепотом. И даже не готовили еду, потому что ее запах обострял и без того болезненные симптомы. Джереми Соммерс питался в Клубе и возвращался в дом робким и рассеянным, вспоминая того, кого посетил в больнице. Непонятная слепота и разнообразные недомогания Розы, также как и мрачное молчание домашней прислуги вскоре подорвали и твердость его характера. В довершении всего Мама Фрезия, тайно выведавшая предмет частной беседы между братом и сестрой, превратилась в превосходную сообщницу своей хозяйки. Джереми Соммерс считался человеком культурным и прагматичным, совершенно неуязвимым к запугиваниям такой суеверной ведьмы, какой и была Мама Фрезия. Когда индианка зажгла черные свечи, и повсюду разлетелось благоухание шалфея якобы под предлогом спугнуть всяких москитов, он, испуганный, равно как и чуть ли не бешеный, заперся в библиотеке. По ночам чувствовал, как женщина еле волочит разутые ноги по другую сторону двери и мурлычет вполголоса заговоры и проклятия. В среду в своей бутылке бренди молодой человек обнаружил мертвую небольшую ящерицу и решил что-то предпринять раз и навсегда. Впервые ударил кулаком в дверь покоев своей сестры и был допущен в святилище женских тайн. Вообще-то, предпочитал все это игнорировать, словом, вести себя так же, как он и держался по отношению к швейной мастерской, кухне, прачечной, темным комнатам чердака, где спала прислуга, и помещавшейся в глубине патио хижине, в которой жила Мама Фрезия; его миром были гостиные, библиотека с полками из полированного красного дерева и личная коллекция охотничьих гравюр, а также зал с бильярдом, где стоял роскошный, деревянной резьбы, стол, собственное меблированное помещение, в котором чувствовалась спартанская простота, и небольшая, отделанная облицовочной итальянской плиткой, комнатка, служащая для отправления личной гигиены, где когда-то подумывал поместить современную уборную, какие, находясь в Нью-Йорке, видел в каталогах, потому что прочел, будто система тазиков, из которых первично собранные человеческие испражнения попадали в ведра, чтобы впоследствии использовать это в качестве удобрения, и была источником различных эпидемий. Необходимо было подождать, пока глаза молодого человека привыкнут к полумраку, и тем временем все вдыхал неясную смесь различных лекарств и стойкий аромат ванили. Роза, осунувшаяся и самодовольная, была едва различима. Она стояла в изголовье кровати, лишенной подушки, со скрещенными на груди руками, словно представляя себе свою собственную смерть. Неподалеку Элиза выжимала смоченную в зеленом чае тряпочку, и снова клала на глаза молодому человеку.

- Оставь нас наедине, детка, - сказал Джереми Соммерс, присаживаясь на стул близ кровати.

Скромно и практически незаметно поклонившись, Элиза вышла. Тем не менее, она отлично знала места в доме с наиболее тонкими стенами и, прижавшись ухом к внутренней разделяющей помещения стене, могла слышать всю беседу, которую потом и повторила Маме Фрезии слово в слово, к тому же, отметив какие-то ее моменты в дневнике.

- Прекрасно, Роза. Мы не можем продолжать вести эту войну и далее. Придем, наконец, с тобой к согласию. Чего же ты все-таки добиваешься? - спросил Джереми тоном заранее побежденного человека.

- Да ничего, совсем ничего, Джереми, - еле слышно прошептала она.

- Элизу никогда не примут в колледж мадам Кольберт. Туда попадают лишь девочки из добропорядочных семей, принадлежащих к высшему классу. Весь же свет в курсе, что Элиза – приемная дочь.

- Я ручаюсь вам, что меня возьмут! – внезапно воскликнула Элиза тоном умирающего.

- Роза, послушай меня, образование Элизе больше ни к чему. Напротив, девушка должна выучиться какой-то профессии, чтобы смочь зарабатывать на жизнь. Что с ней станет, когда мы с тобой уже не сможем покровительствовать нашей любимице?

- Если получит должное образование, сумеет и удачно выйти замуж, - сказала Роза, бросив компресс из зеленого чая на пол и приподнимая брата на кровати.

- Ведь Элиза далеко не сама красота, Роза.

- Да ты на нее толком и не смотрел, Джереми. Хорошеет со дня на день, красавицей станет, я тебя уверяю. На своих поклонников еще будет смотреть сверху вниз!

- Эта сирота-то да без приданого?

- А вот приданое у нее будет, - возразила растрепанная и разутая мисс Роза, очень неловко вылезая из кровати и делая вслепую несколько шагов.

- Как это так? Мы же никогда не заводили об этом речь.

- Потому что еще не подошло время, Джереми. Девушке в возрасте на выданье полагаются драгоценности, приданое невесты с достаточным количеством одежды на несколько лет вперед и все необходимое для дома, и это помимо приличной денежной суммы, чтобы супружеской паре было с чего начать какое-то дело.

- А можно узнать, что именно причитается с жениха?

- Дом, и вдобавок обязанность содержать жену всю оставшуюся жизнь. В любом случае, есть еще несколько лет до того, как Элиза будет годна к замужеству, тогда у нее будет и приданое. Джон и я, мы берем на себя ответственность обеспечить им девушку, у тебя же не попросим даже реала, однако ж, не стоит терять время, разговаривая об этом сейчас. Ты должен принимать Элизу точно свою собственную дочь.

- Это же не так, Роза.

- Тогда обращайся с ней как будто девушка моя дочь. Уж с этим ты, по крайней мере, согласен?

- Да, пожалуй, я согласен, - уступил Джереми.

Травяной чай оказался поистине чудодейственным. Больной совершенно выздоровел, и в течение сорока восьми часов восстановил зрение и прямо сиял. Женщина полностью и с особой чуткостью посвятила себя заботам о брате; никогда прежде не была такой нежной и улыбчивой по отношению к нему. Дом вернулся к привычному, размеренному ритму и то и дело из кухни в столовую носили восхитительные блюда креольской кухни Мамы Фрезии, ароматную выпечку, тесто для которой замешивала Элиза, и изысканные пирожные, что особенно подтверждали известные широту души и гостеприимство семьи Соммерс. Начиная с этого момента, мисс Роза радикально изменила свое странствующее поведение по отношению к Элизе и стала проявлять такую материнскую нежность, что не выказывала даже при подготовке девочки к колледжу, и вместе с этим начала невыносимо доставать мадам Колберт. Решила себе, что Элиза должна учиться, иметь необходимое приданое и слыть красавицей, хотя таковой и не была, потому что красота, как ее понимала женщина, скорее всего, была вопросом стиля. Любая дама, что ведет себя с непревзойденной уверенностью в своей красоте, в конце концов, убеждает в этом всех, утверждала Роза. Первым шагом на пути раскрепощения Элизы стал бы хороший брак, ввиду того, что девушка не рассчитывала на старшего брата, как на некое прикрытие, которое имела эта женщина. Сама она не видела выгоды в замужестве, ведь супруга была собственностью мужа, и даже с меньшими правами, нежели слуга или ребенок; хотя с другой стороны, одинокая дама без какого-либо состояния оказывалась в окружении худших беззаконий. Замужняя, прибегавшая к хитрости, по меньшей мере, могла вить из мужа веревки, а если повезет, и рано овдоветь…

- Я бы была полностью довольна собственной жизнью, если бы пользовалась той же свободой, что и мужчины, Элиза. Но все же мы женщины, хотя нам это и смертельно надоело. Единственное, что нам под силу, так это попытаться извлечь выгоду из того, что у нас есть.

Тогда она не сказала девушке, что, пытаясь самостоятельно встать на ноги, напоролась на суровую действительность, потому что не хотела забивать голову любимице разрушительными идеями. Для себя решила обеспечить ей лучшую, чем собственная, судьбу. Обучила бы девушку искусству притворства, ловкой манипуляции и сноровки, ведь все это куда полезнее простодушия, в чем женщина и была убеждена. Они обе запирались часа на три по утрам и еще на три в послеобеденное время, чтобы изучить выписанную специально из Англии школьную программу; девушка усиленно занималась французским языком с преподавателем, потому что ни одно хорошо воспитанное создание не могло им пренебречь. Оставшееся время лично контролировала каждую мелочь того, что составляло приданое Элизы как невесты, то есть различных простыней, полотенец, столовых приборов и искусно вышитого нижнего белья, которые затем складывались в баулы, обернутые льняной тканью и надушенные лавандой. Каждые три месяца все содержимое доставалось и развешивалось на солнце, тем самым, предохраняя приданое от пагубного влияния влажности и моли все годы ожидания вплоть до непосредственного замужества. Еще тогда купила шкатулку для составлявших приданое драгоценностей и поручила своему брату Джону наполнять ее привозимыми из различных путешествий подарками. Со временем там уже лежали сапфиры из Индии, изумруды и аметисты из Бразилии, ожерелья и браслеты венецианского золота и даже небольшая бриллиантовая булавка. Джереми Соммерс так и не узнал подробностей, и все еще оставался несведущим насчет того, каким образом брат с сестрой оплачивали подобные чудачества. Уроки пианино – в настоящее время преподаваемые приглашенным из Бельгии профессором, который на своих занятиях пускал в ход линейку для наказаний, ударяя этим предметом по пальцам обучающихся, – стали для Элизы ежедневным мучением. Также образованию способствовала и школа бальных танцев, и, следуя совету тамошнего учителя, мисс Роза заставляла девушку ходить часами, удерживая книгу на голове, что, в общем и целом, помогало последней держаться прямее. Она справлялась со всеми своими заданиями, проводила часы, играя на пианино и прохаживаясь прямо, точно свеча, хотя уже и не носила книгу на голове. И все же ночью, разутая, удирала в патио, где размещались слуги, и часто на рассвете удивлялась тому, что, оказывается, спала-то на перине в объятиях Мамы Фрезии.

После наводнения прошло два года, что изменили условия жизни, и в стране установился благоприятный климат, относительное политическое спокойствие и экономическое благополучие. Чилийцы этим всего лишь пользовались; за это время люди настолько привыкли к природным бедствиям, что к подобному процветанию можно было относиться как к подготовке к глобальной катастрофе. Помимо прочего на севере обнаружились богатые месторождения золота и серебра. В период Конкисты, когда испанцы колесили по Америке в поисках этих металлов и увозили с собой все, найденное по пути, Чили считалась бывшей на задворках мира страной, потому что по сравнению с богатствами, имеющимися у остальной части континента, была мало что способна предложить. Форсированным маршем по огромным горам и по лунной пустыне севера – те завоеватели везде проходили испытание алчностью и, если что-то оставалось, неистовые индейцы пытались искупить ее истинным раскаянием. Капитаны, изнуренные и нищие, проклинали эту землю, на которой им не оставалось иного выхода, разве что установить свои флаги и готовиться к смерти, ведь возвращение без каких-то успехов, а то и с позором было и того хуже. Триста лет спустя эти шахты, скрытые от глаз честолюбивых солдат Испании и словно по волшебству вскоре появившиеся вновь, стали нежданной наградой их потомкам. Сколачивались новые состояния, которые объединялись с теми, что давали промышленность и торговля. Бывшие хозяева земли, что распоряжались ею испокон веков, почувствовали угрозу своим благам, а презрение в обществе со стороны новоиспеченных богачей стало широко распространенным явлением.

Вот один из таких толстосумов и влюбился в Паулину, старшую дочь Августина дель Вайле. Речь шла о Фелисиано Родригесе де Санта Крус, сумевшем преуспеть за считанные годы благодаря шахте с золотом, что разрабатывал на пару со своим братом. О его происхождении было мало что известно, однако же, исключалось то подозрение, будто предками мужчины являлись обращенные евреи, а звучная христианская фамилия была взята в целях спасения от Инквизиции - совершенно надуманная причина, чтобы напрямую отстраниться от различного рода намерений кичливых членов семьи Вайле. Джекоб Тодд выделял Паулину среди пяти дочерей Августина, потому что смелый и жизнерадостный характер девушки напоминал ему мисс Розу. У молодой особы была искренняя манера смеяться, что шла вразрез живым, скрывающимся за веерами и мантильями ее сестер, улыбкам. Узнав о намерении отца отдать дочь в монастырь, буквально заперев в нем и помешав этим различным любовным приключениям, Джекоб Тодд, вопреки здравому смыслу, решился помочь молодой девушке. Перед тем, как туда отправят нежное создание, им обоим удастся перекинуться парой фраз наедине друг с другом, обманув компаньонку. Осознавая, что не располагает временем для объяснений, Паулина достала из-за декольте таким способом сложенное письмо, что по своей форме оно напоминало скалу, которое и подвигло приехать ее возлюбленного. На следующий день молодая девушка, увезенная силой собственным отцом, отправилась в путешествие на несколько дней по совершенно ужасным дорогам в южный город Консепсьон, находящийся вблизи резервации туземцев, где монахини намеревались выполнить свой долг и вернуть ее к разуму с помощью молитвы и поста. И для того, чтобы избежать безумной по своей сути мысли о восстании или побеге, отец распорядился побрить дочери голову. Мать же покорно собрала косы, завернула их в батистовую вышитую ткань и отвезла в качестве подарка монахиням Церкви Святых мучеников, чтобы пустить на парики святым. Между тем Тодду не только удалось вручить послание, также молодой человек выяснил у братьев девушки точное расположение монастыря и поделился этой информацией с ненаходящем себе место Фелисиано Родригес де Санта Крус. Благодарный, поклонник снял карманные часы со своей цепи из чистого золота и настоял на том, чтобы подарить их человеку, казалось, посланному самим Богом, однако же, последний, обидевшись, все-таки отказался.

- Даже не знаю, как отплатить за то, что вы для меня сделали, - смущаясь, прошептал Фелисиано.

- Вам совершенно излишне об этом беспокоиться.

Порядочное время Джекоб Тодд и понятия не имел об этой злополучной паре, но спустя два месяца пикантная новость о бегстве сеньориты уже вызывала в обществе живой интерес. И даже гордый Августин дель Вайле не мог препятствовать появлению все более живописующих подробностей, что давали немалый повод смеяться над этим человеком. Версия, которую спустя несколько месяцев Паулина рассказала Джекобу Тодду, заключалась в следующем. Одним июньским вечером, одним из этих зимних вечеров с дождливой изморосью и ранним наступлением темноты, ей все же удалось обмануть бдительность монахинь и сбежать из монастыря в одежде послушницы, забрав с собой серебряные канделябры из главного алтаря. Благодаря данным Джекобом Тоддом сведениям, Фелисиано Родригес де Санта Крус переехал на юг и с самого начала поддерживал с девушкой тайную связь, надеясь на предоставление возможности встретиться вновь. Этим вечером поджидал молодую особу практически у самого монастыря и, увидев ее с запозданием на несколько секунд, все же узнал эту наполовину обритую послушницу, которая упала тому точно в руки, не выпуская канделябров из своих.

- Да не смотри ты на меня так, дружище, волосики отрастут, - сказала она, целуя своего спасителя прямо в губы.

Фелисиано отвез девушку в закрытом экипаже обратно в Вальпараисо. Там временно устроил в доме своей матери-вдовы, в самом надежном потайном месте, что только мог себе вообразить. В дальнейшем намеревался защитить, насколько это было возможно, честь молодой особы, хотя способа избежать славы обесчещенной девушки пока не находилось. Первым побуждением Августина был вызов на дуэль обольстителя его дочери, но когда и вправду захотел поступить подобным образом, то узнал, что последний уже находится в деловой поездке где-то в Сантьяго. Тогда же распорядился найти Паулину, заручившись в этом деле поддержкой своих детей и вооруженных племянников, решившихся отомстить за честь семьи, тогда как мать с сестрами воссылали молитвы к Деве Марии за свою, сбившуюся с пути истинного, дочь. Дядя-епископ, который и посоветовал отправить Паулину к монахиням, пытался внести в сложившуюся ситуацию что-то благоразумное, но эти задиры так и не поняли добрых христианских нравоучений. Путешествие Фелисиано было частью спланированной стратегии вместе со своим братом и Джекобом Тоддом. Совершенно без всякой огласки выехал тогда из столицы, в то время как двое других напрочь испортили план действий в Вальпараисо, опубликовав в либеральной газете заметку об исчезновении сеньориты Паулины дель Вайле, а как раз это сведение семья всячески и охраняла от разглашения. Это, в конечном счете, спасло жизнь влюбленным.

Наконец, Августин дель Вайле согласился с тем, что уже не оставалось времени бросить вызов существующим законам и вместо двойного убийства стоило скорее восстановить честь семьи, устроив публичную свадьбу. Учредили основы непременного мира и неделю спустя, когда было уже все готово, возвратился сам Фелисиано. Беглые люди появились в роскошном доме семьи дель Вайле в сопровождении брата жениха, адвоката и епископа. Джекоб Тодд держался тактично и отстранено. Немного погодя появилась одетая в незамысловатый костюм Паулина, но как только сняла свою накидку, все заметили на ней кричащую королевскую диадему. Девушка протянула руку будущей свекрови, которая ввиду своей добродетельной натуры, намеревалась сделать ответный жест, однако же, соответствующая возможность так и не представилась. Последней, что желала знать семья, стала еще одна новость в газете, сообщавшая о том, что у Августина дель Вайле не оставалось более средств образумить строптивую дочь и ее, нежелательного отцу, поклонника. Это и было предпринято в окружении сыновей и племянников в столовой, похожей от случая к случаю на помещение для заседаний суда. Одновременно женщины, являющиеся членами семьи, заточенные в противоположном, крайнем помещении дома, узнавали подробности от домашней прислуги, что подглядывала из-за дверей и доносила хозяйкам каждое слово. Говорили, будто девушка появилась со всеми сверкающими на стоящих торчком волосах ее паршивой головы бриллиантами и столкнулась со своим отцом без всякого намека на скромность либо страх. Тогда же и заявила, что канделябры все еще у нее, в то время как на самом деле последние понадобились лишь для того, чтобы позлить монахинь. Августин дель Вайле замахнулся хлыстом для лошадей, жених же выступил чуть вперед, готовый принять наказание, и тогда уже очень усталый епископ, крепко держась за ту полную власть, которой и был наделен, вмешался в ситуацию. Он выдвинул неопровержимый аргумент, что, мол, и сам не может согласиться на подобное замужество у всех на глазах, которое и подавит какие-либо слухи, если жених и невеста объявятся с разбитым лицом.

- Попроси, чтобы нам принесли чашку шоколада, Августин, и мы с тобой, как порядочные люди, сядем побеседовать, - предложил сановник церкви.

Так они и поступили. Приказали дочери и вдове Родригес де Санта Крус, чтобы те подождали снаружи, потому что предстоял мужской разговор и за несколькими жестянками пенящегося шоколада пришли к соглашению. Составили бумагу, при помощи которой стали ясны экономические термины и без ущерба для чести обеих сторон, подписали ее в присутствии нотариуса и перешли к планированию деталей свадьбы. Месяц спустя Джекоб Тодд помог провести незабываемый прием, на котором расточительное гостеприимство семьи Вайле превзошло все разумные пределы. Были танцы, песни и целый пир вплоть до следующего дня, и, уже уходя, гости продолжали обсуждать великолепие невесты, счастье жениха и то, как повезло их родителям, которым удалось обеспечить своей дочери, основательное, хотя и совсем недавно приобретенное, но все же состояние. Супруги, особо не медля, отправились на север страны.

Дурная репутация

Джекоб Тодд сожалел об отъезде Фелисиано и Паулины, ведь он уже успел крепко подружиться с богачом, нажившем на шахте свои миллионы, и его остроумной супругой. В этих больших селениях среди молодых предпринимателей у него возникало такое чувство, будто было неудобно начать ощущать себя полноправным членом «Объединенного клуба». Так же, как и сам молодой человек, новые промышленники проникались европейскими идеями, вели себя вполне в духе времени и достаточно либерально, что их и отличало от олигархии тех мест, придерживающихся устаревших понятий и все еще живущих в каком-то средневековье. К тому же, оставалось еще где-то семьдесят экземпляров Библии, лежавших под кроватью, о которых, впрочем, он уже и не помнил, потому что проиграл пари довольно давно. Удалось порядочно преуспеть в испанском языке, что помогло устроиться без помощи посторонних и, несмотря на осуждение окружающими людьми его чувств к Розе Соммерс, мужчина все еще их питал, а это были две, и немалые, причины по-прежнему оставаться в Чили. Долго длившееся неловкое поведение молодой женщины со временем перешло в милую привычку, и этим уже не получалось устыдить молодого человека. Последний научился все воспринимать с иронией и отвечать ей совершенно беззлобно, что напоминало игру в мяч, подчиняющуюся известным только им одним правилам. Получилось наладить отношения и с некоторыми интеллектуалами, с которыми ночи напролет он обсуждал работы французских и немецких философов, словно их научные открытия представляли собой новые горизонты человеческого познания. Располагался удобно и на довольно продолжительное время, чтобы подумать, что-то почитать и обсудить. Он восхвалял эти идеи, которые заносил в толстую поблекшую, часто используемую, тетрадь. Тратил добрую часть своей пенсии на выписываемые из Лондона книги и другие, что покупал в библиотеке, основанной доном Сантосом Торнеро, в пригороде Алмендрал, где среди остальных жили и французы, а также располагался лучший во всем Вальпараисо бордель. Библиотека и была местом собраний интеллигенции и начинающих писателей. По обыкновению Тодд проводил за чтением дни напролет; после чего отдавал книги своим приятелям, которые, толкаемые нуждой, переводили и опубликовывали их в мало известных памфлетах, ходивших в то время только по рукам.

В группе молодых интеллигентов самым юным был Хоакин Андьета, кому едва исполнилось восемнадцать лет, и который недостаток житейского опыта восполнял своими природными лидерскими качествами. Его неоднозначная и возбужденная личность оказалась даже достойной большего внимания ввиду молодости и бедноты этого человека. В данном обществе Хоакин, пожалуй, больше всех любил поговорить и меньше всех реально что-то сделать, был одним из немногих здравомыслящих и обращающих на себя внимание людей. В нем чувствовалась способность дать толчок изложенным в книгах революционным идеям, остальные же предпочитали скорее обсуждать их в своем кругу под бутылку чего-либо в подсобном помещении библиотеки. Среди прочих Тодд выделял молодого человека по фамилии Андьета с самых первых дней, в нем было нечто волнующее и вызывающее беспокойство, а это как раз и привлекало. Не упустил из виду его покореженный чемодан и довольно протертую ткань костюма, что аж просвечивала и лопалась, точно луковая шелуха. Чтобы скрыть от остальных пустоты в подошве обуви, он никогда не садился, закидывая ногу на ногу, равно как и не снимал пиджак, потому что, так предполагал Тодд, рубашка, должно быть, вся латанная и штопанная различными лоскутами. У этого человека даже не имелось скромного пальто, и все же зимой на рассвете можно было увидеть его первым, выходящим раздать памфлеты и расклеить объявления, призывающие рабочих к восстанию против злоупотреблений их начальства или матросов выступить против капитанов и хозяев корабельных фирм. Хотя данная деятельность зачастую оказывалась совершенно бесполезной, потому что большинство адресатов представляло собой неграмотную массу. Его призывы к справедливости относились ветром и упирались в людское равнодушие.

Посредством тактичного изучения Джекоб Тодд узнал, что его друг работал в «Британской компании по импорту и экспорту». В обмен на мизерную зарплату и изнурительные условия труда, регистрировал различные товары, что проходили через портовую контору. Также там требовалось носить накрахмаленный воротник и начищенные ботинки. Весь его день проходил в плохо освещенном, почти что непроветриваемом помещении, где рядами располагались письменные столы один за другим, являя собой некую бесконечность, и были нагромождены кучи документов вместе с запыленными книжонками, что никто не пересматривал годами. Тодд поинтересовался насчет молодого человека у Джереми Соммерса, хотя последний не очень-то и понял, однако, заглянув в записи, сказал, что не имеет никаких личных отношений со своими подчиненными и едва мог бы узнать их, глядя исключительно на имена. Обратившись к другим источникам информации, удалось узнать, что Андьета жил со своей матерью, про отца же там ничего не упоминалось. Можно было предположить, что тот являлся каким-то моряком, а мать – одна из тех обездоленных женщин, что трудно причислить к какой-либо социальной категории, возможно, даже незаконнорожденная либо отвергнутая семьей. У Хоакина Андьета были андалузские черты лица и возмужалая привлекательность юного тореро; все в нем говорило о твердости, пластичности, умении владеть собой; движения были точны, молодого человека отличали напряженный взгляд и потрясающая гордость. Утопические идеалы Тодда упирались в незыблемое чувство реальности. Тодд проповедовал построение коммунистического общества, без священников и политиков, демократично управляемого моральным законом, единственным для всех и не подлежащим обжалованию.

- Да вы на Луне, мистер Тодд. У нас много дел, поэтому не стоит терять время, обсуждая фантастические идеи, - прервал его Хоакин Андьета.

- Но если мы не начнем представлять себе совершенного общества, как же тогда станем его создавать? – возразил другой, торжественно поднимая свою тетрадь, раз от раза становящуюся более объемной. В ней постепенно накапливались планы идеальных городов, где каждый житель следил за питанием, а дети росли здоровыми и счастливыми под присмотром общины ввиду отсутствия частной собственности, равно как и невозможности бороться за собственность детей.

- Мы должны улучшить то бедственное положение, в котором мы здесь живем. Первым делом нужно объединить рабочих, бедноту и индейцев, наделить землей крестьян и лишить власти священников. Необходимо изменить и конституцию, мистер Тодд. Здесь правом голоса наделены исключительно собственники, другими словами, правительство составляют богачи. Бедняки же не в счет.

Для начала Джекоб Тодд выдумал изощренные способы, которыми и решил помочь своему другу, но вскоре должен был от них отказаться, потому что последнего оскорбляли данные инициативы. Поручил ему кое-какую работу, выступавшую предлогом для того, чтобы дать денег, но Андьета выполнил все на совесть, а затем сам отказался от какой-либо за нее оплаты. Если Тодд предлагал молодому человеку табак, рюмку бренди либо зонт в очередную грозу под вечер, Андьета реагировал на подобное с ледяным высокомерием, что вызывало в самом Тодде смущение, а порой, и обиду. Мужчина никогда не касался своей личной жизни либо своего прошлого, казался бесконечно сдержанным, когда приходило время вступить в беседу на революционные темы либо прочесть затрагивающие почти каждого лекции в библиотеке, пока его не охватывала атмосфера приближающихся к концу подобных встреч. Тогда не располагал даже несколькими монетами, чтобы отправиться в таверну с остальными, и, соответственно, не принял приглашение, оплатить которое был не в состоянии.

Эту ночь Тодд не мог вынести еще более ввиду некой неопределенности, почему и отправился в лабиринт портовых улиц, где была возможность спрятаться в тени порталов и в поворотах этих нелепых переулков. Они, согласно людской молве, были к тому же скрытными, чтобы туда никогда не проник сам дьявол. Где и увидел Хоакина Андьета, закатывающего вверх брюки, снимавшего обувь, затем заворачивающего ее в газетный лист, чтобы последняя сохранилась как можно бережнее и долее в потрепанном чемоданчике. Оттуда вытащил непонятные шлепанцы сельского жителя, в которые и обулся. В этот поздний час ходили взад-вперед лишь немногочисленные неприкаянные души и копающиеся в помойке бродячие коты. Чувствуя себя точно вором, Тодд продвигался в темноте, чуть ли не наступая на пятки своему другу; мог отлично слышать взволнованное его дыхание и бесконечное потирание рук друг о друга, чтобы хоть как-то справиться с леденящим ветром. Идя следом, мужчина добрался до монастыря, на подходе к которому пришлось преодолеть один из узких переулков, типичных для этого города. Смрад от мочи и испражнений обдал лицо мужчины, по этим кварталам полиция, отвечающая за общественный порядок в плане гигиены, которая своими длиннющими руками снимала крышки со стока нечистот, проходила крайне редко. И тогда он сразу понял предусмотрительность Андьета, проявившуюся в снятии его единственной обуви: тот не знал, на что можно наступить, ведь ноги так и утопали в зловонной жидкости. Безлунной ночью крайне слабый свет проникал между сломанных ставень, большинство которых было без стекол - вместо них стояли картон либо доски. Можно было смутно что-то различить, глядя через пазы внутрь убогих комнат, еле освещенных свечами. Легкая дымка придавала окружающей обстановке почти нереальный вид. Наблюдал за Хоакином Андьета, зажигающим спичку, защищая последнюю от свежего ветерка своим телом, достающим ключ и открывающим дверь при дрожащем свете от пламени свечи. Это ты, сынок? И тогда ясно услышал женский голос, что был намного отчетливее и моложе, нежели ожидалось. Дверь тотчас закрылась. Тодд еще долго оставался в темноте, наблюдая за этой хижиной с огромным желанием начать колотить в дверь, желанием, что возникло не столько из-за любопытства, сколько ввиду докучливого чувства к его другу. Ах ты, черт, я снова в дураках, - наконец, прошамкал он. Затем, полуобернувшись, направился в «Объединенный клуб» промочить горло и почитать газету, но прежде чем раскаяться, оказался неспособным противостоять контрасту между крайней нищетой, которая только что осталась позади, и этими, с хрустальными люстрами, салонами, обставленными кожаной мебелью. Молодой человек вернулся в свою комнату, объятый порывом сострадания, что порядком напоминало прошлую лихорадку, от которой почти удалось излечиться уже в первую неделю пребывания в Чили.

Вот так все и происходило под конец 1845 года, когда морскую торговую компанию из Великобритании решили перевести в Вальпараисо, именно так и распорядился духовник, чтобы иметь возможность внимательно выслушивать духовные нужды протестантов. У мужчины было твердое намерение уничтожить католиков, воздвигнуть основательный англиканский храм и придать новые силы своей религиозной организации. Первым его официальным действием стало изучение истории миссионерского проекта на Огненной Земле, результаты которого практически нигде не наблюдались. Джекоб Тодд был приглашен в имение Августина дель Вайле с мыслью предоставить новому пастырю время прийти в себя, но, когда спустя две недели туда вернулся, только убедился, что капеллан ни о чем не забыл. Некоторое время Тодд подыскивал отговорки, чтобы избежать данного дела, но, в конце концов, все-таки пришлось столкнуться с судьей, а затем и с поручением Англиканской церкви. Пустился было в объяснения, что становились все более и более фантастическими по мере того, как цифры все яснее доказывали собой огромную растрату. Пришлось вернуть деньги, что еще оставались на счету, хотя его репутация и пострадала от необратимой перемены. Тут-то для молодого человека и закончились музыкальные вечера по средам в доме семьи Соммерс. Больше никто из иностранных представителей этих мест не стал снова его приглашать; начали избегать и на улицах, а также те, кто имел какие-то общие с ним дела, теперь видели в этой персоне лишь законченную личность. Новость об обмане достигла и друзей-чилийцев, которые мужчине тактично, однако же, твердо, намекнули, чтобы больше в «Объединенном клубе» не появлялся, если, конечно, желает избежать позора быть публично исключенным из заведения. Отвернулись от него и члены игры в крикет, также потерял расположение окружающих и в баре Английской гостиницы, а вскоре почувствовал себя изолированным даже от друзей-либералов, что лишь удалялись и удалялись. Семья Вайле в целом перестала даже здороваться, за исключением, пожалуй, Паулины, с которой Тодд изредка, но все же поддерживал письменную связь.

Паулина родила своего первого сына где-то на севере страны, и из писем было понятно, что женщина довольна своей жизнью в замужестве. Фелисиано Родригес де Санта Крус, согласно людской молве, все богател и богател, и оказался малообщительным супругом. Человек верил, что смелость, выказанная Паулиной, когда та сбежала из монастыря и переубедила свою семью, чтобы выйти за него замуж, вообще-то не должна исчезнуть и в хлопотах по хозяйству, а это как раз и было выгодно для благополучия их обоих. Его жена, эта образованная сеньорита, едва умела читать и считать, и все же даме удалось-таки развить настоящую деловую хватку. Поначалу Фелисиано удивлял интерес этой женщины к попытке узнать какие-то подробности относительно процесса раскопки руды и перевозки полезных ископаемых, какой и был у главных людей Торговой Биржи, но вскоре научился уважать необыкновенную интуицию собственной жены. С помощью советов последней за семь месяцев брака получилось нажить немалое состояние, спекулируя сахаром. Благодарный, раздобыл чайный сервиз из обработанного серебра в Перу, что весил все девятнадцать килограмм. Паулина, которая едва могла шевелиться с прилично выпуклой нижней частью живота, где спокойно поживал ее первый сын, отказалась принять такой подарок, не отрывая взгляда от шерстяного носка, что вязала в данный момент.

- Предпочитаю, чтобы ты открыл счет на мое имя в Лондонском банке. И отныне и впредь вносил на мой депозит двадцать процентов тех доходов, что получаешь благодаря мне же.

- Зачем это? Разве я не даю тебе все, что ни пожелаешь, и даже больше? – обидевшись, спросил Фелисиано.

- Впереди долгая, полная различных потрясений, жизнь. Ни за что не хочу остаться вдовой, а тем более, вдовой с детьми на руках, - объяснила она, пощупывая пузо.

Фелисиано вышел, хлопнув дверью, но врожденное чувство справедливости было способно на большее, нежели дурное настроение супруга, к которому утрачено доверие. Более того, те двадцать процентов стали бы мощным стимулом для Паулины, – так решил себе этот человек. И сделал, как его и просила жена, несмотря на то, что никогда не слышал, будто у замужних дам должны быть собственные деньги. Супруга в силу тех или иных причин не могла перемещаться самостоятельно, подписывать все необходимые документы, прибегать к правосудию, продавать или покупать что-либо без позволения мужа, а о счете в банке и дальнейшем его использовании на собственные прихоти вообще не шла речь. Подобную ситуацию нелегко было бы объяснить сотрудникам банка и окружающим, полноправным членам общества.

- Поехали с нами на север, ныне будущее за шахтами и там можно все начать заново, - напомнила Паулина Джекобу Тодду, когда узнала об одном из его коротких визитов в Вальпараисо, где последний попал в такую беду.

- Дорогая моя, что же я буду делать в тех краях? – прошептал он.

- Продавать свои Библии, - пошутила Паулина, но тут же взволновалась, увидев глубинную грусть собеседника, которому предложила свой дом, дружбу и работу на предприятиях мужа.

Однако Тодд настолько упал духом из-за невезения и публичного позора, что начинать на севере очередное сомнительное дело не было никаких сил. Любопытство и тревога, что будоражили мужчину раньше, сменились навязчивой идеей восстановить утраченное доброе имя.

- Я совершенно промотался, сеньора, разве вы не видите? Обесчещенный человек – сущий мертвец.

- Времена изменились, - утешила его Паулина. – Ранее опозоренное достоинство женщины искупалось лишь кровью. Но вы же видите, мистер Тодд, в моем доме оно становится прежним, стоит лишь прибегнуть к жестянке с шоколадом. Запятнать честь мужчин еще труднее, нежели нашу. Не отчаивайтесь.

Фелисиано Родригес де Санта Крус, который не забыл его вмешательство в сорвавшиеся в дальнейшем романтические отношения с Паулиной, захотел одолжить денег молодому человеку, чтобы тот завершил свою миссию до последнего сентаво. Между тем, чтобы остаться должным другу либо капеллану, Тодд предпочел последнего, ввиду того, что, как ни крути, репутация уже загублена. Немного спустя, пришлось распрощаться с котами и тортами, потому что вдова-англичанка выгнала его из пансиона под нескончаемое брюзжание, полное упреков. Добрая женщина удвоила усилия человека по приобретению незаконного вознаграждения, чтобы оплатить распространение его веры там, где всегда стояла спокойная зима, где спектральный ветер завывал день и ночь, как говорил Джекоб Тодд, мастер красноречия. Узнав о судьбе своих накоплений в руках ложного миссионера, мужчина разозлился в полную силу и выгнал того из собственного дома. Прибегнув к помощи Хоакина Андьета, кто подыскивал себе другое жилье, смог переехать в небольшую комнату, но все же с видом на море, что располагалась в одном из скромных кварталов порта. Сам дом, принадлежавший чилийской семье без каких-либо европейских притязаний, был выстроен из побеленного известью необожженного кирпича и покрыт крышей из керамической плитки. Строение состояло из прихожей прямо у входа, большой, почти лишенной мебели, комнаты, служащей временами гостиной, столовой и даже родительской спальней, еще одной, меньшего размера и без окна, где спали все дети, и другой, в самой глубине дома, которую сдавала эта семья. Собственник трудился школьным учителем, а его жена вносила вклад в семейный бюджет, занимаясь кустарным производством свечей, изготовляемых на кухне. Весь дом был пропитан запахом воска. Тодд ощущал этот приторно сладкий аромат в своих книгах, на своих одежде и волосах, он даже успел проникнуть в саму душу; и запаху так удалось въесться в кожу, что много лет спустя, совершенно на другом краю света, все еще чувствовался этот аромат свечей. Часто посещал в одиночку кварталы бедноты, где никого не интересовало, хорошая или дурная репутация была у рыжеволосого гринго. Питался вместе с беднотой и проводил дни напролет среди рыбаков, гнувших спину в лодках, закидывая в море свои сети. Физические упражнения пошли ему на пользу, и уже через несколько часов удалось забыть об уязвленной гордости. Лишь Хоакин Андьета навещал молодого человека в то время. Они запирались и обсуждали новости политики и обменивались работами французских философов, в то время как с другой стороны двери резвились дети учителя и струился, точно золотая нить, воск свечей. Хоакин Андьета никогда не касался темы денег, требуемых для различных миссий, хотя и не мог игнорировать этот вопрос ввиду того, что в течение недель в воздухе уже витал громкий скандал. Когда Тодд захотел объяснить собеседнику, что мошенничества у него не было даже в мыслях и все это лишь результат его дурной головы, что плохо дружит с цифрами, его общеизвестной сумбурности и невезучей судьбы, Хоакин Андьета поднес палец ко рту, призывая мужчину замолчать универсальным жестом. В порыве стыда и аффекта Джекоб Тодд неловко обнял его, чуть потеснив буквально на миг, однако ж, тотчас резко отстранился, краснея до самых ушей. Ошеломленные, оба синхронно отступили, не понимая, каким образом могли нарушить элементарное правило поведения, что воспрещало физический контакт между мужчинами, не принимая во внимание войны или грубые виды спорта. В последующие месяцы англичанин совсем сбился с пути, стал небрежным по отношению к собственной внешности и, как правило, бродил, не бреясь несколько дней, источая от себя запах свечного воска и алкоголя. Когда он вовсю выходил за рамки приличия, выпивая можжевеловую водку, то, бывало, что чесал языком, точно какой-нибудь маньяк. Причем делал это без передышки, поливая грязью английскую королевскую семью, людей военных и политиков, систему привилегий различных социальных классов, которые сравнивал с кастами Индии, религию в общем и христианство в частности.

- Вам необходимо уйти отсюда, мистер Тодд, вы постепенно выходите из себя и смахиваете почти что на чокнутого, - осмелился сказать ему Хоакин Андьета. Тогда этого человека пришлось тащить с площади, спасая от стражи, которая бы его вот-вот забрала.

Точно таким же образом встретил мужчину, проповедующего на улице, словно сумасшедший, и капитан Джон Соммерс, который высадился из своей шхуны в порту вот уже несколько недель назад. Его корабль так пострадал от ударов волн во время морского путешествия через мыс Горн, что нужно было произвести продолжительный ремонт. Джон Соммерс провел целый месяц в доме своих брата и сестры Джереми и Розы. Это и подтолкнуло молодого человека искать работу на одном из современных пароходов, и сделать так сразу же по возвращении в Англию, потому что вовсе не собирался повторять некое затворничество, будучи сдерживаемым семейными узами. Своих он, конечно, любил, хотя и предпочитал сохранять дистанцию. И сопротивлялся этому до тех пор, пока думал о пароходах, потому что не представлял себе морского приключения, лишенного поединка парусов с климатом, что доказывали неплохие умения капитана. Под конец должен был согласиться со следующим. Будущее было за абсолютно новыми судами, большими по размеру, безопасными и быстрыми. Когда молодой человек заметил, что теряет волосы, то, естественно, начал обвинять во всем свою оседлую жизнь. Скоро скука нависла над ним всей тяжестью, точно доспехи, и тогда пришлось убежать из дома и прогуляться по порту, ощущая в себе нетерпение пойманного хищника. Заново узнав капитана, Джекоб Тодд опустил поля шляпы и притворился, будто не заметил, чтобы не вылить на того свое оскорбление неуклюжестью последнего, однако ж, задержал друга без всякой причины и поприветствовал сердечными похлопываниями по плечам.

- А не пойти ли нам промочить горло, мой друг? – не успев договорить, он уже тащил мужчину в ближайший бар.

Заведение оказалось расположенным на одном из углов порта, и было известно среди постоянных клиентов своей порядочной выпивкой и единственным, славящимся своими доходами, блюдом: жареным морским угрем с картофелем и салатом из недоваренного лука. Тодд, кто по обыкновению забывал о еде в эти последние дни и постоянно был на мели, почувствовал восхитительный аромат пищи и подумал было, что упадет в обморок. Прилив благодарности и чувство удовольствия увлажнили его глаза. Из вежливости Джон Соммерс отвел взгляд, в то время как другой, напротив, пожирал предложенное блюдо вплоть до последней крошки.

- Никогда не казалась мне хорошей мыслью эта затея с подобной миссией среди индейцев, - сказал он как раз тогда, когда Тодд начал спрашивать о том, а что бы было, если бы капитан все-таки узнал бы о связанном с финансами скандале. – Этот бедный народ не заслуживает подобного несчастья – просвещения себя евангельскими идеями. Что намереваешься делать теперь?

- Верну то, что сейчас лежит на счету, но еще останусь должным приличную сумму.

- И тебе же нечем платить, правда?

- На данный момент нечем, но…

- Да ладно тебе, дружище. Вы представите этим добропорядочным христианам нечто такое, благодаря чему они почувствуют себя добродетельными, и уже затем дадите повод к скандалу на весьма долгое время. Развлечение дешево им обойдется. Когда я вас спросил, что вы намерены делать, вы изволили намекнуть на свое будущее, но не на долги.

- У меня нет планов.

- Возвращайтесь со мной в Англию. Здесь для вас нет никакого места. Сколько иностранцев уже в этом порту. Четыре оборванца и все их лица до боли знакомы. Уж поверьте мне, вас-то они в покое не оставят. В Англии же, напротив, можно затеряться в толпе.

Джекоб Тодд уставился на самое дно стакана с таким отчаянным выражением лица, что капитан расхохотался так, как умел только он.

- Только вот не говорите мне, что остаетесь здесь из-за моей сестры Розы!

Это была сущая правда. В общем, Тодд еще и смог бы кое-как пережить, если мисс Роза выказала бы минимум верности или понимания, но та отказалась поступить подобным образом и вернула запечатанные письма, с помощью которых мужчина пытался обелить свое имя.

Так никогда и не узнал о том, что его послания вообще не достигли рук адресата, потому что Джереми Соммерс, нарушая соглашение взаимного уважения к сестре, еще прежде принял решение защитить молодую женщину от ее же доброго сердца и помешать последней совершить очередную непоправимую глупость. Капитану также было это неизвестно, но, догадываясь о мерах предосторожности со стороны Джереми, пришел к заключению, что в подобных обстоятельствах сам бы он, без всякого сомнения, поступил бы так же. Идея увидеть патетического продавца Библий, ставшего очередным претендентом на руку его сестры Розы, показалась мужчине весьма неудачной: ну хоть однажды между ним и Джереми наступило полное согласие.

- Неужто мои намерения относительно мисс Розы так очевидны? – смущаясь, спросил Джекоб Тодд.

- Предположим, мой друг, что тайной они не являются.

- Боюсь, у меня нет ни малейшей надежды на то, что когда-нибудь она меня примет…

- И я переживаю из-за того же самого.

- Вы окажете огромную любезность, замолвив за меня словечко, капитан! Если Роза, по крайней мере, однажды согласится быть со мной, я бы смог объяснить…

- Не рассчитывайте на меня как на сводника, Тодд. Если Роза и ответит на ваши чувства, вы об этом узнаете. Моя сестра не из робкого десятка, я вас уверяю. И повторяю, дружище, единственное, что вам остается, - это покинуть проклятый порт, потому как здесь вы со временем обнищаете окончательно. Мое судно отходит через три дня по направлению в Гонконг, а оттуда в Англию. Морское путешествие будет довольно продолжительным, но вы же никуда не спешите. Свежий воздух и тяжелая работа – вот верные средства, что лечат от любовных глупостей. И это вам говорю я, кто влюбляется в каждом порту и выздоравливает от данного недуга, как только снова оказывается в море.

- У меня нет денег даже на билет.

- Будете обязаны работать матросом, а по вечерам играть со мной в карты. Если вы не забыли шулерские уловки, о которых знали, приехав из Чили три года назад, уверен, путешествие меня порядком измотает.

Несколько дней спустя Джекоб Тодд высадился, став намного беднее, нежели был сразу по приезде. Единственным, кто сопровождал его на пристань, был Хоакин Андьета. Угрюмый молодой человек попросил разрешение на работе, чтобы отлучиться на часок. Попрощался с Джекобом Тоддом, крепко пожав тому руку.

- Свидимся, мой друг, - сказал англичанин.

- Да уж не думаю, - возразил чилиец, который видел судьбу словно насквозь.

Претенденты

Через два года после отъезда Джекоба Тодда в Элизе Соммерс произошли заметные изменения. Из угловатого насекомого, которым девочка была в детстве, выросла прекрасная особа с мягкими обводами и нежным лицом. Опекаемая мисс Розой, девушка проводила тягостные годы подросткового периода, пытаясь удержать книгу на голове и занимаясь игрой на фортепьяно. Между тем одновременно выращивала какое-то странное мате в огороде Мамы Фрезии, изучала старинные рецепты, чтобы лечить неизвестные заболевания, и другие, просто желая иметь об этом понятие. Тут были и горчица, которая вносила разнообразие в повседневные дела, и листья гортензии, способствующие созреванию опухолей и возврату прежнего смеха, и фиалка, чтобы справиться с одиночеством. Не обошлось и без вербены, которая шла в суп мисс Розы в качестве приправы, потому что данное благородное растение обладало свойством облегчать приступы дурного настроения. Мисс Розе не удалось помешать интересу своей подопечной к приготовлению еды, поэтому, наконец, пришлось смириться, видя, как девушка тратит впустую свое драгоценное время среди черных горшков Мамы Фрезии. Она считала кулинарные познания лишь дополнением к образованию молодой девушки, ведь это прививало навыки отдавать распоряжения прислуге так, как делала она сама, но последняя, бывало, настолько пачкалась среди мисок и сковородок, что разница во мнениях была очевидной. Настоящая дама просто не могла пахнуть чесноком и луком, хотя Элиза предпочитала практику теории и обращалась к знакомым в поисках различных рецептов, что переписывала к себе, а затем, уже на деле, совершенствовала их на кухне. Так, могла проводить дни напролет, перемешивая специи и орехи для тортов либо горчицу для креольских пирожных, ощипывая горлиц, что шли в маринад, и подготавливая фрукты для дальнейшего хранения. В четырнадцать лет уже превосходила саму мисс Розу в ее скромном кулинарном искусстве и освоила ассортимент блюд Мамы Фрезии; в пятнадцать заведовала банкетом на музыкальных вечерах, что давались в доме по средам, а когда перестали быть какой-либо трудностью и блюда чилийской кухни, заинтересовалась изысканной и утонченной французской, которой ее обучила мадам Колберт, а также экзотическими индийскими специями, что обычно привозил ее дядя Джон. Их та распознавала уже по запаху, совершенно не имея понятия о названиях. Когда кучер оставил сообщение с именами знакомых семьи Соммерс, то заодно и вручил конверт вместе со сладостями, что вот-вот вышли из-под рук Элизы, которая следовала местному обычаю обмениваться блюдами и десертами высокого кулинарного искусства. Она настолько посвятила себя этому делу, что Джереми Соммерс стал было воображать девушку хозяйкой своей собственной чайной, которая была в числе прочих проектов его брата, касающихся девушки. Мисс Роза отвергла все это дело без какого-либо рассмотрения. Женщина, что зарабатывает на жизнь своим социальным происхождением, более уважаема, нежели та, которая пытается прокормиться ремеслом. Она, напротив, рассчитывала на добропорядочного супруга для своей подопечной и дала себе два года срока, чтобы подыскать такового в Чили. После чего привезла Элизу в Англию; ведь не могла же женщина жить под угрозой того, что девушке исполнится двадцать лет, а на примете жениха все нет, и впереди ждет судьба так и остаться одинокой. Кандидатом должен был оказаться кто-то способный игнорировать свое темное происхождение и восторгаться присущими ему добродетелями. Среди чилийцев, а на данную тему лучше и не думать, аристократия женилась на кузинах; представители же среднего класса, напротив, не интересовали ее совсем, ведь в дальнейшем не хотелось бы видеть нуждающуюся в деньгах Элизу. Время от времени налаживала связи с предпринимателями в области торговли или шахтерских профессий, что вели дела с ее братом Джереми, но эти не подпадали под определенные фамилии и знатное происхождение, преимущественно из олигархов. Оказалось бы совсем невероятным, если бы подобные люди приметили и обратили внимание на Элизу, ведь тело девушки едва ли могло разжечь страсть в мужчине: была небольшого роста и слишком тощей, не хватало той молочной бледности, пышности бюста и модного тогда каркаса для кринолина. Лишь со второго взгляда открывалась сдержанная красота молодой особы, изящество ее жестов и неповторимое выражение огромных глаз; вся же целиком казалась фарфоровой куклой, что капитан Джон Соммерс привез когда-то из Китая. Мисс Роза подыскивала претендента, способного оценить истинное предназначение своей подопечной, так как твердость характера и проворство зачастую меняли ситуации в ее пользу, - что Мама Фрезия называла судьбой, а сама предпочитала определять интеллигентностью - мужчина, экономически платежеспособный и доброго нрава, что предложил бы ей безопасность, уверенность в будущем и уважение, но в то же время которым Элиза могла бы ловко манипулировать.

Размышляла о том, чтобы своевременно обучить ее хитроумной дисциплине ежедневных потребностей, что поддерживали бы в мужчине привычку к домашнему образу жизни, системе вызывающих ласк, нужных близкому человеку в качестве награды, и угрюмому молчанию, применяемому в виде наказания; тайнам, что лишают мужчину воли, хотя самой воспользоваться таковыми случай до сих пор не представился, а также бытующему уже не одно тысячелетие искусству физической любви. Никогда в жизни не осмеливалась заговорить с молодой особой о подобных вещах, хотя и рассчитывала на несколько книг, тщательно спрятанных в шкафу под двойным замком, которые бы ей непременно одолжила, приди лишь подходящий момент. Тодд может высказаться и письменно, и это была его собственная теория, тем более что по данному теоретическому вопросу больше нее самой все равно никто не знал. Мисс Роза могла выражаться насчет занятий любовью всеми возможными и невозможными способами.

- Ты должен удочерить Элизу на законных основаниях, чтобы она смогла носить нашу фамилию, - потребовала женщина у своего брата Джереми.

- Этим я занимаюсь годами, что еще ты хочешь, Роза?

- Чтобы она смогла благоразумно выйти замуж.

- И за кого же?

В данном случае мисс Роза об этом умолчала, однако кое о ком уже подумывала. Речь шла о Микаэле Стюарде, восемнадцатилетнем молодом человеке, адмирале английского военно-морского флота, расквартированного на тот момент в порту Вальпараисо. Также выяснила посредством своего брата Джереми, что моряк происходил из имевшей порядочные корни семьи. Хотя старшего сына толком и не видели, он был единственным наследником, который женился на почти нищей незнакомке из чужой страны, чье имя молодой человек никогда раньше и не слышал. Было необходимо, чтобы Элиза могла рассчитывать на притягательное приданое и на удочерение ее Джереми, и таким способом, по крайней мере, вопрос происхождения не был бы помехой.

Микаэль Стюард представлял собой человека спортивной осанки, с невинным взглядом голубоватых глазных яблок, со светлыми бакенбардами и усами, крепкими зубами и аристократическим носом. Подергивающийся подбородок лишал его некоторой представительности, и мисс Роза надеялась втереться в доверие, а затем намекнуть, чтобы тот прекратил отращивать бороду. Согласно мнению капитана Соммерса, молодой человек являл собой пример морали, к тому же, безупречный послужной список был гарантией будущей блестящей карьеры в морском флоте. В глазах мисс Розы факт, что мужчина много времени проводит в плавании, представлял собой огромное преимущество для того, кто пойдет за него замуж. Чем больше размышляла на данную тему, тем более убеждалась, что, мол, вот он – идеальный мужчина, но, отдавая должное характеру Элизы, просто так бы девушка не приняла человека; в этой ситуации надо было влюбиться. Но надежда все же жила, – мужчина смотрелся красавчиком в своей униформе, без которой его до сих пор никто не видел.

- Стюард далеко не дурак со своими-то хорошими манерами. Выйдя замуж, Элиза бы с ним умерла со скуки, - высказался капитан Джон Соммерс, когда та поведала о своих планах.

- Все мужья – сплошные зануды, Джон. Ни одна, даже недалекая, женщина не выйдет замуж, чтобы развлекаться и веселиться, а, скорее, сочетается узами брака, чтобы ее содержали.

Элиза все еще казалась ребенком, хотя уже получила достаточное образование и вот-вот станет девушкой в возрасте на выданье. Впереди еще оставался какой-то период, к такому выводу пришла мисс Роза, которая должна была действовать решительно, чтобы тем временем другая, более оживленная, натура не похитила, часом, уже, казалось бы, выбранного кандидата. Однажды приняв решение, пообещала себе привлечь адмирала, прибегнув к таким уловкам, которые только была способна вообразить. Устраивала музыкальные вечера, чтобы они чудесным образом совпадали с тем временем, когда Микаэль Стюард высаживался с очередного судна, особо не задумываясь насчет остальных участников события, которые годами отводили себе среды для подобного священного действа. Обеспокоенные, некоторые из них перестали посещать мероприятие. И ведь именно к данной ситуации она поистине стремилась. Таким способом можно было превратить тихие и спокойные музыкальные вечера в радостные и веселые светские приемы. И вдобавок обновить список приглашенных молодыми одинокими людьми и сеньоритами брачного возраста из колонии иностранцев, вместо всяких нудных семей Эбелинг, Скотт и Аппельгрен, которые, честно говоря, уже порядком устарели. Литературные концерты со стихами и пением уступили место играм в зале, более свободным танцам, замысловатым полемикам и шарадам. Организовывала удивительные обеды в полевых условиях и прогулки по пляжу. Чуть свет выезжали в экипажах, запряженных тяжелыми повозками с кожаными настилами и соломенными навесами, везя с собой слуг, нагруженных всем необходимым для того, чтобы расположить нескончаемые корзинки с полдником в рыночных палатках и под зонтами от солнца. Стоило всем разместиться, как перед людьми тут же открывался вид на плодородные долины, засеянные фруктовыми деревьями, на виноградник, на луг с пшеницей и кукурузой, на обрывистые берега, о которые Тихий океан разбивал свои облака из пены, а вдали вырисовывался прекрасный контур снежной горной цепи. Каким-то способом мисс Роза устраивала подобные мероприятия так, чтобы Элиза и Стюард непременно путешествовали в одном экипаже. Оба сидели бы рядом и смотрелись хорошими приятелями в играх с мячом и пантомимах. Женщина, однако же, разделяла молодых, стоило лишь засесть за кости и домино, потому что Элиза отказывалась наотрез переставать выигрывать.

- Ты должна признать, что мужчина должен чувствовать себя на высоте, моя девочка, - спокойно объясняла мисс Роза.

- Это будет очень и очень непросто, - возразила Элиза.

Джереми Соммерсу не удалось предотвратить волну трат своей сестры. Мисс Роза покупала ткани с большим запасом, и держала при себе в услужении двух девушек, что шили дни напролет новые наряды по выкройкам из журналов. Была должна много чего и даже больше разумного занимающимся контрабандой матросам, и поступала так, чтобы не ощущать недостатка в духах, турецком кармине, белладонне и специальной краске для век, кохле, придающей загадочности взгляду, а также в креме на основе живых жемчужин, помогающем обелить кожу. На первый раз женщина совершенно не располагала временем для того, чтобы написать. Она была достаточно замучена обязанностями и поручениями английского адмирала, среди которых были и галеты с консервами, что последний брал с собой в открытое море, и все это исключительно домашнего приготовления размещалось по драгоценным склянкам.

- Элиза приготовила все это для вас, но девушка слишком скромна, чтобы лично вручить угощение, - сказала ему женщина, не объявляя, что Элиза лишь приготовила просимое, не спрашивая для кого, и именно поэтому так удивлялась, получая благодарность от этого человека.

Микаэль Стюард не был равнодушен к такой вещи, как соблазнение. Немногословный, выразил свою благодарность в кратких и формальных письмах на бумаге с грифом морского флота, а когда оказался на суше, то по обыкновению предстал перед молодой особой с цветами. Даже выучил язык цветов, хотя эта тонкость не встретила поддержки, потому что ни сама мисс Роза и никто другой в этих, столь отдаленных от Англии, краях, не могли отличить розу от гвоздики, а уж тем более разбираться в значении того или иного цветочного орнамента. Усилия Стюарда в поиске цветов, которые бы постепенно переходили от одного оттенка к другому, начиная с бледно-розового, проходя по всем промежуточным, вплоть до алого и даже пунцово-красного, намекающего на все растущую страсть, пропали даром. Со временем адмиралу удалось преодолеть робость, и из тягостного молчуна, как его характеризовали в самом начале, молодой человек превратился в невыносимо болтливого гражданина для окружающих слушателей. Излагал, чуть ли не предаваясь эйфории, свои моральные взгляды по разным мелочам и, как правило, запутывался в бесполезных объяснениях насчет морских течений и навигационных карт. В чем он отличался на самом деле, так это в быстрых видах спорта, которые очевидно доказывали бесстрашие и потрясающую мускулатуру этого мужчины. Мисс Роза подстегивала человека продемонстрировать свою акробатику, повиснув на ветке в саду, и порадовать всех, разумеется, проявив определенную настойчивость, стуком своих каблуков, разнообразных сгибаний и сальто-мортале, соединив движения в некоем украинском танце, что когда-то выучил, глядя на другого моряка. Мисс Роза не переставала аплодировать с преувеличенным энтузиазмом, в то время как Элиза за всем наблюдала молча и серьезно, не делясь ни с кем своим мнением. Вот так и проходили недели, а Микаэль Стюард все взвешивал и мерил последствия действий, что собирался предпринять, и в письме сообщил своему отцу о желании обсудить с ним все планы. Эту неопределенность продлили еще на несколько месяцев неизбежные задержки почтовой службы. Речь шла о самом серьезном решении в жизни мужчины, и чтобы его принять, несомненно, требовалось куда больше смелости, нежели понадобилась бы для нападения на потенциальных врагов Британской империи в Тихом океане. Наконец, на одном из музыкальных вечеров, после сотни репетиций перед зеркалом, юноше удалось-таки объединить смелость, что все время улетучивалась, и подтвердить лишний раз голос, напоминавший звук робкой флейты, и, прибегнув ко всему этому, перехватить в коридоре мисс Розу.

- Мне нужно поговорить с вами наедине, - прошептал он.

Затем женщина отвела молодого человека в швейную мастерскую. Стоило той лишь представить себе, что именно вскоре услышит, как она сразу удивилась собственной эмоции, почувствовала зардевшиеся щеки и учащенное биение сердца. Внезапно выбился завиток, что был искусно уложен в пучок, поэтому пришлось тактично вытереть испарину, выступившую на лбу. Микаэль Стюард подумал, что никогда прежде не видел ее такой очаровательной.

- Думаю, вы уже догадались, что я должен вам сказать, мисс Роза.

- Угадывать достаточно опасно, мистер Стюард. Я вас слушаю…

- Речь идет о моих чувствах. Вы, без сомнения, знаете, о чем я говорю. Желаю продемонстрировать вам, что мои намерения из самых что ни на есть безупречных и серьезных.

- Да я и не жду никого более достойного, чем вы. Считаете себя подходящей кандидатурой?

- Лишь вы и можете ответить на данный вопрос, - запнулся было молодой адмирал.

И вперили друг в друга взор: она с поднятыми бровями, а он с таким страхом, словно потолок вот-вот обрушится на голову. Решив действовать еще прежде чем пропадет вся магия наступившего момента, галун взял женщину за плечи и наклонился поцеловать. Застывшая от удивления, мисс Роза даже не догадалась отодвинуться. Сразу почувствовала влажные губы и мягкие усы адмирала у своего рта, не понимая, какой бес попутал человека так поступить, и когда, наконец, смогла отреагировать, то с силой оттолкнула мужчину.

- Что же вы делаете? Разве не видите, что я гораздо вас старше, - воскликнула она, вытирая рот тыльной стороной руки.

- Да что нам возраст? – пролепетал адмирал, смущаясь, потому что подсчитал на самом деле, что мисс Розе не было более двадцати семи лет.

- Как же вы осмелились! Совсем рассудок потеряли?

- Но вы… вы мне дали понять… ох, не могу же я так ошибаться! – пробормотал охваченный стыдом бедняга.

- Я хочу этого для Элизы, а не для себя, - воскликнула испуганная мисс Роза, выбежала и быстро заперлась в своей комнате, пока несчастный кандидат просил подать свои плащ и шапку, и ушел, не прощаясь ни с кем, чтобы впредь больше никогда не возвращаться в этот дом.

Из угла коридора Элиза все слышала через приоткрытую дверь швейной мастерской. Также ее смущали обязанности по отношению к адмиралу. Мисс Роза всегда демонстрировала такое безразличие к претендентам на ее руку и сердце, что последние привыкли принимать женщину чуть ли не за старуху. Лишь в последние месяцы, увидев полную увлеченность этой женщины игрой соблазнения, удалось заметить ее великолепную осанку и светлую кожу. Предполагали, что дама без ума от любви к Микаэлю Стюарду. И даже не укладывалось в голове, что пасторальные сельские обеды под японскими зонтами от солнца и галеты на сливочном масле, помогающие скрасить неудобства мореплавания, все это было лишь стратегией ее покровительницы, чтобы заполучить адмирала, которого и преподнести девушке, так сказать, на блюдечке с голубой каемочкой. Мысль обожгла женщину, точно удар кулаком в грудь и совершенно перехватило дыхание, потому как последним, чего желала в этом мире, был брак, полностью отвечающий ее вкусу. Все еще была во власти недавнего каприза в связи с первой любовью и тогда с непреложной определенностью поклялась, что ни за кого другого замуж девушка не выйдет.

Впервые Элиза Соммерс увидела Хоакина Андьета в одну из пятниц мая, когда прибыла в дом в повозке, запряженной несколькими самками мула и нагруженной доверху тюками «Британской компании по импорту и экспорту». Там находились персидские ковры, светильники в форме капли и коллекция фигурок из слоновой кости, что заказывал Фелисиано Родригес де Санта Крус для украшения особняка, который построил на севере страны. Это был один из тех драгоценных заказов, что подвергался опасности в порту, и оказалось гораздо надежнее хранить вещи в доме семьи Соммерс до того момента, как их следовало бы послать в конечный пункт назначения. Если остаток путешествия пролегает по суше, тогда Джереми наймет для защиты вооруженную охрану, но в этом случае пришлось отправить заказ в конечный пункт назначения на чилийской шхуне, что выходила в открытое море лишь через неделю. Андьета одетый в свой единственный костюм, давно вышедший из моды, темный и потрепанный, шел без шляпы и без зонта. Его лихорадочная бледность резко контрастировала с пылающими глазами и черными, блестящими от влажности одной из первых осенних изморосей, волосами. Мисс Роза вышла поприветствовать молодого человека и Мама Фрезия, что всегда носила ключи от дома, закрепленные на толстом металлическом кольце, висящем на талии, провела мужчину в последнее патио, где и находился винный погреб. Молодой человек выстроил людей в ряд, и те передавали тюки друг другу из рук в руки на труднопроходимом земельном участке с кривыми лестницами, положенными сверху настилами и совершенно лишними городскими площадями. Пока мужчина подсчитывал, отмечал и записывал, Элиза прибегнула к своей способности оборачиваться невидимой, из-за чего и смогла спокойно наблюдать за всеми его причудами. Это началось два месяца назад, когда девушке исполнилось шестнадцать лет, и та была абсолютно готова для любви. Когда увидела эти кисти Хоакина Андьета с длинными, выпачканными в чернилах, пальцами, и услышала глубокий, но в то же время ясный и свежий, точно речной гул, голос, отдававший сухие приказы нанятым людям, то вплоть до костей ощутила дрожь. Дрожащее желание приблизиться и его понюхать побудило девушку выйти из укрытия, что представляло собой пальмы, растущие в огромных подставках для цветочных горшков. Мама Фрезия, ворча на самок мула в повозке, что выпачкали вход, и разбираясь со своими ключами, не обращала внимания ни на что, но мисс Розе все-таки удалось украдкой увидеть стыдливый румянец девушки. Женщина не придала этому значения, ведь служащий ее брата казался ничтожным человеком, чуть ли не очередной тенью среди многих других этого пасмурного дня. Элиза скрылась в направлении кухни и вернулась через несколько минут со стаканами и кувшином апельсинового, подслащенного медом, сока. Первый раз в своей жизни, что прошла за выработкой равновесия с книгой на голове, она не думала о том, что делала, а лишь сосредоточилась на шагах, гофрировке каркаса для кринолина, покачивании тела, угле, что образовывали руки, расстоянии между плечами и подбородком. Хотелось быть такой красивой, как сама мисс Роза в годы ее великолепной молодости, когда поменяла самодельную колыбель девочки на ящик из-под мыла Марселы. Страстно желала петь голосом соловья, которым сеньорита Аппельгрен напевала свои шотландские баллады, хотела танцевать с, казалось бы, невозможной, легкостью учителя танцев. И мечтала умереть, занимаясь всем этим сразу, во власти дикого и режущего, точно меч, чувства, вызывавшего прилив горячей крови ко рту и, не давая себя выразить; оно давило на женщину своей невыносимой тяжестью идеализированной любви. Много лет спустя, находясь перед человеческой головой, помещенной во флакон с джином, Элиза вновь вспомнила первую встречу с Хоакином и опять ощутила то же невыносимое беспокойство. По пути она тысячу раз спрашивала себя о том, есть ли хоть какая-то возможность избежать этой обременительной страсти, что резко перевернула всю жизнь. Вдруг бы удалось в эти краткие мгновения еще отступить чуть назад и таким образом спастись, но, задавая каждый раз сильно мучавший вопрос, приходила к выводу, что ее судьба была прочерчена аж с начала самой жизни в широком смысле этого слова. И когда мудрец Тао Чьен познакомил девушку с чудной возможностью перевоплощения, последняя убедилась, что в каждой из своих жизней повторялась та же драма. Выпал бы шанс родиться на тысячу лет раньше либо пришлось бы появиться на свет на тысячу лет позже теперешнего момента, в любом случае, она бы очутилась в этом мире с миссией, так или иначе, полюбить этого мужчину. Другого выхода для девушки просто не было. Тогда Тао Чьен обучил ее волшебным формулам, чтобы разрушить узлы кармы и освободиться от, казалось бы, непрекращающегося повторения в каждом последующем воплощении все той же мучительной неопределенности в любовных делах.

В этот майский день поместила поднос на деревянной скамье и первым делом предложила рабочим прохладительные напитки, чтобы выиграть время. Сама же твердо стояла на коленях и подавляла непреклонность мрачной самки мула, что сильно сдавила грудь, мешая проходу воздуха внутрь. Лишь затем Хоакин Андьета, который все еще был сильно увлечен своим заданием, все-таки едва поднял глаза, когда та протянула ему стакан. Сделав так, Элиза расположилась к молодому человеку как можно ближе, рассчитывая направление легкого ветра, что принес бы аромат того, кто в будущем, как сама же и решила, станет ее суженным. Прищурившись, мужчина вдыхал запах влажной одежды, обыкновенного мыла и свежего пота. Река обжигающей лавы почувствовалась где-то внутри, подкосила тело молодого человека, который в паническом мгновении подумал было, что умер взаправду. Эти краткие секунды были столь динамичны, что Хоакин Андьета выронил тетрадь из рук так, словно какая-то неудержимая сила вывела его из себя, в то время как тепло огня подобралось ближе, обжигая отражение мужчины. Смотрел на Элизу, совершенно не видя девушку, ее лицо было лишь бледным зеркалом, в котором, как сам полагал, неясно различался его собственный образ. У нее едва ли было смутное понятие о размере собственного тела и об очаровании темных волос, но ситуация не обстояла так вплоть до второй встречи. Это произошло несколько дней спустя, когда женщина смогла полностью проникнуть в необузданную страсть черных глаз мужчины и раствориться в обтекаемом изяществе его жестов. Оба одновременно нагнулись, чтобы поднять тетрадь, задели друг друга плечом, поэтому содержимое стакана оказалось точь-в-точь на платье.

- Посмотри, что ты наделала, Элиза! – воскликнула встревоженная мисс Роза, потому что вспышка внезапной любви также не прошла для нее бесследно.

- Сходи переоденься и замочи платье в холодной воде, посмотрим, выведется ли пятно, - прибавила женщина сухо.

Но Элиза не шевелилась, не оправившись от взгляда Хоакина Андьета, вся дрожала и раздутыми ноздрями продолжала без утайки улавливать запах. В подобном состоянии пребывала до тех пор, пока мисс Роза не взяла ее за руку и не отвела в дом.

- Я же тебе говорила, детка: любой мужчина, каким бы ничтожным он ни был, может сделать с тобой, что пожелает, - напомнила ей индианка этим вечером.

- Да мне и невдомек, о чем ты говоришь, Мама Фрезия, - возразила Элиза.

Узнав Хоакина Андьета тем осенним утром в патио своего дома, Элиза подумала было, что встретила свою судьбу: вот кого рабыней она стала бы навсегда. Еще не прожила на этом свете достаточно лет, чтобы понять тайное и суметь выразить это волнующими словами, которые душили девушку или вертелись на языке, однако же, в данном неизбежном деле надо было свериться с интуицией. Каким-то неясным и в то же время болезненным способом, она осознала, что очутилась в ловушке и почувствовала такую физическую реакцию, что бывает при наступлении чумы. Ровно неделю, пока молодые люди не увиделись снова, девушка преодолевала колики и спазмы, от которых совершенно не помогали ни чудесные мате Мамы Фрезии, ни растворенные порошки мышьяка в сливовом ликере немецкого аптекаря. Девушка похудела, и ее косточки стали такими же легкими, как тельце горлицы – все это навело неподдельный ужас на Маму Фрезию, которая предусмотрительно закрыла окна, чтобы предотвратить сильный порыв морского ветра, могущего унести ее аж за горизонт. Индианка снабдила девушку несколькими микстурами и заклинаниями из своего обширного их репертуара, и когда поняла, что все оказалось бесполезным, обратилась к сборнику католических проповедей. Достала со дна своего баула несколько грошовых накоплений, приобрела на них двенадцать свечей и отправилась договариваться со священником. Получив благословение на главной воскресной мессе, зажгла по одной перед каждым святым в боковых часовнях церкви, всего восемь свечей, и поместила еще три перед образом святого Антонио, покровителя незамужних и потерявших надежду девушек, а также замужних, но несчастных, и других со своими невысказанными проблемами. Лишнюю свечу унесла с собой и поместила рядом с клоком волос и рубашкой Элизы в стиле «мачи», шамана туземной культуры, самой уважаемой в округе. Она была старейшей из мапучи и слепой от рождения, волшебницей белой магии, знаменитой своими неопровержимыми предсказаниями и здравым смыслом, что помогал лечить болезни тела и душевные тревоги. Мама Фрезия провела свои юношеские годы, служа у этой женщины и одновременно осваивая ее ремесло, однако же, несмотря на сильное желание, так и не смогла пойти по стопам целительницы, потому что не обладала даром. И в данной ситуации ничего нельзя было сделать: ведь рождаешься либо с даром, либо без него. Однажды так захотелось объяснить все это Элизе и единственное, что тогда пришло в голову, заключалось в следующем: дар – всего лишь способность видеть то, что находится позади зеркал. За неимением этого загадочного таланта Мама Фрезия должна была отказаться от своих притязаний стать знахаркой, вместо чего пришлось наняться прислугой в семью англичан.

«Мачи» жила одна в глуби оврага среди двух холмов, в глиняной хижине с соломенной крышей, что, казалось, вот-вот развалится. Вокруг жилища наблюдался беспорядок из остатков скальных пород, поленьев, растений в глиняных горшках, останков животных и негров-проныр, что бесполезно рылись в земле в поисках чего-то съестного. На подступе к жилищу возвышалась небольшая коллекция из подношений и амулетов, установленных удовлетворенными клиентами, что указывали на их благодарность за полученные милости. Женщина пахла всеми приготовлениями, какими занималась по жизни, была одета в накидку цвета высушенной земли близлежащего пейзажа, ходила разутая и засаленная, однако украшенная множеством ожерелий из серебра с законной пробой. Ее лицо напоминало темную морщинистую маску лишь с двумя зубами во рту и абсолютно безжизненными глазами. Приняла свою бывшую последовательницу, не давая понять, что ее узнала. Затем взяла в дар еду и бутылку анисового ликера, и сделала женщине знак, чтобы та села напротив и замерла в ожидании. В центре хижины пылали несколько шатких головней, дым от которых ускользал через отверстие в крыше. На черных от сажи стенах висела глиняная и из желтой меди посуда, различные травы и коллекция из засушенных животных. Густое благоухание сухих трав и медицинских перчаток смешалось с вонью мертвых животных. Говорили на мапудунгу, языке мапучи или чилийских индейцев. Довольно долгое время колдунья слушала историю Элизы, с тех пор, как она появилась в этой жизни в ящике для мыла Марселы и до недавнего кризиса. После чего взяла свечу, волосы и рубашку и попрощалась со своей гостьей, наказав последней вернуться, когда завершит со своим колдовством и обычными прорицаниями.

- Известно по всему свету, что для этого дела не нужен никакой священник, - едва переступив порог двумя днями позже, объявила Мама Фрезия.

- Разве моя девочка умрет?

- Этого я вам не скажу, но страдать будет достаточно, что, нисколько не сомневаясь, и сообщаю.

- Да что же с нею произойдет?

- Девушку постигнет разочарование в любовных делах. А это очень серьезное недомогание. Откройте непременно окно на всю светлую ночь, и пусть во время сна ее обвевает ветер. Против подобных вещей заклинаний не существует.

Мама Фрезия покорно возвратилась домой: если с помощью такого мудрого умения этой «мачи» не удалось изменить судьбу Элизы, уж еще менее подойдут в данной ситуации скудные познания или свечки, что ставят святым.

Мисс Роза

Мисс Роза наблюдала за Элизой более с любопытством, нежели с сочувствием, потому что хорошо понимала все симптомы переживаемого девушкой времени, а различные препятствия могли подавить еще худшие любовные страсти. Ей едва стукнуло семнадцать лет, когда влюбилась с нелепой страстью в некоего венского тенора. На ту пору женщина жила в Англии и грезила стать богиней, несмотря на настойчивые возражения своих матери и брата Джереми, ставшим главой их семьи после смерти отца. Ни один из обоих даже не помышлял об оперном пении в качестве предпочитаемого занятия для юной сеньориты, главным образом, потому, что тогда пропадала бы в театрах и одевалась бы в вечерние платья с глубокими декольте. Также не приходилось рассчитывать и на поддержку со стороны брата Джона, который имел отношение к морской торговле и едва ли пару раз за год бывал дома, и то постоянно куда-то спеша. Роскошному, обласканному солнцем во всех частях света и отмеченному каким-то новым блестящим клеймом или шрамом, мужчине удалось добиться пересмотра заурядного быта небольшой семьи. Распределил подарки, отягощая действие экзотическими рассказами, и исчез почти что в миг по направлению к кварталу проституток, где и остановился вплоть до момента повторного плавания по миру на судне. Семья Соммерс состояла из провинциальных джентльменов без особых замашек. Владели землей, что переходила от поколения к поколению, но отец, порядком соскучившийся по неловким овечкам и бедному урожаю, предпочел попытать счастье в Лондоне. Мужчина просто безумно любил книги, ради чего был способен оставить семью без хлеба и влезть в долги лишь для того, чтобы приобрести первые экземпляры изданий с автографами полюбившихся авторов, но ему все же не доставало известной жадности настоящих коллекционеров. После безрезультатных попыток в торговом деле, принял решение переключиться на свое истинное призвание, которое окончилось открытием магазина бывших в употреблении книг и других, отредактированных самолично. В задней части библиотеки расположил небольшую типографию, обслуживаемую двумя помощниками, а на чердаке того же помещения процветало, правда, черепашьим темпом, его дело, связанное с редкими томами книг. Из трех детей этого человека лишь Роза проявляла интерес к делу отца, взращивала в себе страсть к музыке и чтению и, если не сидела за пианино либо не занималась вокалом, то вполне можно было найти женщину за книгой в каком-нибудь углу. Отец жалел о том, что только она одна и питала любовь к чтению, а вот Джереми с Джоном так и не захотели унаследовать семейное дело. По его смерти почтенные сыновья уничтожили типографию и библиотеку: Джон пустился по морям, а Джереми взял на себя заботу о матери-вдове и своей сестре. Со временем получал скромный оклад служащего «Британской компании по импорту и экспорту» и небольшой доход, что остался от отца, а также от оплачиваемого время от времени налога его братом Джоном. Он практически никогда не приезжал с честно заработанными наличными деньгами, а те, которые привозил, были по большей части контрабандными. Джереми, будучи на взводе, хранил эти затерянные коробки на чердаке даже не открывая вплоть до следующего посещения его брата, который заручился продать все их содержимое. Семья переехала в небольшое и для своего бюджета довольно дорогое жилье, однако же, прекрасно вписанное в самый центр Лондона, потому что оно рассматривалось как выгодное вложение капитала. Оставалось лишь одно – выгодно выдать замуж сестру Розу.

В семнадцать лет красота молодой девушки начала проявляться вовсю, этим и превосходила поклонников, вот-вот намеревавшихся умереть от любви к прекрасному созданию, и в то время как все подруги изо всех сил подыскивали себе хоть какую-то партию, сама была занята поиском учителя пения. Вот так и познакомилась с Карлом Брецнером, прибывшим в Лондон венским тенором, чтобы исполнить несколько работ Моцарта, проявивших себя в наивысшем качестве в одну из звездных ночей. Особо была отмечена «Свадьба Фигаро» при участии королевской семьи. Его вид ничем не выдавал заложенный огромный талант: внешность не сильно отличалась от образа мясника. Телу, расширенному снизу и чересчур тощему в области колен и ниже, не доставало элегантности, а полнокровное лицо, увенчанное зарослью бесцветных завитков, оказалось порядком вульгарным. Однако стоило лишь открыть рот, чтобы порадовать окружающих своим зычным голосом, человек словно превращался в кого-то другого, большего ростом, обвисший живот воспринимался широкой грудью, а бледное лицо тевтонца излучало чудесный свет. Вот таким, по крайней мере, и увидела его Роза Соммерс, которая устроила мероприятие, чтобы добыть билеты на представление. Прибыла в театр задолго до его открытия и почувствовала себя отвратительно под скандальными взглядами прохожих, едва ли, впрочем, способных разглядеть одинокую девушку, ожидающую часами у двери гримерной, чтобы хоть одним глазком увидеть великого маэстро, выходящего из экипажа. В воскресную ночь мужчина обратил внимание на стоящую посреди улицы наряженную красавицу и подошел, чтобы с нею заговорить. Вся дрожа, женщина ответила на вопросы этого человека и призналась, что восхищается им и его пламенными желаниями идти по божественной тропе «бельканто», как и выразился сам тенор.

- Подойдите после представления в мою гримерную и там посмотрим, что я могу для вас сделать, - сказал мужчина своим прелестным голосом с сильным австрийским акцентом.

Так она и поступила, несомая вперед самой славой. Когда стоящая публика закончила аплодировать, тенор поднял бокал за ее здоровье, после чего служащий провел даму к Карлу Брецнеру в небо. На ту пору никогда не видела нутро театра, но не стала терять время, восхищаясь гениальными машинами, производящими бури, и нарисованными на занавесках пейзажами; ведь единственной целью все-таки было познакомиться со своим кумиром. Молодая женщина встретила его, завернутого в халат голубого вельвета, отороченного золотом, с еще загримированным лицом и наверченным белыми локонами париком. Служащий оставил их наедине и закрыл дверь. Комната, вся в зеркалах, мебели и занавесках, пахла табаком, косметическими средствами и плесенью. В углу стояла ширма, разрисованная сюжетами, изображавшими румяных женщин, медленно потягивающих виноградное вино, и стены с вешалками, что держали форму оперных нарядов. При взгляде на своего кумира вблизи, в какие-то моменты энтузиазм Розы сходил было на нет, но вскоре ситуация стала вполне приемлемой. Взял обе ее руки в свои, поднес к губам и долго целовал, затем издал верхнее грудное «до», что потрясло ширму, за которой расположились одалиски. Тут пропало последнее жеманство Розы: точно стены города Иерихон в облаке пыли, что-то вылетело из-под парика, когда артист снял его страстным и мужественным жестом, бросив затем на стул, куда тот упал, словно бездыханный кролик. Под плотным трико волосы мужчины совершенно потеряли форму, что, если добавить к образу весь макияж, придавало артисту вид придворного старика.

На том же стуле, с которого чуть ранее упал парик, он уже клялся Розе в своем целомудрии как раз между тремя и четырьмя часами пополудни пару дней спустя. Венский тенор назначил ей свидание под предлогом показать театр в этот вторник, когда не давалось представление. Так они и встретились тайком в некой кондитерской, где актер тонко соблазнился пятью эклерами с кремом и двумя чашками шоколада, в то время как женщина все размешивала свой чай, так и не решаясь пригубить из-за опасения и брезгливости. Оба тотчас вышли из театра. В этот час можно было увидеть лишь двух женщин, убиравших зал, и осветителя, готовившего масляные лампы, фонари и свечи для следующего дня. Карл Брецнер, ас в любовных перипетиях, подключив мастерство иллюзиониста, достал бутылку шампанского, поставил на стол пару бокалов, которые они выпили в честь блестяще исполненных произведений Моцарта и Россини. Тотчас расположил молодую женщину в императорской ложе, обитой плисовой тканью, где имел право восседать лишь король, и украшенной сверху до низу толстощекими купидонами и гипсовыми розами, а сам тем временем отправился за сценарием. Стоя позади части колонны из разукрашенного картона, освещенного недавно зажженными фонарями, артист пел арию из произведения «Севильский цирюльник» лишь для нее, блистая всем своим вокальным размахом и нежным завораживанием голоса, вибрирующего в бесконечных переливах. Умерев на последней ноте от своей клятвы в верности, наконец, услышал отдаленный плач Розы Соммерс, подбежал к ней с неожиданной ловкостью, пересекая зал, двумя прыжками удачно влез в ложу и упал на колени к ногам дамы. Единым порывом кинулся своей большой головой на юбку молодой девушки, уткнувшись лицом в ее шелковые, цвета мха, складки. Плакал вместе с ней, потому что также не предполагал, что был влюблен: все началось так, будто еще одно временное покорение сердца в считанные часы обернулось пылающей страстью.

Роза и Карл поднялись, поддерживая друг друга, спотыкаясь и валясь с ног, видя неизбежное и неизвестно как продвигаясь вперед по длинному коридору в полумраке, взобрались по небольшой парадной лестнице и оказались в помещении уборной. Имя тенора, казалось, было написано курсивным шрифтом на одной из дверей. Вошли в набитую мебелью, с роскошными занавесками, полную пыли и пота комнату, в которой двумя днями ранее оказались наедине первый раз в жизни. Окон не было и на мгновение оба словно попали в темное убежище, где им удалось восстановить утраченный было за время рыданий и предварительных вздохов вид, в то время как мужчина почти что сразу зажег спичку, а затем и канделябр из пяти свечей. В дрожащем желтом свете свечей они любовались друг другом, смущаясь и чувствуя неловкость, выпуская наружу поток эмоций, чтобы выразить чувства и будучи не в силах произнести ни слова. Роза не сопротивлялась взглядам, которые блуждали по ней, а лишь прятала лицо в ладони, которые, однако, мужчина нежными движениями, словно крошил небольшие кремовые пирожные, пытался раздвинуть. Начали целовать друг друга в заплаканные лица. И поклевывать губы, точно голуби, после чего, естественно, перешли к поцелуям всерьез. В жизни Розы тогда были нежные, но нерешительные и мимолетные встречи с несколькими из ее поклонников. Причем двоим из них удалось слегка коснуться щеки губами, хотя о подобной степени близости нельзя было и мечтать. И еще более о том, чтобы запустить себе в рот, точно неугомонную змею, чей-то язык и вымочить снаружи рот в чужой слюне, а затем вторгнуться внутрь, хотя изначальное отвращение сумела преодолеть довольно скоро с помощью порыва все еще живущей молодости и собственного воодушевления поэзией. Мужчина не только ответил на все ласки с той же, если не большей, страстью, но также по своей инициативе сбросил сомбреро и серый каракулевый плащ, что был слегка накинут на плечи. С этого момента перестал расстегивать пиджак, а затем и блузу, которую украшали лишь несколько предметов. Молодая женщина умела вести танец совокупления, подталкиваемая инстинктом и пылкими запрещенными рассказами, которые ранее тайно добыла с полок книжного шкафа своего отца. То был, пожалуй, самый запоминающийся день в ее жизни, и даже незначительные, приукрашенные и преувеличенные подробности всплывали в памяти в последующие годы. Подобная ситуация стала бы единственным источником опыта и познания, единым посылом вдохновения, что подпитывал бы фантазии женщины, а годами позже вылился бы в искусство, которое принесло бы славу в определенных, не придававшихся широкой огласке, кругах. По своей насыщенности этот чудесный день можно было сравнить разве с другим таким же в марте, но двумя годами позже в Вальпараисо, когда в ее объятиях оказалась новорожденная Элиза. Малышка и стала настоящим утешением за всех тех детей, которые могли бы быть, и за всех мужчин, что в свое время не удалось полюбить и за не имение в прошлом и сомнительного создания в будущем домашнего очага.

Венский тенор оказался еще и утонченным любовником. Умел любить и знал все о женской сущности, и при этом удавалось напрочь забывать о любовных приключениях в далеком прошлом, о страхе многочисленных отказов, ревности, бесчинствах и обманах прочих взаимоотношений, и отдастся с совершенной невинностью во власть недолговременной страсти, испытываемой к Розе Соммерс. Его любовные похождения не начинались с патетических объятий грязных шлюшек; Брецнер кичился тем, что он был не обязан платить за удовольствие, потому что женщины различной внешности, начиная со скромных официанток и до высокомерных графинь - все до одной покорялись мужчине тут же, стоило лишь услышать чудесное пение. Изучил и познал высшее искусство любви в то же время, когда оттачивал мастерство в пении. Десять лет рассказывал, что, мол, было время, когда в него влюбилась сама наставница, француженка с глазами тигрицы и грудью из чистого алебастра, правда, по возрасту та более годилась в матери. В свою очередь, заниматься подобным она начала с тринадцати лет во Франции, обучаясь у самого мосье Донатьен-Альфонсе-Франсуа де Сада. Дочь тюремного надзирателя Бастилии, познакомилась со знаменитым маркизом в грязной одиночной камере, где последний пописывал свои развратные истории при свечах. Девушка наблюдала за человеком сквозь брусья просто из любопытства, не зная, что собственный отец продал ее этому заключенному в обмен на золотые часы, бывшие последней собственностью разоренного дворянина. Однажды утром, когда молодая особа подсматривала в глазок, отец снял увесистую связку ключей с пояса, открыл дверь и толчком отправил девушку в одиночную камеру, точно на растерзание львам. Что там случилось, об этом вспомнить она не могла, а знала лишь, что осталась рядом с мосье де Сад. Затем вывела его из тюрьмы к худшим лишениям, которые ждали на свободе, и освоила все, чему тот мог ее научить. Когда в 1802 году маркиза поместили в сумасшедший дом в Чарентоне, она осталась на улице без единого песо, но зато обладая совершенно ненужными любовными знаниями, что пригодились ей, когда удалось заполучить мужа на пятьдесят два года старше себя и весьма богатого. Спустя небольшой промежуток времени благоверный умер, изнуренный в конец злоупотреблениями своей молодой жены, которая, наконец, стала свободной и далеко не бедной, и могла позволить себе заниматься всем, чем только ни заблагорассудится. На ту пору было женщине тридцать четыре года, выжила из себя всю грубую практику, чем занималась рядом с маркизом, нищету с куском черствого хлеба в годы ее молодости, неразбериху Французской революции, ужас наполеоновских войн, и теперь вынуждена была выносить диктаторскую расправу Империи. Женщине все это порядком надоело, да и внутренний дух просил какой-то передышки. Тогда решила подыскать безопасное место, где бы и провела остаток своих дней в мире и спокойствии и в качестве такового предпочла Вену. В этот период свой жизни женщина и познакомилась с Карлом Брецнером, сыном своих соседей, когда тот был еще ребенком лет десяти, но уже пел соловьем в хоре собора. Благодаря ей, ставшей подругой и доверенным лицом семьи Брецнер, мальчика не кастрировали в этом году, и тем самым сохранили его ангельский голос, как о том в свое время вспоминал хормейстер.

- Не трогайте его, и понадобится не так много времени, как из человека получится самый высокооплачиваемый тенор во всей Европе, - предвещала красавица. И не ошиблась.

Несмотря на огромную разницу в возрасте, между ней и маленьким Карлом развивалась необычная связь. Женщина восхищалась чистотой чувств и таким рвением ребенка к музыке; а он видел в прекрасной особе музу, которая не только берегла мужество молодого человека, но также и обучала искусно пользоваться этим качеством. На тот момент, когда решительно изменился голос, и настала пора начинать бриться, в обществе развилась известная привычка евнухов удовлетворять женщину не предусмотренными природой и традициями способами, но с Розой Соммерс ему ничто не угрожало. Она совсем не набрасывалась на юношу с жаром слишком непочтительных материнских ласк, а тот, в свою очередь, не прибегал к уловкам посетителей притона, по крайней мере, так решил, совершенно не подозревая, что менее чем за три практических занятия ученица превзойдет его в изобретательности. В деталях этот мужчина был осторожен и прекрасно знал очаровательную силу нужных слов во время занятий любовью. Левой рукой расстегнул ей одну за другой жемчужные пуговки на спине, а правой одновременно снял шпильки с прически, и при этом успевал еще в определенном ритме целовать, шепча скучные слова. Та рассказывала о своих невеликих формах, первозданной белизне кожи, о классической окружности шеи и плеч, что разжигали в мужчине страсть и совершенно необузданное возбуждение.

- Ты сводишь меня с ума…. Не знаю, что со мной происходит, ведь никогда не любила и не полюблю никого так, как тебя. Эта встреча произошла по воле самого Проведения, мы просто созданы, чтобы любить друг друга, - шептала женщина вновь и вновь.

Он читал даме наизусть весь свой репертуар, и делал это не на зло, а с глубокой убежденностью в своей порядочности и в чувстве слепой любви к Розе. Развязал шнуровку корсета и снял все нижние юбки, оставив женщину лишь в нижнем батистовом белье и почти прозрачной сорочке, сквозь которую виднелись маленькие ягодки земляники ее сосков. Но не стал снимать сафьяновых ботиночек с чуть скошенными каблуками, а также белые чулки, закрепленные на коленях вышитыми резинками. В этот момент мужчина слегка приостановился, задыхаясь, издавая грудью глухой шум, полностью убежденный в том, что Роза Соммерс была самой красивой женщиной во всем мире, просто ангелом, и что сердце так и разорвется, если сейчас не упокоится. Совершенно без усилий приподнял ее на руках, пересек комнату и опустил на ноги прямо перед большим зеркалом в золоченой рамке. Мерцающий свет свечей и висящий на стенах театральный гардероб – все там было вперемешку: и парча, и перья, и вельвет с выцветшими кружевами – вот что придавало данной сцене почти нереальный, если не сказочный, вид.

Беззащитная, опьяненная эмоциями, Роза смотрелась в зеркало и никак не могла узнать эту женщину в нижнем белье, с растрепанными волосами и зардевшимися щеками, которую целовал в шею и ласкал грудь обеими руками какой-то также неизвестный мужчина. Эта страстная пауза и дала время тенору, чтобы восстановить дыхание и слегка потерянный в первоначальных нападках лоск. Мужчина начал раздеваться перед зеркалом, ничего не стыдясь, и нужно сказать, что куда лучше он смотрелся обнаженным, нежели одетым. Здесь необходим хороший портной, подумала тогда Роза, никогда прежде не видевшая обнаженного мужчину, считая и своих братьев в детстве. А информация, что она знала, проистекала из преувеличенных описаний, данных в пикантных книгах и некоторых японских почтовых открытках, что удалось обнаружить в вещах Джона, и на них мужские органы были изображены явно оптимистических размеров. Украшение в форме груши, негнущееся и розового цвета, что появилось перед глазами, совсем не испугало ее, как того боялся Карл Брецнер, а, наоборот, вызвало безудержный и веселый хохот. Что и задало тон всему, случившемуся после. Вместо торжественной и достаточно болезненной церемонии, чем обычно славится любое бесчестие, оба наслаждались шаловливыми играми. Гонялись друг за другом по меблированной комнате, прыгая, точно дети, по верхушкам предметов мебели, допили остатки шампанского и открыли еще бутылку, со струящейся из нее пеной. А еще несли чушь, прерываемую смешками и даваемыми шепотом клятвами в любви, кусались и лизались. Также подстрекали себя говорить дерзости, к которым подталкивала недавно зародившаяся любовь, и занимались подобным весь вечер и далеко за полночь, забыв напрочь о времени и обо всех вокруг. Существовали лишь они вдвоем. Венский тенор вел Розу в мир высот эпических поэм, а она, прилежная ученица, следовала за ним, ни капли не колеблясь. Однажды, достигнув вершины, женщина отправилась в свободное плавание, обладая удивительно естественным талантом, ведомая куда-то знаками и намеками, заодно спрашивая своего учителя о том, о чем не получалось догадаться, сбивавшаяся им же с толку, и под конец победив этого человека своей импровизированной ловкостью и преподнеся в качестве молчаливого подарка свою любовь. Когда обоим удалось отделиться друг от друга и спуститься на землю, часы показывали десять вечера. Театр был пуст, снаружи царила темнота, и в довершение всего город словно нежился в густом тумане.

Между влюбленными начался на ту пору неистовый взаимный обмен посланиями, букетами цветов, конфетами, переписанными стихами и небольшими сентиментальными реликвиями, и все это происходило в романтико-поэтический период в Лондоне. Чтобы как-то выиграть время, молодые люди искали номер гостиницы неподалеку от театра, и было неважно, что окружающие могли их узнать. Роза сбежала из дома под совершенно нелепые извинения, а ее мать, подавленная подобным поступком, так ничего и не сказала Джереми о своих подозрениях, и все молилась, чтобы дочь наконец-то образумилась, и от распущенности не осталось и следа. Карл Брецнер приходил на свои репетиции позже и настолько раздетым, что мог схватить насморк в любое время, который бы помешал спеть в двух представлениях. Однако жалеть его было бы крайне неуместно, так, напротив, выигрывалось время для восторженных занятий любовью, что проходили вперемешку с лихорадочным ознобом. Показал снятую для Розы украшенную цветами комнату, где на столе уже было шампанское, что пили за здоровье, и сливочные пирожные. Были там и написанные в мгновение ока стихи, которые читали в кровати, ароматические масла, чтобы натирать одним им известные точки друг друга, эротические книги, пролистываемые в поисках самых вдохновляющих сцен, страусиные перья для щекотания тел и несметное количество прочих причиндалов, нужных для любовных развлечений. Молодая женщина чувствовала, будто сама раскрывается, точно пожирающий насекомых цветок, источала запах фривольных духов, чтобы привлечь к себе, как насекомое, этого мужчину, затем мучить, пожирать и терпеть его же и, наконец, оттолкнуть от себя того, кто стал выжитым лимоном. Ее подавляла невыносимая энергия, и просто душила женщину, которая ни на секунду не могла успокоиться. Меж тем Карла Брецнера охватило смущение буквально на мгновение вплоть до бреда и другого рода бессилия, когда пытался выполнить свои мужские обязательства. Однако под критическим взглядом этих глаз, таких противоречивых, было невозможно не погибнуть, которые говорили, что, должно быть, сам Моцарт перевернулся бы в могиле, лишь заслышав исполнение венским тенором – и буквально – его сочинений.

Любовники в панике приближались к моменту разлуки, входя в стадию распаленной страстью любви. Оба предполагали сбежать в Бразилию либо покончить с собой заодно, но все же никогда не заходила речь о возможности вступить в брак. В конце концов, жажда жизни победила трагически было окончившееся искушение, и после последнего представления взяли экипаж и отправились в отпуск на север Англии, где остановились в одном из постоялых дворов. Будучи не узнанными, твердо решили наслаждаться этими днями, прежде чем Карл Брецнер уедет в Италию, где будет должен отработать согласно другим подписанным контрактам. Роза встретилась бы с ним в Вене, как только мужчине удастся найти подходящее жилье, уладить остальные вопросы и выслать женщине деньги на дорогу.

Они завтракали под навесом над террасой небольшой гостиницы, укутав ноги шерстяной накидкой, потому что воздух с побережья был довольно холодным и колючим, и как раз в этот момент общение парочки прервал Джереми Соммерс, возмущенный и высокопарный, словно пророк. Роза оставила такой след на дороге позади себя, что для ее старшего брата оказалось совсем не трудно устроить неподалеку собственный привал и следовать за женщиной вплоть до этой, расположенной на окраине, водолечебницы. Увидев своего родственника, она вскрикнула более от удивления, нежели от испуга, поддавшись ободрению от любовного ликования. В это мгновение впервые осознала то, что совершила, и тяжесть возникших последствий во всем своем величии была на лицо. Женщина встала на ноги, готовая было защищать свое право на подаренную прихоть, но брат даже не дал времени открыть рта и направился прямо к самому тенору.

- Объясните все моей сестре. Полагаю, вы ей не сказали, что состоите в браке и имеете двоих детей, - уколол мужчина обольстителя.

Это было единственной деталью, которую Карл Брецнер в разговоре с Розой обошел молчанием. Говорили они тогда до полного изнеможения, брат узнал даже самые интимные подробности о его предыдущих увлечениях. Не забыли и о сумасбродстве маркиза де Сада, о котором подсказывало воспоминание о француженке с глазами тигрицы. Ведь именно она и выказывала нездоровое любопытство, пытаясь узнать, когда, с кем и особенно как проходили занятия любовью с десяти лет и вплоть до предыдущего дня их знакомства. И тогда рассказал ему все без колебаний, догадываясь, насколько тому было приятно все слышать и как подобное сочеталось с его собственной теорией и практикой. Но о супруге с малышами так ничего упомянуто и не было из чувства жалости к этой прелестной девственнице, что предложила себя без всяких условий. Так не хотелось нарушать волшебство этой встречи. Роза Соммерс заслужила наслаждение своими первыми занятиями любовью в полной мере.

- Вы должны мне все это возместить, - Джереми Соммерс бросил вызов мужчине, ударяя того по лицу.

Карл Брецнер был известным в свете человеком и отнюдь не намеревался совершать такую дикость, как сражение на дуэли. Он прекрасно понял, что настал момент отступления. Оставалось лишь сожалеть о том, что не представилось несколько минут, в которые, находясь наедине с Розой, все бы объяснил даме. Мужчине так не хотелось покидать женщину с разбитым сердцем и с той мыслью, что будто совратил ее лишь из злого умысла, чтобы затем просто бросить. Артист хоть раз в жизни обязан был признаться, что любил даму по-настоящему и выразить сожаление о своей несвободе в личной жизни, которая и мешала осуществлению мечтаний их обоих, но по лицу Джереми Соммерса стало понятно, что задуманное так и не сбудется. Джереми взял за руку свою, казавшуюся одуревшей, сестру и настойчиво отвел обратно в экипаж, даже не предоставив возможности попрощаться с любовником или наскоро собрать какие-то небольшие свои вещи. Мужчина отвез ее в дом некой женщины в Шотландии, где та и должна была пребывать, пока не решится вопрос с общественным статусом. Если произойдет худшее несчастье, каковым Джереми считал беременность, можно считать, что жизнь и честь семьи загублены навсегда.

- Никому не слова о случившемся, включая маму или Джона, ты меня поняла? – эта была единственная, произнесенная за время путешествия, фраза.

Роза провела несколько недель в неуверенности, пока не убедилась в том, что не была беременной. Новость стала для нее существенным облегчением, таким, будто получила прощение от Самого Провидения. Провела более трех месяцев совершенно ужасно, вынужденная вязать для бедных, читать и писать приходилось тайком, не пролив при этом ни единой слезы. Время шло своим чередом и отражалось на ее судьбе, таким способом что-то меняя буквально изнутри, потому что, когда подошло к концу ее затворничество в доме тети, женщина стала совершенно другим человеком. В этой перемене только она и отдавала себе отчет. Появилась в Лондоне такой же, какой и уезжала из него, улыбчивой, уравновешенной, проявляющей интерес к пению и чтению. Абсолютно не испытывала какую-либо злость по отношению к Джереми за то, что вырвал ее из рук любовника, и жила совершенно без всякой ностальгии по мужчине, который когда-то обманул, с полной победой в своем намерении игнорировать чужое злословие и траурные лица членов своей семьи. По внешнему виду женщина казалась прежней, и даже мать не смогла найти изъяна в ее безупречной аккуратности, что дал бы повод к упреку либо совету. С другой стороны, вдова была не в том состоянии, чтобы помочь своей дочери либо защитить молодую женщину; рак пожирал ее невиданными темпами. Единственным изменением в поведении Розы стал каприз проводить часы, делая какие-то записи, затворившись в комнате. Заполняла дюжины тетрадей микроскопическим почерком, которые хранила под замком. Так как никогда даже не пыталась отправлять письма, то Джереми Соммерс, который ничего так не боялся, как различных издевательств, перестал беспокоиться насчет данного пристрастия к писанию, и просто полагал, будто у его сестры хватило здравого смысла забыть о злосчастном венском теноре. Однако в действительности женщина не только не забыла этого мужчину, но и, напротив, с отчетливой ясностью помнила каждую подробность произошедшего и каждое сказанное либо нашептанное слово. Единственное, что стерлось из памяти, было разочарование от чувства обмана. Жена и дети Карла Брецнера просто взяли и исчезли, потому что им никогда и не было места в огромном пространстве еще свежих воспоминаний о занятиях любовью.

Уединение в доме тети в Шотландии никак не помогло избежать скандала, но так как слухи требовали подтверждения, никто не осмеливался обижать открытым отказом эту семью. Один за другим возвращались назад многочисленные поклонники, что и раньше увивались за Розой, но она держалась на расстоянии и в качестве предлога говорила о болезни матери. О чем женщина умолчала, будто данного и не было, как утверждал Джереми, это о намерении напрочь стереть из памяти недавний эпизод. Позорное бегство Розы дало повод всплыть на поверхность всему тому, чему и не было названия, хотя иногда брат с сестрой касались намеков на недавно вспыхнувшую злость, которые также объединялись в тайну, что знали только они. Годами позже, когда уже никто не придавал значения случившемуся, Роза осмелилась все рассказать своему брату Джону, для которого была и оставалась избалованной невинной девочкой. Немного спустя после смерти матери, Джереми Соммерсу предложили занять должность в офисе «Британской компании по импорту и экспорту» в Чили. Мужчина отправился туда, взяв свою сестру Розу, увозя с собой на другой конец света большой секрет.

Прибыли в страну в конце зимы 1830 года, когда на месте Вальпараисо все еще была деревня, но уже в которой были различные фирмы и несколько семей европейцев. Роза полагала окончательно раскаяться в Чили и заняла позицию стоика, уже готовая смиренно оплатить свою ошибку этим неизбежным изгнанием, не разрешая никому, а уж тем более своему брату Джереми, подозревать себя в каком-то отчаянии. Ее правило не жаловаться и помалкивать о мечтах потерянного ныне любовника поддерживало женщину, когда, бывало, докучали другие жизненные неудобства. Как можно лучше расположилась тогда в гостинице, намереваясь с особой тщательностью беречься от сильных порывов ветра и влажности, потому что там разражалась эпидемия дифтерии, с которой местные мужские парикмахеры боролись, применяя жестокие, но бесполезные хирургические методы, заключающиеся в нанесении ножевых ран. Весна, а затем и лето чуть смягчили первое, не радужное впечатление об этой стране. Женщина решила забыть о Лондоне и извлечь выгоду из новой ситуации, несмотря на провинциальное окружение и южные морские ветры, от которых мерзла насквозь. Убедила своего брата, а тот и контору в необходимости приобрести опрятный дом, записать жилье на фирму и перевезти мебель из Англии. Все это планировалось как вопрос власти и престижа: ведь даже не представлялось, чтобы представитель важного учреждения поселился в какой-то ничтожной гостинице. Восемнадцать месяцев спустя, когда в их жизни появилась маленькая Элиза, брат с сестрой уже жили в довольно просторном доме в Серо Алегре. В то время бывший любовник мисс Розы остался разве что в дальнем уголке ее памяти. Сама же женщина полностью посвятила себя тому, чтобы занять приличное положение в обществе, где она продолжала жить. В последующие годы город рос и преобразовывался с такой скоростью, с какой удалось оставить позади себя все прошлое и, наконец, стать роскошной, счастливой на вид, женщиной, которую по прошествии одиннадцати лет был бы не прочь покорить сам Джекоб Тодд. Ложный миссионер далеко не первым получил свою «отставку», просто на тот момент брак не представлял для нее интереса. Тогда же и открыла для себя странный расчет, который помог сохранить с Карлом Брецнером идеальные романтические отношения и оживить хотя бы в памяти каждый момент той зажигательной страсти и прочего надуманного вздора, что посещал ее в тишине проводимых в одиночестве ночей.

Любовь

Никто лучше мисс Розы не мог и знать, что творилось в нездоровой от любви душе Элизы. Женщина немедленно догадалась о личности этого мужчины, потому что лишь слепой мог перестать видеть связь между бреднями молодой девушки и посещением их дома служащего ее брата с полными сокровищ коробками для Фелисиано Родригеса де Санта Крус. Первым ее порывом было отделаться от молодого человека в мгновение ока, из-за его бедноты и отсутствия порядочного места в обществе, но вскоре поняла, что самой тоже стоило опасаться подпасть под очарование привлекательного мужчины, и уже долго не смочь выбросить его из головы. Разумеется, первым делом обратила внимание на залатанную одежду и печальную бледность юноши, но второго взгляда было достаточно, чтобы проникнуться несчастной судьбой проклятого поэта. Вышивая с диким увлечением в своей швейной мастерской, тысячи раз ходила вокруг да около всяческих превратностей собственной судьбы, что портила все планы, согласно которым надо было заполучить для Элизы мужа, человека нетребовательного и состоятельного. Ее размышления представляли собой сплошные ловушки и козни, способные разрушить еще не начавшуюся было любовь. Эти мысли начинались с отправки Элизы в школу-интернат для сеньорит в Англии или в Шотландию, чтобы та жила в доме престарелой тети, и заканчивались тем, чтобы поспешно скрыть правду от своего брата, который впоследствии порвал бы всякие отношения со своим служащим. Однако, в глубине самого сердца, к большому сожалению женщины, рождалось тайное желание того, чтобы Элиза в своей жизни испытала полноценную, доводящую до изнеможения, страсть, которой бы и заполнила ту огромную пустоту, что оставил в ее жизни тенор восемнадцать лет назад.

Меж тем Элиза проводила мучительно долго тянущееся время, пребывая в вихре далеко не однозначных чувств. Девушка не отдавала себе отчет в том, день ли наступил за окном либо все еще длится ночь, был ли вторник или уже подошла пятница, прошло всего лишь несколько часов, а, может, и несколько лет с тех пор, как она познакомилась с этим молодым человеком. Внезапно ощутила, как внутри закипает кровь и вся кожа покрывается шишками, что совершенно необъяснимо исчезали в миг, равно как и появлялись. Мысленно видела своего любовника буквально повсюду: в тени углов, в очертаниях облаков, в чашке чая, и с особенной ясностью в своих сновидениях. Женщина не знала объяснения тому, что с ней происходит, и не осмеливалась спрашивать о подобном Джереми Соммерса. И, несмотря на нежелание вызвать волну подозрений, все-таки проводила целые часы, представляя рядом с собой подходящего человека, который бы вполне устроил ее брата. Женщине до отчаяния нужно было с кем-то поговорить о своей любви, проанализировать мельчайшие подробности визита молодого человека. А еще испытывала потребность размышлять о том, о чем молчали они оба, что именно должны были сказать друг другу и о том, что значили взгляды, взаимные смущения и намерения, но доверить все эти мысли и чувства было абсолютно некому. Ей было скучно принимать в своем доме капитана Джона Соммерса, этакого дядю со склонностью к пиратству, что был самым обворожительным персонажем детства молодой женщины, единственным человеком, способным выручить кого угодно попавшего в подобную переделку. Она и не сомневалась, что Джереми Соммерс, если и окажется в курсе дела, то, скорее всего, объявит непрекращающуюся войну скромному служащему своей фирмы и не сможет предсказать поведение в данной ситуации мисс Розы. Решила тогда, что, чем меньше будут знать о подобном дома, тем больше свободы действий будет у нее самой и у будущего жениха. Никогда не предполагала, что когда-либо еще переживет прежний наплыв чувств, но для женщины оказалось просто невозможным, чтобы любовь такой силы ошеломила лишь ее одну. Логика и самый элементарный здравый смысл подсказывали, что где-то в городе подобная прелестная мука также не оставляла в покое и определенного мужчину.

Элиза спряталась и стала трогать свое тело в тайных, никогда ранее не изучавшихся, местах. Закрыла глаза и представляла себе, будто его рука ласкала тело с птичьей нежностью, будто его губы целовала она в зеркале, и все обнимала подушку, считая последнюю талией этого человека, и происходило все под шепот слов любви, который приносил ветер. Во снах также не получалось избежать очарования Хоакина Андьета. Видела этого мужчину, появлявшегося, словно огромная тень, что налетала на нее и пожирала множество раз каким-то совершенно чудовищным и будоражащим способом. То ли влюбленный, то ли демон, быть может, архангел, женщина этого не знала. Ей не хотелось просыпаться и заниматься фанатически определением той, перенятой от Мамы Фрезии привычки, с помощью которой можно было входить в мир сновидений и выходить из него по своему усмотрению. У молодой женщины появилась такая сноровка в этом искусстве, что ее обманчивый любовник возникал в настоящем теле, которое удавалось и трогать, и нюхать и реально слушать его замечательный чистый голос. Если только получалось бы спать вечно, то не было бы необходимости ни в чем-либо еще: можно было бы продолжать любить этого человека всю жизнь, не вставая с постели, так, по крайней мере, думала женщина. Так бы и погибла от бредней подобной страсти, если бы Хоакин Андьета появился бы в доме неделей позже, и не вытащил бы тюки с сокровищами, чтобы отправить их на север к клиенту.

Предыдущей ночью женщина уже знала, что он придет, но отнюдь не интуитивно или из-за предчувствия, которое незаметно, но все-таки пришло к ней годами позже, когда рассказывала об этом Тао Чьену. Скорее, из-за того, что ближе к ужину услышала, как Джереми Соммерс давал указания своей сестре и Маме Фрезии.

- Пойди поищи должность такого же служащего, которую занимал у меня, - прибавил мужчина мимоходом, не подозревая о буре эмоций, которую его слова ввиду различных поводов вызвали сразу в трех женщинах.

Девушка провела утро на террасе, наблюдая за дорогой, которая поднималась по холму к их дому. Где-то около полудня увидела подъезжающую, запряженную шестью самками мула, повозку и следовавших за ней на лошадях вооруженных людей. И немедля ощутила ледяное спокойствие, будто кто-то уже умер, и не отдавала себе отчета в том, что за ней наблюдали из дома мисс Роза и Мама Фрезия.

- Столько усилий было приложено, чтобы дать ей образование, и вот влюбилась-таки в первого встречного, который перешел девушке дорогу! – невнятно проговорила мисс Роза сквозь зубы.

И тогда женщина решила сделать все возможное, чтобы предотвратить беду, однако без особой убежденности, потому что знала о том, насколько сильное впечатление оставляет в душе первая любовь.

- Я возьму на себя эту ответственность. Скажи Элизе, чтобы та пришла домой и никуда более не выходила ни под каким предлогом, - приказала женщина.

- И как вы хотите, чтобы я это сделала? – спросила Мама Фрезия безучастно.

- Заприте ее, если возникнет необходимость.

- Заприте ее сами, если можете. А меня не впутывайте в это дело, - возразила она и вышла, шаркая шлепанцами.

Было невозможно помешать молодой девушке сблизиться с Хоакином Андьета и вручить тому письмо. Она сделала это без утайки, смотря прямо ему в глаза и с такой свирепой решимостью, что ни у мисс Розы не хватило хитрости перехватить его, ни у Мамы Фрезии опередить данное событие. Тогда женщины поняли, что колдовство было куда сильнее, нежели представлялось, и не хватило бы даже запертых дверей с освященными свечами, чтобы произвести заклинание. Молодой человек провел эту неделю, также одержимый воспоминаниями о девушке, которая, полагал, и есть дочь его хозяина, Джереми Соммерса, и, стало быть, совершенно недоступная. И даже не подозревал о том впечатлении, что произвел на юную особу. Тем более ему не приходило на ум, что, предложив тот знаменательный стакан с соком в свой предыдущий визит, объявил подобным образом о своей любви, и именно поэтому не на шутку испугался, когда она вручила обратно нераспечатанный конверт.

Рассеянный, мужчина сунул его в карман и продолжил наблюдать за бригадой, грузившей коробки в повозку, а между тем уши его горели, одежда вымокла от пота, и по спине пробегал лихорадочный озноб. Стоя, неподвижная и молчаливая, Элиза пристально за ним наблюдала на расстоянии в несколько шагов, не давая понять, что в курсе яростного выражения лица мисс Розы и расстроенного вида Мамы Фрезии. Когда последний ящик прикрепили к экипажу, и самки мула, сделав полуоборот, начали спуск с горы, Хоакин Андьета извинился перед мисс Розой за причиненные беспокойства, поприветствовал Элизу небольшим наклоном головы и ушел так спешно, как только мог.

Записка Элизы была всего лишь в две строки, чтобы дать понять молодому человеку, где и как они встретятся. Вся хитрость заключалась в таких искренности и смелости, что любой мог бы спутать ее с высшем проявлением наглости. Хоакин должен был появиться через три дня в девять вечера в скиту Пресвятой Девы Вечно помогающей, в возвышающейся часовне в Серо Алегре, служащей защитой для путников и находящейся на весьма малом расстоянии от дома семьи Соммерс. Элиза выбрала место поблизости и установила дату по средам. Мисс Роза, Мама Фрезия и слуги были заняты процессом приготовления ужина, и никто бы не заметил, если бы девушка вышла на чуток. С самого прибытия отчаявшегося Микаэля Стюарда не было повода для танцев, и даже преждевременно наступившая зима не предоставила им больше возможностей, но мисс Роза сохранила тот же обычай, чтобы развенчать ходившие о ней и об адмирале морского флота слухи. Отменить музыкальные вечера лишь в присутствии Стюарда было бы то же самое, что и признать, будто он сам и спровоцировал подобное с собою поведение.

В семь часов Хоакин Андьета был уже охвачен нетерпеливым ожиданием. Издалека он видел великолепие освещенного дома, линию экипажей с приглашенными и зажженные фонари в руках кучеров, что ждали при дороге. По пути ему приходилось прятаться пару раз от ночных сторожей, которые могли заметить молодого человека и не раз под освещающими скит лампами, что то и дело гасил ветер. Речь шла о небольшой прямоугольной конструкции из необожженного кирпича, увенчанной крестом из красного дерева, чуть возвышавшимся над исповедальней, которая служила пристанищем гипсовому образу Пресвятой Девы. Также был поднос с рядом погашенных к заказной мессе свечей и амфора с неживыми цветами. В эту ночь с полной луной небо оказалось затянутым тяжелыми большими и черными тучами, которые временами совершенно закрывали собой яркий лунный свет. Ровно в девять часов мужчина ощутил присутствие девушки, точнее, ее фигуры, завернутой с головы до ног в темную накидку.

- Я вас ждал, сеньорита, - это было единственным, что пришло ему в голову произнести, страшно заикаясь и чувствуя себя полным идиотом.

- Я тебя всегда ждала, - возразила она, ни капли не колеблясь.

Тогда девушка сняла накидку, и Хоакин увидел праздничный наряд, состоящий из подоткнутого подола юбки и шлепанец на ногах. В руках несла свои белые чулки и замшевые туфли, чтобы не запачкать их по дороге. Черные волосы с пробором по середине были собраны по обеим сторонам головы в косы с вплетенными в них простыми лентами. Они расположились в глубине скита на одеяле, что девушка расстелила на земле, спрятавшись за статую, и сидели в полной тишине очень близко, однако же, не касаясь друг друга. Довольно долго так и не осмеливались взглянуть в глаза в нежном полумраке, потрясенные этой взаимной близостью, дыша одним и тем же воздухом и ощущая жар, несмотря на вспыхивающие молнии, что то и дело угрожали оставить их в полной темноте.

- Меня зовут Элиза Соммерс, - наконец, произнесла она.

- А я Хоакин Андьета, - ответил молодой человек.

- А мне почему-то пришло в голову, что тебя зовут Себастьяном.

- Почему?

- Потому что ты так похож на святого Себастьяна, мученика. Я не хожу в папистскую церковь, ведь я протестантка, однако Мама Фрезия водила меня туда несколько раз, чтобы выполнить свои обещания.

На том беседа и закончилась, потому что оба не знали, что еще сказать друг другу, а лишь бросали взгляды украдкой, смущаясь одновременно. Элиза ощутила его запах мыла и пота. Ведь так и не осмелилась приблизить свой нос, хотя и очень хотела. Единственными звуками в скиту были лишь шепот ветра и взволнованное дыхание обоих. Через несколько минут молодая девушка объявила, что должна вернуться к себе домой до того, как там заметят ее отсутствие. И они попрощались, сжимая руки друг друга. Таковыми были встречи и в последующие среды, всегда краткие и в разное время. На каждом из этих радостных свиданий удавалось сделать просто непомерный шаг в безумствах и любовных страданиях, что можно было наблюдать между ними. Поспешно рассказывали друг другу все необходимое, потому что слова казались пустой тратой времени. А вскоре уже стали браться за руки, продолжая говорить без умолку, и их тела с каждым разом становились все ближе по мере того, как ближе становились и души. Так продолжалось вплоть до ночи на пятнадцатую среду, когда они поцеловались в губы, сначала как бы пробуя, затем исследуя и, наконец, подпав под наслаждение и вплоть до выпуска наружу накопившегося пыла, что их и истощил. На ту пору уже обменялись скупыми краткими выводами, сделанными шестнадцатилетней Элизой и двадцатиоднолетним Хоакином. Обсуждали различные темы, лежа в невероятной корзине с батистовыми простынями и фантастически короткой мантильей, такой же, какая и устилала ящик от мыла Марселы. Для Андьета был облегчением тот факт, что она не приходилась дочерью никому из членов семьи Соммерс, и имела неопределенное происхождение, как, впрочем, и он сам, хотя в любом случае их разделяла пропасть, имевшаяся в социальном и экономическом положении обоих. Элиза узнала, что Хоакин был плодом мимолетной любви, отцу удалось обосноваться с тем же проворством, с каким выбрасывал свое семя, и, не зная имени, ребенок рос под фамилией своей матери, отмеченный обществом как ублюдок, что существенно ограничивало всякое, предпринимаемое на жизненном пути, действие. Семья выпустила из своего лона обесчещенную дочь и, соответственно, игнорировала незаконного ребенка. Дедушки, бабушки, дяди, тети, торговцы и чиновники среднего класса, погрязшие в предрассудках, жили в том же городе на расстоянии в несколько квадратных километров, однако же, никогда друг с другом не пересекались. Ходили по воскресениям в одну церковь, посещая ее в разное время, потому что бедным было не место на полуденной мессе. Отмеченный позором, Хоакин не играл в тех же парках, а также не учился в школах, куда ходили его двоюродные братья, хотя мальчик носил костюмы и пользовался игрушками, что от тех перепадали и которые сострадательная тетушка привозила своей сестре, прибегая к услугам криводушных посредников. Мать Хоакина Андьета была менее благополучной по сравнению с мисс Розой и платила гораздо дороже за такое свое неуспешное положение в обществе. Обе женщины были почти того же возраста, но в то время как англичанка блистала молодостью, другая была полностью несчастна, истощена и занималась печальным занятием, состоящем в вышивании приданого невесты при свете свечи. Неудача не уменьшала ее достоинство, и женщина смогла воспитать своего сына в соответствии с нерушимыми принципами чести. Хоакин с очень раннего возраста выучился держать голову поверху, уничтожая на корню любой знак издевательства либо жалости.

- Однажды я смогу вытащить свою мать из этого жилого дома, - пообещал Хоакин шепотом, словно находился в скиту. – Я дам ей достойную жизнь, до того как та совершенно все потеряет…

- Всего женщина не потеряет. У нее уже есть сын, - возразила Элиза.

- Я был ее несчастьем.

- Когда влюбляешься в дурного мужчину – вот это несчастье. А ты, считай, ее искупление, - уточнила она.

Встречи молодых людей были очень краткими и, поскольку никогда не состоялись в одно и то же время, мисс Роза не могла сохранять бдительности ночи и дни напролет. И прекрасно знала, что за ее спиной происходит нечто, однако же, коварства так и не доставало, чтобы запереть Элизу либо отправить последнюю в провинцию, как то подсказывало чувство долга, поэтому женщина и воздерживалась от упоминаний в лицо брату Джереми о своих подозрениях. Предполагала, что Элиза и ее возлюбленный обменивались письмами, однако так и не удалось перехватить ни одно из них, несмотря на то, что призывала к бдительности всю домашнюю прислугу. Письма, несомненно, существовали и, казалось, появлялись с такой частотой, что мисс Роза была просто ошеломлена подобным фактом. Хоакин не посылал их, а вручал самой Элизе на каждой из их встреч. Женщины говорили между собой в более лихорадочной манере, в которой бы не осмелились говорить каждая с этим мужчиной лицом к лицу из-за охватывающих их гордости и стыдливости. Она спрятала письма в коробку, которую зарыла под землю на тридцать сантиметров глубины в небольшом огороде вблизи дома, где ежедневно симулировала усердную работу, ухаживая за кустарниками лекарственных мате Мамы Фрезии. Эти страницы, перечитанные не один раз, хотя и урывками, главным образом и поддерживали ее страсть, потому что обнаруживали собой образ Хоакина Андьета, что вставал перед глазами не так ярко, когда они были вместе. Казалось, подобное писал совершенно другой человек. Этот высокомерный молодой мужчина, находящийся всегда начеку, мрачный и сердитый, тем не менее, обнимал ее в помешательстве, после чего оттолкнул женщину, словно его обожгли прикосновения; в письмах же раскрывалась сама душа и так проявлялись чувства молодого человека, точно последний был настоящим поэтом. Позднее, когда Элиза уже не один год пыталась напасть на ускользающий след Хоакина Андьета, эти письма были единственным правдивым мотивом. К тому же, служили неопровержимым доказательством того, что разнузданная, живущая между ними, любовь не была неудачной затеей ее девичьего воображения, но существовала, проявляясь в кратких восхвалениях и длительных нравственных терзаниях.

После первой среды, проведенной в скиту у Элизы, оба покинули его, не оставив и следа буйного поведения. Дальнейшее поведение женщины, а также внешний вид последней ничем не выдавал ее тайну, за исключением сумасшедшего блеска в глазах и чуть большего использования собственного таланта снова и снова оказываться невидимой. Иногда складывалось впечатление нахождения в нескольких местах одновременно, запутывая этим всех. Либо получалось так, что никто не мог вспомнить, где и когда ее видел. И подобное происходило даже в те моменты, когда начинали специально ее звать. Женщина как бы вновь воплощалась обратно, совершенно игнорируя того, кто искал ее в данное время. В прочих случаях молодую особу можно было найти в швейной мастерской с мисс Розой либо за приготовлением кушанья с Мамой Фрезией, но подобное возвращение всегда было таким тихим и прозрачным, что у ни одной из двух женщин не было чувства, точно те ее видели. Присутствие девушки было неуловимым, почти незаметным, и понять, что рядом так никого и не было, удавалось лишь спустя несколько часов.

- Ты напоминаешь духа! Я уже сыта по горло тебя искать. Не хочу, чтобы ты выходила из дома и всячески скрывалась из моего поля зрения, - неоднократно приказывала ей мисс Роза.

- Да я и никуда не сдвинулась отсюда за весь вечер, - возразила дерзкая Элиза, украдкой появляясь в углу с книгой либо вышивкой в своих руках.

- Вот так произвела сенсацию, детка, ради Бога! Как же я тебя замечу, если ты ведешь себя тише кролика? – поспорила в свою очередь Мама Фрезия.

Она сказала, что увидит, а затем сделала то, что хотела, но женщины успокоились, когда девушка вновь показалась послушным и милым созданием. За несколько дней удалось овладеть поразительным мастерством, помогающим окончательно запутаться в реальности, точно она занималась искусством чародейства всю свою жизнь. Несмотря на невозможность уличить девушку в каких-то разногласиях либо легко проверяемой лжи, мисс Роза все же предпочла завоевать ее доверие и то и дело заговаривала о любовных делах. Предлогов было – хоть отбавляй: слухи о подругах, романтические произведения литературы, коими они делились друг с другом, или различные либретто из новых итальянских опер, что обе заучивали на память, но Элиза так и не проронила ни слова, что бы выдало ее чувства. Тогда мисс Роза тщетно искала по всему дому разоблачительные знаки; копалась в одежде и шарила в комнате молодой девушки, все ходила туда-сюда и как следует проверяла ее коллекцию кукол и музыкальные шкатулки, книги и тетради, но так и не смогла обнаружить ее дневник. Поступив так, женщина окончательно избавилась от чар, потому что на этих страницах не существовало какого-либо упоминания о Хоакине Андьета. Элиза писала лишь для того, чтобы запомнить. В ее дневнике чего только не было, начиная с длительных мечтаний и вплоть до нескончаемого списка кулинарных рецептов и советов по ведению домашнего хозяйства – каким образом откормить курицу либо вывести жирное пятно. Также там содержались умозаключения насчет ее рождения, повествующие о роскошном лукошечке и о ящике для мыла Марселы, однако же, ни слова не упоминалось о Хоакине Андьета. Чтобы помнить молодого человека ей не нужен был никакой дневник. Должно было пройти несколько лет, прежде чем она бы начала поверять этим страницам свою любовь, что случалась по средам.

Наконец, наступила ночь, когда влюбленным было суждено встретиться не в скиту, а там, где, собственно, и проживала семья Соммерс. Перед тем, как наступило это мгновение, Элиза прошла буквально сквозь пытку нескончаемых сомнений ввиду того, что понимала: сейчас предпримет решающий шаг. Лишь для того, чтобы быть вместе тайком, без лишних глаз, девушка потеряла честь, свое самое ценное сокровище, без которого оказывалось невозможным мало-мальски приличное будущее. «Женщина без добродетели ничего не стоит, и никогда в жизни не сможет стать супругой и матерью, было бы много лучше привязать такой камень на шею и броситься в море», - то и дело слышалось отовсюду подобное наставление. Она думала, что не могла рассчитывать на смягчающие обстоятельства за совершенную ранее ошибку, ведь та была сделана преднамеренно и по расчету. В два часа ночи, когда в городе уже не оставалось ни одной бодрствующей души и лишь, всматриваясь в темноту, бродили по кругу ночные сторожи, Хоакину Андьета удалось уладить все дела. После чего можно было спокойно появиться на террасе библиотеки этаким вором, где его уже ждала Элиза, разутая и в ночной рубашке, вся дрожащая от холода и душевного волнения. Молодой человек взял ее за руку и отвел вслепую мимо дома до крайней комнаты. Там они обычно ждали друг друга в огромных шкафах с семейным гардеробом и в различных коробках с тканями, что шли на платья и шляпы, уже используемые и носимые вновь мисс Розой на протяжении этих лет. На полу, обернутые в куски льняной ткани, хранились праздничные занавески для гостиной и столовой, дожидавшиеся следующего подходящего момента. Элизе это место казалось самым безопасным и равноудаленным от прочих комнат. В любом случае, в качестве предосторожности в рюмку с анисовой водкой, что мисс Роза выпивала перед сном, она добавила немного валерьянки, и ее же капнула в бренди, которым соблазнялся Джереми, чередуя его с раскуриваемой кубинской сигарой, чем по обыкновению занимался после ужина. Женщина знала буквально каждый сантиметр дома, и той превосходно были известны места, где скрипел пол и как следует практически беззвучно открывать двери. Также могла провести Хоакина в полной темноте, полагаясь лишь на собственную память. А он, покорный и бледный от страха, следовал сзади, не обращая внимания на голос совести, к которому примешивался и голос его матери, что неумолимо напоминал о кодексе чести порядочного человека. Никогда бы не сделал с Элизой того, что смог сотворить мой отец с моей же матерью, - все твердил и твердил себе. И меж тем продвигался ощупью по руке девушки, прекрасно осознавая никчемность всех размышлений, ведь уже, по крайней мере, раз был полностью побежден этим бурным желанием, что все не оставляло его в покое с тех самых пор, как он впервые увидел прелестное создание. Тем временем Элиза преодолевала внутреннюю борьбу между раздававшимися в голове предупредительными голосами и инстинктивным импульсом, что вызывал и вызывал в ней чудные фантазии. У молодой женщины не было четкого понимания того, что все-таки произошло бы в этой комнате со шкафами, но должное случиться как бы заранее увлекало ее за собой.

Дом семьи Соммерс, болтающийся в воздухе, точно паутина, в зависимости от направлений ветра, было совершенно невозможно от него защитить, несмотря на находящийся под рукой уголь, что жгла домашняя прислуга семь месяцев в году. Простыни всегда были влажными из-за проникающего сильного потока морского воздуха, поэтому спать приходилось, вечно имея в ногах бутылки с горячей водой. Кухня всегда была единственным теплым местом, где кухонная плита, растапливаемая дровами, огромное устройство многократного пользования, никогда не гасла. Всю зиму поскрипывала деревянная мебель, то и дело отрывались доски, и каркас дома, казалось, вот-вот поплывет, точно древний фрегат. Мисс Роза так никогда и не привыкла к бурям Тихого океана, равно как и не могла спокойно переживать случающиеся землетрясения. Настоящие встряски земной поверхности, те, что ставили мир буквально с ног на голову, случались приблизительно каждые шесть лет, и при всяком женщина выказывала удивительное хладнокровие, однако ежедневное волнение, что сотрясало жизнь общества, приводило ее в наихудшее настроение. Поэтому никогда и не хотела располагать разнообразные фарфоровые изделия и стаканы на уровне пола, как подобное делали остальные чилийцы, и когда начинала шататься мебель в столовой и ее тарелки то и дело разбивались в куски, дама проклинала страну благим матом. На первом этаже располагалась гардеробная, где Элиза и Хоакин любили друг друга на большом мешке для занавесок из ткани с цветным узором под названием кретон, которые летом заменяли тяжелые шторы из зеленого вельвета в гостиной. Оба занимались любовью, окруженные парадными шкафами, коробками с сомбреро и тюками с весенним гардеробом мисс Розы. Ни холод, ни запах нафталина их особо не задевали, потому что чаще находились там ввиду практических неудобств и из-за собственной глупости, так как оба еще толком не представляли собой взрослых людей. Абсолютно не знали, как нужно все это делать, однако ж, воображение влекло все далее, и, ошеломленные и смущенные, в полной тишине, взаимно продвигались куда-то вперед без особой сноровки. В двадцать один год молодой человек был таким же девственником, как и она сама. Еще в четырнадцать лет наметил себе стать священником и этим порадовать свою матушку. А уже в шестнадцать начал приобщаться к достаточно свободной литературе и объявил себя врагом священников. Хотя при этом и не отрицал религию как таковую, и решил беречь целомудрие пока не выполнит цель, заключавшуюся во что бы то ни стало вызволить собственную мать из монастыря. Это молодому человеку казалось минимальным вознаграждением за бесчисленные жертвы с ее стороны. Несмотря на целомудрие и испуг быть застигнутыми врасплох, молодые люди были способны обнаружить в темноте все то, что и искали. Расстегивали пуговицы, развязывали банты, освобождались от излишней застенчивости и оказывались друг перед другом обнаженными, то и дело хватая ртом воздух и слюну друг друга. Вдыхали насыщенные ароматы, чувствовали лихорадочные приступы то здесь, то там, вызываемые приличными страстными желаниями разгадать все загадки, достичь глубины друг друга и вместе совершенно затеряться в одной и той же бездне. На летних занавесках оставались пятна теплого пота, невинной крови и спермы, но ни один из этой парочки не замечал подобных знаков своей взаимной любви. В темноте оба едва ли могли ощутить телесный контур и измерить свободное пространство, чтобы не разрушить кучи ящиков и не уронить вешалки с одеждой, слишком увлекшись шумными объятиями. Их благословлял сам ветер и стучащий по крышам дождь, потому что подобные природные явления заглушали собой скрип жилища. Однако был слышен такой оглушающий звук, бьющихся, точно в галопе, их собственных сердец и случались такие приступы одышек и любовных воздыханий, что оба никак не могли взять в толк, почему же до сих пор спит остальная часть дома.

На рассвете Хоакин Андьета уходил через то же окно в библиотеке, и Элиза, обессиленная, возвращалась в свою постель. Пока она, закутанная несколькими одеялами, спала, молодой человек часа два бродил у подножья холма, мучимый терзаниями. Тайно пересек город, совершенно не привлекая внимания охраны, чтобы добраться до собственного дома ровно в тот момент, когда церковные колокола зазвонят к ранней обедне. Предполагал тактично войти, немного умыться, сменить воротник рубашки и отправиться на работу в мокром костюме, ввиду того, что другого не было. Однако мать, так и не сомкнув глаз, уже поджидала его с теплой водой, предназначенной для мате, и гренками из черствого хлеба, впрочем, как женщина и делала это каждое утро.

- Где ты был, сынок? – спросила женщина с такой грустью в голосе, что тот просто не мог пойти на обман.

- Познавал любовь, мама, - возразил мужчина, радостно ее обнимая.

Хоакин Андьета жил, страдая от политического романтизма, не находящего отклика в жителях этой страны, практичных и сдержанных. Мужчина буквально на глазах стал фанатиком теорий Ламенне, которые прочел в весьма посредственно сделанных с французского языка запутанных переводах, равно как и ознакомился с ними в энциклопедиях. Как и его учитель, одобрял католический либерализм в политике и выступал за отделение церкви от государства. Объявлял христианство примитивной религией, такими же считал апостолов и мучеников, но в то же время оставался врагом священников, этих предателей Христа и его истинной доктрины, как говорил сам молодой человек, сравнивая последних с откормленными пиявками, ставших таковыми за счет доверчивости многих и многих благочестивых. Тем не менее, очень остерегался распространяться в подобных мыслях своей матери, кого любая ссора могла бы просто убить. Еще молодой человек считал себя врагом олигархии из-за бесполезности и упадничества последней, и не разделял взгляды правительства, ведь оно представляло совсем не интересы народа, а скорее, богачей. Подобное подтверждали бесчисленные примеры высоких гостей, присутствовавших на собраниях в библиотеке святых братьев Торнеро, и то же самое он терпеливо объяснял Элизе, хотя та едва слушала, более заинтересованная запахом молодого человека, нежели речами. Мужчина намеревался рискнуть собственной жизнью ради никчемной славы, что бы принесла вспышка героизма, но в то же время внутренне боялся взглянуть Элизе в глаза и поведать о своих чувствах. Оба взяли себе за правило заниматься любовью, по крайней мере, раз в неделю в той же самой комнате со шкафами, что с тех пор стала их гнездышком. В распоряжении двоих были такие скудные, но в то же время слишком ценные моменты близости, что девушке казалось бессмыслицей тратить их, философствуя друг с другом. Но если уж речь заходила о разговорах, то предпочла бы услышать что-то о его вкусах, о прошлом, о матери и насчет планов, касаемых их возможно случившегося однажды заключения брака. Молодая женщина отдала бы что угодно, потому что он говорил прямо в глаза волшебные фразы, те, что ранее писал в своих письмах. Так, например, сообщал, что было бы гораздо легче вычислить направление ветра или спокойствие морских волн у побережья, нежели силу собственной любви; что еще не было такой зимней ночи, способной охладить нескончаемый пыл его страсти. Что за мечтами проходил далеко не один день и множество бессонных ночей, которыми беспрерывно страдал безумием, вызываемым воспоминаниями, и все продолжал вести различные разговоры с тоской осужденного. Были и часы, которых недоставало, чтобы обнять ее снова, «ты мой ангел и моя потеря, если находишься рядом, я достигаю божественного экстаза, а стоит тебе исчезнуть, как тут же словно спускаюсь в ад, - так вот оно какое, твое, Элиза, превосходство надо мною? И не разговаривай со мною ни утром, ни вечером, потому что я лишь живу этим сегодняшним мигом, в котором оказываюсь снова, попадая в бесконечную ночь твоих темных глаз». Пропитанная романами мисс Розы и начитавшись романтических поэтов, чьи произведения знала наизусть, девушка терялась в граничащем с безумием наслаждении ощущать себя ослепительной, точно богиня, и совершенно не отдавать себе отчета в каком-то несоответствии между этими восторженными речами и реальной личностью, скрывающейся за именем Хоакин Андьета. В этих письмах молодой человек становился идеальным любовником, способным описать свою страсть с таким ангельским придыханием, что исчезали всякие вина и страх, позволяя сделать шаг на пути совершенного восхваления человеческих чувств. Ранее никто и никогда не любил друг друга подобным способом; оба настолько выделялись среди прочих смертных своей неподражаемой страстью, о чем сообщал в своих письмах Хоакин, а она этому верила. Однако сама занималась любовью поспешно и жадно, совсем не принимая во внимание никакой соблазн, и делала все так, словно поддавалась дурной привычке, терзаемая чувством вины. У молодого человека не было времени ни лучше узнать тело девушки, ни изучить свое собственное, над ним довлело скорое желание выведать тайну. Мужчине казалось, что времени им не хватит никогда, несмотря на успокаивающие слова Элизы. А говорила она о том, что ночью сюда никто не придет, что семья Соммерс спит под хмельком, и даже Мама Фрезия отдыхает в своей хижине в глубине патио, а остальные комнаты домашней прислуги – все располагались на мансарде. Природный инстинкт разбудил в девушке смелость обнаружить многообразные возможности доставлять удовольствие, но вскоре научилась и обуздывать свои желания. Ее инициатива, проявляемая в любовных играх, заставляла Хоакина держаться начеку, оценивать себя критически, ранить либо ставить под угрозу собственное мужество. Худшие подозрения все никак не отпускали молодого человека, ведь не мог себе и представить такую естественную чувственность, имеющуюся у шестнадцатилетней девушки, чье единственное жизненное пространство заключалось, пожалуй, лишь в стенах дома. Что ухудшало ситуацию, так это страх забеременеть, ведь ни один из двоих не знал, как ее избежать. Хоакин смутно понимал весь механизм оплодотворения и полагал, что все получится, если оттянуть время, хотя это удавалось и не всегда. Также отдавал себе отчет в испуге Элизы, но не знал, как утешить девушку и вместо того, чтобы попытаться, немедленно спрятался за свою роль духовного наставника, в образе которого он чувствовал себя вполне уверенно. В то время как она страстно желала ласк со стороны этого мужчины или, по меньшей мере, чуть передохнуть на плече возлюбленного, сам он почему-то изолировался и в спешке оделся. А оставшееся у обоих драгоценное время потратил на весьма запутанные новые аргументы для всё тех же самых мыслей о политике, уже повторенных примерно раз сто. От этих объятий Элиза впадала в жар, но так и не осмеливалась допускать его в самые сокровенные места собственного сознания, потому что приравнивала подобную вещь к обсуждению любовного пыла. Вот тогда и попала в ловушку сострадания к своему любовнику и принесения тому извинений, думая о том, что если бы нашлось больше времени и более безопасное место, занятия любовью прошли бы куда лучше. Гораздо лучше, нежели, как теперь, отдельными скачками, но это случилось уже позже, когда они, в основном, придумывали то, чего так и не было, и мечтали ночами, что, возможно, могло бы случиться, окажись они вдвоем в комнате со шкафами в следующий раз.

С той же серьезностью, что она совершала любое из своих действий, Элиза дала себе задание идеализировать своего возлюбленного вплоть до превращения последнего в навязчивую идею. Желала лишь безусловно служить ему всю свою оставшуюся жизнь, жертвовать ради этого человека и страдать, чтобы пройти испытание самоотречением, и, если возникнет необходимость, умереть за него. Помраченная наваждением этой первой страсти, молодая женщина не ощущала явную нехватку прежней силы. Присутствие поклонника никогда не представлялось ей настоящим. Даже в самых бурных объятиях, происходивших прямо на занавесках, дух молодого человека вечно где-то витал, готовый исчезнуть либо пропадал вовсе. И всегда обнаруживался не полностью, мимолетно, в раздражающей игре театра теней, однако при прощании, когда девушка вот-вот была готова заплакать от неудовлетворенной жажды любви, именно в тот момент мужчина вручал ей одно из своих чудесных писем. И тогда для Элизы вся Вселенная преобразовывалась в некий кристалл, чье единственное предназначение и состояло в отражении чувств их обоих. Находясь во власти трудного задания влюбиться полностью и совершенно, она нисколько не сомневалась в своей способности вручить необходимое без всяких оговорок и именно поэтому и не признавала двусмысленность Хоакина. Элиза придумала себе идеального любовника и с непобедимым упорством продолжала питать эту иллюзию. Так, тягостные объятия с возлюбленным, что оставляли в молодой женщине чувство потерянности в тусклом ореоле неудовлетворенного желания, заменялись ее богатым воображением.

Вторая часть. 1849

Новость

Двадцать первого сентября, в день наступления весны согласно календарю мисс Розы, начинали проветривать комнаты, вывешивать на солнце матрасы и одеяла, натирать по новой воском деревянную мебель и менять занавески в гостиной. Мама Фрезия стирала эти изделия из цветастого кретона молча, твердо убежденная в том, что засохшие пятна были всего лишь остатками мышиной мочи. И приготовляла в патио большие глиняные кувшины с теплой жавелевой водой и с размоченной в ней корой «мыльного дерева», в которой и замачивались на целый день эти занавески, после чего приходилось их крахмалить в рисовой воде и сушить на солнце; затем две женщины гладили изделия и, когда те снова приобретали как бы обновленный вид, вешали в комнату, встречая таким способом приход нового времени года. Тем временем Элиза и Хоакин, равнодушные к весеннему помутнению мисс Розы, резвились на занавесках из зеленого вельвета, что были более мягкими, нежели из кретона. Было совсем не холодно, и стояли светлые ночи. Вот уже минуло три месяца, в которые писал письма Хоакин Андьета, и они занимались любовью в промежутках между политическими метаниями и броскими заявлениями, что излагались довольно пространно. Элиза ощущала своего фактически отсутствующего любовника, и, порой, обнимала его призрак. Несмотря на тревогу неудовлетворенного желания и весьма слабо выраженную ответственность за столькие тайны, девушка восстановила видимое окружающим спокойствие. Проводила дневные часы в тех же занятиях, что и прежде, за книгами и за фортепиано либо усердно трудилась на кухне и в швейной мастерской, не выказывая ни малейшего интереса выйти из дома. Хотя если мисс Роза и просила, сопровождала ее в добром расположении духа того, кому на данный момент лучшего занятия нельзя было и придумать. Ложилась и вставала рано, впрочем, как и всегда; не теряла аппетит и казалась здоровой, но именно эти симптомы идеального внешнего состояния как раз и поднимали в мисс Розе и Маме Фрезии ужасные подозрения. В придачу обе женщины не спускали с девушки глаз. И сомневались, что любовное самозабвение может внезапно исчезнуть, но по прошествии нескольких недель Элиза так и не выказала признаки того или иного расстройства, и потому они решили несколько ослабить свою бдительность. Возможно, свечи святому Антонио чему-то и помогли, размышляла индианка; а, возможно, любви-то и не было, подумала уже после всего мисс Роза, так и не почувствовав себя убежденной, размышляя подобным образом.

Новость об обнаруженных в Калифорнии месторождениях золота достигла Чили в августе. Сначала она была чуть ли не лживым слухом, жившим лишь в словах подвыпивших мореплавателей, проводивших время в борделях квартала Алмендрал, но спустя несколько дней капитан шхуны «Аделаида» объявил, что половина его матросов уже сбежали в Сан-Франциско.

- Везде есть золото, которое можно грести лопатами, и лежит оно на виду величиной с апельсин! Любой, обладающий даже небольшой сноровкой, способен стать миллионером! – рассказывал тот, задыхаясь от охватившего его энтузиазма.

В январе этого года, неподалеку от мельницы некоего швейцарского фермера на берегу реки Американ, какой-то индивид по фамилии Маршалл обнаружил в воде золотую чешуйку. Эта желтая частица, вызывающая безумие в людях, была найдена девять дней спустя после окончания войны между Мексикой и Соединенными Штатами, подписавшими договор, содержащий условия существования гваделупских идальго-дворян. Когда эта новость распространилась, Калифорния уже не принадлежала Мексике. Прежде чем узнали о том, что данная территория просто полна нескончаемых сокровищ, никто не придавал месту особую важность; для американцев оно представляло собой область, населенную индейцами, и они первыми предпочли бы завоевать Орегон, где, как полагали, было лучше всего развивать сельское хозяйство. Мексика считалась пустырем для воров и грабителей, и люди полагали, что не стоит отправлять войско, которое бы защищало землю во время войны. По прошествии некоторого времени Сэм Брэннон, редактор некой газеты и проповедник многоженства, был послан туда насаждать свою веру, обходя улицы Сан-Франциско и объявляя во всеуслышание эту новость. Возможно, ему и не верили, а слава его была немного неясной – у всех на языке так и вертелось, будто человек не так расходует выданные на божье дело деньги. И когда церковь многоженства потребовала их вернуть, возразил, что не может, и этому мешает квитанция, подписанная диаспорой, которая основывалась на его словах о полной склянке золотой пыли, что живо гуляла по людским рукам. Крича золото! золото! трое из каждых четырех мужчин оставляли позади все и уезжали на прииски. Даже пришлось закрыть единственную школу, потому что уже не было никаких детей. В Чили новость произвела тот же эффект. Средняя зарплата составляла двадцать сентаво в день, и журналисты то и дело говорили, что наконец-то удалось обнаружить Эльдорадо, город-мечту многих завоевателей, улицы которого были выстланы драгоценным металлом: «Богатство шахт представлялось как драгоценные горы из сказок про Синдбада или про лампу Алладина. Абсолютно не боясь обращали внимание на преувеличение, заключающееся в дневной прибыли, равной унции чистого золота», - вот что писалось в ежедневных газетах и добавлялось, что драгоценного металла было достаточно, чтобы разбогатело множество мужчин буквально за десять дней. Вспышка жадности тут же возникла среди чилийцев, у которых была душа шахтера, и бегство в Калифорнию началось прямо в следующем месяце. Уже на полдороги они встречали уважение любого искателя приключений, что плыл с Атлантического океана. Путешествие из Европы в Вальпараисо занимало месяца три, а затем еще пару месяцев требовалось для того, чтобы прибыть в Калифорнию. Расстояние между Вальпараисо и Сан-Франциско не достигало и семи тысяч миль, в то время как до восточного берега Северной Америки, путь, пролегающий через мыс Горн, составлял почти двадцать миль. Это, как прикинул Хоакин Андьета, для чилийцев представляло собой значительную окраину ввиду того, что они первыми претендовали на лучшее золотое дно.

Фелисиано Родригес де Санта Крус проверил тот же счет и решил немедленно сесть на судно со своими пятью лучшими и надежными шахтерами, обещав им порядочное вознаграждение, которым и побудил оставить свои семьи и пуститься в это, полное риска, предприятие. Дело задержалось недели на три, за которые готовилось все необходимое для того, чтобы несколько месяцев пребывать на расположенной на севере континента земле, которая к тому же представлялась опустошенной и дикой. Склонялся увеличить число простодушных людей, которые отправлялись незнамо куда, держа руку впереди, а другую позади, науськиваемые искушением легких денег, но совершенно не имея понятия об опасностях и усилиях, что содержит в себе и требует подобное дело. И не было намерения возвращаться с погнувшимися от труда спинами, точно лицемеры, вот поэтому и предпринимали такое путешествие, будучи хорошо оснащенными и вместе с надежной прислугой, так в нужное время объяснил мужчина своей жене, ждущей рождения второго ребенка и одновременно настаивающей на том, чтобы его сопровождать. Паулина планировала отправиться в путешествие с двумя няньками, поваром, коровой, живыми курицами, которые обеспечивали бы питание детей молоком и яйцами во время морского путешествия, но однажды ее муж воспротивился и категорически отказал. Мысль об отправке в подобные скитания, и вдобавок со всей семьей за плечами определенно являлась плодом человеческого безумия. Его жена окончательно потеряла рассудок.

- А как звали этого капитана, друга мистера Тодда? – прервала супруга Паулина прямо в середине его разглагольствований с балансирующей на огромном брюхе чашкой шоколада, что попивал между покусываниями пирожного из слоеного теста, одного из разнообразия молочных сладостей, приготовленных по рецепту монахинь из монастыря святой Кларисы.

- Быть может, Джон Соммерс.

- Лично меня касается одно: уже окончательно достало плавать под парусами и разговаривать о паровых судах.

- Аналогично.

Паулина задумалась на чуток, кидая в рот небольшие пирожные и не обращая ни малейшего внимания на список опасностей, на который ссылался ее муж. Женщина растолстела, и уже мало что осталось от хрупкости той, сбежавшей из монастыря с лысой головой, молодой девушки.

- Сколько на моем счету в Лондоне? – задала она последний вопрос.

- Пятьдесят тысяч фунтов. Ты очень богатая сеньора.

- Этого недостаточно. Ты можешь одолжить мне в два раза больше с последующей выплатой всего в рассрочку и еще плюс десять процентов в ближайшие три года?

- Что за мысли приходят тебе в голову! За каким … тебе столько нужно?

- Для того, чтобы сесть на пароход. Главное дело, Фелисиано, не в золоте, которое по сути лишь мелкие желтые штучки. Шахтеры будут куда важнее. Они нужны по всей Калифорнии и хотят трудиться за наличные. Говорят, что пароходы идут независимо, они не обязаны подчиняться капризам ветра, нынешние суда больше по размеру и быстрее в движении. Парусные суда уже прошлый век.

Фелисиано все продвигался вперед согласно своим планам, но благодаря имеющемуся опыту уже научился не пренебрегать предостережениями, касаемыми денег, что давала его жена. Несколько ночей подряд мужчина совершенно не мог спать. Бродил, страдая от бессоницы, по роскошным залам своего особняка, между мешками с провизией, ящиками с инструментами, бочками с порохом и рядами оружий, бывающих необходимыми в путешествии, все взвешивая и обдумывая слова Паулины. Чем больше о них размышлял, тем удачнее ему казалась идея вложиться в транспортное средство, но перед принятием какого-либо решения все-таки счел нужным посоветоваться со своим братом, вместе с которым вел свои дела. Другой все выслушал с открытым ртом и когда Фелисиано закончил объяснять ситуацию, ловко хлопнул себя по лбу.

- Черт возьми, брат! Как же нам не приходило в голову что-то подобное раньше?

Меж тем Хоакин Андьета все мечтал, как и множество других чилийцев его возраста и любого положения, запастись сумками с золотым песком и разбросанными по земле золотыми частичками. Несколько его знакомых уже отправились на прииски, включая и одного из корешей по библиотеке святых братьев Торнеро, молодого либерала, который чесал языком и все против богатых мира сего и был первым, кто в открытую объявил о коррупции, но так и не смог воспротивиться справедливому зову, потому и ушел, не простившись ни с кем. Калифорния представлялась Хоакину единственным шансом покончить с нищим существованием, наконец-то вырвать мать из монастыря и вылечить свои легочные болезни; а затем и очутиться перед Джереми Соммерсом с высоко поднятой головой и карманами, полными денег, чтобы попросить руки Элизы. Золото… золото в пределах досягаемости… Мог видеть мешки с драгоценным золотым песком, лукошки с огромным количеством золотых частиц, билеты куда угодно во всех карманах, дворец, что непременно построит в будущем, гораздо прочнее и с использованием большего количества мрамора, нежели потребовалось на “Объединенный клуб”, и для того чтобы заткнуть рот своим родственникам, которые то и дело отчитывали его мать. Также мужчину увидели бы выходящим под руку с Элизой Соммерс из церкви Святых мучеников, это были самые счастливые молодожены на свете. Вся ситуация сводилась к проявлению смелости. Какое будущее могла им предложить Чили? В лучшем из случаев – это лишь возможность состариться, пересчитывая товары, проходившие через офис «Британской компании по импорту и экспорту». Ничего нельзя было потерять ввиду того, что в любом случае также ничего не удалось и нажить. Золотая лихорадка свела мужчину с ума, тот потерял аппетит и не мог засыпать, ходил вечно возбужденный и безумными глазами все всматривался в море. Его друг, продавец книг, как-то одолжил карты и справочную литературу о Калифорнии, а также брошюрку, содержащую в себе способ промывки драгоценного металла, которую прочел тогда одним махом между отчаянными попытками разобраться с финансовой стороной путешествия. Новости в газетах были крайне соблазнительными и манящими: «В части шахт, называемой «сухая выемка» не требуется никакая другая посуда, за исключением обыкновенного ножа, чтобы отделять ценный металл от горных пород. В других местах все уже разделено и там используется очень простой механизм, состоящий из обычного дощатого подноса с круглым дном десяти футов в длину и два в ширину лишь в верхней части. Не нужно никаких денежных вложений, репутация у работы хоть куда, и люди, едва когда-либо способные заработать в месяц максимально возможную сумму, теперь получают тысячи песо драгоценным металлом».

Когда Андьета упомянул о возможности сесть на судно, взявшее курс на север, его мать отреагировала далеко не радостно, так же, впрочем, как и Элиза. Никогда не видевшись друг с другом, обе женщины, тем не менее, сказали одну и ту же вещь: если ты уедешь, Хоакин, я не вынесу и умру. И как бы вместе пытались заставить молодого человека обратить внимание на многочисленные опасности подобного предприятия и поклялись ему, что со своей стороны предпочли бы тысячу раз остаться в неизбежной бедности, нежели стать когда-то обладательницами обманчивого капитала с риском навсегда потерять дорогого их сердцу человека. Мать уверила его, что будь хоть миллионершей, не покинет монастыря, потому что там уже сложились дружеские отношения и нет никакой надобности рвать их, отправляясь обратно в этот мир. А что касается легких молодого человека, то сказала – делать ничего не нужно, кроме как просто ждать, чем же закончится подобная напасть. Со своей стороны Элиза предложила сбежать, на тот случай, если им не позволят вступить в брак; но погруженный в свои бредни мужчина их уже не слушал, уверенный в том, что более другой подобной возможности в жизни не представится, и упустить ее считалось бы непростительным малодушием. Пустил в ход свою приобретенную манию с прежней силой, перед тем как распространять либеральные идеи, хотя для того, чтобы осуществить свои планы, ему не хватало средств. Поэтому и не мог выполнить свое предназначение, не имея заранее определенной суммы на билет и возможности обеспечения себя же всем необходимым. Появился тогда в банке, чтобы попросить небольшой заем, но не сумел заполнить оборотную сторону квитанции, к тому же, увидев его внешность нищего пройдохи, мужчину тут же холодно отстранили. Первый раз на тот момент пришлось подумать вот о чем: а не прибегнуть ли к помощи родителей своей матери, с которыми до сегодняшнего дня не выпадала возможность обмолвиться и словом, но этот вариант также не подходил ввиду его гордой натуры. Появлявшиеся видения ослепительного будущего не оставляли молодого человека в покое, с грехом пополам удавалось справляться со своей работой, долгие часы в конторе оборачивались сущим наказанием. Так, порой, и оставался с пером в воздухе, смотря и не видя страницу без подписи, и в то же время все мысленно повторял имена судов, что смогли бы его доставить на север страны. Ночами приходили бурные сны либо одолевала взволнованная бессонница, после которых вставал на рассвете, чувствуя истощение всего тела и бурлящую работу воображения. Совершал свойственные начинающим ошибки, в то время как восторженность вокруг его персоны достигала чуть ли не всеобщей истерики. Всем хотелось отправиться на прииски, а те, кто не мог поступить так сам, пристраивались к предприятиям, вкладывались в наспех оформленные компании либо вместо себя посылали доверенное лицо с нужным договором по распределению доходов. Не имеющие семью люди первыми выходили в открытое море; а за ними вскоре и женатые оставляли собственных детей, садились на суда, совершенно не оглядываясь назад и несмотря на жестокие истории о неизвестных дотоле заболеваниях, гибельных несчастных случаях и зверских преступлениях. Более спокойные по своему нраву мужчины были готовы столкнуться с риском попасть под пистолетные выстрелы, самые благоразумные забывали о своем прочном и благополучном положении, на достижение которого ушли годы немалых усилий, и пускались в приключение, движимые по большей части каким-то вздором. Некоторые тратили на билеты свои накопления, другие оплачивали путешествие, нанимаясь матросами либо обещая отработать в будущем. Среди всего этого народа было столько готовых вступить в религиозный орден, что Хоакин Андьета не нашел для себя место ни на одном из судов, несмотря на чуть ли не ежедневный осмотр пристани.

В декабре молодой человек оказался более не в силах терпеть подобную ситуацию. Скопировав куда нужно всю информацию о прибывшем в порт грузе, чем он и занимался ежедневно, особо не привлекая внимание остальных, исказил цифры в регистрационной книге, и в довершение уничтожил все оригиналы нужных документов. Так, прибегнув к важному искусству иллюзионизма, заставил исчезнуть несколько ящиков с револьверами и пулями, характерными для Нью-Йорка. В течение трех последующих ночей удалось надуть бдительность охраны, испортить засовы и проникнуть в винный погреб «Британской компании по импорту и экспорту», для того чтобы украсть содержимое этих ящиков. Он должен был проделать подобное за несколько ходок, потому что груз оказался весьма тяжелым. В первую очередь вынул оружие из карманов и прочие прикрепленные к ногам и рукам принадлежности, спрятанные под одеждой; после чего наполнил пулями свои сумки. Не один раз наступала ситуация, когда бы его вот-вот увидели ночные сторожа, которые патрулировали город, но мужчине сопутствовала удача, и в каждую попытку все-таки удавалось вовремя улизнуть. Знал, что в запасе еще есть пара недель, перед тем как кому-то потребуются эти ящики, тогда грабитель и обнаружится. Предполагал также, что было бы проще простого идти по следу отсутствующих на самом деле документов и измененных цифр, пока не найдут виновного, но на ту пору уже удастся очутиться далеко в открытом море. И когда у него будет свое собственное сокровище, возвратил бы все до последнего сентаво заинтересованной стороне ввиду того, что единственной причиной совершить подобное злодеяние, - и это он повторял далеко не единожды, - являлось совершенное отчаяние. Речь шла о деле жизни и смерти: жизнь, как он то понимал, была возможна лишь в Калифорнии; остаться в Чили и оказаться пойманным было равноценно медленной смерти. Продал часть своей обуви за жалкую цену в кварталах портовой бедноты, а все остальное разделил между друзьями по библиотеке святых братьев Торнеро, после того как последние поклялись сохранить в тайне подобный случай. Те возбужденные идеалисты никогда не держали оружия в своих руках, но уже годами готовили речь для утопичного по своей сути мятежа, затеваемого против консервативного правительства. Кто не покупал револьверы на черном рынке, тот считался идущим наперекор своим собственным планам и намерениям, особенно если учитывать заодно предоставлявшуюся возможность легко нажиться на таком выгодном деле.

Хоакин Андьета сберег для себя два, решив использовать их, чтобы проложить дальнейший путь, но своим товарищам так ничего и не сказал насчет планов собственного ухода. Этой ночью в подсобном помещении библиотеки, вместе со всеми прочими мужчина приложил правую руку к сердцу, чтобы поклясться именем Родины, что отдаст жизнь за демократию и справедливость. На следующее утро человек купил билет третьего класса на первую же шхуну, что выходила в открытое море в ближайшее время. Собрал кое-какие запасы, состоящие из обжаренной муки, бобов, риса, сахара, сухого лошадиного мяса и кусков свиного сала, которые, раздаваемые с жадностью, могли бы с грехом пополам поддержать его во время морского путешествия. Скудные реалы, что на ту пору были в большом количестве, мужчина прикрепил к талии при помощи тугого пояса.

Тогда, в ночь на 22 декабря, попрощался с Элизой и со своей матерью. И уже на следующий день взял курс по направлению к Калифорнии.

Мама Фрезия буквально случайно обнаружила любовные письма, когда вырывала с корнем луковицы в своем, расположенном в патио небогатом на урожай огороде, и внезапно подкосилась подпорка, выбив из-под себя некую жестянку. Она не умела читать, однако же, хватило и беглого взгляда, чтобы понять, о чем там шла речь. Женщину терзала мысль вручить их мисс Розе, ведь чтобы почувствовать себя в опасности, было вполне достаточно взять их в руки. И заодно поклялась, что перевязанный культовой лентой пакет символизировал живое сердце. Все же питаемая к Элизе нежность была способна на большее, нежели поступки из здравого смысла. Поэтому, вместо того, чтобы слушаться свою хозяйку, прятала ответы на письма в коробку из-под галет, которую тайно носила под своей широкой черной юбкой и шла в комнату вздыхающей от любви девушки. Нашла там Элизу сидящей на стуле с прямой спиной и расположенными поверх юбки руками, словно та слушала обедню. Смотрела на море из окна, такая подавленная, что вокруг нее можно было ощутить какой-то густой, полный предчувствий, воздух. Тогда женщина положила коробку на колени молодой девушки и осталась рядом, тщетно ожидая объяснений от последней.

- Этот мужчина сущий демон. И принесет тебе сплошные несчастья, - наконец сказала ей женщина.

- Да, уже начались, эти несчастья. Шесть недель назад он уехал в Калифорнию и даже не прислал мне весточки.

Мама Фрезия еле ощущала пол под подкосившимися ногами, будто разом заболели все кости, и начала раскачиваться вперед-назад, точно ствол, продолжая тихо жаловаться.

- Помолчи, мамочка, нас же может услышать мисс Роза, - умоляла Элиза.

- Дитя канализационных труб! «Подкидыш»! Моя девочка, что же мы будем делать? – все причитала и причитала эта женщина.

- Я выйду за него замуж.

- Да как же, ведь мужчина-то уехал?

- Мне будет нужно его разыскать.

- Ах, благословенное божье дитя! Ты сошла с ума? Ничего, я дам тебе средство, после которого в считанные дни ты почувствуешь, что заново родилась.

Женщина приготовила напиток на основе «огуречной травы» и лекарственного питья из экскрементов курицы, растворенных в темном пиве, который давала Элизе трижды в день; после чего заставляла принимать сидячие ванны с серой, а также ставила ей на живот горчичные компрессы. В результате девушка вся пожелтела, и к тому же выступали липкие испарины, что пахли точно тухлые гардении, но даже при этом еще неделю не проявилось никакого симптома аборта. Мама Фрезия определила, что новорожденная была бы из мачо и, несомненно, проклятая, поэтому и за живот ее матери хваталась по-особому. Эта неудача превзошла умения женщины, и была проделкой самого дьявола, и лишь ее наставница-знахарка смогла бы справиться с таким мощным по своей силе невезением. И тем же самым вечером она отпросилась у своих хозяев отлучиться и вновь преодолела полный различных трудностей путь до ущелья, чтобы опять появиться с опущенной головой перед старой слепой колдуньей. В подарок та принесла ей две формочки сладостей из айвы и тушеную с эстрагоном утку.

Знахарка слушала о последних событиях с видом досады на лице, будто бы знала о случившемся заранее.

- Я уже говорила, что упрямство – это очень мощный недостаток: одолевает мозг и разбивает сердце. Есть много разных его видов, но самое худшее наступает тогда, когда дело касается любовных отношений.

- Вы можете что-то предпринять для моей девочки, чтобы та взяла да и бросила «подкидыша»?

- Если силой, то могу. Хотя никакое это не лечебное средство. Она больше не должна следовать за своим мужчиной.

- А он и уехал очень далеко, на поиски золота.

- После любви самый серьезный повод к упрямству – тяга к золоту, - изрекла колдунья.

Мама Фрезия поняла, что было бы невозможно вытащить Элизу и отвести ее в ущелье этой знахарки, где сделать молодой женщине аборт и затем вернуться вдвоем в дом, скрыв подобный факт от мисс Розы. Колдунье на ту пору было сто лет, а ведь уже где-то начиная с пятидесяти она перестала выходить из своего убогого жилища, поэтому также не могла захаживать в место обитания семьи Соммерс, где и обратиться непосредственно к девушке. Не оставалось другого решения, как сделать все самой. Знахарка вручила ей тонкую бамбуковую палочку и зловонную темную мазь, а затем подробно объяснила, как нужно обмазать мензурку данным лекарственным питьем и ввести его внутрь Элизы. И тут же обучила женщину сильным по своему воздействию словам, которые должны были отстранить от девушки все козни дьявола и в то же время защитить жизнь ее плода. Нужно было осуществить подобную операцию в ночь под пятницу - единственный день недели предназначенный для подобных вещей, известила ее в то посещение. Мама Фрезия с бамбуковой палочкой и мазью под накидкой вернулась очень поздно и выглядела крайне изнуренной.

- Молись, девочка, потому что пройдет еще две ночи, и я дам тебе одно средство, - проинформировала женщина Элизу, когда принесла ей в постель горячий шоколад на завтрак.

Капитан Джон Соммерс высадился в Вальпараисо в оговоренный знахаркой день. Это была вторая пятница февраля, обильного в том году лета. В бухте кипела деятельность полсотни стоящих на якоре судов и других, ждущих своей очереди в открытом море, чтобы пристать к берегу. Джереми, Роза и Элиза как обычно встречали на пристани восхитительного дядю, который прибыл в очередной раз, основательно нагруженный различными новинками и подарками. Буржуазия, назначавшая встречу, чтобы навестить суда и прикупить контрабандный товар, смешалась с многочисленными местными жителями, путешественниками, докерами и таможенными служащими, в то время как неподалеку торговавшие собой проститутки, разбирались со своими доходами. В последние месяцы, с тех пор как новость о золоте пробудила в людях, живших в любом уголке света, непомерную жадность, суда прибывали и отправлялись буквально с какой-то сумасшедшей скоростью, и в борделях творилось что-то невообразимое. Тем не менее, самые отважные женщины не довольствовались приличной прибылью от своих трудовых будней в Вальпараисо и все подсчитывали, сколько бы удалось заработать, находись они в Калифорнии, где на каждую женщину приходилось чуть ли не по две сотни мужчин, как о том слышалось повсюду. В порту люди все сталкивались с повозками, налетали на животных и тюки; там говорили на разных языках, то и дело раздавались гудки судов и свистки полиции. Мисс Роза, с надушенным ванилью платком, который держала у самого носа, пристально всматривалась в пассажиров многочисленных лодок, ища своего любимого брата, тогда как Элиза прерывисто и быстро вдыхала воздух, пытаясь отделить и определить для себя какие-то запахи. Вонь от рыбы, лежащей в больших, выставленных на солнце, корзинах смешивалась со смрадом экскрементов привозимых животных и запахом человеческого пота. Она была первой, кто заметила капитана Соммерса, и ощутила столь великое облегчение, что чуть было не расплакалась. Ведь ждала этого человека далеко не один месяц, уверенная, что лишь он и смог бы понять в полной мере тоску ее такой противоречивой любви. О Хоакине Андьета женщина не обмолвилась и словом в разговоре с мисс Розой, а тем более с Джереми Соммерсом, хотя и была убеждена, что ее дядя-мореплаватель, кого ничто не могло удивить либо испугать, помог бы точно.

Едва только капитан ступил на твердую землю, Элиза и мисс Роза пришли в чрезмерный восторг. Мужчина взял обеих за талию своими мощными корсарскими руками, одновременно их поднял и стал вращать, словно два волчка, что сопровождалось ликующими возгласами мисс Розы и протестующими криками Элизы, которую бы вот-вот стошнило. Джереми Соммерс поприветствовал гостя рукопожатием, спрашивая, как же это было возможно, чтобы его брат ни капли не изменился за последние двадцать лет и все оставался таким же сумасбродом.

- Что с тобой, малышка? Ты плохо выглядишь, - сказал капитан, осматривая Элизу.

- Я просто съела неспелый фрукт, дядя, - объяснила она, поддерживая мужчину, чтобы тот не упал от головокружения.

- Знаю, что вы бы не пришли в порт специально меня встретить. То, что вам здесь нужно, это просто прикупить духи, правда ведь? Вам скажут, что, несомненно, лучшие те, которые привезены из самого Парижа.

В этот момент кто-то приезжий прошел мимо бочком и случайно задел чемодан, что человек нес на плече. Джон Соммерс возмутился было опять, но, узнав его, отпустил одну из своих язвительных характеристик, несколько зубоскаля, после чего, схватив за руку, задержал толкнувшего.

- Подойдем, чтобы я представил тебя своей семье, китаец, - радушно позвал его тот.

Элиза наблюдала за этим человеком без утайки, потому что никогда не видела вблизи азиата, и вот, наконец, перед ее глазами предстал житель Китая, этой сказочной страны, что часто фигурировала во многих рассказах ее дяди. Речь шла о человеке непонятного возраста и по сравнению с чилийцами достаточно высокого роста, хотя рядом с тучным капитаном англичанин скорее напоминал ребенка. Походка его была лишена изящества, лицо казалось наглым, телом походил на худого мальчишку, и складывалось впечатление, что большущие глаза уже много чего повидали. Осмотрительность во всем плохо сочеталась с детской улыбкой, что родилась из самых глубин души, когда Соммерс направился к нему. Человек носил брюки на уровне берцовой кости, просторную рубашку из грубой ткани, талия была подпоясана - там обычно находился нож; ходил, обутый в короткие ботинки, и выделялся среди окружающих своей жалкой соломенной шляпой и длинной, свисающей по спине, косой. Поприветствовал того, наклоняя голову несколько раз, не выпуская из рук чемодана и не смотря никому в лицо. Мисс Роза и Джереми Соммерс, смущенные фамильярностью, с которой их брат обращался с младшим по чину человеком, не знали, как поступить, потому и ответили кратким и сухим жестом. К ужасу мисс Розы Элиза протянула ему руку, однако, мужчина притворился, что не замечает девушку.

- Это Тао Чьен, худший повар, который у меня был когда-либо, зато прекрасно умеет лечить практически все заболевания, поэтому я до сих пор не выбросил его за борт, - подтрунивал капитан.

Тао Чьен повторил череду поклонов, перекинулся еще одной улыбкой без видимой причины и тотчас отошел, пятясь назад. Элиза спросила, понимает ли он по-английски. За спиной обеих женщин Джон Соммерс шепнул своему брату, что китаец смог бы продать ему опиум лучшего качества и пыль от рога носорога, помогающую от импотенции, в случае, что сам когда-нибудь все-таки решит покончить с дурной привычкой холостяцкого образа жизни. Прячась за свой веер, Элиза, заинтригованная, все слушала беседу.

В этот вечер дома, в час чаепития, капитан распределял привезенные подарки. Английский крем для бритья, игрушечный складной толедский ножик и кубинскую игру для своего брата, гребень из черепашьего панциря и шаль из Манилы для Розы и, как было заведено, какую-то драгоценность, что пополняла приданое Элизы. На этот раз речь шла о жемчужном ожерелье, за которое взволнованная девушка поблагодарила должным образом и положила вещицу в свою шкатулку драгоценностей, рядом с прочими, ранее полученными, принадлежностями. Благодаря настойчивости мисс Розы и благородству дяди, в бауле с приданым все росло количество ценных вещей.

- Обычай собирать приданое кажется мне глупым, и особенно тогда, когда жениха нет даже на примете, - улыбнулся капитан. – Или разве на горизонте уже кто-то появился?

Девушка обменялась испуганным взглядом с Мамой Фрезией, которая в этот момент как раз входила, неся поднос с чаем. Ничего тогда не сказал капитан, однако ж, спросил, как его сестра Роза не заметила произошедших с Элизой перемен. По-видимому, даже от женской интуиции мало проку.

Остаток вечера прошел за слушанием замечательных рассказов капитана о Калифорнии, несмотря на то, что последний не был в тех краях после фантастического их открытия. Единственное, что мог сказать о Сан-Франциско, заключалось в следующем: он представлял собой достаточно несчастную деревушку, расположенную, однако же, в самой красивой бухте мира. Гвалт из-за открытия месторождений золота был на ту пору единственной темой разговоров, бытующих в Европе и Соединенных Штатах, и данная новость распространилась вплоть до далеких берегов Азии. Его лодка зашла в порт, полная пассажиров, направляющихся в Калифорнию, большинство людей игнорировали даже самые необходимые сведения о разработке полезных ископаемых, а многие из них за свою жизнь так ни разу и не видели золотой коронки. Удобного или быстрого способа добраться до Сан-Франциско пока что не существовало. На плавание уходили месяцы в самых ненадежных условиях, но по суше через американский континент, встречая на пути необъятность пейзажа и агрессию со стороны индейцев, путешествие занимало еще больше времени и с большим риском за собственную жизнь. Те, кто пускался в приключение до Панамы на судне, пересекали перешеек на носилках по зараженным от животных рекам. Иные добирались на мулах по тропическим лесам и, достигнув берега Тихого океана, вновь садились на еще одно судно, что как раз и держало курс на север. Людям приходилось выносить адскую жару, ядовитых ящериц, москитов, вспышки холеры и желтой лихорадки, и кроме всего прочего невообразимую низость других представителей человечества. Путешественники, хотя и оставшиеся живыми и невредимыми после скользкого спуска на вьючных животных по пропасти и опасностей прохождения по болоту, все же становились жертвами бандитов, что обчищали их до нитки, либо попадали к наемникам. Эти делали деньги тем, что отвозили пленных в Сан-Франциско, скученными, точно скот, перевозимый на сломанных судах.

- Калифорния большая? – спросила Элиза, стараясь своим голосом не выдать тревогу, что лежала на сердце.

- Принеси мне карту, и я покажу ее тебе. Она гораздо больше Чили.

- И как же добраться до золота?

- Говорят, что оно буквально повсюду…

- Но скажем, например, что если бы кто-то захотел встретить человека в Калифорнии…

- Сделать это было бы далеко не просто, - возразил капитан, изучая выражение лица Элизы с неподдельным интересом.

- В свое следующее путешествие ты направишься именно туда, дядя?

- У меня есть заманчивое предложение и полагаю, что я его приму. Некие чилийцы-инвесторы хотят учредить регулярную службу доставки груза и пассажиров в Калифорнию. Им нужен капитан для парохода.

- Значит, мы будем чаще видеться, Джон! – воскликнула Роза.

- Ты же мало понимаешь в паровых судах, - в свою очередь отметил Джереми.

- Конечно же, все так, но я знаю море как никто другой.

Уже обозначилась ночь под пятницу, и Элиза ждала, пока дом погрузится в тишину, чтобы отправиться в небольшой домик на краю патио на встречу с Мамой Фрезией. Оставила тогда свою постель и спустилась, хотя и разутая, но одетая в одну батистовую ночную рубашку. Девушка не подозревала, какое средство должна будет принять, но все же была уверена, что недомогание снимет как рукой; за ее, до теперешнего момента, жизнь все лекарства оказывались неизменно противными, а средства, принесенные индианкой, были еще к тому же и тошнотворными. «Не волнуйся, деточка, я дам тебе столько водки, что, когда протрезвеешь, то о боли даже и не вспомнишь. Да, а еще нам понадобится достаточно ткани, для того чтобы остановить кровь», - сказала ей женщина. Элиза в абсолютной темноте часто преодолевала подобный путь сквозь весь дом, чтобы встретить своего любовника. Вот поэтому было совершенно ни к чему принимать какие-то меры предосторожности. Но именно нынешней ночью она почему-то продвигалась вперед чересчур медленно, то и дело, задерживаясь и желая, чтобы внезапно началось одно из чилийских землетрясений, способных в миг свести все на нет – из-за этого появился бы серьезный предлог не прийти на встречу с Мамой Фрезией. Чувствовала свои ледяные ноги, и временами по спине пробегала дрожь. И совсем не осознавала, холодно ли было тогда, лишь боялась за то, что могло с нею случиться, либо последнего предупреждения, что бы послало сознание. Уже с первого подозрения на беременность, чувствовала внутренний, зовущий ее голос. И это, несомненно, был голос ребенка, живущего во чреве, требующий осуществления своего права на жизнь, в чем была уверена молодая женщина. Всячески старалась его не слышать и не думать на эту тему, ведь была полностью поглощена своим состоянием и едва начала замечать собственное положение, в котором у нее не было ни надежды, ни извинений. Никто не смог бы понять ее ошибки; и не существовало какого-либо способа вернуть утраченную честь. Ни молитвы, ни свечи Мамы Фрезии не помешали случившемуся несчастью: ее возлюбленный так же внезапно не вернулся бы с полдороги, чтобы сочетаться браком, прежде чем беременность уже никак нельзя будет скрыть. Для этого было уже слишком поздно. На молодую женщину наводила ужас одна мысль: придется окончить свою жизнь, как то сделала мать Хоакина. Женщина имела в обществе славу позорно обесчещенной, была изгнана из лона семьи и жила в нищете и одиночестве с внебрачным сыном, который не сумел бы противостоять разводу с женой, вместо чего предпочел бы умереть раз и навсегда. И могла бы умереть этой же самой ночью, на руках доброй женщины, которая вырастила и любила ее больше всех на свете.

Семья удалилась достаточно рано, однако капитан с мисс Розой заперлись в швейной мастерской и шушукались там часами. Из каждого путешествия Джон Соммерс привозил своей сестре книги и, уходя, забирал с собой загадочные пакеты, где, как на данный счет подозревала Элиза, хранились сочинения мисс Розы. Она видела последнюю, осторожно заворачивающую свои тетради, те самые, что вечерами, в часы досуга, заполнялись убористым каллиграфическим почерком. Ввиду уважения или же предлога необъяснимой стыдливости, никто о них не упоминал, равно как и не комментировал находившиеся там бледные изображения, выведенные акварельными красками. Буквы и картинки были написаны с незначительным изъяном, и все же ничего из находившегося там не могло особо смутить, равно как и не было нарочно того, что следовало бы выставлять напоказ. Кулинарное мастерство Элизы не производило особого впечатления на семью Соммерс, члены которой смаковали блюда в полной тишине. Но стоило гостям отметить кушанье, тут же меняли тему, что происходило на фоне совершенно незаслуженно разносившихся аплодисментов тем, кто с неимоверными усилиями и достаточно смело исполнял знаменитые произведения на фортепьяно - их, хотя и с большой натяжкой, можно было принять за поспешное сопровождение незнакомых песен. Всю жизнь Элиза наблюдала свою покровительницу что-то пишущей и никогда не спрашивала ту о содержимом написанного, равно как и никогда не слышала о том, чем занимались Джереми или Джон. И вечно мучилась любопытством, желая узнать, почему ее дядя тайно уносил тетради мисс Розы. И, хотя об этом в доме ничего не говорилось, знала, что подобный факт представлял собой один из самых важных секретов. На них держалось спокойствие семьи, и нарушение даже одного могло бы разрушить их жилище, похожее на карточный домик, ведь было достаточно лишь дуновения ветра, и он бы развалился совсем. Прошла уже уйма времени с того, как Джереми и Роза спали в своих комнатах, и молодая женщина также предполагала, что ее дядя Джон уже отправился на прогулку верхом, обычно совершаемую после ужина. Зная о привычках капитана, девушка представила его развлекающимся с некоторыми из своих легкомысленных, без намека на ум, подружек, тех самых, которые приветствовали его на улице, когда с ними не было мисс Розы. Прекрасно знала, что компания на тот момент танцевала и пила, но шепот проституток едва ли тогда слышался, а идея чего-то более непристойного так и не пришла ей в голову. Возможность заниматься подобным из-за денег либо ввиду спортивного интереса, как она делала то же с Хоакином Андьета по любви, совершенно вылетела из головы. Согласно подсчетам молодой женщины, ее дядя не вернулся бы и раньше утра следующего дня, и именно поэтому ее охватил дрожащий испуг, когда, оказавшись на первом этаже, кто-то в темноте схватил ее за руку. Моментально ощутила жар крупного тела вблизи своего, пары ликера и запах табака обдали лицо, и по этим признакам сразу признала своего дядю. Все пыталась вырваться, одновременно давая какие-то запутанные объяснения тому, что она делает в этом месте и в этот час в одной ночной сорочке, однако капитан настойчиво отвел ее в библиотеку, едва освещенную несколькими лунными лучами, проходившими сквозь окно. Там заставил молодую девушку сесть в кожаное английское кресло Джереми, а сам тем временем искал спички, чтобы зажечь лампу.

- Что ж, Элиза, теперь-то ты мне расскажешь, что с тобой происходит, черт возьми, - приказал дядя тем тоном, которого в общении с ней не употреблял никогда в жизни.

В наступавшие моменты просветления Элиза знала, что капитан вряд ли станет ее союзником, как то ожидалось. От терпения, обычно выставляемого напоказ, в этой ситуации не было никакого проку: если дело касалось доброго имени ее семьи, то молодая женщина полностью становилась на сторону братьев. Молчаливая, юная особа выдержала его взгляд, встретив последний лицом к лицу.

- Роза говорит, что ты крутишь любовь с глупцом в разодранных ботинках, это так?

- Я видела его пару раз, дядя Джон. Этого не случалось уже несколько месяцев. Я даже не знаю имени молодого человека.

- Но ты его не забыла, правда же? Первая любовь – она точно оспа, оставляет неизгладимые следы. Вы виделись наедине?

- Нет.

- Я тебе не верю. Держишь меня за дурака? Любой сможет заметить в тебе перемены, Элиза.

- Я заболела, дядя. Просто съела неспелый фрукт, и теперь меня слегка подташнивает, вот и все. Как раз сейчас я шла в уборную.

- Да у тебя глаза как у суки во время течки!

- За что ты меня оскорбляешь, дядя!

- Извини меня, детка. Разве не видишь, как сильно я тебя люблю и за тебя переживаю? Я не могу допустить, чтобы ты загубила свою жизнь. У Розы и у меня есть отличный план… тебе бы не хотелось съездить в Англию? Я могу устроить так, что вы двое сядете на судно уже через месяц, а пока у вас еще есть время для того, чтобы купить все необходимое для путешествия.

- В Англию?

- Вы пропутешествуете первым классом, точно королевы, и расположитесь в Лондоне, в великолепном пансионе, находящемся в нескольких куадрах (463 м.) от Букингемского дворца.

Элиза поняла, что брат с сестрой уже решили ее судьбу. Последнее, что ей хотелось, это куда-то отправиться и в совершенно другом направлении, нежели Хоакин, и оказаться от него на расстоянии двух океанов.

- Спасибо, дядя. Мне бы очень хотелось познакомиться с Англией, - сказала девушка с той нежностью, что только могла выдавить из себя.

Капитан налил себе еще бренди, зажег свою курительную трубку и провел следующие два часа, перечисляя преимущества жизни в Лондоне. В этом городе наравне с нею любая сеньорита могла бы вращаться в лучшем обществе, ходить на танцы, в театр и на концерты, покупать самые красивые наряды и, наконец, удачно выйти замуж. Да и подходящий возраст для этого уже наступил. А не хотелось бы вам также съездить в Париж или в Италию? Никто не должен умереть, не повидав Венеции и Флоренции. А не взять ли ему на себя задачу потакать всем вашим капризам, и разве он не занимался подобным всю жизнь? Мир полон красивых, интересных, занимающих неплохое положение в обществе мужчин, что, впрочем, можно проверить и на себе, едва поправившись от оспы, которая валит многих людей этого порта. В Вальпараисо не место таким молодым, красивым и хорошо образованным девушкам, как она. И это не было виною молодой особы, что та влюбилась в первого встречного. И что касается этого развратника, как бишь его звали, похоже, служащий Джереми, не так ли?, то скоро она позабудет о нем. Любовь, как был в том уверен, умирает неумолимо, сжигая саму себя, либо вырывается с корнем, оказываясь на приличном расстоянии. Никто, кроме него, не мог дать девушке совета, каким бы плохим ни был последний, этот человек был знатоком насчет расстояний и любви, что обращается в пепел.

- Я не знаю, о чем ты мне говоришь, дядя. Мисс Роза выдумала романтическую новеллу, начинавшуюся еще тем стаканом апельсинового сока. Приходил некий тип, чтобы оставить тюки, та предложила ему прохладительный напиток, который человек выпил, после чего и ушел. Вот и все. Ничего не произошло, и больше его не видели.

- Если все и так, как ты говоришь, значит, повезло: тебе необязательно вырывать с корнем эту фантазию из своей головы.

Джон Соммерс все пил и разговаривал вплоть до рассвета, в то время как Элиза, съежившись в кожаном кресле, предавалась мечтам, думая, что, в конце-то концов, ее молитвы на небе были все-таки услышаны. Но своевременного землетрясения, которое бы спасло девушку от ужасной крайней меры Мамы Фрезии, так и не произошло: зато с этим справился ее дядя. В своей хижине в патио индианка прождала ее целую ночь.

Прощание

В субботу ближе к вечеру Джон Соммерс пригласил свою сестру Розу навестить корабль семьи Родригес де Санта Крус. Если все удастся с переговорами текущих дней, на его долю что-то перепадет: наконец, исполнит свою мечту пуститься в плавание на паровом судне. Немного позже Паулина пригласила их в зал Английской гостиницы, где и поселилась. Проделала путешествие с самого севера, чтобы пустить в ход свой проект, в то время как ее муж уже несколько месяцев был в Калифорнии. Прибегли к бесперебойному судовому транспорту, курсировавшему туда и обратно, чтобы поддерживать связь посредством реальной корреспонденции, в которой объяснения в супружеских чувствах чередовались с планами по торговле. Паулина, лишь опираясь на собственную интуицию, отдала предпочтение Джону Соммерсу, чтобы вовлечь молодого человека в свое предприятие. У нее остались туманные воспоминания о том, что мужчина приходился братом Джереми и Розе Соммерс, неким гринго, которого по пару поводов приглашал на свою дачу ее отец, хотя сама видела его лишь раз и едва ли перебросилась с этим человеком несколькими вежливыми словами. Его единственным отношением к семье была лишь общая дружба с Джекобом Тоддом, но за последние недели все-таки удалось кое-что выяснить и услышать, чем она осталась вполне довольна. Капитан обладал прочной репутацией среди моряков и в торговых конторах. Можно было верить как слову, так и делу этого человека гораздо более, нежели обычному в эти дни коллективному помешательству, когда буквально любой сумел бы арендовать судно, создать компанию искателей приключений, с которыми и выйти в море. В общем, все же находилось несколько прощелыг; к тому же, суда были наполовину сломанными, но подобному факту не придавалось особого значения, потому что по прибытии в Калифорнию от обществ не оставалось и следа, люди покидали суда, и все устремлялись к месторождениям золота. Паулине, тем не менее, была свойственна дальновидность. Для начала женщине совсем не пришлось уважать требования иностранцев. Ведь единственными ее компаньонами были муж и шурин, а значит, основная часть капитала принадлежала самой даме, так что могла уверенно принимать решения, и никто бы не посмел этому помешать. Паровое судно, лично этой женщиной нареченное «Фортуна», хотя и достаточно небольшое и подвергшееся хлестанию морских волн, оказалось в безупречном состоянии. Та намеревалась щедро заплатить экипажу, чтобы его члены не сбежали на очередную, по поводу золота, пирушку, однако предполагала, что без железной хватки доброго капитана так бы и не удалось сохранить дисциплину на борту судна. Идея ее мужа и шурина состояла в вывозе инструментов для разработки полезных ископаемых, древесины, шедшей на постройку жилищ. А также рабочей формы, домашней утвари, сухого мяса, злаков, бобов и других еще не испорченных продуктов, но едва женщина высадилась в Вальпараисо, как поняла, что подобный план уже приходил в голову довольно многим, поэтому могла столкнуться с довольно жестокой полемикой. Тогда бросила взгляд кругом и увидела просто потрясающее количество фруктов и овощей того обильного лета. И его было совершенно невозможно продать. Овощи росли во многих патио, и деревья надрывались под тяжестью плодов; но мало кто был готов заплатить за и так получаемое даром. Затем подумала о земельном владении своего отца, где съестное гнило прямо на земле, потому что в сборе урожая никто не был заинтересован. Если бы это можно было отвезти в Калифорнию, все бы было гораздо ценнее самого золота, - вот к какому выводу пришла, наконец, женщина. Свежие продукты, чилийское вино, лекарства, яйца, изысканная одежда, музыкальные инструменты, а почему бы не отказать и в театральных представлениях, опереттах, сарсуэлах. Сан-Франциско ежедневно принимал сотни иммигрантов. На данный момент речь шла об искателях приключений и бандитах, но, несомненно, потоки людей прибывали и с другого края Соединенных Штатов: честные фермеры, адвокаты, доктора, учителя и многие другие представители порядочного люда, намеревавшиеся обосноваться здесь со своими семьями. Где есть женщины, появится и цивилизация, а стоит ей зародиться в Сан-Франциско, как мое паровое судно будет обеспечено всем необходимым, - так решила эта женщина.

Паулина пригласила на чай капитана Джона Соммерса и его сестру Розу, когда чуть спáла полуденная жара, и задул с моря легкий свежий ветерок. Сама вышла в непомерно роскошном наряде для скромных обитателей этого порта. С ног до головы он был сшит из муслина, также украшенный кружевом цвета сливочного масла, с венком из завитков над ушами и куда большим количеством драгоценностей, нежели то было уместно в настоящее время дня. Ее сын двух лет от роду дрыгал ногами на руках одетой в униформу няньки, а весь покрытый шерстью и сидевший у ног щенок получал куски пирожного, которые женщина давала тому прямо в морду. Первые полчаса прошли за различными представлениями, чаепитием и воспоминаниями о Джекобе Тодде.

- Что же случилось с этим добрым другом? – хотела знать Паулина, которая никогда не забудет вмешательство неряхи-англичанина в свои любовные отношения с Фелисиано.

- Уже порядочное время я ничего о нем не знаю, - проинформировал ее капитан. – Пару лет назад отправился со мною в Англию. Приехал крайне ослабленным, однако морской воздух пошел ему на пользу и, сойдя на берег, с настроением у этого человека стало все в порядке. Последнее, о чем мне известно, - мужчина подумывал образовать утопическое общество.

- Какое-какое? – воскликнули в унисон Паулина и мисс Роза.

- Некую группу, которая бы жила вне человеческого общества, со своими собственными законами и правительством, и оно бы соблюдало принципы равенства, свободной любви и работы на началах коммунизма, - так мне кажется. По крайней мере, именно этими словами и разъяснялся данный вопрос во время путешествия.

- Подобные вещи, пожалуй, самые ненормальные из того, о чем мы все уже успели подумать, - пришла к выводу мисс Роза, чуть пожалев своего верного поклонника.

- Люди, в голову которым приходят оригинальные идеи, в конце концов, всегда имеют славу безумцев, - отметила Паулина. – Если не ходить далеко, то у меня тоже есть идея, которую мне бы хотелось с вами обсудить, капитан Соммерс. Я уже осмотрела судно «Фортуна». Сколько времени оно будет идти от Вальпараисо до залива Гольфо-де-Пенас?

- Залив Гольфо-де-Пенас? Похоже, нужно брать курс на юг!

- Конечно. Вниз по реке от порта Аисон.

- А что же я буду там делать? Ведь там ничего нет, за исключением, разве что островов, леса и дождя, сеньора.

- Вам знакомы эти края?

- Да, но полагал, что речь идет о том, чтобы отправиться в Сан-Франциско…

- Попробуйте эти небольшие пирожные из слоеного теста, они - настоящая услада, - предложила она, лаская собаку.

Пока Джон и Роза Соммерс беседовали с Паулиной в зале Английской гостиницы, Элиза обежала квартал Алмендрал с Мамой Фрезией. В это время уже начинали собираться ученики и гости на танцах, что устраивала академия, и как-то по-особому мисс Роза отпустила ее сходить туда на пару часов в сопровождении няни, выступавшей в роли ее компаньонки. Обычно та не разрешала девушке появляться в академии без себя, хотя педагог по танцам и не предлагал алкогольные напитки вплоть до захода солнца, держа подобные на приличном расстоянии от шаловливой молодежи первые несколько часов вечера. Элиза, решившая извлечь выгоду из этой единственной возможности выйти на улицу без мисс Розы, убедила индианку, чтобы та помогла осуществить задуманное.

- Мамочка, дай мне свое благословение. Мне необходимо отправиться в Калифорнию на поиски Хоакина, - попросила она женщину.

- И ты поедешь туда в одиночку и беременная! – в ужасе воскликнула та.

- Если ты мне не поможешь, я все равно поступлю также.

- А если ты это сделаешь, я себя убью. И затем все твои последующие ночи пройдут в глубокой скорби. И я не шучу, - возразила индианка с жестокой решимостью в голосе.

В предыдущий день она видела группу торгующих женщин в порту, для того чтобы смочь сесть на судно. По внешнему виду они так отличались от прочих, что бродили по улицам, покрытые черными накидками и зимой и летом, и можно было предположить, что те очень походили на уличных женщин, с которыми развлекался ее дядя Джон. «Вот лисы, ложатся под мужчин за деньги, тем самым уготавливая себе дорогу прямо в ад», - так объясняла девушке Мама Фрезия подобную ситуацию. А еще использовала некоторые фразы капитана из его рассказов Джереми Соммерсу о чилийках и перуанках, которые отправлялись в Калифорнию, строя планы завладеть золотом горняков, но не могла даже себе представить, как они обстряпывали подобные дела. Если эти женщины могли поехать в путешествие в одиночку и выжить там без всякой помощи, значит, подобное под силу и ей, - подвела итог молодая девушка. Уходила в спешке, сердце так и трепетало в груди, а лицо, покрывавшееся потом от жары декабря, летнего месяца в Чили, наполовину скрывал веер. Прихватила с собой небольшую вельветовую сумку, где лежали драгоценности из приданого. Ее новые туфли были сущим мучением, а корсет ощутимо сдавливал талию. Вонь от открытых канав, где текли сточные воды города, лишь увеличивала и без того подкатывающую тошноту, и все же шла так прямо, как когда-то училась за занятиями равновесием с книгой на голове и игрой на фортепьяно с привязанной к спине металлической палочкой. Маме Фрезии, которая все жаловалась и невнятно говорила что-то нудное на своем языке, едва удавалось поспевать за молодой девушкой – ведь на ту пору уже обладала тучной фигурой и страдала расширением вен. Куда мы идем, детка, ради Бога, но Элиза не могла ей ответить, потому что сама этого не знала. И была уверена лишь в одном: никто не собирался закладывать ее драгоценности и покупать билет до Калифорнии, потому что способа сделать это таким образом, чтобы ее дядя Джон ничего не узнал, не было. Несмотря на дюжины морских судов, которые приставали к берегу ежедневно, Вальпараисо по-прежнему оставался небольшим городом, в порту которого капитана Джона Соммерса все знали очень хорошо. Также не рассчитывала и на документы, удостоверяющие личность, и еще менее уповала на паспорт, что было невозможно получить, потому что в эти дни оказалось закрытым дипломатическое представительство Соединенных Штатов в Чили, которое улаживало спорные моменты противоречивой любви североамериканского дипломата к некой чилийской даме. Элиза решила, что единственный способ последовать за Хоакином Андьета в Калифорнию состоял в посадке на судно и дальнейшем на нем путешествии «зайцем». Ее дядя Джон уже, бывало, рассказывал, что иногда на судно попадали нелегальные путешественники, в чем последним помогали некоторые члены экипажа. Возможно, кое-кому так и удавалось оставаться незамеченными во все время морского путешествия. Другие же умирали, а их тела, не опознав, бросали в море. Хотя если впоследствии и получалось обнаружить таковых, последних все равно наказывали, как, впрочем, и тех, кто им помогал в подобном деле. Это был лишь один из случаев, говорил тогда мужчина, когда пришлось применить, причем в высшей степени непреклонно, свою бесспорную капитанскую власть: в открытом море не существовало никаких законов, и тем более справедливости.

Большая часть незаконных торговых сделок, совершаемых в порту, по словам дяди, заключалась в тавернах. В подобных заведениях не было и ноги Элизы, хотя та и видела некую женскую фигуру, направлявшуюся в близлежащее помещение, и признала в ней одну из женщин, что буквально за день были на пристани, подыскивая для себя способ сесть на судно. Представляла собой довольно молоденькую кокетку с двумя черными, висящими по спине, косами. Одета была в хлопковую юбку и вышитую блузку, а плечи покрывал шейный женский платок. Дважды не думая, Элиза последовала за ней, пока Мама Фрезия оставалась на улице, еле произнося объявления. «Вход сюда лишь одним шлюхам, моя девочка, а это смертный грех». Затем толкнула дверь, и потребовалось всего лишь несколько секунд, для того чтобы привыкнуть к темноте, к табачному дыму и запаху прогорклого пива, что уже как следует пропитали воздух. Заведение было полно мужчин, которые только и смотрели на этих двух вошедших женщин. На мгновение воцарилась выжидательная тишина, а затем разразился хор насмешек и непристойных комментариев. Некая дама продвинулась опытным шагом к стоящему в глубине помещения столу, размахивая руками направо и налево, когда кто-то лишь пытался к ней прикоснуться. Тем не менее, Элиза ощупью отошла подальше; объятая ужасом, так до конца и не поняла, что же произошло, и почему на нее кричали все эти мужчины. Достигнув двери, молодая женщина почти что столкнулась с клиентом, намеревавшимся войти внутрь. Тип испустил некое восклицание на другом языке, и тому удалось крепко удержать девушку, когда последняя чуть было не соскользнула на пол. Увидев ее, человек не мог оправиться от замешательства. Элиза в своем девственном наряде и с веером совершенно не соответствовала данному месту. В свою очередь та посмотрела на мужчину и тотчас же признала повара-китайца, которого и приветствовал буквально за день ее дядя.

- Тао Чьен? – спросила девушка, мысленно благодаря свою хорошую память.

Мужчина поприветствовал ее, соединив руки перед лицом и наклоняясь несколько раз подряд, в то время как в баре все не смолкали насмешки. Два моряка встали со своих мест и приблизились к ним своей шаткой походкой. Тао Чьен указал Элизе на дверь, и оба вышли.

- Мисс Соммерс? – осведомился тот снаружи.

Элиза согласилась, но сказать чуть больше так и не вышло, потому что их прервали те два моряка из бара, которые появились в двери, в конец пьяные и ищущие возможности подраться.

- Как же ты осмелился побеспокоить эту драгоценную сеньориту, ты, китайская тварь? – нападала с угрозами эта парочка.

Тао Чьен опустил голову, полуобернулся и жестом дал понять, что уходит. Тем не менее, один из мужчин задержал его, чуть приподняв за косу и задав легкую трепку, в то время как другой невнятно говорил комплименты, испуская запашок дешевого вина прямо в лицо Элизы. Китаец, как кошка, вернулся очень быстро и натолкнулся на агрессора. В руке у него был огромный нож, лезвие которого сверкало точно зеркало под летним солнцем. Мама Фрезия испустила жалобный вопль, и, особо не размышляя, ударила находившегося поблизости моряка с лошадиной силой, взяла Элизу за руку и пустилась рысью вниз по улице с довольно неожиданной ловкостью для человека такой весовой категории. Они пробежали несколько куадр, унося ноги из зоны повышенной опасности, без всяких остановок и передышек вплоть до небольшой площади святого Августина, где Мама Фрезия, продолжая содрогаться, тут же рухнула всем телом на первую попавшуюся скамью.

- Ай, детка! Если об этом узнают хозяева, то меня просто убьют! Идем домой сейчас же…

- Да я же еще не сделала то, что собиралась, мамочка. Мне нужно вернуться в эту таверну.

Мама Фрезия скрестила руки, категорически не желая сходить с этого места, в то время как Элиза прогуливалась большущими шагами, стараясь сообразить некий план, несмотря на собственную растерянность. Она не располагала большим количеством времени. Указания мисс Розы были ясными и однозначными: ровно в шесть та заберет их у главного входа в академию танцев и отвезет обратно домой. Нужно было действовать без промедления, так решила она, ведь другая такая возможность уже вряд ли представится. Подобным образом и размышляли женщины, когда увидели китайца, спокойно шедшего к ним своей шаткой походкой и как всегда с невозмутимой улыбкой. Снова стал произносить свои обычные извинения наподобие приветствия, после чего обратился к Элизе на прекрасном английском языке и спросил ту, не нуждается ли в помощи уважаемая дочь капитана Джона Соммерса. Она пояснила, что приходится этому человеку не дочерью, а всего лишь племянницей, и в порыве внезапного то ли доверия, то ли отчаяния призналась собеседнику, что и вправду нуждается в помощи, и тут речь шла уже о более частном деле.

- Что-то такое, о чем не может знать капитан?

- Знать об этом не может никто.

Тао Чьен извинился. Капитан – добрый человек, - сказал он, и выкрал того незаконным способом, чтобы посадить на судно, и это сущая правда. Однако сам вел себя с ним хорошо и даже не думал предавать. Удрученная, Элиза упала в обморок на скамью, спрятав лицо меж рук, пока Мама Фрезия, ни слова не понимая по-английски хотя и догадываясь о намерениях, наблюдала за ними. Уже под конец сама подошла к Элизе и вырвала у той вельветовую сумку, где лежали составляющие приданое драгоценности.

- Ты полагаешь, что в нашем мире кто-то делает что-либо даром, детка? – произнесла тогда женщина.

Элиза тотчас же все поняла. Вытерла слезы и указала на лавку рядом с собой, приглашая молодого человека присесть. Затем сунула руку в сумку, вынула жемчужное ожерелье, которое буквально на днях подарил ей дядя, и положила на колени Тао Чьену.

- Можете спрятать меня на судне? Мне нужно попасть в Калифорнию, - объяснила та свое намерение.

- Зачем это? Подобное место далеко не для женщин, наоборот, там живут одни бандиты.

- Мне нужно что-то найти.

- Золото?

- Это гораздо ценнее золота.

Мужчина так и стоял с открытым ртом, ведь никогда прежде не видел женщину, способную в нашей реальной жизни прибегнуть к крайностям, такие встречались лишь в классических романах, в конце которых героини непременно умирали.

- Имея на руках это ожерелье, можешь купить себе посадочный билет. Тебе нет необходимости путешествовать тайком, - обратил ее внимание Тао Чьен, который по жизни не намеревался сбиться с толку, каким-то образом нарушая закон.

- Ни один капитан не возьмет меня в плавание, не предупредив перед отплытием мою семью.

Первоначальная улыбка Тао Чьена сменилась неподдельным оцепенением. Да разве эта женщина не думает более ни о чем, как обесчестить свою семью, и еще надеется, что я в этом помогу! У молодого человека не было сомнений, что в ее тело вселился сам дьявол. Элиза еще раз сунула руку в сумку, вынула оттуда золотую брошь с бирюзой и положила ее рядом с ожерельем на ногу этому мужчине.

- Вы когда-нибудь любили кого-то больше своей собственной жизни, сеньор? – произнесла она.

И тогда Тао Чьен впервые с момента знакомства заглянул ей в глаза, в которых непременно что-то заметил, потому что все-таки взял ожерелье и спрятал украшение под рубашку, после чего вернул ей брошь. Затем поднялся, поправил хлопковые брюки и нож мясника за поясом на талии и снова чинно поклонился.

- Уже не работаю на капитана Соммерса. Завтра, направляясь в Калифорнию, в открытое море выходит бриг «Эмилия». Приходи сегодня вечером к десяти, и я посажу тебя на борт.

- И каким это образом?

- Пока не знаю. Там посмотрим.

Тао Чьен еще раз вежливо извинился на прощание и ушел так же таинственно и без промедления, что, казалось, будто человек испарился. Элиза и Мама Фрезия вовремя вернулись в академию танцев и обнаружили извозчика, который ждал их уже с полчаса, что-то попивая из своей фляжки.

“Эмилия”, судно французского происхождения, когда-то было еще вполне ничего и ходило на приличной скорости, однако же, успело пересечь далеко не одно море и за века потеряло юношеский задор. Теперь на нем можно было заметить многие застарелые, причиненные морем, шрамы, следы от моллюсков, вкрапленные в его матерые бока. Его усталые суставы так и стонали под хлестом волн вместе с испачканными и залатанными несчетное количество раз парусами. Все судно, казалось, представляло собой какие-то остатки от старых и изношенных нижних юбок. Вышло в открытое море из Вальпараисо солнечным замечательным утром 18 февраля 1849 года. На борту находилось восемьдесят семь пассажиров мужского пола, пять женщин, шесть коров, восемь свиней. А еще присутствовали три кота, восемнадцать матросов, капитан-голландец, пилот-чилиец и повар-китаец. Также села и Элиза, но единственным, знавшим о ее существовании на борту, человеком был Тао Чьен.

Пассажиры кают первого класса без особых церемоний скучивались на мостике в носу судна. И все же им было гораздо удобнее, нежели остальным, которые располагались в крошечных каютах на четыре кубрика каждая, либо на самих палубах после того, как был брошен жребий, чтобы решить, куда поместить тюки людей. Одна, находившаяся под ватерлинией, каюта была отдана пяти чилийкам, которые плыли в Калифорнию попытать счастье. В порту Кальяо на борт поднялись две перуанки, которые подсели к ним же без особого жеманства, где на двоих приходилась одна койка. Капитан Винсент Кац проинформировал моряков и пассажиров, чтобы те даже не помышляли о малейшем контакте с дамами. Не намеревались же они, в самом деле, мириться с неподобающей торговлей на собственном судне, а по глазам последних было вполне очевидно, что путешественницы из них самые что ни на есть добродетельные, и все же в рейсе, хоть и логически, подобные наказы нарушались вновь и вновь. Мужчины скучали в женском обществе, а они, скромные проститутки из простонародья, пускались в любые приключения, не имея в своих кошельках ни песо. Коровы и свиньи, надежно привязанные в небольших загонах на специальных мостиках для скота, должны были обеспечивать свежим молоком и мясом мореплавателей, чей рацион, в основном, состоял из бобов, твердых и темных лепешек, сухого просоленного мяса и того, что удавалось выловить в море. Чтобы как-то возместить подобную скудость, более состоятельные пассажиры везли с собой собственные съестные припасы, и особенно вино и сигары, хотя все это происходило на фоне терпящего голод большинства. Два кота бродили без привязи, чтобы не давать воли крысам, иначе последние плодились бы с невероятной скоростью за два месяца, сколько и длилось морское путешествие. Третий путешествовал вместе с Элизой. Внутри судна «Эмилия» громоздился различный багаж путешественников и предназначенный для торговли в Калифорнии груз, и все это на ограниченном пространстве размещалось как можно плотнее. Ничего из подобных вещей не должно было достигнуть конечного пункта, и туда никто не входил за исключением повара, единственного человека, имеющего полноправный доступ к сухому, строго нормированному питанию. Тао Чьен хранил ключи, подвесив их на свою талию, и лично отвечал перед капитаном за содержимое винного погреба. А в нем, в самом глубоком и темном месте трюма, в полости размером в два метра, находилась Элиза. Стены и крыша ее временного помещения были созданы из баулов и ящиков с товаром, кроватью служил мешок, а свет давал лишь жалкий огарок свечи. Только и располагала что плошкой для еды, кувшином для воды да ночным горшком. Могла сделать всего пару шагов и растянуться меж тюков. Также имела право плакать и кричать, сколько влезет, потому что шлепки волн о борт судна совершенно заглушали ее голос. Единственной связью с внешним миром был на ту пору Тао Чьен, который, как только мог, спускался туда под любыми предлогами, чтобы накормить ее и опорожнить ночной горшок.

Всю компанию составлял один кот, запертый в винном погребе для того, чтобы ловить крыс, однако за ужасные недели мореплавания несчастное животное совсем ошалело и под конец, к большому сожалению Тао Чьену пришлось пройтись ножом по его шее.

Элиза попала на судно, будучи в мешке на плече одного из грузчиков. Он со многими другими поднимал груз и другой багаж при посадке в Вальпараисо. Никто так и не узнал, как Тао Чьену удалось договориться, сделав одного из мужчин своим сообщником, и обмануть бдительность капитана и его помощника, которые все, что проникало на судно, отмечали в специальной книге. До этого удалось выкроить несколько часов, прибегнув к некой замысловатой уловке, что состояла в подделке написанного семьей дель Вайле приглашения посетить на днях их дачу. И это отнюдь не было абсурдной идеей. Уже в двух ранее произошедших случаях дочери Августина дель Вайле приглашали ее в свое поместье, и поехать туда позволила сама мисс Роза лишь в сопровождении Мамы Фрезии, как, впрочем, всегда и было. Молодая женщина попрощалась с Джереми, мисс Розой и своим дядей Джоном с притворной легкомысленностью, в то время как, откровенно говоря, с ее души камень так и не свалился. Видела, как все сидели за столом, завтракали, читали английские газеты, совершенно наивные в своих планах, само болезненное сомнение почти заставило женщину отказаться от намеченного. Эти люди были ее единственной семьей, олицетворяли собой безопасность и благополучие, хотя она, напротив, перешла все границы порядочности, и уже не представлялось возможным вернуться назад. Семья Соммерс воспитала девушку в соответствии со строгими нормами хорошего поведения, и такой серьезный промах, несомненно, запятнал бы репутацию всех остальных. Ведь ее бегство не лучшим образом отразилось на репутации семьи, хотя, по крайней мере, какое-то сомнение все еще жило: члены семьи могли спокойно сказать, что девушка умерла. Какие бы объяснения ни давались окружающим, она бы не осталась в семье, чтобы все члены испытывали стыд и далее. Мытарство отправиться на поиски своего любовника казалось девушке единственно возможным путем, но в тот момент молчаливого прощания на нее налетела такая грусть, что вот-вот была готова расплакаться и сознаться в поступке. Ко всему прочему последний мысленный образ Хоакина Андьета в ночь отъезда пришел вновь и чрезвычайно пунктуально, чтобы лишний раз напомнить о любовном долге. Вполне довольствовалась несколькими прядями распущенной прически, надела соломенную итальянскую шляпку и вышла, попрощавшись жестом руки.

Взяла с собой и чемодан, в котором лежали приготовленные мисс Розой лучшие летние платья, несколько украденных из комнаты Джереми Соммерса реалов и составляющие приданое драгоценности. У нее был соблазн также завладеть украшениями мисс Розы, но в последнее мгновение все же взяло вверх уважение, питаемое к этой женщине, которая заменила ей мать. В ее комнате, внутри пустого сундука оставила короткую записку, благодаря за то многое, что получила в этой семье и что считала вдвое большим, нежели того хотела. Вдобавок описала и то, что забрала с собой, желая таким способом защитить слуг от каких бы то ни было подозрений. Мама Фрезия положила в чемодан самую прочную обувь девушки, а еще тетради и связку любовных писем от Хоакина Андьета. К тому же захватила с собой тяжелую, шерстяную с длинным ворсом накидку, подарок от самого дяди Джона. После чего обе вышли, не вызывая подозрений. Кучер оставил их на улице у поместья семьи дель Вайле и, не дождавшись, пока женщинам откроют дверь, исчез из виду. Мама Фрезия и Элиза направились по направлению к порту, чтобы встретиться с Тао Чьеном в заранее условленных месте и времени.

Человек их уже поджидал. Тут же взял чемодан из рук Мамы Фрезии и указал Элизе следовать за собой. Девушка с няней слились в долгие объятия. У женщин была уверенность, что больше они не увидят друг друга, однако же, ни одна из двух так и не пролила слез.

- Что же ты скажешь мисс Розе, мамочка?

- Да ничего. Я сейчас же уеду на юг к своему народу, где никто и никогда меня не найдет.

- Спасибо, мамочка. Я всегда буду о тебе помнить…

- А я стану молиться, чтобы у тебя все было хорошо, моя девочка, - вот те последние слова, что услышала Элиза от самой Мамы Фрезии, перед тем как войти в хижину рыбаков, след в след за китайским поваром.

В затененной деревянной комнате без окон, пахнущей влажными рыболовными сетями, единственную вентиляцию которой обеспечивала лишь дверь, Тао Чьен вручил Элизе несколько мужских брюк и поношенную длинную блузу с тем, чтобы она все это надела. Молодая женщина не сделала жеста, чтобы тот отступил либо отвернулся из скромности. Элиза колебалась, ведь никогда прежде не приходилось раздеваться перед мужчиной, за исключением Хоакина Андьета, однако сам Тао Чьен не ощутил никакого смущения, за исключением недостатка личного пространства; тело со своими функциями оказалось совершенно естественным, а целомудрие представляло собой препятствие посильнее какой-либо добродетели. Она поняла, что теперь для брезгливости далеко не лучший момент, судно отчаливает этим же самым утром, и последние лодки довозили отстающий экипаж. Сняла соломенную шляпку, расстегнула сафьяновые ботинки и платье, развязала ленты нижних юбок и, умирая от стыда, дала знак китайцу, чтобы тот расшнуровал корсет. По мере того как наряды англичанки скапливались на полу, сама она утрачивала одну за другой связь с известным реальным миром и неумолимо входила в ту странную иллюзию, которая, в основном, и составляла ее жизнь в последующие годы. У молодой женщины было ясное осознание того, что начинается уже другая история, в которой она сама выступает как в роли главной героини, так и рассказчика.

Четвертый сын

У Тао Чьена не всегда было такое имя. По правде говоря, у него не было никакого имени вплоть до одиннадцати лет, для подобного занятия родители оказались слишком бедны: и звали его просто – Четвертый сын. Родился на девять лет раньше Элизы, в одной деревушке провинции Гуандун, в полутора днях ходу от административного центра, города Кантона, известного большинству европейцев именно под этим названием. Происходил из семьи знахарей. По бесчисленным поколениям людей его рода от родителей детям передавались познания о лекарственных растениях, искусство справляться с дурным настроением, волшебство, с помощью которого удавалось пугать демонов, и способность распределять энергию «ки». В год появления на свет Четвертого сына семья пребывала в крайней нищете, потеряв всю землю из-за происков ростовщиков и шулеров. Чиновники империи взимали налоги, таким способом хранили деньги, а затем налагали новые подати, чтобы покрыть ими свои кражи, и, кроме того, получить возможность взимать нелегальные комиссии и брать взятки. Семья Четвертого сына, как и большинство крестьян, просто не могла все это оплатить. Если и удавалось спасти от лап китайских чиновников несколько монет из своих скудных доходов, то буквально сразу теряли деньги в игре, одном из немногих развлечений, что были доступны бедным людям. Можно было ставить деньги на бега жаб и кузнечиков, тараканьи бои либо в «фан-тан», помимо многих других, популярных среди народа, игр.

Четвертый сын был ребенком жизнерадостным, который мог смеяться просто так, хотя также обладал потрясающей способностью к вниманию и любознательностью к учению. В семь лет мальчик узнал, что талант настоящего знахаря состоит в поддержании равновесия между «инь» и «ян». В девять ознакомился со свойствами местных растений и уже мог помогать своему отцу и старшим братьям в хлопотных приготовлениях пластырей, мазей, тоников, бальзамов, сиропов, порошков и пилюль, нужных для деревенской фармакопеи. Его отец вместе с Первым сыном путешествовал пешим ходом из деревни в деревню, предлагая жителям лечение и различные средства, в то время как сыновья Второй и Третий возделывали жалкий кусок земли, единственное состояние их семьи. Четвертому сыну поручали собирать растения, и ему нравилось этим заниматься, потому что было разрешено бродяжничать по окрестностям без присмотра, на ходу придумывать игры и подражать голосам птиц. Иногда, если у мальчика оставались силы после выполнения нескончаемых домашних поручений, приходилось сопровождать мать, которая, будучи женщиной, не могла обрабатывать землю без насмешек и издевок со стороны соседей. Семья выживала с грехом пополам, к тому же ее долги все увеличивались и увеличивались вплоть до этого рокового 1834 года, когда худшие из бед, точно камни, обрушились на этих людей. Все началось с опрокинутого котелка с кипятком на младшую сестру, которой едва исполнилось два года, что ошпарил ее с головы до ног. Тогда девочке приложили яичный белок на полученные ожоги и вылечили с помощью предназначенных для таких случаев трав, но не прошло и трех дней, как ребенок совершенно выдохся от страданий и умер. Мать все не приходила в себя. Других детей она лишилась еще в их детстве, и каждая потеря не проходила бесследно для души, оставляя там незаживающие раны, но несчастный случай с малышкой стал той последней каплей, что переполнил всю чашу. Зрение у женщины начало слабеть, с каждым днем становилась все худее, кожа все зеленела и увеличивалась хрупкость костей. И без особого пойла, что давал ей муж, так бы и не удалось оттянуть неумолимое продвижение загадочной болезни этой женщины. Все длилось до тех пор, пока однажды утром не обнаружили застывшую мать с облегченной улыбкой на лице и спокойствием во взгляде, потому что, наконец-то, она уже встала на путь воссоединения со своими умершими детьми. Что касается женщины, то никаких сложностей с похоронными обрядами здесь не было. Они не могли нанять монахиню, равно как и у семьи не было риса, который во время церемонии стоило бы предложить родственникам и соседям. Хотя, по крайней мере, все удостоверились, что ее дух уже не на крыше, не в колодце и уж тем более не в пещере с крысами, откуда спокойно мог бы появиться позднее, чтобы воздать остальным. Без матери, которая изо всех сил и с невероятным терпением объединяла семью, оказалось совершенно невозможным сдержать наступление бедствий. Тогда выдался год тайфунов, не было практически никакого урожая, и люди испытывали сильнейший голод; к тому же, на опустошенной территории Китая становилось все больше нищих и бандитов. Оставшуюся в семье девочку семи лет продали посреднику, и больше о ней ничего не было известно. Первого сына, которого готовили заменить отца в ремесле нетрадиционной медицины, покусала больная собака, и немного спустя тот скончался, выгнувшись напоминавшим дугу телом и брызгая слюной изо рта. Сыновья Второй и Третий были уже в том возрасте, когда положено приступать к работе, и им поручили заботиться о живом отце, исполнить все похоронные обряды по его смерти и чтить память того и других своих предков по мужской линии, ограничиваясь пятью поколениями. Четвертый сын оказался не особо годным, которого к тому же нужно было еще и кормить, поэтому отец продал мальчика в рабство неким торговцам на десять лет, которые проходили своим караваном по окрестностям деревни. Самому ребенку было тогда одиннадцать лет.

Благодаря одному из этих непредвиденных событий, которые часто вынуждали менять направление, данный период рабства, который для мальчика мог стать настоящим адом, на самом деле, оказался гораздо лучшим временем, нежели проведенные под родительским кровом годы. Две самки мула тащили нагруженную больше остальных, составляющих караван, повозку. Изнуренное стенание слышалось с каждым оборотом колес, которые не смазывали специально, чтобы таким способом намеренно отпугивать всякую нечистую силу. Чтобы избежать побега, животных, от каждого по одной веревке, привязывали к Четвертому сыну, который все безутешно плакал с тех самых пор, как мальчика забрали у отца и братьев. Разутый и жаждущий, с содержащей скудные принадлежности сумкой за спиной, мальчик шел все дальше, видя, как исчезают крыши родной деревни и очертания знакомого пейзажа. Единственное, что ему было известно, - жизнь в этой хибаре, которая была и не такой плохой, родители с ребенком обращались мягко, мать рассказывала сыну различные истории, а любой предлог мог послужить причиной смеха и небольшого празднества даже во времена наибольшей нищеты. Рысил за самкой мула, убежденный, что с каждым шагом он все более и более углублялся в территорию коварных духов и боялся, что скрипа колес и звона подвешенных к повозке колокольчиков для обеспечения безопасности или хотя бы какой-то защиты было далеко недостаточно. К тому же, едва удавалось понимать диалект путешественников, но даже некоторые, схваченные на лету, слова нагоняли на мальчика ужасающий страх, пробирающий до самых костей. Толковали многие непонятные мысли, что бродили по области, были и слова, касаемые потерянных душ мертвецов, над которыми в свое время не провели надлежащего обряда погребения. Сильный голод, тиф и холера разносились по этой территории с мертвецами, где не оставалось достаточного количества живых людей, способных должным образом чествовать покойников. К счастью, призраков и демонов принимали за глупцов: те не умели сновать по углам и с легкостью разбрасывались предложенными дарами, состоящими из еды либо подарков из бумаги. И все же иногда ничем не удавалось их разъединить. Сами, к тому же, могли материализоваться, намереваясь завоевать свою свободу, убивая чужаков или проникая в их тела. Так пытались обязать последних осуществлять невероятные проделки. Уже прошло несколько часов ходу, летняя жара и жажда только лишь увеличивались, мальчик спотыкался через каждые два шага, а его новые нетерпеливые хозяева все подгоняли ребенка ударами дубинкой по ногам совершенно без злого умысла. С восходом солнца люди решили задержаться и расположиться лагерем. Облегчили ношу животным, развели огонь, приготовили чай и разделились на небольшие группы, чтобы сыграть в «фан-тан» и «маджонг». Наконец, кто-то вспомнил о Четвертом сыне и передал тому плошку с рисом и стакан чая, к которым мальчик и приступил, выказывая ввиду голодных месяцев накопленную прожорливость. В этой обстановке людей удивил стон завываний, и впоследствии они увидели себя в окружении тучи пыли. Гвалт налетчиков примкнул к путешественникам, а малыш, испугавшись, залез под повозку, насколько позволяла веревка, за которую тот был привязан. Речь шла не о неисчислимом множестве, как можно было догадаться сразу, а о банде разбойников, одной из многих, что издевались над никчемными солдатами империи, обрушиваясь на людей прямо средь дороги в это время сплошного отчаяния. Едва торговцы оправились от первого поражения, как тут же собрали свое оружие и оказали сопротивление беглым в окружении гвалта криков, угроз и выстрелов, что длились всего лишь несколько минут. Как только пыль слегка осела, один из бандитов сбежал, а двое других, тяжелораненые, упокоились в земле. Их оставили с тряпками на лице и удостоверились, что люди на самом деле были юношами в лохмотьях, к тому же вооруженные дубинками и примитивными копьями. Затем, уже в спешке, продолжили обезглавливать и всех прочих, чтобы те страдали от унижения, что оставили этот мир, будучи разделанными в куски, а не теми целыми, которыми когда-то в нем появились, а головы насаживали на позорные столбы, что стояли по обе стороны дороги. Когда духи чуть успокоились, было видно, как член каравана катался по земле со зверской от копья раны в бедре. Четвертый сын, кто, находясь под повозкой, от ужаса все еще не мог шевелиться, все же вышел, пресмыкаясь, из своего потайного места и уважительно попросил разрешение у достопочтенных торговцев внимательно отнестись к ране, и за неимением альтернативы люди разрешили ему приступить к делу. Попросил тогда чая, чтобы промыть кровь, затем открыл свою сумку и извлек оттуда флакон «баи яо». Приложил к ране эту белую мазь, туго перевязал ногу и без малейшего колебания объявил, что менее чем за три дня порез закроется. Данный случай спас его от проведения последующих десяти лет работы на положении раба и худшего, чем с собакой, обращения с собой. Ведь узнав о такой способности, торговцы продали его в Кантон знаменитому медику, занимающемуся традиционной медициной, и мастеру иглотерапии – так называемому чжун и, - ведь сам он тоже нуждался в подмастерье. Обладая такой мудростью, Четвертый сын приобрел познания, которых так бы никогда и не получил от своего неотесанного отца.

Старик-учитель был человеком невозмутимым, с совершенно бесхитростным, напоминавшем луну, лицом, медленным голосом, костлявыми и очень чувствительными руками – наилучшим средством в его ремесле. Первое, что он сделал по отношению к своему слуге, - дал юноше имя. Справился по астрологическим и содержащим пророчества книгам, чтобы, наконец, выяснить подходящее для мальчика имя: Тао. Слово это имело далеко не одно значение, среди которых были, например, путь, направление, смысл и взаимопонимание, но особенный акцент ставился на путешествие длиною в жизнь.

- Тебя зовут Тао Чьен. Это имя укажет тебе дорогу в медицину. Твое предназначение будет облегчать чужую боль и постигать житейскую мудрость. Будешь «чжун и», как и я сам.

Тао Чьен… Молодой подмастерье с благодарностью получил свое новое имя. Поцеловал руки своего наставника и улыбнулся – впервые с тех пор, как покинул домашний очаг. Порыв радости, что прежде заставлял его танцевать в свое удовольствие без всякой на то видимой причины, вновь побудил сердце трепетать в груди, а улыбка не сходила с лица целую неделю. Ходил по дому вприпрыжку, смакуя с наслаждением собственное имя, точно карамельку за щекой, повторяя слово вслух и в мечтах до тех пор, пока оно полностью не соотнеслось с его личностью. Учитель, последователь Конфуция в практической части и приверженец Будды в вопросах идеологии, учил мальчика довольно строго, и в то же время проявляя наибольшую мягкость и дисциплину в поведении, чтобы из него получился неплохой доктор.

- Если мне удастся обучить тебя всему тому, к чему стремлюсь сам, то однажды ты станешь настоящим просвещенным человеком, - сказал ему учитель.

Утверждал, что обряды и церемонии столь же необходимы, как и нормы хорошего воспитания и уважение к высокопоставленным лицам. Говорил, что познанию без мудрости невелика цена, а мудрость не приходит без одухотворенности, тогда как истинная одухотворенность всегда и непременно включает в себя помощь остальным и окружающим человека людям. Так как подобное объяснялось юноше неоднократно, получается, что суть порядочного врача состоит в способности быть милосердным и в постоянном руководстве чувством этики, без чего священное искусство ставить пациентов на ноги становится элементарным шарлатанством. Учителю симпатизировала добродушная улыбка своего подмастерья.

- Ты заслуженно и честно прошел часть пути к мудрости, Тао. Мудрец – вечно веселый человек, - утверждал мастер.

Целый год Тао Чьен вставал на рассвете, как и любой другой студент, чтобы посвятить час медитации, песнопениям и молитвам. Рассчитывал лишь на день отдыха, чтобы отпраздновать Новый год, ведь, в основном, его единственные занятия составляла работа и учеба. Прежде всего, нужно было овладеть в совершенстве китайской письменностью, считающейся официальным средством общения на этой огромной, состоящей из множества деревень, причем каждая со своим языком, территории. Его учитель оставался непреклонным в том, что касалось красоты и правильности каллиграфии, ведь это, в основном, и отличало утонченного человека от любого мошенника. Также настаивал на развитии в Тао Чьене художественной впечатлительности, которая, по мнению учителя, была свойственно существу наивысшего уровня. Как и все цивилизованные китайцы, мужчина ощущал в себе безудержное пренебрежение к войне, и, напротив, более склонялся к таким видам искусства, как музыка, живопись и литература. В свою очередь Тао Чьен научился ценить изящное кружево, созданное из перламутровой нити в виде капель росы, особенно поблескивающих при свете утренней зари, и выражать свое наслаждение, выплескивая на бумагу вдохновленные, написанные изящным каллиграфическим почерком, стихотворения. По разумению наставника, единственное, что могло быть хуже сочинения самой поэзии, - сочинение плохой поэзии. В этом доме мальчик помогал на частых собраниях, на которых приглашенные, побуждаемые мгновенным вдохновением, творили свои стихотворения и восхищались садом, пока сам он подавал чай и, изумленный, вслушивался в происходящее. Можно было обрести бессмертие, написав книгу, а особенно книгу стихотворений, - сказал учитель, который сам уже написал несколько. К деревенским практическим познаниям, что приобрел Тао Чьен, наблюдая своего отца за работой, добавился и впечатляющий объем теории по китайской медицине, идущей из глубины веков. Молодой человек узнал, что в человеческом теле присутствуют пять составляющих – дерево, огонь, земля, металл и вода, каждая из которых символизирует пять планет, пять атмосферных состояний, пять цветов и пять нот. Посредством надлежащего использования лекарственных растений, иглоукалывания и лечебных банок, порядочный врач мог предотвратить и вылечить различные болезни. Также тот обладал способностью управлять мужской, активной и легкой, энергией и энергией женской, пассивной и темной – «инь» и «ян». Тем не менее, задача этого искусства была не только устранять заболевания, но и поддерживать гармонию в целом. «Ты должен выбрать свою систему питания, определить направление кровати и проводить занятия медитацией согласно времени года и направлению ветра. Так ты никогда не утратишь связь с вселенной», - советовал ему учитель.

«Чжун и» был вполне доволен своей судьбой, хотя факт отсутствия потомков немного, словно тень, омрачал его дух. У мастера не было детей. И это несмотря на принимаемое внутрь чудодейственное мате в течение всей жизни с целью очистить кровь и укрепить член. Также употреблял различные средства и всякого рода колдовства по совету его двух умерших в молодости супруг, как, впрочем, и многочисленных, последовавших за ними, любовниц. Должен был покорно смириться с тем, что эти самоотверженные женщины не были ни в чем виноваты, а причина, скорее, состояла в вялости, возникавшей от употребления любимого крепкого ликера. Ни одно из подобных средств, решающих проблемы бесплодия, которые неплохо служили ему в помощи другим людям, так и не дало нужного результата самому учителю, и последний, наконец, смирился с очевидным фактом, говорящим о наличии почечной недостаточности. Тогда окончательно прекратил мучить своих женщин бесполезными требованиями и стал наслаждаться ими в полную силу в соответствии с правилами прекрасного «интимного дневника» из собственной коллекции. Тем не менее, старик отдалился от подобных удовольствий довольно давно, более теперь заинтересованный в приобретении новых познаний и исследовании узкой тропы мудрости, чье присутствие немного развлекало человека в интеллектуальных стремлениях. И вовсе не нужно было держать перед глазами девушку, чтобы описывать ту в возвышенных стихотворениях, учителю было достаточно всего лишь воспоминания. Также и отказывался от собственных детей, зато стоял перед необходимостью задумываться о своем будущем. Кто бы ему помог на последнем этапе и в самый смертный час? Кто бы стал чистить его могилу и чтить его память? Ранее мастер обучал своих учеников, и с каждым из них все крепло тайное тщеславие усыновить мальчика, но никто так и не удостоился подобной чести. Тао Чьен не был ни самым умным, ни с наиболее развитой по сравнению с другими интуицией, но глубоко внутри вынашивал навязчивую идею запомнить все то, что только-только узнал от наставника, потому что внутренне соотносил себя с ним. Кроме того, сам был мальчиком приятным и жизнерадостным, поэтому и оказалось совсем нетрудно привязаться к мастеру. В годы совместного сосуществования столь сильно им дорожил, поэтому часто спрашивал себя, как это возможно, чтобы у такого человека не было родного сына. Однако уважение к своему ученику вовсе не ослепило наставника, ведь, судя по опыту, происходящие в отрочестве перемены обычно бывают самыми значимыми, потому и не мог предсказать, каким в дальнейшем человеком станет этот юноша. Как гласит китайская пословица: «Если ты выдающийся молодой человек, то неважно, кто из взрослых тебе в чем-либо прислуживает». Боялся ошибиться снова, как подобное уже случалось с ним прежде, и предпочел бы выждать с тем терпением, которым природа щедро наделила мальчика. Меж тем все продолжал его направлять, делать то же, что и с молодыми деревьями в собственном саду и, тем самым, помогая юноше развиваться в правильном направлении. По меньшей мере, этот всему учился быстро, - так полагал опытный медик, подсчитывая, сколько лет жизни тому еще осталось. Согласно астральным знакам и исходя из старательного наблюдения за своим телом, у него вряд ли еще было бы время для того, чтобы обучить какого-то другого ученика. Вскоре Тао Чьен уже умел выбирать нужные материалы на рынке и в магазинах с лекарственными травами – при этом как следует торгуясь – и вполне был способен готовить различные средства без посторонней помощи. Наблюдая за работой врача, молодой человек узнал о непростом функционировании человеческого организма, о средствах для снятия жара при лихорадке и о том, как справляться со страстным темпераментом. И еще научился возвращать человеческое тепло тем, кто страдал от предваряющего смерть холода, вызывать течение биологических соков в пустотах и убирать их там, где те струились довольно сильно. Предпринимал длительные экскурсии по полям, ища лучшие растения, дающие максимальный эффект, которые издалека приносил обратно, завернутыми во влажные тряпки, чтобы сохранить травы свежими по дороге в город. Когда юноше исполнилось четырнадцать лет, учитель счел того вполне зрелым для практических занятий, а потому и регулярно отправлял поджидать проституток с определенным наказом ни в коем случае не торговаться с ними, потому что, осматривая их, по собственному опыту мог доказать, что те приносили лишь смерть.

- Болезни, полученные в борделях, убивают большее количество людей, нежели опиум и тиф. Хотя если справишься со своими обязанностями и научишься во всем соблюдать умеренность, в надлежащий момент я куплю тебе какую-нибудь девственницу, - обещал ему учитель.

У Тао Чьена было голодное детство, но, несмотря на это, тело вытянулось и достигло достаточно большого роста по сравнению с любым другим членом его семьи. В четырнадцать лет еще совершенно не чувствовал тягу к девушкам, которых можно было спокойно снять на время, наоборот, проявлял к таким лишь научную любознательность. Все эти создания настолько от него отличались, жили в таком далеком и непостижимом мире, что сам юноша даже не мог всерьез воспринимать их человеческими существами. Уже позже, когда внезапная атака мужской природы исказила юношу как следует, и все ходил, точно пьяный, спотыкаясь о собственную тень, его наставник сожалел о том, что в свое время не должен был препятствовать общению ученика с женщинами легкого поведения. Ничто так не отвлекает порядочного студента от его ответственных занятий, как рвущиеся наружу мужские потребности. Женщина его бы успокоила, и сама заодно стала бы полезной во всем том, что касается практических познаний, но так как мысль купить одну оказалась для учителя обременительной – совершенно комфортно было жить в исключительно мужском мире - то заставлял и Тао принимать настой, способный унять пыл. «Чжун и» не помнил за собой урагана плотских страстей и из лучших побуждений давал своему ученику «интимный дневник» из собственной библиотеки в качестве части образования юноши, не задумываясь о том изнуряющем эффекте, который последние оказывали на беднягу. Так он заставлял запоминать каждую из двухсот двадцати двух любовных поз со своими поэтическими названиями, к тому же, должен был без всяких колебаний определять их на чудесных иллюстрациях в книгах, что заметно занимало молодого человека.

Тао Чьен ознакомился с городом Кантон так же хорошо, насколько прежде тому была известна его небольшая деревня. Юноше нравился этот древний, окруженный стеной, город, со своей хаотичной жизнью, извилистыми улицами и каналами. Там совершенно перемешивались дворцы и неказистые хижины, объединенные людьми обоего пола, и также в нем был народ, живший и умиравший исключительно на лодках в реке, так ни разу в жизни и не вступивший на сушу. Молодой человек привык к влажному и теплому климату подвергнутого смерчам лета, но все же приятнее находиться в нем было зимой – с октября по март. Кантон был совершенно закрыт для чужаков, хотя, как правило, неожиданно встречались пираты под флагами различных наций. Существовало несколько торговых ларьков, где иностранцы могли обменять товар исключительно с ноября по май, однако налоги, различные постановления и препоны были такими, что международные торговцы предпочитали обосновываться в Макао. Рано по утрам, когда Тао Чьен отправлялся на рынок, по дороге нередко попадались новорожденные девочки, выброшенные на улицу либо плавающие в каналах, зачастую с болью в выражении лица от покусов собак или крыс. Таких никто не любил, считались ни кем иным, как напрочь отвергнутыми членами общества. Зачем кормить пусть даже и одну дочь, цена которой даже не будет и гроша и чья судьба прислуживать в семье мужа? «Лучше отдавать предпочтение безобразному сыну, нежели дюжине дочерей, пусть и мудрых, точно Будда», - гласила народная пословица. В любом случае детей в городе было - хоть отбавляй, к тому же, все рождались и рождались, точно мыши. И повсюду то и дело распространялись бордели и курительные комнаты, в которых особенно популярным был опиум. Кантон был густонаселенным городом, богатым и веселого нрава, с многочисленными храмами, ресторанами и игорными домами, где шумно и с размахом отмечались календарные праздники. И даже наказания с казнями являлись поводом к празднованию. Объединяли собой толпу, которая бурно аплодировала палачам, носившим испачканные кровью фартуки и целые коллекции заточенных ножей, отсекая головы своими меткими ударами. Правосудие свершалось довольно простым и относительно вольным способом, без каких-либо апелляций и без лишнего зверства. Лишь за исключением случаев предательства императора, худшего из возможных преступлений, расплата за которое была непременно медленная смерть и изгнание из общества всех членов семьи и родственников, которых в дальнейшем обращали в рабство. Незначительные проступки наказывались бичеванием либо шеи виновных на несколько дней заковывались в точно подходящие по размеру деревянные платформы, таким способом лишая людей полноценного отдыха и возможности прикоснуться к голове руками хотя бы для того, чтобы поесть или почесать. На площадях и рынках выделялись среди прочих рассказчики историй, которые, как и нищенствующие монахи, путешествовали по стране, строго блюдя тысячелетнюю устную традицию. Жонглеры, акробаты, волшебники со змеями, трансвеститы, бродяги-музыканты, колдуны и гимнасты встречались на улицах. Тут же, в подобном окружении, кипела торговля шелком, чаем, нефритом, специями, золотом, черепашьими панцирями, фарфором, изделиями из слоновой кости и драгоценными камнями. Овощи, фрукты и мясо предлагались в беспорядочной мешанине: кочаны капусты и нежные, слабые побеги бамбука располагались прямо вплотную с клетками, где содержались коты, собаки и еноты, которых убивал мясник и очень ловко, буквально одним движением, снимал с них шкуру в угоду покупателям. Были и длинные переулки исключительно из птиц. Ведь ни в одном из домов не было недостатка в птицах и клетках, начиная с самых простеньких и вплоть до из утонченного дерева с встречающимися вкраплениями серебра и перламутра. Другие отделы рынка выделялись под экзотических рыб, которые привлекали удачу к их приобретшим людям. Вечно любопытный Тао Чьен немного отвлекся, желая познакомиться и понаблюдать за рыбами. А после юноша должен был бежать выполнять свою обязанность и приобретать нужное в отделе, где продавались различные материалы по его ремеслу. Мог определить действительно необходимое с закрытыми глазами по резкому запаху специй, растений и лечебной коры с разных деревьев. Высушенные змеи лежали вповалку, напоминая какую-то пыльную неразбериху; жабы, саламандры и странные морские животные висели, нанизанные на веревки, точно ожерелье, сверчки и большие жуки с тяжелыми светящимися раковинами чахли в ящиках; обезьяны всех видов ждали смерти своим чередом; лапы медведей и обезьян, рога антилоп и носорогов, глаза тигра, плавники акулы и лапы загадочных ночных птиц – все это продавалось и покупалось в развес.

Первые годы в городе Кантон прошли для Тао Чьена за обучением, работой и служением своему престарелому наставнику, которого, в конце концов, стал чтить и уважать, будто родного деда. Воспоминания о собственной семье постепенно рассеялись, и почти что начали забываться лица отца и братьев, однако ж, не лицо матери, которое, напротив, часто ему являлось. Вскоре обучение перестало быть каким-то заданием и обернулось страстным увлечением. Каждый раз, узнав что-то новое, тут же летел к учителю, где бы тот ни был, и второпях делился полученными сведениями. «Чем больше ты выучишь, тем скорее поймешь, как мало на самом деле ты знаешь» - посмеивался этот пожилой человек. По своей собственной инициативе Тао Чьен решил овладеть такими китайскими наречиями, как мандарин и ходившее в городе Кантон, потому что уж очень ограниченным оказался диалект его родной деревни. Впитывал знания от своего учителя столь быстрыми темпами, что старик, как правило, шутя, обвинял юношу в краже личных мечтаний, хотя эта страсть к обучению, в конце концов, облагораживала последнего. Делился с молодым человеком ровно стольким, сколько он сам хотел выяснить, и не только по медицинским вопросам, но также и по другим аспектам из своего далеко не полного запаса познаний и утонченной культуры. Добродушный от природы, наставник, однако, был способен к строгой критике. И в том, что касалось силы, отличался требовательностью, потому что, как сам любил говорить, «у меня уже нет достаточного количества времени, и в другой мир я не могу унести с собой все то, что знаю сам, кто-то и здесь должен найти соответствующее применение сведениям после моей смерти». Тем не менее, что касается познаний, также предупреждал ученика и о ненасытности, которая способна взять вверх над человеком, равно как и обжорство или похоть. «Мудрец ничего не желает, не судит, не строит планов, его разум всегда открыт, а на сердце покой», - утверждал учитель. Когда подмастерье своим поведением не оправдывал эти слова, то бранил его с таким выражением печали на лице, что Тао Чьен лучше бы предпочел наказание плетью, но подобная практика шла вразрез с темпераментом «чжун и», ведь старался никогда не допускать ситуаций, в которых его поступками и действиями руководил бы гнев. Единственные случаи, в которых церемонно ударял юношу бамбуковой палочкой, без раздражения, хотя и со всей твердостью поучительного духа, бывали тогда, когда без малейшего сомнения был способен доказать, что его подмастерье подвергся искушению игрой либо провел время с женщиной за деньги. Обычно Тао Чьен запутанно рассказывал произошедшие на рынке истории, вместо чего, по правде говоря, делал ставки в игорных домах, противостоять притягательности которых оказывалось совершенно невозможно, либо прибегал к краткому утешению, что только и мог получить студент на руках некой дамы во многих борделях. Его хозяин не замедлил разоблачить молодого человека, потому что, если бы проигрался, то не смог бы объяснить, из какой суммы вернул деньги, а если бы выиграл, то вряд ли сумел бы скрыть свою эйфорию. И даже женщины все бы поняли, лишь уловив запах кожи этого юноши.

- Снимай рубашку, придется дать тебе несколько раз кнутом, посмотрим, может, в конце концов, ты поймешь, сынок. – Сколько раз я говорил тебе, что источники самых худших пороков в Китае – азартные игры и бордель? Предаваясь первому, люди теряют заработанное честным трудом, занимаясь вторым – говорят «прощай» своему здоровью, а то и жизни. С подобными пороками тебе никогда не стать ни порядочным врачом, ни уважаемым в обществе поэтом.

В 1839 году Тао Чьену исполнилось шестнадцать лет, и в то же время разразилась война за опиум между Китаем и Великобританией. На ту пору вся страна просто не знала, куда деваться от нищих граждан. Человечество массами покидало деревни, будучи в одних лохмотьях и струпьях, – в таком виде появлялось в городах, где население отбивалось от них силой, вынуждая бродяжничать, сравнивая последних со стаей голодных собак, что шатались по дорогам Империи. Банды беглых и восставших продолжали биться с правительственными войсками из своих засад в этой нескончаемой войне. Это было время сущего истребления и сплошного мародерства. Уже порядком вымотанные правительственные войска, действуя согласно приказу развращенных офицеров, которые получали из Пекина противоречивые указания, не могли столкнуться лицом к лицу с мощным и замечательно вымуштрованным составом английского морского флота. Не рассчитывали и на поддержку со стороны народа, потому что крестьяне уже устали смотреть на свои загубленные посевы, полыхающие халупы и на своих, изнасилованных солдатами, дочерей. По истечении без малого четырех лет войны, этих борьбы и противостояния, Китай был вынужден принять собственное унизительное поражение. К тому же пришлось заплатить победителям сумму, эквивалентную двадцати одному миллиону долларов, вдобавок отдав врагам Гонконг и предоставив право требовать себе «уступки», вроде передачи жилых кварталов, охраняемых экстерриториальными законами. На той земле проживали иностранцы со своими полицией, службами, правительством и законами, под защитой собственных отрядов войск; они представляли собой настоящие чужеземные нации прямо посреди Китая, где вся торговля, а в особенности опиумом, контролировалась европейцами. Позднее, в ближайшие пять лет, в Кантон так никто больше и не приезжал, и, удостоверившись в позорном поражении своего чтимого императора и увидев в разрушающемся состоянии экономику и мораль своей родины, учитель иглоукалывания решил, что нет более никакой причины продолжать здесь жить.

В годы войны у пожилого «чжун и» душа была уже не та, вдобавок утратил тяжко обретаемое всю жизнь и, наконец-то, добытое хладнокровие. Что касается материальных вопросов, то его бескорыстие и рассеянность сильно обострились и так, что Тао Чьен был вынужден кормить наставника с ложечки, иначе дни его проходили бы совершенно без еды. Учитель уже запутывался в рассказах, а заимодавцы начинали колотить в дверь, однако же, последних презирали, не особо разбираясь, ведь все, связанное с деньгами, казалось предметом постыдным и позорным, который никоим образом не должен затрагивать мудрецов. В старческой путанице этих последних лет напрочь забыл о добрых намерениях, что привил своему ученику, и стал вести себя, как одна из его супруг; то есть, уже был настолько слеп, что зачастую устремлял свой недоуменный взор на Тао Чьена, не способный вспомнить имени последнего либо куда-то поместить среди лабиринта лиц и событий, что роились в мозгу без всякой согласованности и порядка. Тем не менее, обладал колоссальной душой, помогавшей представить все подробности собственного погребения, потому что для знатного китайца наиважнейшим событием в жизни являлись личные похороны. Мысль положить конец своему унынию путем приличной смерти одолевала его уже давно, но все-таки дождался исхода войны, имея тайную и неразумную мечту увидеть победу армий Поднебесной Империи. Спесь иностранцев этот человек не выносил, напротив, ощущал великое презрение со стороны этих диких белых призраков, что никогда не мылись, пили молоко и алкоголь, и напрочь игнорировали элементарные нормы хорошего воспитания, а также были неспособны почитать надлежащим образом своих предков. Торговые соглашения представлялись ему оказанной императором любезностью этим неприятным варварам, которые вместо того, чтобы склониться в восхвалении и благодарности, требовали еще большего. Подписанный Нанкинский договор окончательно сокрушил пожилого «чжун и». Император и каждый житель Китая, включая и самого непритязательного, совсем потеряли честь. Как же можно было восстановить достоинство после подобного позора?

Пожилой мудрец тронулся умом на почве золота. Вернувшись из одного из своих походов по провинции в поисках растений, ученик обнаружил своего наставника в саду склонившегося на шелковую думку и одетого в белое, что символизировало сигнал готовности вести борьбу с самим собой. Рядом находились еще теплый чай и кисть с незастывшей, свежей краской. На его небольшом письменном столе лежал незавершенный стих, а на эластичном пергаменте была искусно выведена стрекоза. Тао Чьен поцеловал руки этого человека, который столько ему дал, затем застыл на мгновение, чтобы оценить набросок, изображавший прозрачные крылья насекомого в свете сумерек именно в такой манере, в которой и желал сам учитель.

После похорон мудреца обнаружилось просто громадное сокровище, потому что за всю свою долгую жизнь помогал жить во здравии и умереть без мучений тысячам и тысячам людей. Офицеры и важные должностные лица правительства проходили рядами чинно и торжественно, писатели декламировали свои лучшие стихотворения, и появлялись наряженные в шелка куртизанки. Предсказатель сам определил благоприятный день для погребения, а художник, выполнявший работы на похоронную тематику, посетил дом покойника, чтобы сделать наброски всего имущества. Обежал всю собственность не торопясь, не снимая мерок и не делая записей. Вместо чего где-то в своих огромных рукавах отмечал что-то ногтем на восковой дощечке. Затем набросал на бумаге миниатюрный проект дома, со всеми комнатами и мебелью, прибавил туда же и любимые предметы покойника, чтобы все это сжечь вместе с пачкой бумажных денег. В другом мире человеку не должно не хватать того, что ему принадлежало в этом. Гроб, огромный и украшенный, точно императорская повозка, пронесли по городским проспектам между двумя рядами солдат в парадной униформе, которых предваряли наряженные в сияющие цвета всадники и группа музыкантов, несущих такие музыкальные инструменты, как цимбалы, барабаны, флейты, колокольчики, металлические треугольники и несколько видов струнных инструментов. Шум и гам оказались просто невыносимыми, как, впрочем, и подобало важному статусу этого покойника. В могиле лежали вповалку цветы, одежда и еда; зажигали свечи и фимиам и, наконец-то, сожгли деньги, а также нарисованную на бумаге кучу предметов. Древняя деревянная, покрытая золотом, табличка с выписанным на ней именем учителя располагалась над могилой, чтобы не создавать духу никаких препятствий, в то время как тело предавали земле. Перенять табличку надлежало старшему сыну, затем поместить ее в собственном домашнем очаге на почетном месте рядом с представителями других своих предков по мужской линии, но у доктора не было того, кто бы выполнил подобную обязанность. Тао Чьен был всего лишь слугой, и предложить в этом случае свою помощь было бы грубейшим нарушением всего церемониала. Молодой человек пребывал истинно потрясенным, ведь в толпе оказался единственным, чьи слезы и стенания выражали подлинную боль, хотя и древняя табличка осталась в руках далекого племянника, у которого появился моральный долг принести подношения и молиться перед ними каждые пятнадцать дней, а также чтить годовщину.

Единожды осуществив торжественные похоронные обряды, кредиторы, точно шакалы, напали на имущество учителя. Осквернили священные тексты и лабораторию, перевернули мате, погубили заготовки лекарственных растений, порвали в клочья старательно сочиненные стихотворения, вынесли мебель и предметы искусства, вытоптали прекраснейший сад и в конец расправились с древним особняком. Немного ранее Тао Чьен припрятал золотые иголки для иглотерапии, ящик с медицинскими инструментами и кое-какие необходимые средства, ведь последние три года от основных денег удавалось понемногу откладывать, когда наставник стал мало-помалу поддаваться старческому слабоумию. Намерением молодого человека было не ограбить почтенного «чжун и», а лишь потратить эти деньги на его же пропитание, потому что видел продолжающийся рост долга и боялся за будущее. В воздухе запахло было самоубийством, но Тао Чьен оказался обладателем совершенно неожиданных средств. Владение подобным состоянием могло бы стоить ему головы. Ведь это считалось чуть ли не главным преступлением как среди низших, так и высших слоев общества, однако ж, сам был уверен, что о данном деле никто не узнает, за исключением духа покойника, который без сомнения одобрил бы действия молодого человека. И разве наставник не предпочел бы вместо оплаты всего лишь одного из многочисленных долгов кровожадным заимодавцам наградить своего верного слугу и ученика? Вот с этим скромным сокровищем и комплектом чистой одежды Тао Чьен и сбежал из города. И ему в голову мгновенно пришла идея вернуться в свою родную деревню, однако подобную мысль пришлось тотчас отвергнуть. Для своей семьи этот юноша навсегда останется Четвертым сыном и будет должен проявлять покорность и послушание всем старшим братьям. Ему придется работать на остальных членов своей семьи, принять супругу, которую выберут, и смириться с нищетой. Молодого человека туда не звало ничто, даже и сыновние обязанности, которые выпали на долю его старших братьев. Нужно было лишь уйти далеко, где бы никак не достигла длинная рука китайского правосудия. На ту пору юноше стукнуло только двадцать лет, и не хватало одного года, чтобы подошло к концу десятилетнее рабство, ведь сейчас любой из заимодавцев мог спокойно обжаловать свое право до наступления указанного возраста распоряжаться им, точно рабом.

Тао Чьен

Тао Чьен взял довольно запутанный курс в Гонконг, вознамериваясь заново начать собственную жизнь. Теперь молодой человек был настоящим «чжун и», обученный традиционной китайской медицине лучшим наставником в городе Кантон. И должен был вечно благодарить духов его почтенных предков, которым удалось привести в порядок карму этого юноши таким славным способом. Первым делом, как сам решил, нужно было сойтись с женщиной, ведь уже давно минул тот возраст, в котором пристало жениться, вдобавок не особо и привлекала холостяцкая жизнь. Знак непритворной бедности – именно так в обществе относились к факту отсутствия супруги. Поэтому лелеял и вынашивал идею сойтись с миловидной молодой девушкой и непременно с красивыми ногами. Ее «золотистый ирис» не должен быть более трех или четырех дюймов (25,4 мм.) в длину, а на ощупь полагалось быть пухлым и нежным, точно дитя нескольких месяцев от роду. В юной особе его очаровывала походка последней своими лилипутскими ножками, что передвигались очень краткими и шаткими шагами, словно готовые вот-вот подкоситься и уронить их обладательницу, выступающие назад бедра и колыхающиеся точно тростник на берегу водоема в саду покойного наставника. Ненавидел огромные ноги, мышечные по фактуре и холодные на ощупь, каковые были у местных крестьянок. В своей деревне издалека видел несколько ослепительных девушек, настоящую гордость их семей. Таких, без всякого сомнения, могли удачно взять замуж. Но, лишь связавшись с проститутками из города Кантон, получил на руки пару и тех так называемых «золотистых ирисов» и мог восхищаться небольшими вышитыми тапочками, которые всегда их и прикрывали, ведь год за годом разрушающиеся кости выделяли дурно пахнущее вещество. Притронувшись к ним, понял, что изящество человека оказалось плодом постоянной боли, что придавало ногам еще больше ценности. Затем своим чередом появились и книги, посвященные описанию женских ног, которые и собирал при своей жизни его наставник. Все оказалось разделенным на пять видов и восемнадцать различных стилей так называемых «золотистых ирисов». Женщина вдобавок должна быть очень молодой, ведь красота – вещь не долгоиграющая; как правило, проявляется около двенадцати лет и оканчивается, лишь только юному созданию исполняется двадцать. Подобным образом учитель все это и объяснял. Недаром самые знаменитые героини китайской литературы умирали, достигнув пика своей высшей прелести; счастливицы еще те, которым удавалось исчезнуть из жизни, прежде чем то сделает с ними возраст и могли словно воскреснуть в самом рассвете своей непринужденности. К тому же, были и причины прагматические, по которым предпочитали девушку на выданье: она бы родила сыновей, настоящих мужчин, и было бы гораздо легче обуздать характер женщины, чтобы превратить последнюю в истинно послушную супругу. Ничего нет неприятнее визгливой женщины, видел уже несколько таковых, которые плевались и давали пощечины своим мужьям и детям, и даже на улице на глазах у соседей поступали схожим образом. Такое оскорбление, полученное от рук женщины, хуже всего остального подрывало авторитет мужчины. В запутанной дороге, что медленно вела молодого человека целых девяносто миль от Кантона до Гонконга, Тао Чьен все мечтал об этой девушке, удовольствии и детях, которых бы та ему родила. Снова и снова пересчитывал деньги в своем кошельке, будто с помощью подобной повторяющейся операции мог увеличить их количество, но со временем стало ясно, что о супруге с нужными качествами можно и не мечтать. Тем не менее, в какой бы крайней нужде он ни находился, все же не помышлял довольствоваться меньшим и провести остаток жизни рядом с супругой, обладающей громадными ногами и суровым нравом.

Остров Гонконг внезапно открылся его взору своим очертанием гор и зеленой природой, выступая над поверхностью воды, точно нимфа в темно-синих водах китайского моря. Легко сев на судно, вскоре молодой человек оказался пришвартованным в порту, где ощутил присутствие ненавистных иностранцев. Тогда как ранее различались некоторые из них, и лишь вдали, теперь же люди оказались куда ближе. Потому и вынужден был прикоснуться к нескольким, чтобы удостовериться в громадном размере и отсутствии изящества у таковых и одновременно убедиться, что они реальные люди. С изумлением обнаружил, что у многих представителей были рыжие или желтые волосы, поблекшие глаза и раскрашенная, точно у вареных ящериц, кожа. Женщины, крайне безобразные на его взгляд, носили шляпы с перьями и цветами, возможно, с намерением скрыть от посторонних свои запутанные волосы. На них была тугая и облегающая тело одежда, придававшая людям несколько странный вид. Мужчина полагал, что именно поэтому они и двигались, точно заведенные, и не здоровались, отвешивая любезные поклоны. И чаще просто проходили мимо с суровым видом, не смотря ни на кого, молча и скрепив зубы страдая от летней жары под крайне неудобными нарядами. В порту стояла дюжина европейских лодок среди множества азиатских судов любых размеров и цветов. На улицах можно было заметить несколько экипажей с впряженными лошадьми, которых вели люди в униформе, теряясь на фоне других видов человеческого транспорта, повозок, носильщиков с носилками и просто отдельных представителей, что брались перевозить своих клиентов на собственной спине. Запах рыбы дохнул в лицо, точно воображаемый шлепок, тут же напомнив ему о голоде. Первым делом следовало бы расположиться в харчевне, здании, отмеченном длинными полосками из желтой ткани.

Тао Чьен, словно принц, кушал в ресторане, набитом говорящим и хохочущим народом, что являлось безошибочным признаком общего довольства и хорошего пищеварения. Там можно было отведать изысканных блюд, что давно позабыли в доме учителя иглоукалывания. На протяжении всей жизни «чжун и» был любителем вкусно поесть, и мнил, что якобы достоин иметь у себя в услужении лучших поваров города Кантон, но последние годы питался лишь зеленым чаем и рисом с добавлением умеренного количества растительных волокон. На ту пору, как удалось вырваться из рабства, Тао Чьен был настолько тощим, каким собственно являлся любой житель Гонконга, болеющий туберкулезом. Это был его первый порядочный прием пищи за долгое время отсутствия такового, и неожиданность вкусов, ароматов, а также состав блюд привели молодого человека в легкий экстаз. Под конец пиршества выкурил сигару с наивысшим наслаждением. Вышел на улицу, пошатываясь и смеясь, точно один из сумасшедших: таких энтузиазма и удачи за всю свою жизнь еще ощущать не приходилось. Вдохнул воздух в округе, такой схожий с запахом города Кантон, и решил было, что покорить его не составит труда, и это вполне удастся осуществить так же, как и девять лет назад получилось подчинить другой. В первую очередь обнаружил бы рынок, квартал знахарей и продавцов мате, где бы смог найти себе ночлег, а заодно предложить собственные профессиональные услуги. Затем подумал бы и насчет женщины непременно с небольшими ножками…

Этим же вечером Тао Чьен устроился на ночлег в мансарде некой, разделенной на секции, домины, комнату которого сдала ему некая семья, а само жилье представляло собой настоящий муравейник. Это была не комната, а скорее, мрачный туннель метр в ширину и три в длину, без окна, темный и теплый, манящий ароматом еды и шедшим от ночных горшков других жильцов запахом, смешанными со своеобразным зловонием от нечистот. По сравнению с изысканным домом учителя жилище представляло собой настоящую крысиную дыру, хотя в то же время на память приходила родительская хижина, бывшая гораздо беднее. В его положении одинокого мужчины не нужно было ни большего пространства, ни роскоши, как то решил сам с собой, лишь бы имелся угол, где можно было бы постелить свою циновку и хранить немногие вещи первой необходимости. В дальнейшем же, когда женится, то подыщет себе подходящее жилье, где сможет изготавливать лекарственные средства, обслуживать клиентов и держать женщину в услужении, как и полагается по его положению. А на настоящий момент, пока приходится устанавливать кое-какие необходимые контакты для того, чтобы работать, нынешнее помещение, по крайней мере, предлагало молодому человеку крышу над головой и основное из минимально необходимого. Оставил свои пожитки и пошел принять, наконец-то, ванну, подбрить лоб и поправить косичку. Чуть только став приличным на вид человеком, тотчас отправился на поиски игорного дома, по пути приняв решение удвоить свой капитал как можно быстрее, ведь лишь так и мог встать на путь успеха.

Менее чем за два часа ставок в «фан-тан» Тао Чьен проиграл все деньги, а медицинские инструменты и принадлежности сохранились лишь потому, что захватить их с собой не пришло в голову молодому человеку. В игровом зале стоял такой оглушающий крик, что ставки приходилось делать знаками, едва различимыми через густой табачный дым. Игра «фан-тан» была очень простой и основывалась на горсти пуговиц под чашкой. Делались ставки, считали пуговицы по четыре за раз, и кто угадает, сколько останется – одна, две, три либо ничего - тот и выигрывает. Тао Чьену едва удавалось следить взором за руками человека, который выбрасывал на стол пуговицы и считал их. Ему казалось, что тот жульничает, однако публичное обвинение кого бы то ни было в подобном считалось оскорблением такой величины, что, будь оно ложным, за него оказалось бы естественным заплатить самой жизнью. В городе Кантон ежедневно поблизости от игорных домов подбирали трупы нагло проигравшихся, вряд ли стоило ожидать чего-то другого и в Гонконге. Вернулся к себе в каморку, что в мансарде, бросился на циновку и заплакал, точно дитя, думая о полученных когда-то ударах палкой от самого, теперь уже покойного, учителя иглоукалывания. Отчаяние продлилось вплоть до следующего дня, когда с обескураженной ясностью осознал собственные нетерпение и раздражительность. После чего охотно рассмеялся над преподнесенным ему уроком, убежденный в том, что сообразительный дух учителя по-прежнему находится где-то впереди и желает преподать юноше что-то еще. Окруженный глубокой темнотой, проснулся от бывшего в доме и на улице шума. Стояло уже позднее утро, хотя в этот свинарник не проникал никакой естественный свет. Оделся вслепую в свой единственный комплект чистой одежды, продолжая в одиночку посмеиваться, взял медицинский чемоданчик и отправился на рынок. В месте, где по прямой линии были помещены расположенные в ряд товары татуировщиков, покрытых сверху донизу кусками ткани и бумаги с изображенными на ней рисунками, предоставлялась возможность сделать выбор среди множества набросков. Наблюдалось широкое их разнообразие, начиная с отдельных цветов, выполненных краской индиго, и вплоть до фантастических, в пять цветов, драконов, способных украсить своими расправленными крыльями и огненным дыханием практически целую спину человека крепкого телосложения. Пришлось изворачиваться среди толпы где-то с полчаса, после чего, наконец, удалось обратиться к художнику, желающему изменить скромную татуировку с помощью тоника и тем самым очистить печень. Менее чем за десять минут, человек написал на тыльной стороне его правой руки, той, что делает ставки, слово «нет» простыми и в то же время изящными штрихами.

- Если от сиропа тебе станет лучше, посоветуй своим друзьям прибегнуть к моим услугам, - попросил мастера Тао Чьен.

- Если и тебя устроит татуировка, которую я только что сделал, поступи таким же образом, - возразил художник.

Тао Чьен всегда утверждал, что та татуировка принесет ему удачу. Наконец-то вышел из места на рынке, где совершенно беспорядочно были разложены различные товары, продвигаясь вперед по узким, набитым людом, переулкам с помощью толчков и ударов локтями. Так и не увидел ни одного иностранца, а сам рынок показался таким же, как и в городе Кантон. Шум стоял, точно от водопада, продавцы наперебой рекламировали преимущества своих товаров, а покупатели, нагло крича, все торговались среди оглушительного гама, издаваемого посаженными в клетки птицами и стонами животных, ожидающих своей очереди пойти под нож. Настолько было густым зловоние, происходившее от пота, живых и мертвых животных, экскрементов и мусора, специй, опиума, закусочных и всего разнообразия продуктов и земных плодов, воздуха и воды, что всего этого вполне бы удалось коснуться пальцами. Видел какую-то женщину, предлагавшую раков. Доставала их живыми из мешка, варила несколько минут в кипятке, вода которого, из морских глубин, была вязкой консистенции, после чего забирала оттуда готовых дуршлагом, перетирала в соевом соусе и, заворачивая в кусок бумаги, обслуживала ими других помощников. Все руки женщины были в бородавках. Тао Чьен договорился с ней насчет обедов на целый месяц, за которые вылечил бы женщину от ее недуга.

- А-а! Вижу, раки тебе очень нравятся, - сказала она.

- Я их ненавижу, но съем, воспринимая как епитимью, чтобы не забыть один урок, который должен помнить всегда.

- А если по истечении месяца я не вылечусь, кто же вернет мне раков, что вы съедите?

- Если и через месяц вас будут мучить бородавки, я лишусь престижа. Кто же тогда станет покупать мои лекарства? – улыбнулся Тао.

- Хорошо, договорились.

Так и началась новая жизнь свободного человека в Гонконге. Через два-три дня воспаление отступило, и татуировка проявилась в виде четкого рисунка из голубых вен. За этот месяц, пока обходил различные места на рынке, предлагая народу свои профессиональные услуги, кушал лишь раз в день, и всегда вареные раки, благодаря чему удалось сбросить столько веса, что мог крепко держать монетку в промежутках между ребрами. Каждое животное, отправляемое в рот, побеждало отвращение и заставляло его улыбаться, вызывая в памяти образ учителя, который также не был в восторге от раков. Бородавки у женщины сошли за двадцать шесть дней, и она, благодарная, поделилась хорошей новостью с ближайшим окружением. И предложила молодому человеку питаться раками и следующий месяц, если излечит ее от катаракты. Однако Тао решил, что уже претерпел наказание в достаточной мере и мог позволить себе роскошь отказаться пробовать этих тварей до конца своих дней. По вечерам, изнуренный, возвращался к себе в свинарник, считал деньги при свете свечи, после чего прятал их под доской в полу, затем грел воду на конфорке работающей на угле плитки, чтобы чаем унять голод. Иногда, если начинали подкашиваться ноги либо заканчивалось терпение, покупал плошку риса, что-то сладкое либо курительную трубку с опиумом, которую медленно смаковал, благодарный за то, что есть на свете такие ослепительные подарки, как получаемое от риса удовольствие, сладость сахара и навеянные опиумом отличные видения. Тратился лишь на оплату жилья, уроки английского языка, бритье лба и сдавал в стирку комплект одежды, потому что не мог ходить по улицам точно нищий. Его наставник одевался точно мандарин, как звались тогда китайские чиновники. «Хорошая внешность – знак принадлежности к цивилизации, «чжун и» и деревенский знахарь далеко не одно и то же. Чем более беден больной, тем богаче должно быть твое одеяние – это вызывает у пациента уважение», - учил покойный мастер. Его репутация распространялась постепенно, сначала среди людей на рынке и членов их семей, а затем дошла и до портового квартала, где матросы залечивали полученные в потасовках раны, пытались облегчить свои цингу, венерические гнойные пузырьки и различные случаи отравлений.

По истечении шести месяцев Тао Чьен уже полагался на преданную клиентуру и начал процветать. Изменилась и комната с окном, где появилась большая кровать, которая бы очень пригодилась, когда он, наконец, поженится, кресло и английский письменный стол. Также приобрел и несколько вещей из одежды, ведь уже далеко не один год желал прилично выглядеть. Поставил себе задачу выучить английский язык, потому что вскоре понял, где была сила. «Кучка» британцев держала под контролем весь Гонконг, издавала законы и их же применяла, имела в своих руках торговлю и политику. Простачки жили в обособленных кварталах и общались лишь с богатыми китайцами только для того, чтобы устраивать свои дела, и при этом всегда по-английски. Огромная китайская толпа обитала на той же территории и в то же время, хотя словно и не существовала. Из Гонконга самые изысканные товары шли прямо в европейские гостиницы, очаровывая их такой далекой и тысячелетней культурой. Тогда были в моде «китайские безделушки». Шелк произвел фурор в гардеробе. Ведь крайне не хватало изящных мостов с колокольчиками и печальными ивами, подражающими чудесным тайным садам, что в Пекине; крыши пагод использовались в беседках, а драконья тематика и цветы черешни так повторялись в украшении внешнего убранства, что, порой, доходило до тошноты. Не существовало ни одного английского особняка, в котором не было бы восточной гостиной с Коромандельской ширмой, коллекцией фарфоровых и из слоновой кости изделий, вееров, вышитых детскими ручками опахал используемым в китайской вышивке швом «запретный стежок», и императорских кенаров в резных клетках. Суда, что отвозили в Европу все эти сокровища, возвращались также не пустыми, а гружеными индийским опиумом, что продавался незаконно, и различными безделушками, разоряющими и без того небольшие местные предприятия. Китайцам приходилось соперничать с англичанами, голландцами, французами и североамериканцами, чтобы иметь возможность торговать в собственной стране. Однако величайшим несчастьем был опиум. Применялся в Китае испокон веков в качестве развлечения и в медицинских целях, но когда англичане наводнили рынок, все это обернулось неконтролируемым бедствием. И данная вещь затронула всех, ослабив общество, лишила последнего единства, словно раскрошила гнилой хлеб.

Поначалу китайцы смотрели на иностранцев с пренебрежением, отвращением и огромным превосходством тех, кто ощущал себя единственными, истинно цивилизованными существами во вселенной, но прошло не так уж много времени, как коренные жители научились уважать и даже побаиваться последних. Со своей стороны европейцы поступали исходя из той же концепции расового превосходства, уверенные в том, что сами собой представляют вестников цивилизации на земле, населенной грязными, ужасными, глупыми, шумными, развращенными и дикими людьми, которые поедали котов и ужей, вдобавок же убивали только что родившихся собственных дочерей. Немногое было известно о факте, гласившем о том, что китайцы пользовались письменностью раньше их на целую тысячу лет. В то время как торговцы насаживали культуру наркотиков и насилия, миссионеры пытались проповедовать. Христианство должно было распространиться любой ценой, ведь являлось единственной истинной верой, и та информация, что Конфуций жил на пятьдесят лет раньше Христа ровным счетом ничего не значила. Едва ли считали китайцев за людей, но все же пытались спасти их души, взамен чего обещали рис. Новообращенные христиане приняли свою порцию божественного искушения и отправились в другую церковь, чтобы преобразиться вновь, необычайно увлеченные этой манией недалеких предсказывать свои верования, будто бы последние были единственные и уникальные в своем роде. Для них, практичных и терпеливых, духовность, скорее, была ближе к философии, нежели к религии; она представляла собой вопрос этики и ни в коем случае не догмы.

Тао Чьен брал уроки с неким соотечественником, английский язык которого был каким-то желеобразным и лишенным созвучия, хотя на письме все смотрелось крайне корректно. Европейский алфавит по сравнению с китайскими символами оказался такой восхитительной простоты, что уже за пять недель Тао Чьен мог, не путаясь в буквах, читать британские газеты, хотя на каждом пятом слове приходилось прибегать к словарю. Ночные часы проходили в освоении языка. Скучал по своему почитаемому наставнику, который оставил в юноше вечную жажду познания, столь же оберегаемую, как жажда пьяницы до алкоголя либо стремление карьериста к высоким постам. Уже не рассчитывал ни на библиотеку пожилого человека, ни на свой неисчерпаемый источник познаний; теперь не было возможности зайти к нему, чтобы попросить совета либо обсудить симптомы какого-нибудь пациента, и настолько не хватало наставника, что ощущал себя круглым сиротой. Со дня смерти этого человека более не писал и не читал поэзию, не выкраивал времени, чтобы полюбоваться природой и понаблюдать за обрядами и повседневными церемониями, что ранее значительно обогащали жизнь молодого человека. Внутри все шумело, скучал по пустоте, образуемой тишиной и одиночеством, именно это наставник обучал молодого человека взращивать в себе, точно самый драгоценный дар. На практических занятиях своего ремесла изучал сведения о непростой природе людей, эмоциональные различия между мужчинами и женщинами, болезни, что лечились исключительно с помощью средств, и то, что им требовалось, помимо волшебства верного слова, но очень уж не хватало человека, кто бы разделил все эти опыты. Мечта приобрести супругу и завести семью всегда была у него на уме. Тем не менее, все еще пребывала в расплывчатом и слабом виде, точно красивый, нарисованный на шелке, пейзаж. И была далеко не такая, как желание раздобыть книги, учиться и достигать уровня других знающих это дело людей, намеренных помочь ему же на пути познания, что к тому времени обернулось навязчивой идеей.

Таковым было положение вещей, когда Тао Чьен познакомился с доктором Эбанисером Хоббсом, английским аристократом, совершенно неспесивым человеком и, в отличие от прочих европейцев, заинтересованном в местном городском колорите. Впервые увидел его на рынке, любопытствующим среди различных трав и лекарственного питья, что были в ассортименте у знахарей. Общался лишь с помощью десяти слов на языке мандарин, но повторял их таким громовым голосом и с непреложным убеждением, что окружающие начинали собираться небольшой толпой среди насмехающихся и испуганных людей. Было совсем несложно заметить его издали, потому что на фоне китайского народа тот слишком уж выделялся своей головой. Тао Чьен никогда не видел иностранца в этих краях, таких далеких от мест, по которым, как правило, перемещались последние, и даже подошел, чтобы разглядеть того поближе. Это был человек еще молодой, высокого роста и худощав, с благородными чертами лица и большими голубыми глазами. Зачарованный, Тао Чьен убедился, что вполне сумел бы перевести десять слов того простачка, а сам он, по крайней мере, мог бы узнать и другие из английского языка, таким образом, открыв возможность общения друг с другом. Молодой человек поприветствовал его сердечным реверансом, на что другой ответил, подражая поклонам неповоротливого гражданина. Двое улыбнулись, а затем и рассмеялись, поддакивая любезному хохоту собравшихся зрителей. И начали страстно желаемый диалог, состоящий из двадцати плохо произносимых сторонами слов и некой комической, исполняемой фокусниками, пантомимы, что происходило на фоне нарастающего смеха любопытных собравшихся. Вскоре появилась значительная группа людей, которая мешала проходу транспорта и совершенно умирала со смеху. Она-то и привлекла конную британскую полицию, которая немедленно приказала разогнать скопление народа. И подобная сцена положила начало надежному союзу этих двух людей.

Эбанисер Хоббс так же осознавал ограничения, накладываемые его ремеслом, как и Тао Чьен понимал пределы своего поля деятельности. Первый желал изучить секреты восточной медицины, которые, несмотря на путешествия по Азии, представлялись еще слабо, особенно воздействие на боль посредством ввода иголок в нервные окончания и использование сочетаний растений и мате, чтобы вылечить различные болезни, которые в Европе до сих пор считали неотвратимыми. Второго заворожило очарование западной медицины, ее резкие методы лечения, тогда как родное ремесло скорее было тончайшим искусством равновесия и гармонии, неторопливой задачей привести в порядок отклоненную от нормы энергию, предотвратить болезни и отыскать причины симптомов. Тао Чьен никогда не занимался хирургией, и его познания анатомии, довольно точные в том, что касается различных биений пульса и точек, куда ставят иголки, сводились к тому, что было возможно лишь видеть и щупать руками. Знал на память анатомические рисунки из книг, находящихся в библиотеке его престарелого, ныне покойного, наставника, но молодому человеку так и не пришло в голову хоть раз вскрыть труп. Этот обычай еще не был известен в китайской медицине; его мудрый учитель, который тренировался в лечебном деле всю свою жизнь, редко когда сам видел внутренние органы и был не способен поставить диагноз, если сталкивался с теми симптомами, что еще не закрепились в списке известных болезней. Эбанисер Хоббс, напротив, в своей практике вскрывал трупы и искал причину - так, по крайней мере, того учили. Тао Чьен впервые сделал подобное в подвале больницы для англичан как-то ночью, когда бушевали тайфуны, в качестве помощника доктора Хоббса. После чего последний тем же самым утром поставил в первый раз в своей жизни предназначенные для иглоукалывания иглы, чтобы облегчить свою мигрень в той же консультации, где Тао Чьен обслуживал своих клиентов. В Гонконге было несколько миссионеров, настолько же заинтересованных в лечении тела, как и в воздействии на души своих прихожан, с которыми доктор Хоббс поддерживал отличные связи. Они оба были гораздо ближе к местному населению, нежели живущие в колонии британские медики, которые восхищались методами восточной медицины. Так мастера «чжун и» открыли двери своих небольших клиник. Энтузиазм Тао Чьена и Эбанисера Хоббса, проявляемый в изучении нового и различных опытах, неизбежно сблизил и породил их привязанность друг к другу. Эти двое встречались почти тайно, потому что, должно быть, люди уже прознали об их дружбе, а совместное общение лишь еще больше ставило под угрозу репутацию. Ни европейские пациенты, ни китайские не могли принять того факта, что у представителей другой расы тоже можно чему-то научиться.

Страстное желание приобрести супругу снова занимало мечтания Тао Чьена, чуть только тот более-менее разобрался со своими финансами. Когда стукнуло двадцать два года, он еще раз подсчитал свои накопления, как частенько то делал, и убедился, довольный тем, что с нынешними деньгами может позволить себе женщину с небольшими ногами и мягким характером. Ввиду того, что у молодого человека не было родителей, которые, как того требовал обычай, помогли бы ему с хлопотами, то возникла необходимость прибегнуть к посреднику. Ему предложили портреты различных кандидатов, но все они показались на одно лицо; для мужчины оказалось невозможным угадать внешний вид девушки – и тем более составить впечатление о личности - начав с этих скромных цветных рисунков. Не разрешалось увидеть молодую особу собственными глазами либо услышать голос, как сам того желал; также не было и женщины-родственницы, кто бы смог осуществить подобное для него. Так оно и было, мог видеть лишь ноги девушки, появлявшиеся из-под занавески, но ему рассказали, что нельзя доверять даже данному факту, потому что, как правило, посредники устраивали ловушку и показывали «золотистые ирисы», то бишь прелести совершенно другой женщины. Приходилось доверяться самой судьбе. Был вот-вот готов передумать насчет игральных костей, но тут татуировка на правой руке напомнила ему о прошлых неудачах в азартных играх, почему и предпочел поручить это задание духам своих матери и учителя иглоукалывания. После того, как обежал пять храмов, оставляя в каждом приношения, бросил жребий особыми китайскими палочками, по которым прочел, что, оказывается, теперь и есть благоприятный момент, и, таким образом, выбрал себе невесту. Метод молодого человека не подвел. Когда приподнял красный шелковый платок с головы своей новоявленной супруги, уже после отправления минимальных церемоний, ввиду отсутствия денег на более великолепное бракосочетание, взор упал на весьма гармоничное лицо, что упорно смотрело в пол. Повторил свое имя трижды, прежде чем избранница осмелилась взглянуть на него полными слез глазами и вся дрожа от страха.

- Мне будет хорошо с тобой, - пообещал молодой человек, столь же взволнованный, как и она.

С момента, как приподнял эту красную ткань, Тао все любовался молодой особой, которая так удачно ему досталась. Эта любовь столь неожиданно захватила молодого человека: даже не представлял себе, что такие чувства могли существовать между женщиной и мужчиной. Никогда не слышал о том, чтобы любовь выражали подобным образом, только лишь читал несколько туманных рассказов в классической литературе, в которых девушки, как, впрочем, пейзажи или луна служили обязательными мотивами поэтического вдохновения. Тем не менее, полагал, что в реальном мире женщины являлись этакими рабочими лошадками и были нужны для воспроизведения потомства, как все те крестьянки, среди которых рос он сам, либо считались дорогими предметами украшения. Лин не подходила ни под одну из этих категорий, и представляла собой личность загадочную и непростую, способную своей иронией обезоружить молодого человека, а вопросами бросить настоящий вызов. Как никто, та заставляла его смеяться, выдумывала невероятные истории и провоцировала словесными играми. В присутствии Лин все, казалось, сияло неотразимым блеском. Необычайное открытие близости с еще одним человеком, стало, пожалуй, глубочайшим опытом в жизни мужчины. Встречи с проститутками случались вечно второпях, и с ними никогда не располагал достаточным количеством времени и должной любовью, что бы дало возможность глубже узнать каждую. Открывать глаза по утрам и видеть Лин, спящей под боком, само это уже побуждало смеяться от счастья и мгновение спустя содрогаться от тревоги. А если однажды утром она бы не проснулась? Стоило лишь себе представить сладкий запах ее пота в ночи любви, тонкую линию бровей, приподнятых в постоянном выражении удивления, и просто сказочную стройность талии молодой девушки, которая с невероятной нежностью вся к нему так и льнула. Ах! А этот смех обоих. Он был наилучшим, что только могло происходить, само беззаботное веселье настоящей любви. «Интимный дневник» пожилого наставника юноши, которые вызывали в годы созревания столько лишней восторженности, в час удовольствия оказались крайне полезными. Как и подобает молодой хорошо воспитанной девственнице, Лин отличалась скромностью поведения, но чуть только прошел первичный страх перед мужем, как лучшим образом проявила свою женскую природу, спонтанную и страстную. За очень недолгое время эта жадная до познаний ученица освоила двести двадцать два способа любить, и всегда была готова последовать им со всем сумасбродством, то и дело подсказывая своему мужу, какие иные позиции удалось еще изобрести. На счастье Тао Чьена утонченные познания теории, приобретенные в библиотеке его наставника, также включали в себя бесчисленные способы удовлетворить женщину, и он знал, что силе придается куда меньшее значение, нежели терпению. Пальцы учителя были натренированны для того, чтобы ощущать разный пульс тела и нащупывать даже с закрытыми глазами самые чувствительные точки тела; его теплые и уверенные руки, умеющие облегчать боль пациентов, стали для Лин источником нескончаемого наслаждения. Вдобавок обнаружил и нечто такое, чему его позабыл обучить почтенный «чжун и»: на самом деле в делах любви это оказалось лучшим афродизиаком. В постели оба могли чувствовать себя настолько счастливыми, что за ночь прочие жизненные неудобства изглаживались совершенно. Тем не менее, подобных неудобств было немало, как то стало очевидным совсем немного времени спустя.

Призываемые Тао Чьеном духи, чтобы те помогли справиться с супружеским долгом, сослужили прямо-таки чудесную службу. Ноги Лин были перевязаны, а вся она являлась девушкой робкой и нежной, точно белка. Но Тао Чьену не приходило в голову еще и требовать, чтобы супруга была крепкой и здоровой. Та же самая женщина, которая по ночам казалась вечной загадкой, днем почему-то становилась чуть ли не инвалидом. Своими шажочками, словно искалеченная, едва могла преодолеть пару куадр. Разумеется, делая их, она двигалась с легкой грацией тростника, колыхаемого легким ветерком. Именно так, как и описывал престарелый, ныне покойный учитель иглоукалывания в некоторых из своих стихотворений, но не менее было очевидным, что недолгий поход на рынок за кочанной капустой к ужину означал сущий кошмар для ее так называемых «золотистых ирисов». Молодая женщина никогда не жаловалась вслух, однако же, было вполне достаточным увидеть ее вспотевшей и покусывающей губы, чтобы тотчас догадаться об усилии, с которым давалось каждое движение. К тому же и с легкими оказалось далеко не все в порядке. При дыхании издавала пронзительный свист щеголя, в сезон дождей мучил вечный насморк, а в засуху задыхалась ввиду того, что жаркий воздух постоянно застревал во рту. Ни лекарственные травы мужа, ни различные тоники его друга, английского доктора, не годились для того, чтобы облегчить ее состояние. Когда ходила беременной, все болезни ухудшились еще более, и слабенький скелет едва носил вес будущего ребенка. На четвертом месяце совсем перестала выходить из дома и чувствовала себя вялой, большую часть времени смотря в окно и наблюдая уличную жизнь прохожих. Тао Чьен нанял двух служанок, которые взяли бы на себя домашние хлопоты, и ходили бы за ней всюду, потому что опасался, как бы Лин не умерла в его отсутствие. Стал работать вдвое дольше и впервые обслуживал своих клиентов с целью на них заработать, за что всегда ему было стыдно перед собой. И часто ощущал критический взор своего наставника, словно говорившего об обязанности бескорыстного служения, совершенно не ожидая за него какого-либо вознаграждения, ведь «тот более обязан любому представителю человечества, кто обладает бόльшими знаниями». И все же не было возможности принимать пациентов бесплатно либо взамен на любезности, как то делал ранее, ведь чтобы содержать Лин как полагается на счету был каждый сентаво. На ту пору занимал второй этаж старого дома, где тщательно все устроил для жены так, как у них не было еще никогда, однако же, не остался удовлетворен подобным положением вещей. Поставил себе задачу приобрести какое-нибудь жилье с садом, ведь так всегда будет свежий воздух, и сама она станет расцветать день ото дня. Его друг Эбанисер Хоббс объяснил молодому человеку ввиду отказа того признать очевидные вещи следующее: ныне туберкулез распространяется очень быстро, и нет такого сада, что способен излечить Лин.

- Вместо того чтобы трудиться от рассвета до заката и в дальнейшем позволить себе купить шелковые платья и роскошную мебель, проводи больше времени рядом с ней, насколько это возможно, доктор Чьен. Ты должен наслаждаться совместной жизнью, пока твоя вторая половина еще живет рядом, - посоветовал ему Хоббс.

Два врача согласились насчет того, каждый исходя из перспективы своего личного опыта, что роды стали для Лин настоящим испытанием огнем. В этом вопросе еще далеко было не все ясно, ведь как в Европе, так и в Китае многое здесь зависело от рук повивальных бабок, хотя данное дело предполагалось обстоятельно изучить. Не очень-то верилось опыту неотесанной бабищи, как о том судили все коллеги по этому ремеслу. Таких видели за работой вечно с омерзительными руками, каким-то колдовством и зверскими методами – именно с помощью подобных средств вырывали дитя из чрева матери, поэтому совместно решили освободить Лин от такого поистине злосчастного опыта. Молодой особе, тем не менее, не хотелось рожать на виду у двух мужчин, особенно когда один из них был этаким дурачком с погасшим взором, который даже не умел по-человечески говорить. Тогда умолила мужа, чтобы позвал акушерку из их квартала, потому что элементарные правила приличия не позволяют ей раздвинуть ноги перед каким-то иностранцем, но Тао Чьен, намеревавшийся потакать жене вечно, на этот раз проявил непреклонность. В конце концов, ему было разрешено сделать все лично, а Эбанисер Хоббс тем временем побудет поблизости и, если потребуется, окажет поддержку словами. Впервые роды заявили о себе приступом астмы, который чуть было не стоил Лин жизни. Объединив усилия, чудом удалось дышать животом, за счет чего оттуда вышел новорожденный, и все же Тао Чьен со всеми своими любовью и знаниями, как и Эбанисер Хоббс, опираясь на теоретические сведения в области медицины, были не в состоянии оказать ей должную помощь. Спустя десять часов, когда вопли матери перешли в пронзительное клокотание утопленницы, а малыш, тем временем, не думал появляться на свет, Тао Чьен выбежал на всех порах в поисках повивальной бабки и, несмотря на свое отвращение, вскоре таковую почти волоком и привел. Как Чьен и Хоббс того и опасались, женщина представляла собой вонючую старуху, с которой было совершенно невозможным обменяться даже малейшими медицинскими познаниями, потому что последняя руководствовалась далеко не наукой, а скорее значительным опытом и древнейшим инстинктом. Начала с того, что избавилась от двух мужчин одним тычком, запретив тем высовываться из-за занавески, разделяющей два помещения. Тао Чьен так никогда и не узнал о том, что произошло за той перегородкой, хотя и немного успокоился, услышав, как Лин, не задыхаясь, дышит и сильно кричит. В последующие часы, пока изнуренный Эбанисер Хоббс спал в кресле, а Тао Чьен в отчаянии советовался с духом своего наставника, Лин подарила этому миру девочку, но, к сожалению, практически безжизненную. Так как речь шла о создании женского пола, то ни повивальная бабка, ни тем более отец особо не переживали о том, чтобы ребенок выжил. Напротив, оба ставили себе задачу спасти мать, которая, скорее всего, потеряла почти что все силы, и это было заметно даже по сочившейся между ног крови.

Лин едва ли сожалела о смерти малышки, потому что предполагала, что вряд ли бы смогла воспитать ее сама. После таких неудачных родов крайне медленно приходила в себя и лишь временами пыталась стать по-прежнему веселым другом в различных ночных развлечениях. С той же выдержкой, что помогала скрывать боль в ногах, изображала восторг от страстных объятий своего мужа. «Секс – это путешествие, целое священное путешествие», - эти слова она часто говорила молодому человеку, но уже без должного воодушевления, которым следовало бы сопровождать все дело. Тао Чьен настолько желал такой любви, что даже приноровился игнорировать один за другим разоблачительные знаки и до последнего все продолжал верить, что Лин еще такая же, как и раньше. О сыновьях, настоящих мужчинах, он мечтал годами, однако же, теперь всего лишь стремился защитить свою супругу от очередной беременности. Чувства к Лин этого мужчины сменились таким благоговением, которое признавала лишь она одна. Ведь считал, что никто не смог бы понять этой докучливой, питаемой к женщине, любви, никто не знал Лин лучше него, никто даже и не предполагал, какой свет в его жизнь привнесла милая особа. Я счастлив, как я счастлив, - все повторял молодой человек, чтобы как-то отдалить пагубные предчувствия, которые, стоило лишь зазеваться, тут же его охватывали. Тем не менее, все было далеко не так. Уже не смеялся с прежней беззаботностью и когда находился рядом с ней, то едва мог удовлетворить женщину, за исключением каких-то идеальных моментов плотского наслаждения, потому что теперешняя жизнь скорее превратилась в обеспокоенное наблюдение за человеком, здоровье которого никогда не было стабильным. Ясно осознавал хрупкость любимого создания, то и дело измеряя ритм ее дыхания. Уже почти что возненавидел так называемые «золотистые ирисы», которые на первых порах своего брака все целовал и целовал, вдохновленный восторженностью желания. Эбанисер Хоббс поощрял Лин совершать длительные прогулки на свежем воздухе, которые, несомненно, укрепляют легкие и возбуждают аппетит, но до того как она падала в обморок, едва ли удавалось сделать шагов десять. Тао не мог постоянно оставаться рядом со своей женой, как на то намекал Хоббс, потому что был обязан обеспечивать как ее, так и себя. Каждое мгновение вдали от любимой казалось ему преисполненным несчастья, временем, крадущим их взаимную любовь друг к другу. Положил в услужение своей возлюбленной всю свою фармакопею и различные познания, приобретенные за многие годы практики в медицине, но через год после родов Лин окончательно превратилась в тень той веселой девушки, какою была прежде. Муж пытался рассмешить любимую, но улыбки двоих практически всегда выходили ненастоящими.

Настал день, когда Лин уже не смогла встать с постели. Все чаще задыхалась, а основные силы уходили на кашель с кровью и попытки подышать свежим воздухом. Отказывалась есть, за исключением нескольких ложечек пустого супа, настолько были изнурительными прикладываемые к приему пищи усилия. Спала урывками и только тогда, когда немного успокаивался кашель. Тао Чьен подсчитал, что вот уже шесть недель любимая дышит с ровным хрипом, словно была всегда погружена в воду. Поднимая ее на руки, то и дело убеждался, как она теряет в весе, а душа, тем временем, сжималась от ужаса. Видел свою любимую настолько страдающей, что, казалось, пришедшая смерть должна стать облегчением, но с приходом зловещего рассвета, вновь и вновь обнимая леденящее тело Лин, он сам искренне верил, что умрет тоже. Долгий и ужасный крик, рождаемый из глубины самой земли, точно вопль вулкана, сотрясал дом и будил чуть ли не весь квартал. Прибегали соседи, грубо врывались внутрь и находили его лежащим обнаженным посреди комнаты с женой на руках и испускающим вопли. Тогда им приходилось живо отделять его от тела и удерживать вплоть до прихода Эбанисера Хоббса, который заставлял друга проглотить некоторое количество опиума, уж точно способного свалить человека с ног.

Тао Чьен, находясь в крайнем отчаянии, полностью ощущал себя вдовцом. Создал у себя дома алтарь с портретом Лин, рядом с которым разложил кое-какие свои и принадлежности любимой и в отчаянном созерцании проводил перед ним много времени. Перестал принимать своих пациентов и разделять с Эбанисером Хоббсом освоение чего-то нового и научных изысканий, основанных на их дружбе. У него вызвали отвращение советы англичанина, который стоял за принцип «клин клином вышибают». К тому же, лично он лучшим средством прихода в себя после различного рода потрясений считал посещение портовых борделей, где бы смог выбрать немало женщин с уродливыми ногами, как тот называл «золотистые ирисы», и все это вдруг разом пришло на ум молодому человеку. И как тот даже смог намекнуть на подобное заблуждение? Не существовало такого человека, кто сумел бы заменить Лин, никогда не полюбит какую-либо другую, - вот насчет чего Тао Чьен был абсолютно уверен. В это время принимал от Хоббса лишь бутылки его старого виски. Не одна неделя прошла в сонном от алкоголя состоянии до того, как у него вышли все деньги. Поэтому постепенно вынужден был продавать либо закладывать какие-то вещи, и так длилось вплоть до дня, когда уже не смог в очередной раз оплатить ренту, почему и должен был переехать в гостиницу низкого пошиба. Тогда и вспомнил, что как-никак он был «чжун и» и вновь принялся за работу, хотя и выполнял ее с грехом пополам, в грязной одежде, с взъерошенной косичкой и неаккуратно выбритым лицом. Так как у доктора было все в порядке с репутацией, пациенты терпимо относились к его виду пугала и нелепым ошибкам подвыпившего в обращении с бедными, но вскоре и те перестали прибегать к данным консультациям. Также и Эбанисер Хоббс больше не звал молодого человека, чтобы обсудить трудные случаи, потому что утратил веру в компетентность последнего. Но до той поры оба как нельзя лучше дополняли друг друга. Впервые англичанин смог смело заниматься хирургией, благодаря сильным лекарственным средствам и золотым иголкам, что были способны смягчить боль, уменьшить кровотечение и сократить время зарубцевания, китаец же научился пользоваться скальпелем, а также освоил другие методы европейской науки. Однако ж с трясущимися руками и глазами, заволакивающимися слезами и чуть ли не ядом, для пациентов Тао Чьен олицетворял собой скорее опасность, нежели помощь.

Весной 1847 года в судьбе Тао Чьена снова произошел внезапный поворот, какие уже случались с ним пару раз в жизни. По мере того как растерял своих привычных пациентов и вдобавок распространился слух о потере его авторитета как врача, вынужден был сосредоточиться на кварталах порта, где жили самые отчаявшиеся, никому из которых особо не требовались рекомендации врача. В основном, случаи были заурядными, как-то: ушибы, ножевые ранения и пулевые отверстия. Однажды ночью Тао Чьена срочно вызвали в некую таверну, где потребовалось зашить рану моряку после очередной крупной потасовки. Его провели в заднюю часть помещения, где мужчина, точно чурбан, лежал без сознания со вскрытой головой. Его противник, норвежец гигантских размеров, поднял тяжелый деревянный стол и воспользовался им как дубиной, защищаясь от нападавшей группы китайцев, намеревавшихся устроить тому памятную взбучку. Бросили бы стол поверх норвежца и уж точно изрубили бы его, если в качестве подмоги не появились бы несколько скандинавских матросов, которые выпивали в том же помещении, и начавшееся было обсуждение подвыпивших игроков не перешло бы в битву на почве расизма. Когда подошел Тао Чьен, могущие передвигаться исчезли довольно быстро. Норвежец возвратился невредимым на свое судно в сопровождении двух английских полицейских, и единственными, кого было возможно осознавать вблизи, оказались находящаяся в агонии жертва и помощник капитана, которые и устроили этого человека как можно дальше от полиции. Если бы дело касалось европейца, мужчине, разумеется, предоставлялась возможность излечиться от раны в британской больнице, но так как речь шла об азиате, власти порта не придавали особого значения данному инциденту. Тао Чьену хватило и взгляда, чтобы определить, что сам ничего не сможет сделать этому несчастному с разбитым черепом и чуть ли не вытекающими наружу мозгами. Этими словами он и объяснил всю ситуацию помощнику капитана, бородатому и грубому англичанину.

- Проклятый китаец! Неужели не можешь стереть кровь и зашить ему голову? – потребовал тот.

- Да у него же рассеченный череп, зачем же зашивать? У человека есть полное право спокойно умереть.

- Он не может умереть! Мое судно выходит в море на рассвете, и этот человек мне просто необходим на борту. Ведь он же повар!

- Сожалею, - возразил Тао Чьен, почтительно извиняясь, старательно скрывая отвращение, что в нем вызывал тот глупый простачок.

Помощник капитана попросил бутылку можжевеловой водки и пригласил Тао Чьена выпить с ним. Если при жизни повара все было более-менее благополучно, совсем неплохо выпить за него рюмку, - сказал человек, - чтобы впоследствии более не возвращался его чертов призрак, будь он проклят, чтобы по ночам так таскать за ноги весь экипаж. Затем расположились от умирающего в нескольких шагах и никуда не торопясь как следует напились. Время от времени Тао Чьен наклонялся, чтобы сосчитать его пульс, прикидывая, что жить человеку осталось всего лишь несколько минут, однако последний проявил большую сопротивляемость, нежели то ожидалось. От «чжун и» мало было проку, так как англичанин наливал тому один стакан за другим; свой же, тем временем, напротив, еле потягивал. Вскоре тот ощутил головокружение и уже не мог вспомнить, зачем они встретились именно здесь. Спустя час, когда пациент перенес пару ужасающих судорог и испустил дух, Тао Чьен пребывал в растерянности, размышляя, для чего, не имея никаких знаний, все еще слоняется по земле.

Проснулся от сияющего света полуденного солнца, с огромным трудом продрал глаза и едва удалось чуть приподняться, как увидел себя в окружении неба и воды. Помедлил достаточное время, отдавая себе отчет в том, что находится в тени от большой веревочной бобины на палубе судна. Каждый удар волн о борта судна отдавался в его голове словно восхитительный колокольный звон. Решил было прислушаться к голосам и крикам, но был ни в чем не уверен, равно как и не мог ощутить себя находящимся в аду. Удалось встать на колени и даже продвинуться на четвереньках пару метров, когда его охватила тошнота и повалила ничком. Несколько минут спустя почувствовал, будто удар палкой, вылитое на голову ведро холодной воды и голос, обращавшийся к нему на языке кантон. Поднял взор и встретился взглядом с безбородым и симпатичным лицом, что приветствовало его с широкой улыбкой, в которой недоставало половины зубов. Второе ведро с морской водой окончательно вывело его из столбняка. Молодой китаец, который с таким рвением измочил человека, наклонился в его сторону, продолжая ржать и похлопывать себя по ляжкам так, словно в этот момент его трогательная натура была неотразимо привлекательной.

- Где я? – удалось кое-как промямлить Тао Чьену.

- Добро пожаловать на борт судна «Либерти»! По-видимому, мы взяли курс на запад.

- Но я не хочу никуда уезжать! Мне немедленно нужно сойти на берег!

Подобные намерения были встречены лишь новыми смешками. Когда, наконец, удалось обуздать свой приступ смеха, мужчина объяснил, что, мол, того «наняли», также и поступили с ним самим пару месяцев назад. Тао Чьен почувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Данный метод приема людей на работу был ему хорошо знаком. Если не хватало людей, чтобы полностью укомплектовать экипаж прибегали к вольной практике спаивания либо оглушали простодушных с помощью удара палкой по голове, таким способом завербовывая людей практически насильно. Жизнь на море тяжела и не шибко оплачиваемая. К ней еще стоит прибавить различные несчастные случаи, плохое питание и болезни, что все вместе ухудшало условия существования, ведь с каждым путешествием умирало все больше людей, тела которых тут же поглощала глубь океана и более никто о них не вспоминал. Вдобавок, как правило, капитаны представляли собой этаких деспотов, которые никогда и ни перед кем не отчитывались, а за любой промах члена экипажа наказывали розгами. В Шанхае капитанам судов было необходимо заключить соглашение для того, чтобы отделить посредников от свободных людей и при этом чтобы матросы не приходили во взаимную ярость. Ведь до этого соглашения, каждый раз, когда кто-то сходил в порту, чтобы слегка промочить горло, то встретить очередной рассвет такому человеку уже грозило на другом судне. Помощник капитана судна «Либерти» решил заменить мертвого повара Тао Чьеном – на его взгляд все «желтенькие» выглядели одинаковыми, и было все равно один либо другой – и после того, как слегка свел с ума человека, заставил последнего взойти на борт. Перед тем, как тот проснется, оставил отпечаток его большого пальца в договоре, таким способом хорошо подготовив еще одного помощника к службе на два года. Постепенно величие случившегося четко обрисовалось в притупленном мозгу Тао Чьена. Мысль взбунтоваться, равно как и совершить самоубийство так и не пришла ему в голову. И все же предполагал сбежать с судна, едва лишь то пристанет к берегу в любой точке света. Какой-то молодой человек помог ему подняться на ноги и умыться, затем отвел в трюм судна, где каюты и гамаки располагались в ряд. Определил тому место, а также ящик, где можно было хранить свои принадлежности. Тао Чьен подумал было, что потерял все, однако увидел свой чемодан с медицинским инструментами на дощатом полу, что одновременно служил и кроватью. Помощник капитана, движимый добрыми побуждениями, решил сохранить вещи. Тем не менее, портрет Лин так и остался в его алтаре. Придя в ужас не на шутку, понял, что, возможно, дух его жены не нашел бы себе достойного места среди океана. Первые дни плавания обернулись сплошным мучением от недомоганий, порой, молодого человека искушала мысль броситься за борт и покончить со страданиями раз и навсегда. Так как едва держался на ногах, то его определили младшим помощником на кухне, где вся утварь висела на нескольких крючках, при каждом сотрясении ударяясь друг о друга с оглушительным шумом. Свежий провиант, полученный в Гонконге, истощился крайне быстро, и вскоре не осталось ничего за исключением рыбы и соленого мяса, бобов, сахара, нутряного сала, червивой муки и настолько зачерствевших лепешек, что зачастую приходилось делить их с помощью ударов молотка. Абсолютно все продукты питания сбрызгивались соевым соусом. Каждому матросу причитался стакан водки в день, чтобы облегчить страдания и прополоскать рот, потому что одной из многочисленных проблем, случающихся у живущих морской жизнью людей, являются воспаленные десна. На капитанский стол Тао Чьен рассчитывал подать яйца и английский мармелад, который должен был беречь как зеницу ока, и об этом, впрочем, ему говорили. Порции высчитывались так, чтобы хватило на все морское путешествие. Если, конечно, не возникнут естественные препятствия, как-то: бури, что собьют экипаж с маршрута, либо недостаток ветра, а то и безветрие, которое вызовет остановку судна, тогда бы пришлось дополнить свой рацион свежей рыбой, что по дороге попадется в сети. Кулинарного таланта от Тао Чьена никто и не ожидал, его роль состояла лишь в разумном распределении продуктов питания, ликера и пресной воды, предназначавшихся каждому человеку, а также должен был бороться с крысами и защищать имущество от порчи. А еще в обязанности входило следить за соблюдением правил мореплавания и чистоты на борту, как тем занимался любой другой моряк.

Неделя началась с наслаждения свежим воздухом, тяжелой работы и компании людей, выходцев из четырех сторон света, каждый из которых со своей собственной историей, воспоминаниями и привычками. Когда выпадало время отдыха, играли на каких-то инструментах и рассказывали истории о морских призраках и экзотических женщинах в далеких портах. Состав экипажа был далеко неоднородным, с различными языками и обычаями, хотя и всех объединяло нечто похожее на дружбу. Замкнутость и убежденность в том, что каждый друг другу нужен, сделала товарищами людей, которые даже не взглянули бы друг на друга, окажись те на суше. Тао Чьен вновь рассмеялся, причем так, как не делал это с начавшейся у Лин болезни. Однажды утром помощник капитана позвал его, чтобы лично представить капитану Джону Соммерсу, которого видел лишь издалека в специальном люке. Так он оказался перед человеком высокого роста, подставлявшего себя ветрам многих широт, с темной бородой и стальным взглядом. Направился к нему сам мимо помощника капитана, который что-то говорил на языке кантон, несмотря на то, что отвечал собеседник на свободном английском, с выдававшем аристократа показным акцентом, которому научился от Эбанисера Хоббса.

- Мистер Оглесби мне сообщил, что ты из каких-то знахарей?

- Я «чжун и», доктор.

- Доктор? Как это доктор?

- Китайская медицина древнее английской на несколько веков, капитан, - мягко улыбнулся Тао Чьен точным словам своего друга Эбанисера Хоббса.

Капитан Соммерс приподнял брови в жесте раздражения дерзостью такого мужлана, однако сказанная правда его обезоружила. Почему тут же охотно и рассмеялся.

- Что ж, мистер Оглесби, налейте три стаканчика бренди. Выпьем за доктора. Перед нами редкий и дорогой экземпляр. Впервые на нашем борту появился наш личный врач!

Тао Чьен не выполнил своей цели и не удрал в первом порту, в котором пристало судно «Либерти», потому что не знал, куда направиться. Возвратиться в Гонконг к своему отчаянному существованию вдовца было также неразумно, как и продолжать это плавание. Там ли, здесь ли – было уже все равно, и, по крайней мере, оставаясь моряком, открылась бы возможность путешествовать и осваивать методы лечения, используемые в других частях света. Единственное, по поводу чего все еще терзался, было следующее: бродя по волнам, возможно, дух Лин так и не смог бы найти свое пристанище, сколько бы ни кричал ее имя по всем направлениям. В первом порту, как и остальные, с разрешения спустился на сушу, где можно было провести часов шесть, но вместо того, чтобы тратить все время в тавернах, потерялся на рынке в поисках специй и лекарственных растений по поручению капитана. «Доктор у нас уже есть, но нужны и средства», - говорили на борту. Тот дал ему сумку с пересчитанными монетами и предупредил вот о чем. Если надумает сбежать либо обмануть, то будет искать, пока не встретит. Затем же собственными руками перережет горло, ведь все еще не родился такой человек, кто осмелился бы безнаказанно над ним подтрунивать.

- Все ясно, китаец?

- Конечно, англичанин.

- Ко мне обращаться уважительно - сеньор!

- Да, сеньор, - повторил Тао Чьен, опуская глаза, ведь уже научился не смотреть в лицо людям со светлой кожей.

Первый раз он удивился открытию, заключавшемуся в том, что, оказывается, Китай далеко не самый центр вселенной. Существовали и другие культуры, более дикие, разумеется, хотя и намного могущественнее. И даже не представлял себе, что добрая часть земного шара уже была под контролем британцев. Равно как и не подозревал, что прочие недалекие люди оказались хозяевами обширных колоний в далекой земле, поделенной на четыре континента, как дал себе труд объяснить ему то капитан Джон Соммерс в день, когда пришлось вырвать зараженный коренной зуб, как раз проплывая берега Африки. Операция тогда прошла безупречно и практически без боли благодаря сосредоточению золотых игл на висках, а также пасты с запахом гвоздики и эвкалипта, приложенной к десне. Когда закончил, то пациент почувствовал облегчение и, благодарный, все-таки смог допить бутылку ликера, Тао Чьен осмелился спросить, куда те держат путь. Путешествие без определенного курса приводило молодого человека в замешательство, которое все возрастало, если принять во внимание то, что единственным намеком была расплывчатая линия горизонта, тянущаяся между нескончаемыми небом и морем.

- Идем по направлению к Европе, хотя для себя особых изменений в этом не видим. Мы, моряки, практически всегда живем в водном пространстве. Уже хочешь вернуться к себе домой?

- Нет, сеньор.

- У тебя где-то есть семья?

- Нет, сеньор.

- Ну, тогда тебе все равно, плывем мы на север либо на юг, а, может, на запад или на восток, разве не так?

- Да, но все-таки хотелось бы знать, где я нахожусь.

- Зачем же?

- На случай, если я упаду в воду либо мы потонем. Моему духу придется как-то ориентироваться, чтобы возвратиться в Китай, а не блуждать повсюду без всякого направления. Дверь на небо как раз в Китае.

- Вот что, оказывается, приходит тебе в голову! – посмеялся капитан. – Так, значит, чтобы попасть в рай, нужно непременно умереть в Китае? Посмотри на карту, дружище. Твоя страна самая большая по территории, это верно, однако вне Китая тоже есть много других мест. Вот здесь, например, Англия, почти что небольшой остров, но если объединить наши колонии, то увидишь, что мы и есть хозяева более половины земель всего земного шара.

- Как так?

- Да таким же образом, как мы поступаем, находясь в Гонконге: прибегая к войне и различным уловкам. Скажем, все это вроде смеси господства на морях, алчности и дисциплины. Никакие мы не высшие люди, хотя и не уступаем в жестокости и решимости. Я не особенно горжусь своим английским происхождением, и когда ты пропутешествуешь так же, как и я, сам не станешь гордиться своими китайскими корнями.

В течение двух последующих лет Тао Чьен вступал на сушу лишь трижды, и один из этих разов пришелся на Англию. Он затерялся в порту среди грубой толпы и шел по улицам Лондона, наблюдая за всем новым глазами изумленного ребенка. Простачки были удивлены на славу; с одной стороны, им недоставало утонченности, поэтому и вели себя, словно дикие, хотя, если посмотреть с другой, то были способны проявлять исключительную изобретательность. Удостоверился, что англичане захватили его страну, показывая те же высокомерие и неуважительное обращение, с чем столкнулся еще в Гонконге: обращались с ним без какого-либо уважения, к тому же ничего не знали о вежливости либо этикете. Хотел взять себе пиво, но был буквально вытолкнут из таверны: сюда нет входа желтым псам – так ему сказали. Вскоре присоединился к другим азиатским матросам, которые нашли некое заведение одного пожилого китайца, где все вместе смогли подкрепиться, выпить и спокойно покурить. Слушая истории других людей, прикидывал, чему бы еще стоило подучиться, и решил было сначала прибегнуть к кулакам и ножу. Мало чему служат различные познания, если кто-то не сумеет себя защитить, среди прочего мудрый учитель иглоукалывания совсем позабыл поделиться с ним этим главным принципом.

В феврале 1848 года судно «Либерти» пристало в Вальпараисо. На следующий день капитан Джон Соммерс позвал его в свою каюту и вручил тому письмо.

- Это мне передали в порту, оно для тебя и пришло из Англии.

Тао Чьен взял конверт, покраснел, и лицо тут же осветила огромная улыбка.

- Ой, только не говори мне, что получил любовное письмо! - подтрунил капитан.

- Что вы, гораздо лучше, - возразил тот, пряча его на груди под рубашкой. Письмо могло быть лишь от его друга Эбанисера Хоббса, первое, что пришло к молодому человеку за проведенные в плавании два года.

- Ты хорошо поработал, Чьен.

- Полагаю, что вам не понравилась моя стряпня, сеньор, - улыбнулся Тао.

- Ну, как повар, ты – полная катастрофа, хотя разбираешься в медицине. За два года у меня на борту не умер ни один человек, и никто не подхватил цингу. Ты знаешь, что означает подобная ситуация?

- К счастью, нам повезло.

- Сегодня заканчивается твой контракт. Полагаю, что могу тебя споить и заставить подписать продление контракта. Возможно, с другим я так бы и поступил, а вот тебе уже должен за некоторые услуги, и я заплачу свои долги. Хочешь и дальше со мной путешествовать? Я увеличу тебе жалование.

- И куда же?

- В Калифорнию. Но это судно, пожалуй, оставлю, мне только что предложили пароход, ведь такую возможность я ждал целые годы. Мне бы хотелось, чтобы ты поехал со мной.

Тао Чьен был наслышан о паровых судах, и те наводили на него ужас. Точнее мысль о нескольких огромных, полных кипятка, котлах, что служили для производства пара, тем самым, двигая вперед адскую машину – такая мысль могла прийти в голову исключительно куда-то очень спешащим людям. А не лучше ли было путешествовать, подчиняясь скоростям ветра и течений? Зачем же бросать вызов природе? Был слышен шум котлов, что лопались в открытом море, таким способом экипаж обеспечивался горячей пищей. Куски человеческого мяса, сваренные точно креветки, выбрасывались в каких угодно направлениях на корм рыбам, в то же время души тех несчастных, разрываемые световым сигналом взрыва и завихрением пара, никогда не смогли бы воссоединиться со своими предками. Тао Чьен четко вспомнил внешний вид своей младшей сестренки после того, как сверху на ту упал горшок с кипятком, также всплыли в памяти ее ужасные стоны от боли и предсмертные судороги. Рисковать молодой человек намерен не был. Золото Калифорнии, что, как говорили, было разбросано по земле, точно скалы, также не слишком-то его соблазняло. Ведь Джону Соммерсу он ничего не был должен. Капитан оказался чуть терпимее большинства из этих недалеких и в обращении с экипажем вел себя более-менее ровно, хотя и не был Тао Чьену другом и не станет таковым никогда.

- Нет, спасибо, сеньор.

- Не хочешь узнать Калифорнию? Можешь разбогатеть в короткие сроки и, будучи магнатом, вернуться в Китай.

- Да, но на судне под парусом.

- И почему же? Пароходы куда современнее и быстрее.

Тао Чьен не был намерен объяснять свои соображения на этот счет. Лишь молча уставился в пол, держа в руках свою шапочку, меж тем капитан допивал свой виски.

- Я не могу обязать тебя, - произнес, наконец, Соммерс. – Я дам тебе рекомендательное письмо, которое можешь показать моему другу Винсенту Кацу, владельцу брига «Эмилия», что буквально на днях также выходит в море по направлению к Калифорнии. Это довольно типичный голландец, очень религиозный и строгих нравов, но в то же время порядочный человек и хороший моряк. Ты пропутешествуешь гораздо медленнее, нежели я, но, возможно, в Сан-Франциско мы и увидимся, и если вдруг откажешься от своего решения, всегда сможешь начать заново работать у меня.

Капитан Джон Соммерс и Тао Чьен первый раз подали друг другу руку.

Путешествие

Съеженная в своем укромном местечке в винном погребе, Элиза приготовилась было умереть. Темнота и ощущение замкнутого пространства, к чему вдобавок примыкал и запах - некая мешанина содержимого тюков с ящиками, соленой рыбы в бочках и след от морской рыбы-прилипалы, оставшийся в видавшей виды древесине судна. Ее безупречное чутье, потрясающее качество для того, чтобы перемещаться по миру с закрытыми глазами, ныне обернулось для самой девушки чуть ли не в пытку. На тот момент компанию составлял лишь один кот трех цветов, заживо, как и она, погребенный в винном погребе, чтобы беречь человека от крыс. Тао Чьен заверял ее, что, мол, привыкнет и к запаху и к заточению, потому что во времена нужды человеческое тело привыкает чуть ли не ко всему. А еще тогда добавил, что путешествие будет долгим, и та ни разу не сможет высунуться из укрытия на свежий воздух, потому и более стоило не думать вообще ни о чем, чтобы в конец не сойти с ума. Будет и вода, и еда, - обещал он девушке. Данное дело тот берет на себя - не вызывая подозрений у окружающих, когда только сможет, будет спускаться в винный погреб. Бриг оказался небольшим, но был набит людьми до предела, поэтому проникнуть туда под различными предлогами считалось не такой уж и трудной задачей.

- Спасибо. Когда прибудем в Калифорнию, подарю вам брошь с бирюзой.

- Сохраните ее у себя, вы мне уже заплатили. Вам понадобится эта вещица. Зачем вы едите в Калифорнию?

- Чтобы выйти замуж. Моего жениха зовут Хоакин. Он поддался золотой лихорадке и уехал. Хотя и сказал, что вернется, однако ж, я не могу его ждать.

Едва лишь судно покинуло бухту Вальпараисо и вышло в открытое море, как Элиза начала делать глупости. Часами девушка сидела в темноте, точно животное в собственной дряни. Находилась в тот момент настолько в болезненном состоянии, что не помнила, где она есть и зачем; так продолжалось вплоть до тех пор, пока, наконец, не открылась дверь винного погреба, и не появился Тао Чьен, освещенный огарком свечи и принесший ей блюдо с едой. Мужчине оказалось достаточно взглянуть на молодую особу, и стало понятно, что та ничего не могла в себя запихнуть. Тогда отдал ее ужин коту, после чего вышел на поиски ведра воды, с которым вскоре и вернулся, решив было вымыть девушку. Начал с того, что стал поить ее крепкой имбирной настойкой и умело поставил дюжину своих золотых иголочек, пока у той не прошла боль в желудке. Элиза все еще мало соображала, когда мужчина полностью ее обнажил, нежно обмыл морской водой, ополоснул из сосуда с пресной водой, а также сделал массаж с ног до головы с тем же самым бальзамом, что рекомендовали от приступов малярийной лихорадки. Спустя несколько мгновений она уснула, завернувшись в свою кастильскую шаль, с котом в ногах, а тем временем на палубе Тао Чьен прополаскивал в воде ее одежду, стараясь не привлекать к себе особого внимания, несмотря на то, что в данное время как раз отдыхали моряки. Недавно подсевшие на судно пассажиры испытывали небольшое головокружение, как, впрочем, и сама Элиза, с той лишь разницей, что она вместе с остальными уже три месяца путешествовали из Европы и много раннее миновали схожее состояние.

В последующие дни, пока новые пассажиры судна «Эмилия» привыкали к хлестанию волн и утрясали необходимые ежедневные нужды на оставшееся время морского путешествия, в глубине трюма Элиза заболевала все сильнее. Тао Чьен спускался туда, когда только мог, чтобы дать девушке воды и попытаться унять тошноту, возникающую при попытке уменьшить прогрессирующее недомогание. Пытался облегчить ее существование, применяя известные в подобных случаях средства, а также и другие, что, движимый отчаянием, тут же и импровизировал, хотя Элизе слабо удавалось успокоить боль в желудке, напротив, все более и более чувствовала обезвоживание. Тогда приготовил ей воду, в которой растворил соль и сахар, и, проявляя нескончаемое терпение, давал ей пить с ложечки. И, несмотря на все, две последующие недели прошли без видимого улучшения, после которых настал момент, когда кожа молодой девушки стала трескаться, точно пергамент, и та уже не могла вставать даже для того, чтобы выполнять предписанные Тао физические упражнения. «Если не будешь двигаться, онемеет тело, а мысли начнут путаться», - вот что молодой человек повторял ей не раз. Бриг ненадолго причаливал к портам Кокимбо, Кальдера, Антофагаста, Икике и Арика. В каждом из них выпадала возможность попытаться убедить ее высадиться на берег. А затем поискать способ все-таки вернуться к себе домой, потому что временами видел, как девушка лишалась сил, что пугало его не на шутку.

Уже оставили позади порт Кальяо, когда ситуация Элизы обернулась роковым крахом. Тао Чьен раздобыл на рынке запасы листьев коки, чьи лекарственные свойства были хорошо известны, и трех живых куриц, которых думал припрятать и одной из них совершить жертвоприношение, ведь больная нуждалась в чем-то более питательном, нежели существовавший на этом судне скудный рацион. Приготовил курицу в густом бульоне на свежем имбире и спустился, решив было накормить Элизу таким супом пусть даже и силком. Зажег фонарь с помощью сала от китового уса, кое-как открыл себе проход среди тюков и пришел в логово-свинарник девушки, а та все лежала с закрытыми глазами и, казалось, не ощущала его присутствия. Под ее телом все увеличивалось огромное кровавое пятно. «Чжун и», конечно, воскликнул, после чего наклонился над нею, подозревая, что несчастная устроилась было так для того, чтобы совершить самоубийство. Мужчина не мог ее обвинять, ведь подумал, что в схожем положении сделал бы то же самое. Тогда приподнял рубашку, однако ж, не заметил видимых ран и лишь прикоснувшись к девушке, понял, что та еще была жива. И стал трясти до тех пор, пока не открылись глаза.

- Я беременна, - наконец, призналась она натянутым голосом.

Тао Чьен схватился за голову обеими руками, поглощенный нескончаемым потоком жалоб, издаваемых на диалекте его родной деревни, к которому не прибегал вот уже пятнадцать лет. Должно быть, знал, что бессилен в ситуации. И как только пришло в голову везти ее в Калифорнию, беременную, сумасшедшую, которой не доставало только аборта. А если вдруг умрет, то его самого охватит чувство потерянности, и возникнет путаница такой величины, что каким бы дураком он ни был, все бы не догадался о причине ее необходимости сбежать из Чили. Прибавил и клятвы с проклятиями на английском языке, но та снова упала в обморок, и поэтому уже не реагировала ни на какой упрек. Поддерживал девушку на руках, покачивая точно ребенка, в то время как ярость потихоньку сменялась неудержимым состраданием. На мгновение ему в голову пришла мысль посетить капитана Каца и признаться в произошедшем, но реакция последнего могла оказаться совершенно непредсказуемой. Этот голландец-лютеранин, который обращался с женщинами на борту как с докучливыми созданиями, разумеется, только взовьется, узнав, что везет еще одну спрятавшуюся пассажирку, вдобавок же беременную и чуть ли не при смерти. А какое наказание припасено для него? Нет, он не мог никому об этом рассказать. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы Элиза все-таки родила, если уж такова ее судьба, а затем стоило просто выбросить тело в море вместе с мешками различного кухонного мусора. Большее, что мог сделать, видя, как сильно страдает девушка, - это помочь той достойно умереть.

Собрался было уже уходить, когда своей кожей ощутил несколько странное присутствие. В страхе, поднял фонарь и, нисколько не сомневаясь, ясно увидел круг дрожащего света над головой своей обожаемой Лин. Та с небольшого расстояния наблюдала за ним насмешливым выражением полупрозрачного лица, которое и являлось главной прелестью девушки. Носила платье из зеленого шелка, расшитого золотыми нитями, к нему же прибегала и по особым случаям. Волосы ее были собраны в простой пучок, что поддерживался палочками из слоновой кости, а из-за ушей выглядывали два свежих пиона. В таком виде он и видел любимую в последний раз, когда знакомые женщины поселения одевали усопшую перед траурной церемонией. Появление его супруги в винном погребе было настолько реальным, что молодого человека охватил приступ паники: духи, какими, будучи живыми, ни были бы добрыми, но, что касается умерших, те, как правило, начинали вести себя с ними жестоко. Попытался было убежать через дверь, но она таки успела заблокировать проход. Тао Чьен упал на колени, весь дрожа, не выпуская фонаря – свою единственную связь с реальным миром. Попробовал прочесть молитву на изгнание дьявола, на случай, если последний принял очертания Лин, чтобы его самого сбить с толку, но не мог вспомнить подходящие слова, и изо рта вырвалось лишь долгое стенание от испытываемой к женщине любви и воспоминаний по прошлому. Тогда Лин склонилась над ним в порыве незабываемой нежности, причем так низко, что вполне мог бы осмелиться поцеловать ее, в то время как сама прошептала, что явилась из далеких миров не с целью напугать, а лишь напомнить ему об обязанностях почтенного доктора. А еще, как и эта девушка, она тоже в свое время изошла кровью, когда родила дочь, и в данном случае юноше было под силу спасти человека. Почему тогда не сделал того же самого для молодой особы? Что произошло с ее любимым Тао? Неужели где-то потерял свое доброе сердце и превратился в никчемного таракашку? Карма Элизы – вовсе не преждевременная смерть, - заверила она молодого человека. Если женщина, погребенная в дыре ночного кошмара, намерена пересечь мир, чтобы встретить своего мужчину, значит, у такой немалый запас энергии «ки».

- Ты должен помочь ей, Тао; ведь если, не увидев своего возлюбленного, девушка умрет, то никогда не обретет спокойствия, а ее призрак будет преследовать тебя вечно, - предупредил дух Лин перед тем, как полностью рассеяться в воздухе.

- Подожди! – умолял мужчина, протягивая руку, чтобы поддержать ее, но между сцепившимися пальцами оказалась лишь пустота.

Тао Чьен повалился на пол, оставаясь в таком положении довольно долго и стараясь хоть как-то восстановить рассудок вплоть до тех пор, пока не перестало стучать ошалевшее сердце и едва уловимый аромат Лин не начал улетучиваться по направлению к винному погребу. Не уходи, не уходи так скоро, - побежденный любовью, повторял он многократно. В конце концов, все-таки смог встать на ноги, открыть дверь и выйти на свежий воздух.

Стояла теплая ночь. Тихий океан блестел точно серебро с множественными отражениями луны, а старые паруса судна «Эмилия» раздувал легкий свежий ветерок. Многие пассажиры уже отходили ко сну либо же разошлись по каютам играть в кости. Другие же развесили гамаки, чтобы провести ночь среди беспорядка различных приспособлений, инвентаря для лошадей и занимавших палубы ящиков, находились и такие, кто развлекался на корме, созерцая игры дельфинов в пене близ кильватерной линии судна. Благодарный, Тао Чьен поднял глаза к бесконечному своду неба. Впервые после своей смерти Лин посетила его без всякой робости. Еще до того, как начать жизнь матроса, было несколько случаев, когда близко ощущал ее присутствие и особенно в моменты погружения в глубокую медитацию, хотя тогда было очень легко перепутать тоску вдовца с легким присутствием умершей. Как правило, Лин проходила рядом, царапая его своими тонкими пальцами, после чего мужчину мучили сомнения: была ли она настоящей либо это всего лишь творение терзающейся души. Тем не менее, несколько ранее в винном погребе никаких сомнений не было: настолько сияющим и с потрясающей ясностью там появилось лицо Лин, точно сама луна взошла над морем. Молодой человек уже не ощущал себя одиноким и даже был довольным, как и в те ночи из далекого прошлого, когда любимая, съежившись на его руках после любовных утех, потихоньку засыпала.

Тао Чьен направился в спальню экипажа, где и расположился на узкой деревянной полке, подальше от единственной вентиляции, что осуществлялась лишь через дверь. Спать оказалось совершенно невозможным в спертом воздухе и к тому же вперемешку с мужским зловонием, чего он, собственно, не обязан был делать с самого отплытия из Вальпараисо, потому что летом вполне допускалось растянуться на самой палубе. Искал свой баул, служивший еще и настилом, защищающим его от хлестания волн, снял с шеи ключ, открыл висячий замок и достал свой чемоданчик, а также флакон с опиумом. Затем тайком отделил двойную порцию пресной воды и нашел какие-то кухонные тряпки, что за недостатком чего получше ему бы очень пригодились.

Уже было отправился обратно в винный погреб, когда кто-то задержал его за руку повыше локтя. Мужчина вновь удивился и увидел одну из чилиек, кто, нарушая непререкаемый приказ капитана запираться после захода солнца, вышла с целью соблазнения кого-либо. Тот сразу же ее узнал. Из всех женщин на борту Асусена Пласерес оказалась самой симпатичной и наиболее смелой. Особенно в первые дни она была единственной, намеревающейся помочь страдающим от морской болезни пассажирам, а также тщательно ухаживала за неким матросом, который упал с мачты и повредил руку. Таким способом удалось завоевать расположение многих, включая и капитана Каца, человека сурового нрава, который с этого момента на нарушения дисциплины смотрел сквозь пальцы. Асусена со своей стороны предоставила бесплатные услуги медсестры, но осмелившийся положить свою руку поверх ее упругой плоти был обязан заплатить наличными, потому что, как сама говорила, добрые порывы души еще никто не принимал за всякие глупости. Ведь это мое единственное богатство, и если не сберегу, то пропаду, – вот какими словами объясняла она ситуацию, радостно похлопывая по своим ягодицам. Асусена Пласерес направилась к нему лишь с четырьмя, понятными на любом языке, словами: шоколад, кофе, табак, бренди. Обычно, пересекаясь с этим человеком, старалась смелыми жестами объяснить свое желание поменять что-либо из упомянутого на его расположение, но, несмотря на усилия женщины, «чжун и» всячески отпихивался и шел своей дорогой.

Добрую часть ночи Тао Чьен пробыл рядом с лежащей в ознобе Элизой. Трудился над этим изнуренным телом, лишь прибегая к ограниченным, лежащим в его чемоданчике, средствам, к своему немалому опыту и к трепещущей нежности – и подобное делал до тех пор, пока из нее не вышло что-то наподобие кровавого моллюска. Тао Чьен осмотрел это в свете от фонаря и, нисколько не сомневаясь, смог определить, что речь шла о вполне сформировавшемся плоде, которому было всего лишь несколько недель. Чтобы провести глубокое очищение желудка, поставил свои иголки на руки и ноги молодой девушки, тем самым, вызывая сильные сокращения. И вздохнул с облегчением лишь тогда, когда уверился в результате. Только и осталось, что попросить Лин вмешаться и помочь предотвратить заражение. Ведь вплоть до нынешней ночи Элиза представлялась ему неким торговым соглашением, так как в глубине ее баула находилось, ожидавшее примерки, жемчужное ожерелье. Это всего лишь была незнакомая девушка, к которой и не думал испытывать личного интереса. Скорее, представляла собой некую простушку с большими ногами и воинственным темпераментом, которой стоило немало потрудиться, чтобы выйти замуж хоть за кого-нибудь, ведь в особенности не нравилась никому, а уж ее услуги тем более, что и можно было наблюдать. Теперь же, после сделанного аборта став полной неудачницей, вплоть до конца своих дней никогда не сможет выйти замуж. И даже не удастся так поступить и любовнику, который, впрочем, однажды ее и оставил, а ведь когда-то желал в качестве супруги, а сама она понимала, что вряд ли еще выпадет такой невероятный случай когда-нибудь встретить подобного человека. Допускал, что, будучи иностранкой, Элиза сама по себе далеко не уродлива, по крайней мере, ее продолговатые глаза отдаленно напоминали что-то восточное, а вот длинные волосы, черные и блестящие, были похожи на прекрасный хвост лучшего коня из армии императора. Если бы у девушки была пепельная либо рыжая дьявольская шевелюра, каких он немало перевидал, выехав когда-то из Китая, тогда, возможно, даже и не подошел бы к ней. Так бы и не помогли девушке ни его доброжелательный вид, ни твердость характера, проявившаяся в выпавшей на долю последней неудачи, вдобавок сама бы лишилась всякой надежды: и под конец стала бы никем иным, как проституткой в Калифорнии. Живя в Кантоне и Гонконге, многих подобных женщин молодой человек частенько посещал. И большей части своих знаний по медицине был обязан годам работы с телами именно таких невезучих, сильно обиженных различными ударами судьбы, болезнями и наркотиками. Несколько раз в течение этой нескончаемой ночи подумал вот о чем. Если бы сам не был столь благородного происхождения, бросил бы девушку умирать, несмотря на указания духа Лин спасти бедняжку во что бы то ни стало от такой ужасной судьбы. Мало того, последняя заплатила вперед, а молодому человеку оставалось лишь выполнить свою часть договора, - вот что тогда сообщил дух любимой. Нет, это была далеко не единственная причина, - пришел к выводу молодой человек, ввиду того, что с самого начала сомневался насчет собственных побуждений взять на судно «зайцем» эту девушку. Риск был огромен, и сам он не был до конца уверен в необходимости совершать неосторожность такого размера всего лишь за стоимость жемчуга. В храброй решимости Элизы виделось что-то такое, что совершенно потрясло молодого человека, что-то было в хрупкости тела и в отважной любви, которую испытывала к дорогому ее сердцу человеку - и все это вместе напомнило ему о Лин…

Наконец наступил тот рассвет, когда у Элизы перестала идти кровь. Девушка пылала от лихорадки, и вся дрожала, несмотря на стоявшую в винном погребе невыносимую жару, хотя пульс прощупывался уже лучше, и во сне дышала гораздо спокойнее. Тем не менее, ситуация все еще оставалась небезопасной. Тао Чьен всей душой желал остаться рядом и понаблюдать за ней. Но, с другой стороны, прикинул, что до рассвета было уже совсем чуть-чуть, и вот-вот начнет трезвонить колокол, возвещая его очередь заступить на работу. Истощенный, дополз до палубы, упал ничком на дощатый пол и уснул точно младенец, пока с напоминанием об обязанностях его не разбудил дружеский пинок другого моряка. Чтобы как-то встряхнуться, окунул голову в ведро с морской водой и, еще не придя в себя и несколько ошеломленный, вышел в кухню, где и сварил кукурузную кашу с медом, что, в основном, и составляла завтрак находившихся на борту. Все поедали ее в молчании, включая и скромного капитана Каца, однако ж, кроме выражавших свои протесты хором чилийцев, несмотря на наличие лучшего, нежели в последних плаваниях, их обеспечения всем необходимым. Прочие старались растянуть свои запасы табака, алкоголя и сладостей на месяцы этого путешествия, которое столько терпели, прежде чем пристать в Вальпараисо. Распространился некий слух, будто некоторые чилийцы самые что ни на есть аристократы, ввиду чего не умели стирать собственные кальсоны или же вскипятить воду для чая. Путешествующие первым классом прихватили с собой слуг, которые, по их мнению, стали бы работать в шахтах с золотом, ведь мысль о необходимости марать собственные руки даже не могла прийти в голову этим людям. Другие предпочли бы заплатить матросам, чтобы те относились к ним с большим вниманием. Ведь все женщины поголовно подобным образом поступать отказывались, несмотря на то, что за проведенные наедине десять минут в каюте могли бы заработать в десять раз больше, и вот тогда уж точно не было бы необходимости тратить два часа на стирку матросской одежды. Члены экипажа и оставшиеся пассажиры тайком подтрунивали над такими избалованными сеньоритами, хотя поступать так в открытую никогда бы не решились. Чилийцы отличались хорошими манерами, казались застенчивыми и выставляли напоказ свои чрезмерные вежливость и благородство, хотя при малейшем поводе тут же проявляли кичливость. Тао Чьен старался с ними не ссориться. Эти люди не скрывали своего отвращения к нему и еще к двоим подсевшим в Бразилии путешественникам-неграм, полностью оплатившим путешествие. Они оказались единственными, кому не достался кубрик и, соответственно, не было разрешено делить стол с остальными пассажирами. Поэтому и предпочел пять скромных чилиек с их твердой прагматичностью, непрерывным хорошим настроением и призванием быть матерью, которое не медлило проявляться в моменты непредвиденных обстоятельств.

Точно некая сомнамбула молодой человек выполнял все свои дневные обязанности, держа на уме лишь одну Элизу, но свободной минутки, чтобы с ней повидаться, не выпадало вплоть до наступления ночи. За половину утра матросам удалось выловить огромную акулу, что теперь издыхала на палубе, часто и ужасно ударяя о дощатую поверхность своим хвостом, и в это время никто так и не осмелился подойти ближе, чтобы ударами палкой уже окончательно ее добить. Тао Чьену как повару поручили следить за физической работой по свежеванию рыбы, разрезанию на куски, приготовлению части туши теперь и засолке остатка. Тем временем прочие матросы щетками отмывали кровь с палубы, а пассажиры отмечали ужасающее зрелище последними бутылками шампанского, таким образом, как бы предваряя грядущий званный вечер. Удалось незаметно спрятать сердце рыбы, что пошло бы в суп для Элизы, а также высушенные плавники, ведь последние стоили целое состояние в пунктах продажи стимулирующих половую деятельность средств. По мере того, как шло время за обработкой акулы, Тао Чьен представлял себе мертвую Элизу, лежащую в трюме судна. Его охватывало бурное счастье, когда удавалось спуститься и удостовериться, что девушка еще жива и, казалось, подает надежды на улучшение самочувствия. Кровотечение прекратилось, кувшин с водой стоял пустым, и все указывало на то, что в течение долгого дня все-таки наступали моменты просветления. Лаконично поблагодарил Лин за ее помощь. Молодая девушка с трудом открыла глаза, губы ее сильно пересохли, а на лице выступал вызванный лихорадкой румянец. Тогда помог приподняться и дал той «дангуй», крепкий напиток, восстанавливающий нормальное количество крови. Когда убедился, что все уже проникло в желудок, дал больной глотнуть немного свежего молока, которое та и выпила с жадностью. Немного оживившись, объявила, что голодна и попросила еще молока. Коровы, взятые на борт, не очень-то привыкали к своей новой жизни на море, почему и производство молока было, в общем-то, небольшим. От животных остались чуть ли не одни кости, почему и поговаривали их убить. Мысль пить молоко показалось Тао Чьену отвратительной, хотя его друг Эбанисер Хоббс и предупреждал когда-то насчет свойств этого напитка восполнять потерянную кровь. Если Хоббс включал молоко в особое питание серьезно раненым людям, должно быть, и в настоящем случае оно возымеет тот же эффект, - решил про себя молодой человек.

- Я умру, Тао?

- Да нет еще, - улыбнулся он, ласково гладя девушку по голове.

- Сколько нам осталось плыть до Калифорнии?

- Много и долго. Не думай об этом. Теперь тебе нужно помочиться.

- Нет, пожалуйста, - оправдывалась она.

- Как это нет? Ты должна это сделать!

- Прямо перед тобой?

- Я же «чжун и». Ты не можешь меня стыдиться. Более того, я уже видел все твое тело целиком.

- Я не могу пошевелиться и не смогу вынести этого путешествия, Тао, предпочитаю умереть…, - всхлипывала Элиза, опираясь на него, чтобы умудриться как-то сесть на небольшой ночной горшок.

- Мужайся, девочка! Лин говорит, что у тебя много энергии «ки», и ты плывешь так далеко не затем, чтобы умереть на пол дороге.

- Кто?

- Не важно, не бери в голову.

Этой же ночью Тао Чьен осознал, что человек не в состоянии сам о себе позаботиться, поэтому нуждался в помощи. На следующий день едва женщины вышли из своих кают и расположились было как обычно на корме для того, чтобы постирать одежду, мужчина заплел волосы, привел в порядок перья и бусы на своей форме знахаря и знаками показал Асусене Пласерес, что, мол, нужно бы и поговорить. Во время путешествия никто из представительниц прекрасного пола не носил свои наряды публичных женщин. Наоборот, одевались в темные юбки из плотной ткани и блузки без украшений, обувались в шлепанцы. По вечерам же закутывались в свои шали, пускали по спине две косички и совершенно не прибегали к макияжу. Все вместе напоминали некую группу простых крестьянок, полностью выкладывающихся, занимаясь повседневными делами. Чилийка с ноткой радости перемигнулась со своими знакомыми, после чего последовала за ним на кухню. Тао Чьен вручил ей большой кусок шоколадки, украденный из предназначенных для капитанского стола запасов, и попытался объяснить той свою проблему, но по-английски женщина ничего не понимала, ввиду чего уже начал было терять терпение. Асусена Пласерес понюхала шоколад, и детская улыбка осветила ее округлое лицо индианки. Взяла руку повара и приложила к груди, указывая тому на женскую каюту, как раз незанятую в это время, но мужчина отодвинул ее руку, более того, схватил ту сам и повел непростым путем в винный погреб. Асусена, слегка удивленная и одновременно мучимая любопытством, защищалась слабовато. Мужчина тем временем пресек все ее возможности отказаться и пойти назад. Затем открыл тайное место и легонько толкнул женщину на лестницу, все время улыбаясь, чтобы успокоить человека. В течение нескольких мгновений оба оставались в темноте, пока он не нашел подвешенный за балку фонарь и не смог зажечь. Асусена улыбалась: наконец-то, этот сумасбродный китаец понял условия договора или, другими словами, о чем шла речь. Женщине еще не приходилось иметь дело ни с одним азиатом. Вот и мучило огромное любопытство узнать, было ли его хозяйство таким же, какое оно и у других мужчин, хотя повар и не думал делать жеста, намекающего на моменты близости, напротив, потащил куда-то за руку, одновременно прокладывая дорогу по образуемому различными тюками лабиринту. Она боялась, что человек вот-вот собьется с ног, и начала дергаться, чтобы как-то отделиться. Тот же, не отпуская даму, вынуждал двигаться вперед, пока фонарь не осветил свинарник, где в ужасном состоянии находилась Элиза.

- Иисус, Мария и Хосе! – воскликнула Асусена и, увидев ее, стала несколько подавленной.

- Скажи ей, чтобы помогла нам, - Тао Чьен попросил Элизу по-английски, встряхивая девушку, чтобы та пришла в себя.

Добрую четверть часа Элиза медлила и, переводя, лепетала краткие указания Тао Чьена, который уже достал из сумочки брошь с бирюзой и заискивал ею прямо перед глазами дрожащей Асусены. Договор, - сказал тогда женщине, - состоит в следующем: нужно спускаться сюда дважды в день, чтобы мыть и кормить Элизу, и никто из остальных пассажиров об этом бы не узнал. Если выполните его, в Сан-Франциско брошь станет вашей, но если скажете хоть слово кому-либо, перережу вам горло. Мужчина снял с пояса нож и провел им перед носом, а другой рукой в то же время приподнял брошь таким способом, чтобы данное сообщение было понято как следует.

- Понимаешь?

- Скажи этому неблагодарному китайцу, что понимаю и чтобы спрятал этот нож, потому что при малейшей неосторожности он может запросто меня убить.

Проходило время, что, казалось, не закончится никогда, а Элиза все продолжала бороться с лихорадочным бредом, окруженная заботами Тао Чьена по ночам и Асусены Пласерес днем. Женщина помогала в первые утренние часы, и пока длился полуденный отдых, и когда большинство пассажиров слегка дремало, выпадала возможность тайно улизнуть в кухню, где Тао Чьен вручал ей ключ. Поначалу спускалась в винный погреб, умирая от страха, но в скором времени добрый нрав от природы и мысли о броши заметно перевесили испуг. Начала натирать Элизу с помощью мыльной тряпки и продолжала подобное до тех пор, пока не прошел пот от агонии, после чего заставила девушку поесть овсяную кашу на молоке, а затем и куриный бульон с круто сваренным рисом с добавлением «дангуй», что приготовил Тао Чьен. Еще рекомендовал девушке мате, как, по его мнению, и было положено, также по собственной инициативе давал ей ежедневно одну чашку настойки на огуречной траве. Слепо доверял этому средству, способному очистить живот от следов беременности. Ведь такая настойка вместе с образом Пресвятой Девы де Кармен были первыми вещами, что она со своими подружками по путешествию положили в свои баулы, потому что без подобной защиты путь в Калифорнию мог запросто оказаться очень и очень нелегким. Больная потерянно блуждала по просторам самой смерти вплоть до следующего утра. А судно тогда пристало в порту Гуаякиль, напоминавший некий хутор, наполовину поглощенный пышной экваториальной растительностью, к которому подходили мало какие суда, и то лишь с целью торговли тропическими фруктами или кофе, хотя сам капитан Кац когда-то обещал вручить несколько писем некой семье голландских миссионеров. Подобная корреспонденция находилась в его распоряжении более полугода, но способного избежать компромисса человека так и не находилось. В предыдущую ночь, в меру обогреваемую пламенем очага, Элиза все потела в лихорадке вплоть до последней капли, спала, грезя, будто взбирается разутая по сверкающему склону извергающего лаву вулкана, после чего пробудилась мокрая до нитки, зато с ясными мыслями и свежей головой. Все пассажиры, включая как женщин, так и добрую часть самого экипажа спустились на несколько часов немного размять ноги, искупаться в реке и наесться фруктов до отвала. Тао Чьен же остался на судне, чтобы научить Элизу зажигать и курить трубку, которую захватил с собой в путешествие. У него были сомнения насчет того, каким образом стоит обращаться с девушкой - вот как раз и выпал один из тех случаев, когда отдал бы все что угодно за некоторые советы своего ныне покойного мудрого наставника. Понимал необходимость беречь душевное спокойствие девушки, и таким способом помочь той провести время, будучи заточенной в винном погребе, хотя уже потеряла немало крови и боялась, что оставленное ей лекарство только лишь более воспламенит все тело. Долго колеблясь, человек предпринял действие, к которому более всего и склонялся, хотя лишь после того, как умолил дух Лин полетать поблизости и последить за сном Элизы.

- Опиум. Вот что заставит тебя спать, и время, таким образом, пройдет куда быстрее.

- Опиум! Это вещество вызывает безумие!

- В любом случае, ты уже тронулась головой, поэтому, как ни крути, многого не потеряешь, - улыбнулся Тао.

- Хочешь убить меня, так ведь?

- Разумеется. Когда станешь истекать кровью, меня рядом уже не будет, поэтому теперь я вызову подобное, прибегнув к опиуму.

- Ай, Тао, я же боюсь…

- Много опиума, безусловно, сущее зло. А вот в небольших количествах – это утешает и успокаивает.

Молодая девушка не знала, сколько перед ней было – много или мало. Тао Чьен дал ей выпить своего отвара из лекарственных трав, смеси перемолотых «кости дракона» и «раковины устрицы». Туда же положил и нормированную дозу опиума, который подарит несколько часов милосердного чуткого сна, в то же время не позволяя полностью уйти в забытье и попасть в некий рай без возможности вернуться. Следующие недели прошли в мысленных путешествиях по другим галактикам, вдали от вредной для здоровья норы, где пребывало в покое это ослабленное тело, и просыпалась девушка лишь когда кто-то спускался, чтобы покормить, вымыть и заставить ее сделать хотя бы несколько шагов в узком лабиринте винного погреба. Не ощущала ни нашествие блох и вшей, ни тошнотворного запаха, который поначалу был просто невыносим, потому что принимаемые лекарства несколько притупили исключительное от природы чутье. Входила и выходила из своих снов совершенно бесконтрольно, равно как и не могла их помнить, но все же Тао Чьен оказался прав: время проходило быстро. Асусена Пласерес не понимала, отчего же Элиза путешествует в подобных условиях. Ни одна из женщин не оплатила свой посадочный билет, и села на это судно, договорившись с капитаном, которому по прибытии в Сан-Франциско выплатила бы общую стоимость проезда.

- Если слухи окажутся правдивыми, то однажды сможешь забросить себе в кошелек пятьсот долларов. Шахтеры заплатят чистым золотом. Ведь они провели без женщин месяцы, истинные бедняжки. Поговори с капитаном и заплати тому, когда доберешься до места, - настаивала женщина в те моменты, когда Элизе удавалось немного приподниматься.

- Я далеко не одна из вас, - возражала Элиза, слегка ошеломленная сладким туманом, что вызывали лекарства.

Наконец, в очередной момент просветления Асусена Пласерес добилась, чтобы Элиза честно поведала ей часть своей истории. И тотчас мысль помочь бегущей от любви завладела воображением женщины и, начиная с тех самых пор, стала с особой тщательностью заботиться о больной. Уже не просто выполняла договор, кормя и моя девушку, также оставалась рядом, когда та спит, и с удовольствием наблюдала за подопечной в это время. Если вдруг просыпалась, начинала рассказывать о своей собственной жизни и учила молиться Деве Марии, что, как гласила молва, считалось наилучшим способом провести многие часы, совершенно ни о чем не думая, а заодно выпадала возможность без особых усилий попасть в рай. Для человека ее профессии, - объясняла женщина, - это было самым что ни на есть наилучшим средством. Скрупулезно откладывала часть своих доходов, чтобы приобрести в церкви отпущение грехов, уменьшая таким способом количество дней пребывания в чистилище, которое должна провести уже будучи в другой жизни, хотя согласно ее подсчетам, для того, чтобы покрыть все свои грехи, таковых не хватило бы никогда. Так шли недели, а Элиза, тем временем, не знала, стоит то ли день, то ли ночь. У нее появилось туманное ощущение посчитать было крыс рядом с собой. Но затем опять заснула и проснулась смущенная оттого, что не знала, в мечтах ли существовала Асусена Пласерес либо же реально присутствовала некая дамочка с черными косами, приплюснутым носом и большими скулами - ведь всем этим вместе так напоминала Маму Фрезию разве что несколько моложе.

Климат стал несколько холоднее, как только позади осталась Панама, где капитан запретил спускаться на сушу из-за страха заражения желтой лихорадкой, ограничась тем, что отправил в небольшой лодке пару матросов на поиски пресной воды, ведь оставшееся у них небольшое количество превратилось в настоящее болото. Проплыли уже и Мексику, и когда судно «Эмилия» вошло в расположенные к северу от Калифорнии воды, наступила настоящая зима. Духота, сильно мучившая людей первую часть путешествия, сменилась холодом и влажностью; из чемоданов то и дело доставались меховые шапки, сапоги, перчатки, не забывали и о нижних шерстяных юбках. Иногда бриг пересекался с другими судами, которые, не убавляя хода, приветствовали друг друга издалека. На каждом богослужении капитан благодарил небо за попутный ветер, потому что очень хорошо знал о сбившихся с пути судах в районе берегов Гавайи и, более того, ждущих определенного толчка ветра в паруса. Игривые дельфины присоединялись к большим китам, торжественно сопровождая их порядочное время. Под вечер, когда вода приобретала красноватый оттенок, отражая в себе лучи заходящего солнца, огромные китообразные существа играли в любовь в гуле пышной пены и, издавая глубокий рев под водой, подзывали к себе друг друга. И временами, в ночной тишине, подплывали к судну настолько близко, что можно было ясно расслышать мощный и загадочный гул, говорящий об их присутствии. Свежие запасы еды уже давно закончились, а порции сухого питания значительно сокращались; и за исключением игры в карты и рыбалки развлечений более не было. Путешественники проводили время за обсуждением подробностей жизни ищущего приключений и образовавшегося на этом судне общества, несколько членов которого неукоснительно подчинялись военному уставу вплоть до униформ, другие же вели себя более непринужденно. Все, в основном, держались вместе, объединенные материальной поддержкой самого путешествия и членов экипажа, работой в шахтах, перевозкой золота и дальнейшим справедливым распределением доходов между собой. Никто не знал что-либо о местности, равно как и о расстояниях. Одна из образовавшихся на судне групп договорилась о следующем: каждую ночь должны были возвращаться на судно, где и думали прожить далеко не один месяц и класть в сейф на хранение собранное за день золото. Капитан Кац объяснил им, что судно «Эмилия» не гостиница и нельзя снять на нем комнату, потому что сам намеревался как можно ранее возвратиться в Европу, несмотря на то, что шахты останутся в сотнях милях от порта, который экипаж как раз и намерен обойти стороной. Путешествие длилось вот уже пятьдесят два дня, однообразие бесконечной воды ухудшало нервную систему, и буквально из-за малейшего предлога разражались драки. Когда некий пассажир-чилиец выпустил из себя нечто неприятное по отношению к матросу-янки, с которым чересчур кокетничала сама Асусена Пласерес, капитану Винсенту Кацу пришлось изъять оружие вплоть до ножей для бритья с последующим обещанием все вернуть вблизи Сан-Франциско. Единственным, имеющим полномочие распоряжаться ножами, был повар, на ком лежала тягостная обязанность убивать домашних животных одного за другим. Однажды, когда в котлы попала последняя корова, Тао Чьен выдумал изящную церемонию для того, чтобы получить прощение у принесенных в жертву животных и самому очиститься от пролитой крови. После этого продезинфицировал свой нож, проведя им несколько раз сквозь пламя факела.

Судно так быстро вошло в воды Калифорнии, что Тао Чьен счел нужным потихоньку перестать поить Элизу успокоительными мате вместе с опиумом, напротив, весь отдавался тому, чтобы усиленно питать девушку и заставлять выполнять упражнения, чтобы впоследствии смогла бы выйти из заточения на собственных ногах. Асусена Пласерес продолжала терпеливо ее намыливать и даже придумала способ мыть волосы с помощью чашечек воды. И заодно рассказывала о своей печальной жизни публичной женщины и о радующей фантазии разбогатеть в Калифорнии, после чего уже вернуться в Чили, будучи настоящей сеньорой с шестью баулами поистине королевских платьев и золотым зубом. Тао Чьен сомневался в том, во что бы обошлась высадка Элизы с судна, и если уж смог пронести девушку на него в каком-то мешке, разумеется, таким же способом удастся вернуть человека и на сушу. Ведь ступив на землю, уже никоим образом не будет за нее ответственен. Мысль решительно отделиться от девушки родила в голове некую смесь потрясающего облегчения и непостижимой тоски.

Еще оставалось несколько лиг (1 лига = 5572,7 м.) до того, как судно «Эмилия» придет к месту назначения, обогнув с севера берег Калифорнии. По словам Асусены Пласерес, он был так похож на берег Чили, поэтому можно было с уверенностью заявлять о том, что корабль ходил кругами, точно саранча, и люди снова оказались в Вальпараисо. От скал вдруг отделилось просто невообразимое множество тюленей, и все они своими тушами упали в воду в сопровождении надоедливого крика чаек и пеликанов. Никак не предполагалось, что на скалистых берегах кто-то есть; также не было никакой надежды увидеть след какого-то населения или хотя бы намек на индейцев, которые, согласно молве, проживали в этих замечательных местах испокон веков. Наконец-то судно приблизилось к обрывающимся в море утесам, свидетельствующим о том, что уже недалеко и так называемый Золотой Порт, другими словами знаменитые Золотые ворота, то есть самое преддверие бухты Сан-Франциско. Густой-густой туман, точно накидкой, окутал судно, ничего не было видно и в полуметре, почему капитан и отдал приказ сбавить ход, бросить якорь и таким способом предотвратить неудачу. Подошли уже очень близко, и нетерпение пассажиров сменилось сущим переполохом. Все говорили чуть ли не хором, готовые спуститься на материк и буквально понестись к приискам в поисках сокровищ. Большинство плывших или потенциальных работников на шахтах в последние дни разбрелись кто куда и в большой спешке. Ведь навеянная длительным морским путешествием скука породила враждебные отношения между людьми, когда-то бывшими партнерами, и теперь каждый человек думал лишь о себе, полностью преданный цели как можно скорее заполучить огромные богатства. Не хватало лишь заявлявших о своей любви к проституткам и намеревавшихся просить капитана о заключении брака прежде высадки с судна, потому что слышали, что в тех диких землях слишком туго как раз с женщинами. Одна из перуанок приняла предложение некоего француза, который плавал в море столь долго, что уже и позабыл собственное имя, однако капитан Винсент Кац отказался праздновать свадьбу, узнав о наличии у мужчины супруги и четырех детей в Авиньоне. Другие отклоняли всякие планы поклонников, ведь предпринимали это в меру мучительное путешествие, чтобы стать, наконец, свободными и богатыми, говорили, что никоим образом не хотелось бы превращаться в служанок без жалования у каких-то бедняков, кто им пообещал лишь одно замужество.

Энтузиазм мужчин ослабевал тем больше, чем дольше длилось неизменное время пребывания полностью погруженными в молочную нереальность нависшей над ними дымки. Наконец, на второй день внезапно прояснилось небо, почему и смогли поднять якорь и развернуть паруса на последнем этапе столь длительного путешествия. Пассажиры и члены экипажа выходили на палубу, чтобы насладиться достаточно узким входом в Золотые Ворота, представляющим собой целых шесть миль плавания под попутным апрельским ветром и прозрачным безоблачным небом. По обе стороны возвышались береговые, увенчанные лесом, горы, разрушенные, словно ранами, вечной работой волн - позади них оставался Тихий океан, а впереди простиралась великолепная бухта, напоминающая озеро с отливающей серебром водой. Залп восклицаний одновременно поприветствовал как окончание нелегкого морского путешествия, так и начало приключения-погони за золотом и для всех этих мужчин и женщин, и для двадцати членов экипажа, которые в тот же самый миг решили на свое счастье оставить судно и самим пуститься в шахты. Единственными, кто в данной ситуации оставались невозмутимыми, были голландский капитан Винсент Кац, пребывая на своем рабочем месте у руля и не выказывая ни малейшей эмоции даже лицом, потому что золото его совершенно не волновало. Всего-то и хотел, что вовремя возвратиться в Амстердам и провести с семьей рождественские праздники. Также вела себя и Элиза, находящаяся на тот момент в самом брюхе парусного судна и совершенно не зная, что все они уже пристали к берегу порядочное время назад.

Первым, что изумило Тао Чьена при входе в бухту, оказался лес из корабельных мачт, находящийся по правую сторону. Счету они поддавались с трудом, хотя вместе с этим наверняка было более сотни судов, брошенных в военном беспорядке. Любой батрак на суше зарабатывал за день гораздо больше проведшего целый месяц в плавании моряка; люди оставляли буквально все не только из-за золота, но и ввиду заманчивой возможности сколотить приличный капитал, грузя мешки, выпекая хлеб или куя подковы. Некоторые пустые лодки снимались под винные погреба либо импровизированные гостиницы, палубы прочих были заметно подпорчены водорослями и гнездами чаек. Взглянув внимательнее во второй раз, Тао Чьен обнаружил город, точно складной шатер, простирающийся по откосам гор. Он состоял из невообразимого количества всяких походных палаток, дощатых и картонных хижин и нескольких незамысловатых зданий, но достаточно прочных и к тому же первых среди появляющегося там населения. После того, как уже бросили якорь, на глаза попалось и первое судно, не принадлежащее капитанам этого порта, как поначалу подобное и предполагалось, а было всего лишь имуществом паршивого чилийца, приветствующего своих соотечественников и обменивающегося с ними почтой. Человеком оказался Фелисиано Родригес де Санта Крус, который уже успел поменять свое звучное имя и стал зваться Феликсом Кроссом. Так различные янки могли его выговаривать. Несмотря на то, что некоторые путешественники приходились тому личными друзьями, все же мужчину никто не опознал, потому что лишь в Вальпараисо и видели в последний раз этого щеголя с приклеенными усами и в сюртуке, от которого теперь ничего не осталось. Напротив, перед ними появился скорее такой косматый пещерный житель с загорелой кожей индейца, в горской одежде и в грубо сшитых сапогах аж до середины бедра, а также двумя автоматами за поясом в сопровождении негра, на вид такого же дикого и вооруженного не хуже любого разбойника. Человек оказался бывшим беглым рабом, который, ступив на земли Калифорнии, стал свободным членом общества. Однако же ввиду неспособности перенести нужды горняков, предпочел зарабатывать на жизнь драками, предварительно как следует натренировавшись в этом деле. Когда Фелисиано признали, то приняли полными энтузиазма криками и несли практически на импровизированных носилках вплоть до каюты первого класса, где толпа пассажиров жарко просила его рассказать новости. Единственный интерес человека состоял в том, чтобы узнать, был ли, как говорили, этот минерал в изобилии. Там возражали, что его гораздо больше, а из кошельков прямо вытекает желтое вещество в виде раздавленных экскрементов. Это выдается за семя весом в полкило и якобы подлежит живому обмену на весь существующий на борту ликер, так сказать, с рук на руки, хотя всего и оставалось три бутылки от бывшего в начале путешествия количества. Говорили, что данное семя было обнаружено храбрыми шахтерами из Чили, которые теперь работают на него где-то на территории Америки. Однажды произнесли тост, чокнувшись последним запасом алкоголя, когда чилиец получил от жены очередное письмо, продолжающее информировать о том, как можно выжить в этих краях.

- Уже несколько месяцев у нас есть кодекс чести, и даже отъявленные хулиганы стараются держаться с достоинством. Допускалось оставлять золото в походной палатке без присмотра. Здесь преобладает закон сельвы, а алчность признается единственной идеологией. Никто не делится оружием, и все ходят парами либо группами, ведь куда ни глянь, на этой земле одни воры и бандиты, - так объяснил мужчина положение вещей.

Судно окружили несколько лодок, управляемых людьми, наперебой предлагающими криком свои разные договоры и выказывающими решения приобрести буквально любую вещь, ведь на суше можно было бы ее продать в пять раз дороже. Вскоре неосторожные путешественники напрямую столкнулись с искусством спекуляции. Ближе к вечеру появился военный комендант порта в сопровождении таможенного агента, позади которых были еще и две лодки с несколькими мексиканцами, а также двумя китайцами, предлагавшими перевести основной груз судна на пристань. Ведь другого способа сколотить капитал у них не было. Военный комендант порта не выказал какого-либо намерения проверить паспорта либо выяснить личность каждого из пассажиров.

- Документы? Какие могут быть документы! Они ведь прибыли в настоящий рай свободы. А здесь никаких гербовых бумаг не существует, - объявил этот человек.

Женщины же, напротив, живо им интересовались. А сам, тем временем, хвастался, что первым пользовал всех остальных, а также каждую из высадившихся в Сан-Франциско, хотя дамы были не совсем такими, какими бы хотелось. Рассказывал, что первые из них появились в городе уже несколько месяцев назад и были встречены толпой поддавшихся эйфории мужчин, которые выстраивались в ряд и стояли так часами, чтобы занять свою очередь, заплатив за место золотом в формах порошка, крупиц, монет и вплоть до слитков. Речь шла о двух храбрых девушках-янки, которые пропутешествовали с самого Бостона, пересекая Тихий океан по Панамскому перешейку. В конце концов, предложили свои услуги лучшему аукционисту, способному заработать за день нормальный годовой доход. С тех пор прибыли более пятисот человек, и практически все мексиканки, чилийки и перуанки, за исключением некоторых североамериканок и француженок, хотя их число оказалось весьма незначительным по сравнению с все возрастающим прибытием молодых и одиноких мужчин.

Асусена Пласерес не слышала никаких новостей о янки, потому что Тао Чьен отвел ее в винный погреб, как только узнал о присутствии на судне таможенного агента. И уже не смог вынести девушку с судна на плече кого-то из грузчиков, как когда-то сюда доставил, потому что был уверен, что все тюки подвергнутся проверке. Элиза, увидев этих людей, несколько удивилась: оба были совершенно неузнаваемы. На нем светилась лоском длинная блуза и свежие на вид брюки, тугая косичка блестела точно намасленная, к тому же был тщательно выбрит вплоть до последнего волоска на лбу и на лице в целом. Асусена Пласерес, тем временем, также сменила крестьянскую одежду на добротный наряд и теперь носила голубое платье с отделанным перьями декольте. На высокой прическе красовалась изящная шляпка, а губы и щеки в меру оттенял кармин.

- Путешествие подошло к своему концу, и ты, детка, еще жива, - объявила женщина радостным тоном.

Думала одолжить Элизе одно из своих роскошных платьев и вывести девушку с судна, словно та была очередной из их группы. Эта мысль нисколько не казалась абсурдной, ведь сама была уверена, что подобное и было ее единственным ремеслом на суше, - такие объяснения и изложила женщина в подходящий момент.

- Я прибыла, чтобы выйти замуж за своего жениха, - возразила Элиза уже далеко не в первый раз.

- В сложившейся ситуации нет достойного жениха. Если для того, чтобы поесть, нужно торговать собой, торгуй. Сейчас такое время, что на какие-то детали ты можешь не обращать внимание, детка.

Их прервал Тао Чьен. Если в течение двух месяцев на борту находилось семь женщин, то никоим образом не могло спуститься восемь, - размышлял он. Тут внимание привлекла поднимающаяся на борт группа мексиканцев и китайцев, желающая разгрузиться и ожидающая на палубе распоряжений капитана и таможенного агента. Ей указали на Асусену, которая заплетала длинные волосы Элизы в похожую на свою косу с лентой, а сам мужчина, тем временем, намеревался найти комплект собственной одежды. Девушку одели в какие-то брюки, длинную, подпоясанную на талии веревкой, блузку и в соломенную, зонтообразную шляпу. За эти два месяца блуждания в самом что ни на есть настоящем аду Элиза существенно потеряла в весе, поэтому теперь выглядела истощенной и бледной, точно тончайшая рисовая бумага. В одежде Тао Чьена, безусловно, великоватой для девушки, та напоминала недокормленного и печального китайского ребенка. Асусена Пласерес обхватила существо своими крепкими руками прачки и, насколько могла, изо всех сил поцеловала в лоб. Женщина уже успела к ней привязаться и в глубине души радовалась, что девушку где-то ждет жених. А еще просто не могла представить себе этого человечка и далее получающего удары судьбы, терпеть которые, вообще-то, пора бы и перестать.

- Ты выглядишь точно мелкая ящерица, - смеялась Асусена Пласерес.

- А если меня распознают?

- А разве может произойти что-то еще хуже? Например, чтобы сам Кац обязал тебя оплатить посадочный билет. Ты можешь расплатиться своими драгоценностями, неужели они у тебя не для этого? – высказалась женщина.

- Никто не должен знать, что ты здесь находишься. Таким образом, капитан Соммерс не станет искать тебя по всей Калифорнии, - сказал Тао Чьен.

- Если меня найдут, непременно заставят вернуться в Чили.

- Зачем же? В любом случае ты уже потеряла свою честь. А богатые не вынесут этого факта. Твоя семья должна быть крайне довольна твоим исчезновением, ведь так им не придется в прямом смысле выкидывать тебя на улицу.

- Только и всего? Да в Китае за такой поступок тебя бы убили.

- Ладно, китаец, мы пока не в твоей стране. Не пугай девушку. Можешь спокойно выходить куда хочешь, Элиза. На тебя и внимания никто не обратит. Им гораздо веселее смотреть на меня, - заверила ее Асусена Пласерес, прощаясь с ним, одновременно шурша голубыми перьями и поигрывая украшающей декольте брошью с бирюзой.

Так и было. Пять чилиек и две перуанки, настоящие завоевательницы противоположного пола, в самых роскошных нарядах представляли собой главное зрелище этого дня. Спустились в лодки по веревочным лестницам, шагая позади семи абсолютно счастливых моряков, которые тянули между собой жребий, означающий привилегию поддерживать головами зады женщин среди несмолкаемого хора свистов и аплодисментов многочисленной и любопытной толпы, специально пришедшей в порт, чтобы их встретить. Никто не обратил внимания на мексиканцев и китайцев, которые, напоминая ряд муравьев, передавали друг другу тюки с рук на руки. Одну из последних лодок заняла Элиза, сев рядом с Тао Чьеном, который объявил своим соотечественникам, что мальчик полностью глухонемой и немного слабоумный, ввиду чего все попытки с ним пообщаться оказались тщетными.

Аргонавты

Тао Чьен и Элиза Соммерс в первый раз сошли на землю в Сан-Франциско в два часа пополудни одного из вторников апреля месяца 1849 года. На ту пору миновали данное место в короткие сроки, двигаясь по направлению к приискам. Непрекращающийся долгое время ветер затруднял ход, однако же, днем распогодилось, и все смогли оценить панораму бухты в ее великолепной красоте. Тао Чьен был человеком на вид несколько взбалмошным со своим медицинским чемоданчиком, с которым никогда не расставался, с узлом за спиной, в соломенной шляпе и разноцветной шерсти плаще сарапе, приобретенном у одного из мексиканских грузчиков. Тем не менее, чего в этом городе было мало, так это хвастовства. У Элизы дрожали не работавшие два месяца ноги, вдобавок чувствовала на материке такое же головокружение, как и ранее в море, хотя мужская одежда давала некую свободу и обеспечивала возможность оставаться не узнанной - такой невидимкой не приходилось себя ощущать еще никогда. В один прекрасный день от впечатления собственной обнаженности девушка, так сказать, пришла в себя, могла наслаждаться легким ветерком, что залетал в рукава блузки и проветривал брюки. Привыкшая к путам нижних юбок, теперь задышала, наконец-то, полной грудью. С грехом пополам удавалось тащить небольшой чемодан с превосходными нарядами, что еще, исходя из лучших побуждений, собрала мисс Роза, но, увидев колебания девушки, Тао Чьен забросил груз на свое плечо. Накидка из шерстяной ткани с длинным ворсом, свернутая под рукой, по своему весу была точно еще один чемодан, хотя девушка и понимала, что не могла бросить вещь, недавно ставшую ее наиболее ценной принадлежностью. С опущенной головой, основную часть которой прикрывала соломенная шляпа пробиралась вперед через пень колоду сквозь ужасающую сутолоку порта. В деревушке под названием Йерба Буэна, основанной в 1769 году некими испанскими экспедиторами, насчитывалось менее пятисот жителей, но едва по территории распространился слух о золоте, как тут же стали прибывать толпы искателей приключений. В считанные месяцы наивный по своей сути населенный пункт стал известен под именем Сан-Франциско, а слава его разошлась вплоть до самых краев всего мира. Хотя до сих пор и не являлся настоящим городом, наоборот, представлял собой обширных размеров пристанище для тех, кто оказывался в данных краях проездом.

Золотая лихорадка никого не оставила равнодушным: кузнецов, плотников, учителей, врачей, солдат, скрывающихся от закона беглецов, проповедников, булочников, революционеров и даже различной внешности кротких и безобидных безумцев. Все эти люди побросали собственные семьи и имущество ради того, чтобы пересечь полмира и пуститься в подобное приключение. «Занятые поиском золота, они по пути теряют собственную душу», - вот что неустанно повторял капитан Кац на каждом небольшом совершаемом богослужении. Оно отправлялось среди пассажиров и членов экипажа судна «Эмилия» по воскресениям, но никто не принимал этого человека во внимание, будучи ослепленным иллюзией внезапного богатства, способного целиком изменить людские жизни. Впервые в истории золото забирали с бесхозной территории, причем бесплатно и вволю, сколько и было доступно любому, сумевшему взять с собой драгоценный металл. С самых удаленных берегов прибывали и аргонавты: европейцы, бежавшие от войн, чумы и тирании; амбициозные и отважные американцы; рвущиеся к свободе негры. А также жители штата Орегон и одетые в кожу, точно индейцы, русские; мексиканцы, чилийцы, перуанцы; австралийские бандиты; голодные китайские крестьяне, рисковавшие головой и нарушавшие императорский запрет покидать свою родину. На глинистых переулках Сан-Франциско наблюдалось полнейшее смешение всевозможных людских рас.

Главные улицы, прочерчивающие всю местность широкими полукругами, затрагивали и пляж; также в них входили и другие прямые улицы, спускавшиеся с обрывистых гор и оканчивающихся у пристани, а остальные были настолько прямыми и полными глины, что взбираться по ним не удавалось даже самкам мула. Внезапно подул штормовой ветер, поднявший пыльный песчаный вихрь, хотя спустя короткий промежуток времени все опять успокоилось, а небо прояснилось. На территории уже находилось несколько прочных зданий и еще дюжина была в процессе постройки, включая и те, что объявлялись будущими роскошными гостиницами. Все остальное представляло собой некую мешанину временных жилищ, бараков. Попадались и хижины из железной листовой стали, дерева или картона, брезентовые и имеющие соломенное перекрытие палатки. Дожди недавней зимы превратили пристань в одно сплошное болото, нечастый транспорт то и дело увязал в глине, и всем требовались толстые доски, чтобы пересечь эти покрытые мусором канавы, множество разбитых бутылок и прочие отходы жизнедеятельности. Не было ни стока для нечистот, ни каких-то канализационных труб, к тому же колодцы оказались далеко не чистыми. Холера и дизентерия вызывали смертность повсюду, за исключением разве что среди китайцев, которые, следуя обычаю, продолжали пить чай, и чилийцев, сызмальства пивших в своей стране зараженную воду, и, стало быть, обладающих иммунитетом к малейшим бактериям. Неоднородная толпа, сплоченная неистовой деятельностью, кишела в спешке, толкая друг друга и спотыкаясь о строительные материалы, бочки, коробки, стремянки и вагонетки. Китайские грузчики покачивали своей ношей, ограничивая эти колебания жердью, не обращая никакого внимания на тех, кого задевают по пути; мексиканцы, сильные и терпеливые, забрасывали на спину равный собственному весу груз и рысцой поднимались в горы; малайцам и гавайцам было достаточно любого повода, чтобы затеять драку. Были и американцы, которые верхом проникали в импровизированное, начинавшее приносить прибыль, дело, безжалостно сминая под собой попадавшихся впереди. Рожденные же на здешней территории жители Калифорнии демонстрировали остальным чванные, красиво вышитые пиджаки и серебряные шпоры. Особенно модными были брюки с расстегивающимся по бокам двойным рядом золотых пуговиц, шедшим от талии и вплоть до ботинок. Исходивший от драк или несчастных случаев гвалт лишь способствовал шуму сильных ударов молотков, пил и исходящему от ударов по позорным столбам. С ужасающей частотой слышались выстрелы, однако, никто, так или иначе, не жаждал умереть за мелкую кражу из ящика с ключами, что немедленно привлек группу возмущенных горожан, намеревавшихся вершить справедливость своими собственными руками. Собственность и имущество ценились куда более самой жизни как таковой, за любое, превышающее сотню долларов, воровство расплачивались виселицей. Люди покидали игорные дома, бары и так называемые «салоны», украшенные изображениями обнаженных особей женского пола ввиду реального недостатка честных его представительниц. В рыночных палатках под тентами предлагали все, что и сколько имелось, особенно же ликер и оружие. Везде было такое изобилие, поэтому ни один не тратил своего времени, чтобы поторговаться. Практически всегда покупатели оплачивали товар золотом, и особо не медлили, чтобы собрать золотой порошок, плотно приставший к чему-либо еще. Тао Чьен решил, что знаменитая «Гум Сан», о которой столько слышал, представляла собой сущий ад, и прикинул следующее: за то, что удалось скопить, они бы получили крайне мало. Дамская сумочка с драгоценностями Элизы оказалась бесполезной, ведь единственной приемлемой расплатой являлся только чистый металл.

Элиза прокладывала себе путь сквозь ораву, и старалась это делать как можно лучше, вплотную прижимаясь к Тао Чьену, которого мысленно благодарила за мужскую одежду, потому что в ближайшем окружении женщин вообще не было видно. Семерых путешественниц судна «Эмилия» доставили переносным способом в один из многочисленных «салонов», где, без всякого сомнения, те уже начали зарабатывать двести семьдесят долларов, то есть самую стоимость билета, что были должны капитану Винсенту Кацу. Тао Чьен выяснил у грузчиков, что в городе существовали обособленные территории, а принадлежащие одной национальности люди занимали окрестности. Его предупредили, что не стоит приближаться к австралийским хулиганам, которые нападали только так, прибегая к диверсионному выпаду. Также указали и место расположения скопления рыночных палаток и хижин, где жили китайцы. Туда-то и отправился молодой человек.

- Как же я найду Хоакина в этой перепалке? – спросила Элиза, чувствуя себя потерянной и бессильной.

- Если здесь есть китайский квартал, должен быть и чилийский. Ищи его.

- Я и не думаю от тебя отделяться, Тао.

- К вечеру я возвращаюсь на судно, - предупредил ее мужчина.

- И зачем же? Тебя не интересует золото?

Тао Чьен ускорил шаг, а она подстроилась, чтобы не упускать того из виду. Вот так и прибыли в китайский квартал. «Маленький Кантон», как его называли, представлял собой пару чахлых улиц, где молодой человек немедленно ощутил себя словно в родном доме, потому что и близко не было недалеких людей, а воздух был пропитан утонченными запахами блюд его страны. К тому же слышались различные диалекты, хотя, в основном, преобладало наречие кантон. Для Элизы, напротив, все было так, словно очутилась на другой планете: не понимала ни единого слова, более того, какими-то разъяренными, если не сказать сумасшедшими, казались окружающие, потому что жестикулировали чересчур эмоционально. Не были замечены женщины и там, но Тао указал на пару оконец с запорами, откуда временами высовывались отчаянные лица. Вот уже два месяца у этого человека не было женщины, хотя из окон его так и звали. Однако ж, мужчина слишком хорошо знал о вреде венерических заболеваний, чтобы, всего лишь развлекаясь с одной из так называемых мочалок, ненароком оказаться под их угрозой. По пути попалось всего лишь несколько крестьянок, вероятно, купленных за считанные монеты и привезенных из самых отдаленных провинций Китая. Тут подумал о своей сестре, которую когда-то продал их отец, в результате чего только еще больше затошнило.

- Что с тобой, Тао?

- Дурные воспоминания…. Эти девушки – рабыни.

- Разве говорят, что в Калифорнии нет рабов?

Они вошли в ресторан, отмеченный традиционными желтыми ленточками. Это, скорее, был продолговатой формы постоялый двор, до отказа набитый людьми, которые, тесня друг друга, поглощали все в спешке. Шум палочек о суповые миски и словесная беседа музыкой отдавались в ушах Тао Чьена. Стоя в два ряда, люди ждали того момента, когда, наконец, удастся сесть. Выбора особого не было, за исключением выгодного использования того, что оказывалось под рукой. И поистине требовалось мастерство, чтобы на лету поймать тарелку, прежде чем другой, более бойкий и расторопный клиент, ее не перехватит. Все же Тао Чьен получил одно блюдо для Элизы, а другое для себя. Она недоверчиво разглядывала зеленоватую жидкость, в которой плавали бледные выцветшие лохмотья непонятно чего и желеобразные моллюски. Все хвалила себя за то, что вновь узнает любой ингредиент по запаху, хотя последний даже не показался в какой-то степени съедобным, напротив, само блюдо по виду напоминало некое болото с кишащими там головастиками. Тогда решила воспользоваться преимуществом не прибегать к палочкам, ведь все это могла поглотить прямо из пиалы. Голод способен на большее, нежели всякие подозрения, поэтому и осмелилась отведать блюдо, пока в то же самое время за ее спиной ряд нетерпеливых прихожан подгонял девушку криками. Мясное блюдо с овощами оказалось просто восхитительным, соответственно, девушка его кушала куда больше и охотнее, однако Тао Чьен, не дав достаточно времени, уже взял человека за руку и вывел наружу. Сначала, идя друг за другом, оба прошлись по магазинам квартала, чтобы восполнить количество лекарственных средств медицинского чемоданчика и поговорить с парочкой практикующих в этом городе китайских знахарей, а затем дошли и до игорного дома, каких было более чем достаточно на каждую куадру. Он представлял собой деревянное, с замашкой на роскошь, здание, украшенное полотнами, изображающими сладострастных полуодетых женщин. Золотой порошок был слишком тяжел, чтобы обменивать его на монеты курсом шестнадцать долларов за унцию, также нелегок был и для того, чтобы вытаскивать на стол полную его сумку. Американцы, французы и мексиканцы составляли большинство клиентов, среди которых также встречались и искатели приключений из Гавайи, Чили, Австралии и России. Самыми популярными карточными играми считались «монте», мексиканского происхождения, «ландскнехт» и «21-о». Так как китайцы предпочитали «фан-тан» и рисковали всего лишь несколькими сентаво, то за столиками подобной дорогой игры никого особо не приветствовали. Не было замечено ни одного играющего негра, хотя какие-то из них обеспечивали музыкальное сопровождение или обслуживали столы. Позже выяснилось, что работали для тех, кто заходил в бары либо в игорные дома, чтобы даром пропустить рюмку-другую, а затем таких вынуждали покинуть заведения либо, в крайнем случае, грубо оттуда выкидывали. В салоне находились только три женщины: две молодые мексиканки с большими, искрящимися остроумием, глазами, одетые в белое и курящие сигареты одну за другой, и француженка в тугом корсете и слишком накрашенная, уже немного в возрасте, но, впрочем, симпатичная. Обегали столы, подстрекая как игру, так и выпивку, и обычно покидали помещение под руку какого-нибудь клиента, скрываясь за тяжелой занавеской из роскошной парчи. Тао Чьена проинформировали, что дамочки зарабатывают унцию золота за то, что составляют компанию в баре в течение часа. А бывает, что перепадает и несколько сотен долларов, если проводят целую ночь с холостым мужчиной, однако француженка обошлась бы гораздо дороже, хотя та еще ни разу не общалась с китайцами и неграми.

Элиза, спрятавшись за столь нужную и спасаемую роль восточного мальчика, вся изнуренная, сидела в углу. А он, тем временем, беседовал то с одним, то с другим, выясняя подробности о золоте и о жизни в Калифорнии в целом. Для Тао Чьена, оберегаемого воспоминанием о Лин, оказалось гораздо легче вынести искушение женщинами, нежели не поддаться соблазну игры. Звуки падающих фишек игры «фан-тан» и стук игральных костей о поверхность столов сигналом какой-то сирены неумолимо звали его к себе. Мало того, один лишь взгляд на колоду карт в руках игроков заставлял мужчину потеть еще как, но тот все же крепился, подкрепляемый следующим убеждением: если сейчас не сдержит собственного обещания, удача отвернется от него навсегда. Годами позже, после многочисленных приключений, Элиза спросила у него, причем же тут удача, на что молодой человек, не думая дважды, ответил, что лишь благодаря счастливому случаю еще жив и известен. Этим вечером также узнал, что основные прииски находятся вблизи рек Сакраменто, Американ, Сан-Хоакин и в сотнях лиманах, но еще не было достоверных карт, почему и расстояния оказались огромными. Количество золота, что можно было легко добыть буквально с поверхности, стало постепенно убывать. Разумеется, не хватало и удачливых шахтеров, которым случайно попадалось золотое семя размером с ботинок, большинство же соглашалось и на горстку порошка, полученную в результате чрезмерных усилий. О золоте говорилось много, - сказали ему, - а вот о том, на какие жертвы приходится идти, чтобы его добыть, почти не упоминается. Нужна была ежедневная унция, чтобы сколотить какой-то капитал, ведь тот, кто намеревается жить как собака, найдется всегда, потому что цены на все были поистине сумасбродными, и золото пропадало так, что и глазом не успеешь моргнуть. А торговцы и ростовщики богатели день ото дня, точно некий крестьянин, нанявшийся стирать одежду. Благодаря чему за считанные месяцы и удавалось построить прочный дом, более того, уже можно было подумывать о возвращении в Китай, где и выкупить несколько жен и посвятить себя воспитанию настоящих мужчин из собственных сыновей. Были и другие, кто вечно одалживал деньги в игорных домах под десять процентов в час в собственных же интересах, иными словами, доход таких граждан составлял более восьмидесяти семи тысяч в год. Он то и дело находил подтверждение в сказочных историях об огромных семенах, о драгоценном порошке, щедро перемешанном с простым песком. Также были правдивы рассказы и о его пластах, расположенных между кварцевыми камнями, о самках мула, лапы которых соскальзывали с утеса, открывая тем самым сокровище где-то внизу, хотя, чтобы разбогатеть, несомненно, требовались труд и удача. Американцам не доставало терпения, не умели работать в команде, к тому же беспорядок и алчность постоянно одерживали над ними верх. Мексиканцы и чилийцы, те разбирались в горном деле, хотя сами тратили чересчур много. Жители штата Орегон и русские только зря расходовали свое время, не переставая драться и пить. Китайцы же, напротив, старались извлечь выгоду из своего скудного имущества, потому что были людьми скромными, не напивались и трудились точно муравьи по восемнадцать часов в день без отдыха и жалоб. Простачки же возмущались успехом китайцев, как его своевременно предупредили, поэтому и было необходимо вечно прятаться, притворяться дурачками, особо не провоцировать и вдобавок не вести себя дурно, словно следуя примеру, подаваемому гордыми мексиканцами. Да, объясняли мужчине далее, существовало и временное прибежище чилийцев, правда, на некотором отдалении от центра города, где-то очень далеко по правую сторону, и называлось Чилесито, но рисковать и рыскать по тем местам в сопровождении его глуповатого брата уже было слишком поздно.

- Я возвращаюсь на судно, - объявил Тао Чьен Элизе, когда, наконец-то, оба вышли из игорного дома.

- Я чувствую головокружение, будто вот-вот упаду.

- Ты очень больна. Тебе необходимо хорошо поесть и отдохнуть.

- Я не могу сделать это в одиночку, Тао. Пожалуйста, не оставляй меня пока…

- У меня же контракт, капитан вынудит кого угодно меня найти.

- А кто же тогда выполнит приказ? Все суда брошены. На борту никого не осталось. Этот капитан, вообще-то, может кричать до хрипоты, но никто из моряков так и не вернется.

«Что же я буду с ней делать?» – громко вопросил Тао Чьен на кантонском наречии китайского языка. Его контракт заканчивался в Сан-Франциско, но бросить девушку на произвол судьбы в подобном месте – это мужчине было не по силам. Вот и оказался в своеобразной ловушке, по крайней мере, до тех пор, пока у человека не прибавится сил, пока не наладит связь с другими чилийцами или не обретет спокойствие, встретив своего прыткого возлюбленного. Все это будет не так уж и трудно, - полагал он тогда. Из-за смущения, что, казалось, имело место в Сан-Франциско, для китайцев повсюду не существовало никаких тайн, ведь спокойно можно было дождаться следующего дня и сопроводить девушку в Чилесито. Город погрузился в темноту, что придала ему фантасмагорический вид. Практически все жилища были из брезента, и находящиеся внутри лампы делали дома прозрачными и светящимися точно алмазы. Улицы освещались факелами и большими кострами, а шедшая из игорных домов музыка лишь способствовала созданию всеобщего сказочного и нереального впечатления. Тао Чьен искал пристанище, чтобы провести ночь. И некоторое время спустя случайно наткнулся на больших размеров барак. Он был где-то двадцати пяти метров в длину на восемь в ширину, изготовленный из досок и металлических пластов, вытащенных из увязших судов. Сверху же здания была вывеска, сообщающая о том, что оно является гостиницей. Внутри же в два этажа располагались поднятые койки, представляющие собой простые деревянные полки, на которых можно было вытянуться во всю длину. Там же находился и постоялый двор, где продавался ликер. Правда, здание оказалось без окон, и дышать удавалось лишь воздухом, что шел через прорези между дощатыми стенами. За доллар клиент получал право переночевать, причем вдобавок полагалось и постельное белье. Первые пришедшие занимали койки, остальные устраивались прямо на полу, но этим двоим отказали во всяком месте, хотя свободные еще оставались, лишь потому, что те китайцы. Тогда пришлось кинуть прямо на землю тюк с одеждой, что послужил бы подушкой; сарапе и кастильская накидка были единственными вещами, которыми можно было как-то накрыться. Вскоре помещение заполнилось людьми разных рас и лиц, которые размещались тесными рядами вплотную друг к другу – все одетые и со своим оружием в руке. Уйму сальных пятен, табака и человеческих выделений дополняли хрип и раздраженные голоса тех, кого мучили ночные кошмары, - все это вместе очень затрудняло возможность уснуть. Но Элиза была настолько уставшей, что совершенно не отдавала себе отчет в том, как проходит время. Проснулась лишь на рассвете, дрожа от холода, съеженная около спины Тао Чьена, и только тогда уловила его морской запах. На судне тот смешался с необъятной, окружающей их водой, но именно этой ночью девушка узнала типичное благоухание, исходящее от тела находившегося рядом человека. Закрыла глаза, прижалась к нему еще крепче и в скором времени снова заснула.

На следующий день оба отправились на поиски местечка Чилесито, которое она тотчас признала, потому что чилийский, подвешенный высоко на палке, флаг, развеваясь, описывал круги, и большинство мужчин носило типичные «незамысловатые» шляпы-сомбреро конической формы. Все располагалось вокруг восьми или десяти переполненных людьми блоков домов, включая нескольких женщин и детей, путешествующих с мужьями и отцами, каждый из которых занимался каким-то ремеслом или какой-то другой деятельностью. Жилища представляли собой походные палатки, лачуги и хижины, окруженные досками, что защищали от беспорядочных груд инструментов и мусора. Среди них также встречались рестораны, импровизированные гостиницы и бордели. Повсюду насчитывалась где-то пара тысяч чилийцев, заселяющих этот квартал, но в действительности никто никого не подсчитывал, а сама территория рассматривалась лишь как временное пристанище для недавно прибывших людей. Элиза почувствовала себя счастливой, как только услышала язык своей родной страны и увидела вывеску на обшарпанной брезентовой палатке, говорящей о наличии пирогов с начинкой из нескольких видов мяса, впрочем, хорошо ей известных. Подошла ближе и, скрывая свое чилийское произношение, попросила порцию тех, что были вкуснее. Тао Чьен уставился на порядком странное для него питание, поданное завернутым в газетный листок за неимением элементарной тарелки, совершенно не зная, как же стоит обращаться с подобными вещами. Элиза объяснила ему, что речь идет всего лишь о свиных потрохах, обжаренных в жире.

- Вот вчера я ела твой китайский суп. Что ж, сегодня ты поешь моих чилийских пирожков, - наставительно произнесла девушка.

- Разве эти китайцы говорят на кастильском наречии? – продолжал любезно расспрашивать продавец.

- Мой друг не говорит, а я сама лишь постольку, поскольку была в Перу, - возразила Элиза.

- И что же вы ищите в этих краях?

- Некоего чилийца, его зовут Хоакин Андьета.

- И с какой такой целью вы разыскиваете мужчину?

- У нас есть сообщение для него. Вы знакомы с этим человеком?

- За последние месяцы по здешним местам прошло много людей. Никто не задерживался тут более чем на несколько дней, напротив, большинство быстренько отправляется на прииски. Кто-то возвращается, другие же нет.

- А Хоакин Андьета?

- Да я не помню, но, пожалуй, поспрашиваю.

Элиза и Тао Чьен сели перекусить в тени находящейся неподалеку сосны. Спустя минут двадцать возвратился и продавец еды в сопровождении мужчины, по виду которого можно было понять, что тот происходил из северных индейцев, со свойственными им короткими ногами и широкими спинами, который и сообщил следующее: Хоакин Андьета уехал на прииски в направлении Сакраменто, по крайней мере, уже два месяца назад, хотя в тех краях никто как не обращает внимания на календари, так и не подсчитывает путешествия чужих граждан, до которых им нет никакого дела.

- Мы отправимся в Сакраменто, Тао, - решила Элиза, чуть только они отошли от Чилесито.

- Путешествовать ты все еще не в состоянии. Некоторое время тебе стоит отдохнуть.

- Там и отдохну, когда его встречу.

- Предпочитаю возвратиться к капитану Кацу. Честно говоря, Калифорния не для меня.

- Что с тобой? Неужели все внутри уже пропитано оршадом? Ведь на судне никого не осталось, за исключением этого капитана с его Библией. Все отправились на поиски золота, и ты единственный, кто думает и далее трудиться поваром за нищенское жалование!

- Не особо-то я верю в легкие деньги. Просто хочется спокойной жизни.

- Ладно, пусть и не золотом, но должен же ты заинтересоваться хоть чем-то…

- Буду учиться.

- Что же ты намерен изучать? Ведь уже и так многое знаешь.

- Но учиться никогда не помешает!

- Тогда ты уже прибыл в замечательное место. Ты ничего не знаешь об этой стране. Здесь как раз требуются врачи. Как по-твоему, сколько людей занято в шахтах? Целое множество! И им всем нужен доктор. Эта земля просто изобилует возможностями, Тао. Поехали со мной в Сакраменто. Более того, если ты не поедешь со мной, я сама не смогу далеко уехать…

Лишь благодаря удаче, что как раз и спасала в злосчастных условиях посадки на судно, Тао Чьен и Элиза отправились в северном направлении, объехав обширную бухту Сан-Франциско. Судно уже оказалось полным путешественниками с замысловатым багажом инструментов для разработки полезных ископаемых, и никто даже не мог пошевельнуться в данном ограниченном пространстве, к тому же заполненном ящиками, инструментами, корзинами и мешками с провиантом, порохом и оружием. Капитан со своим вторым помощником представляли собой пару американцев непривлекательной внешности, хотя и мореплавателей добрых и великодушных, даже несмотря на наличие скудного питания и всего лишь несколько бутылок ликера. Тао Чьен договорился с ними о билете для Элизы, и, чтобы оплатить стоимость путешествия, тому позволили поработать моряком. С пистолетами за поясом и вдобавок с ножами или навахами пассажиры чуть ли не выступили со словом уже в первый день. Все было сделано для того, чтобы впоследствии не упасть в обморок от нечаянных удара локтем или пинков, неизбежных для любого в этой толчее. На рассвете второго дня после продолжительной холодной и влажной ночи, проведенной на якоре около берега, все оказались перед невозможностью плыть далее в потемках, мало того, каждый чувствовал себя в окружении врагов. Люди, обросшие бородой, грязью, питаясь омерзительной едой, терпя москитов, ветер и плавание против течения с каждым днем раздражались все больше. Тао Чьен, единственный человек без каких-либо планов и определенных пределов, появился среди них идеально безмятежным и когда не боролся с парусами, то восхищался необычной панорамой бухты. Элиза же, напротив, полностью отчаявшись, и далее находилась в своей роли глухонемого и придурковатого мальчика. Тао Чьен кратко представил ее в качестве своего младшего брата, после чего удалось пристроить девушку в более или менее защищенном от ветра углу, где та и пребывала, настолько спокойная и молчаливая, что совсем немного времени спустя никто и не вспоминал о ее существовании. Кастильская накидка девушки насквозь пропиталась водой, сама она дрожала от холода, ноги же совершенно онемели, но, несмотря на это, сил прибавляла мысль о ежеминутном приближении к Хоакину. Все касалась груди, где хранились письма любимого, которые и декламировала про себя на память. На третий день пассажиры стали куда менее агрессивными и, лишенные сил, оставшиеся дни путешествия равнодушно пребывали в своей мокрой одежде, чуть пьяные и вконец удрученные.

Сама бухта оказалась гораздо обширнее, нежели то полагали люди; отмеченные на патетических картах расстояния обернулись реальными милями, и когда уже было подумали, что прибыли к месту назначения, оказалось, что до сих пор стояли перед необходимостью пересечь вторую бухту под названием Сан Пабло. На берегах виднелось несколько временных стоянок и лодок, переполненных людьми и товаром, чуть дальше находились густые леса. Однако и там не заканчивалось путешествие. Еще было необходимо преодолеть бурный канал, а затем войти в третью бухту под названием Суисан, где приходилось плыть гораздо медленнее и с трудом, после чего судно оказывалось в узкой и глубокой реке, что как раз и вела до самого Сакраменто. Наконец, все очутились недалеко от берега, где впоследствии была обнаружена первая золотая чешуйка. Такой всего лишь незначительный обломок размером с женский ноготь смог вызвать неконтролируемое нашествие людей, изменив как вид всей Калифорнии, так и души представителей североамериканского народа, как то написал бы несколько лет спустя Джекоб Тодд, уже давно став журналистом. «Соединенные Штаты были основаны паломниками, пионерами и непритязательными иммигрантами, проповедующими этику тяжелого труда и призывающими ценить неблагоприятные обстоятельства. Золото все очевиднее выявляло самое что ни на есть худшее в характере американского народа: жадность и насилие».

Капитан судна объяснил им, что город Сакраменто появился буквально в последнее время, словно пробудился утром после одной из ночей. Сам порт был набит различными судами, а в глуби города просматривались хорошо спланированные улицы, дома и другие деревянные постройки. Также был не чужд торговли, имелись церковь и внушительное количество игорных домов, баров и борделей, и, тем не менее, все напоминало пейзаж некоего кораблекрушения, потому что сама земля казалась усеянной мешками, сбруей, инструментами и всевозможным мусором, оставленным шахтерами, которые торопились отправиться на прииски. Огромных размеров негры-проныры летали над отбросами, а в воздухе повсюду стояли тучи мух. Элиза мысленно подсчитала, что за пару дней смогла бы обежать весь населенный пункт буквально из дома в дом: было бы не так уж и трудно подобным образом разыскать Хоакина Андьета. Пассажиры грузового судна лихтер, в данный момент воодушевленные и дружелюбные ввиду приближения к порту, делились друг с другом последними глотками ликера, прощались похлопыванием по плечам и что-то хором подпевали о некой девушке Сюзанне. Подобное происходило на глазах крайне изумленного Тао Чьена, который не понимал столь внезапного изменения поведения людей в целом. Он с Элизой сошли на берег раньше остальных, потому что несли наименьший багаж, после чего без колебаний направились в район проживания китайцев, где удалось найти какую-то еду и место для ночлега под навесом из вощеного брезента. Элиза не могла следить за шедшими на кантонском наречии китайского языка разговорами, и ее единственным желанием было что-то выяснить о своем возлюбленном. Однако Тао Чьен тут же напомнил, что должна помолчать, а затем попросил девушку успокоиться и набраться терпения. Этой же ночью «чжун и» взялся за подвижный и поврежденный плечевой сустав некоего крестьянина, вернув кость на ее же место, и благодаря данному случаю немедленно завоевал уважение населяющих временную стоянку.

На следующее утро эти двое отправились на поиски Хоакина Андьета. И, между прочим, удостоверились, что их товарищи по путешествию были готовы пойти на прииски, а кое-кто даже раздобыл самок мула, чтобы перевезти багаж. Большинство же передвигалось на своих двоих, оставляя позади добрую часть своего имущества. Обежали целиком населенный пункт, не найдя даже и следа того, кого искали, хотя некоторые чилийцы вроде бы и припомнили кого-то с таким именем, кто проходил здешние места месяц или два назад. Затем люди посоветовали двигаться вверх по реке, где, возможно, с ним и встретятся, все зависело лишь от везения. Месяц тогда показался целой вечностью. Никто не вел счет людям, бывшим там в предыдущий день, тем более, абсолютно не были важны имена чужаков и их судьбы. Золото – вот какая навязчивая идея поглощала умы большинства.

- Что будем делать теперь, Тао?

- Работать. Без денег ровным счетом невозможно сделать ничего, - возразил он, взваливая на плечо несколько кусков брезента, что попались среди брошенных повсюду остатков различного мусора.

- Я не могу ждать! Должна же я найти Хоакина! Немного денег у меня найдется.

- Чилийские-то реалы? Не очень-то выгодно ими пользоваться.

- А драгоценности, что у меня остались? Что-то же должны стоить эти вещицы…

- Храни их при себе, здесь они практически не ценятся. Нужно поработать, чтобы приобрести самку мула. Мой отец путешествовал из деревни в деревню, леча кого только можно. Дед занимался тем же. И сам могу поступать схожим образом, разве что здесь слишком большие расстояния. Мне нужно животное.

- Самка мула? Одна у нас уже есть: ты. Какой же ты упрямец!

- Да уж не меньше тебя.

Собрали палки, кое-какие доски и попросили одолжить несколько инструментов. Затем наскоро соорудили жилище, используя брезент в качестве крыши, в результате чего получилась всего лишь тщедушная хижинка, готовая вот-вот развалиться от первой же вьюги, хотя, по крайней мере, защищала людей от кратковременных ночных мелких дождей и от неслабых весенних осадков. О познаниях Тао Чьена распространился слух по округе, и вскоре у того появились пациенты-китайцы, которые и подтвердили необычный талант недавно пришедшего к ним «чжун и», чуть позже стали ходить мексиканцы и чилийцы, а последними присоединились и некоторые американцы с европейцами. Услышав, что умения Тао Чьена ничуть не хуже таковых у трех докторов белой расы вместе взятых, а зарабатывает человек гораздо меньше, многие победили в себе отвращение, раннее питаемое к «небожителям», и решили испытать на себе достижения восточной науки. Несколько дней подряд Тао Чьен был настолько занят, что Элизе приходилось ему помогать. Ее очаровывал сам вид нежных рук целителя, умело щупающих пульс на руках и осматривающих ноги пациентов, а также трогающих тела больных, словно лаская последние. Также завораживало и искусство введения игл в загадочные точки человеческого тела, о которых, казалось, знал лишь он один. Сколько же лет этому человеку? Однажды девушка задала ему подобный вопрос, и тот возмущенно ответил, что, если принять во внимание все свои воплощения, можно без сомнения говорить о возрасте где-то в семь или восемь тысяч лет. На глазок Элиза дала бы юноше лет тридцать, хотя, порой, видя, как тот смеется, он казался гораздо моложе самой девушки. Тем не менее, стоило лишь склониться над очередным больным, полностью сосредоточенным, как черты лица мужчины тут же приобретали древность черепахи, и именно в такие моменты оказывалось проще простого поверить, что за плечами уже был довольно весомый груз прожитых веков. Восхищенная, она не переставала наблюдать за доктором. Тем временем молодой человек исследовал налитую в стакан мочу своих пациентов, и по запаху и цвету последней вполне был способен определить скрытые недомогания. Также вызывал к себе интерес, когда изучал зрачки с помощью увеличительной линзы, чтобы впоследствии прийти к заключению, чего же именно не хватало либо находилось в избытке в организме конкретного человека. Иногда ограничивался тем, что клал свои руки на живот или на голову больного, закрывал глаза и представлял себя самого вошедшим в длительное сновидение.

- Что ты делал? – по окончании осмотра того или иного человека спрашивала его Элиза.

- Я всего лишь чувствовал боль пациента и передавал тому энергию. Отрицательная энергия вызывает страдания и болезни, позитивная же способна вылечивать.

- А положительная энергия, какая она, Тао?

- Она словно любовь: горячая и светлая.

Вытаскивать пули и залечивать ножевые ранения – вот в чем заключалась повседневная работа доктора. Со временем и у Элизы пропал испытываемый к виду крови ужас, более того, научилась зашивать человеческую плоть с таким же спокойствием, с каким прежде вышивала простыни для своего приданого. Практика в качестве хирурга рядом с англичанином Эбанисером Хоббсом на деле для Тао Чьена оказалась очень и очень полезной. На той зараженной ядовитыми змеями земле не хватало такого действия, как проколы, поэтому плечи многих его товарищей лишь синели и опухали. Зараженная вода только способствовала широкому распространению эпидемии холеры, средства от которой никто пока не знал, а также других заболеваний с тревожными симптомами, хотя и не всегда роковыми. Получал Тао Чьен совсем немного, но постоянно авансом, потому что когда вылечил некоего испуганного человека, тот заплатил без лишних слов, хотя и мог бы поторговаться о сбавлении цены. По окончании работы целитель мысленно представил своего умудренного опытом покойного наставника с выражением упрека на лице, но, впрочем, подобное видение все-таки постарался отогнать. «В данных обстоятельствах я просто не могу позволить себе роскошь быть благородным человеком, учитель», - проговорил он сквозь зубы. В его заработок не входила анестезия, а тому, кто желал успокоения с помощью лекарств или золотых игл, приходилось платить сверх установленной цены. Всем оказывал свои услуги за исключением, пожалуй, воров, которым после разумного внушения все-таки приходилось терпеть розги либо последним отрезали уши: шахтеры хвалились своей справедливостью, вершить которую им никто не мешал, а также никто не собирался оплачивать тюрьму и тем более ее охранять.

- Почему ты не зарабатываешь на преступниках? – спросила его Элиза.

- Потому что предпочитаю, чтобы они были мне обязаны некой благосклонностью.

Казалось, Тао Чьен намеревался обосноваться. Хотя своей подруге не сказал об этом ни слова, но в то же время не желал покидать это место, чтобы предоставить духу Лин какое-то время его найти. Вот уже несколько недель покойная жена молодого человека не давала о себе знать. Элиза же, напротив, все считала часы, беспокоясь насчет продолжения путешествия. И по мере того, как проходили дни, девушку одолевали противоречивые чувства, что испытывала та к своему товарищу по приключениям. Благодарила своего защитника и способ последнего, каким тот ее оберегал. Здесь имелось в виду хорошее питание, тепло и уют по ночам, обеспечение всякими мате и иглами, чтобы, как говорилось, подкреплять энергию «ки», но все же раздражало спокойствие этого человека, которое невольно принималось за недостаток мужества и отваги. Безмятежное выражение и легкая улыбка на лице Тао Чьена временами то беспокоили, то тревожили девушку. Совершенно не понимала абсолютного безразличия мужчины попытать счастья в шахтах, когда все окружение, а особенно его соотечественники китайцы, казалось, ни о чем другом и не помышляло.

- Ха, тебя ведь тоже не интересует золото, - спокойно возразил молодой человек, когда девушка начинала его упрекать.

- Я приехала сюда совсем по другой причине! А с какой целью здесь находишься ты?

- Потому что я был моряком. И не думал о чем-то другом, пока ты сама меня об этом не попросила.

- Ведь ты врач, а не моряк.

- Здесь я снова могу быть медиком, по крайней мере, какое-то время. А ты оказалась права, в здешних краях много чему можно научиться.

За этим и проходили дни. Со временем удалось наладить связь с туземцами и кое-что выяснить насчет лекарств местных шаманов. Были там и нечистоплотные группы бродяг-индейцев, покрытых сплошь в жирных пятнах кожами койотов и поношенными европейскими шмотками, которые в паническом бегстве за золотом потеряли все, что только можно. Они перемещались туда-сюда вместе со своими усталыми женами и голодными детьми, стараясь путем промывания лежащего в корзинах из тонких ивовых прутьев песка добыть золото, но стоило лишь обнаружить прибыльное место, как людей гнали оттуда взашей. Когда жителей оставили в покое, последние образовали небольшие деревни из шалашей или палаток и таким способом расположились хоть на какое-то время пока не пришлось опять отправляться на новое место. Познакомились тогда и с китайцем, которого приняли со всем уважением, потому что считали человека этаким «лекарем» - знающим дело мудрецом – к тому же и самим было только в радость поделиться имеющимися познаниями. Элиза и Тао Чьен сели, заняв собой пустые места, чем и замкнули круг, внутри которого на раскаленных камнях готовилась каша из желудей или жарились семена лесных растений вместе с кузнечиками – все это Элизе показалось просто восхитительным. Затем люди курили, беседуя между собой на необычной смеси английского языка, каких-то знаков и изредка употребляемых словах выученного давным-давно родного языка. В те дни загадочно исчезли несколько шахтеров-янки. Несмотря на то, что их тела не нашли, оставшиеся в живых товарищи обвинили индейцев в убийстве последних и к тому же нанесли ответный удар, взяв приступом всю деревню, захватив в плен человек сорок, включая женщин и детей, и вдобавок в качестве наказания казнили семерых мужчин.

- Если подобным образом поступают с индейцами, хозяевами этой земли, то я уверена, что с китайцами обращаются гораздо хуже, Тао. Ты должен стать невидимым, как и я, - сказала Элиза, чуть подавленная от того, что недавно узнала о случившемся.

Но у Тао Чьена не было времени овладевать различными хитростями, чтобы становиться невидимым, ведь всецело был поглощен изучением растений. Предпринимал длительные экскурсии и собирал образцы для проведения сравнения с теми, что использовались в Китае. Брал в аренду пару лошадей либо шел пешком целые мили под жестоким солнцем, непременно беря с собой Элизу в качестве устного переводчика, чтобы, наконец, достичь слобод, населенных мексиканцами, жившими в этих местах целыми поколениями и прекрасно знающими природу. Совсем недавно они уступили Калифорнию в войне против Соединенных Штатов, и эти обширные слободы, где раньше по принципу коммунизма находили приют сотни батраков, постепенно приходили в упадок. Договоры между странами на деле представляли собой исписанные чернилами листки бумаги. Уже в самом начале мексиканцы, немало знающие о разработке полезных ископаемых, обучали недавно прибывших необходимым приемам, с помощью которых добывалось золото, хотя туда же и с каждым днем все больше прибывали чужаки с намерением занять территорию, которую считали своей по праву. На деле же англичане таковых просто презирали, равно как и людей, принадлежащих любой другой расе. Началось неутомимое преследование испанцев, им всецело отказывали в праве разрабатывать шахты ввиду того, что не были американцами, хотя за таковых принимали преступников из Австралии и искателей приключений из Европы. Множество лишившихся дохода батраков пытали счастье, занимаясь разработкой полезных ископаемых, но когда травля так называемых гринго снова оказалась невыносимой, люди стали уезжать на юг либо пополняли собой количество преступников. В некоторых из деревенских жилищ, оставленных целыми семьями, у Элизы была возможность весело провести время в женском обществе, оказавшемся той редкой роскошью, что напомнило ей нечасто бывшие моменты спокойного счастья тех, проведенных на кухне Мамы Фрезии, лет. Это были уникальные случаи, когда девушке удавалось нарушать свое принудительное молчание и поговорить на родном языке. Там собирались сильные и благородные матери, которые бок о бок работали со своими мужьями, выполняя самые тяжелые задания, и были не в малой степени закалены усилиями и нуждой. Поэтому совершенно невольно и испытывали потрясение и удивление, оказавшись перед китайским, тщедушным на вид, мальчиком, говорившим на испанском языке не хуже одной из них. Чинно передали ему секреты природы, к которым сами прибегали веками, чтобы облегчать различные болезни, а заодно поделились и рецептами потрясающих блюд, что она тотчас пометила в тетрадке, уверенная в том, что рано или поздно настоящие сведения ой как пригодятся. Меж тем «чжун и» заказал в Сан-Франциско западные лекарства, именно те, пользоваться которыми научил молодого человека его друг Эбанисер Хоббс еще в Гонконге. Также привел в порядок землю вокруг шалаша, огородил небольшой участок, тем самым, защитившись от оленей, и высадил основные лекарственные травы, которые и использовал в своем ремесле.

- Ради Бога, Тао! Неужели ты полагаешь остаться здесь, пока не взойдут эти чахлые кустики? – кричала вышедшая из себя Элиза, увидев один лишь их блеклый вид с желтыми листьями и так и не получив в ответ ничего, за исключением неопределенного жеста.

Чувствовала, что с каждым прожитым днем все отдалялась от своего предназначения. К тому же, образ Хоакина Андьета становился все туманнее в этих мало кому известных местах, а, возможно, что и исчезал где-то в горах, тогда как сама продолжала терять время в Сакраменто, вынуждая окружающих принимать себя за простоватого брата некоего китайского знахаря. Как правило, крыла Тао Чьена худшими эпитетами, однако девушке хватало здравого смысла делать подобное на кастильском наречии, впрочем, так, как, разумеется, делал и сам, когда обращался к ней на кантонском наречии китайского языка. Оба продолжали совершенствовать знаки общения между собой, не произнося ни слова, хотя бы перед другими, и до того действовали заодно, что в скором времени в их родстве не сомневался практически никто. Если они не были заняты каким-то пациентом, отправлялись обходить порт и палатки, заводя по дороге друзей, а заодно и разыскивая Хоакина Андьета. Элиза готовила еду, и вскоре Тао Чьен привык к ее блюдам, хотя время от времени посещал в городе столовые с китайской кухней, где всего за пару долларов мог поглощать столько еды, сколько вмещалось в желудок. Это и было своеобразной выгодой, если иметь в виду, что лук стоил целый доллар. На глазах окружающих общались между собой с помощью жестов, оставаясь наедине, оба прибегали к английскому языку. Несмотря на случайные вклинивания в повседневную жизнь двух языков, бóльшую часть времени проводили за совместной работой, точно добрые товарищи, а случаев посмеяться было тогда немало. Лично он понял, что с Элизой можно делиться и чувством юмора, несмотря на случайные оплошности в языке и различие культур. Тем не менее, именно эти различия и вызывали у молодого человека взрывы смеха: никак не мог поверить, что женщина способна делать и, тем более, говорить такие глупости. Наблюдал за ней с любопытством, проявляя граничащую с позором нежность. Как правило, часто умолкал от восхищения этим человеком, признавая в своей подруге умения бойца. Но когда видел ослабевшую, казалась ему лишь девочкой, и желание защитить это существо одерживало верх. Несмотря на то, что уже немного прибавила в весе, а цвет лица стал лучше, в целом, девушка все еще чувствовала себя слабой, что, собственно, было очевидно. Сразу же, как зашло солнце, начала качать головой, замоталась в свое одеяло и уснула; сам он лег сбоку. Оба настолько привыкли к этим часам близости, дыша в унисон, что тела получали удовольствие лишь во сне, и если один возвращался в реальность, другой делал то же, так что двое вовсе не охладевали друг к другу. Иногда просыпались завернутыми в одеяла, окончательно запутавшись и сплетясь между собой. Если первым продирал глаза молодой человек, то, лежа без движения, чтобы девушка не ощутила его желание, всецело наслаждался данными мгновениями, которые вызывали в памяти счастливые часы с Лин. И даже не подозревал, что Элиза в свою очередь занималась тем же самым, испытывая благодарность лишь к присутствию мужчины, что позволял представить, будто, повези ей больше, уже делит жизнь с самим Хоакином Андьета. Никто из двоих никогда даже и не упоминал о том, что произошло ночью, будто подобное существовало параллельно и где-то вне сознания. Стоило лишь одеться, как тайное очарование объятий полностью исчезало, и оба снова становились двумя братьями. В редких случаях Тао Чьен в одиночку выходил на загадочные ночные прогулки, с которых тайно и возвращался. Элиза воздерживалась от прикосновений, потому что стоило лишь понюхать, все становилось ясным. Он был с какой-то женщиной, более того, могла даже уловить сладкие духи мексиканских дам. Девушка все еще пряталась в свою накидку, дрожа в темноте и пошатываясь от малейшего звука в ближайшем окружении, с зажатым в руке ножом, напуганная, не переставая мысленно взывать к молодому человеку. И никак не могла найти оправдание подступающему желанию заплакать, которое охватывало все больше и больше, заставляя чувствовать себя преданной. Смутно понимала, что, возможно, мужчины и отличаются от женщин; хотя со своей стороны какой-либо потребности в близости не ощущала. Целомудренных объятий по ночам вполне хватало, чтобы утолить жажду нежности и почувствовать себя не одной, и, хотя нисколько не думая о своем бывшем любовнике, все же тосковала по тому времени, что прошло в комнате со шкафами. Элиза совершенно не знала, смешались ли в ней любовь и желание, и за неимением первой, разумеется, не возникало и второе, либо ввиду продолжительной болезни на судне в ее теле произошли значительные нарушения. Однажды все-таки осмелилась спросить Тао Чьена о том, а не могли в ней зародиться дети, потому что вот уже несколько месяцев не приходят критические дни. Он же, в свою очередь, уверил, что все наладится лишь только восстановит силы, и здоровье придет в относительную норму, для чего и проводит с ней сеансы иглоукалывания. Когда друг тайно подкрадывался поближе к девушке после своего очередного бегства, последняя притворялась глубоко спящей, хотя на самом деле часами сохраняла бдительность, чувствуя себя оскорбленной одним запахом другой женщины, который невольно возникал между ними. С тех пор, как оба высадились в Сан-Франциско, она вновь приобрела нужную осмотрительность, с какой ее саму воспитывала мисс Роза. Тао Чьен уже видел девушку обнаженной во время далеко не одной недели морского путешествия на судне, почему и знал человека вдоль и поперек, но все же смутно догадывался о личных причинах и не задавал вопросов, за исключением касающихся здоровья. И даже когда ставил свои иголки, был крайне осторожным, чтобы ничем не нарушить это целомудрие. Они не одевались в присутствии друг друга и придерживались безмолвного соглашения глубоко уважать личное пространство, особенно при походе в уборную, что располагалась позади хижины. Тем не менее, делились всем остальным – от денег и до одежды. Много лет спустя, просматривая соответствующие этому времени записи в своем дневнике, удивленная, Элиза задавала себе вопрос, почему же никто из двоих так и не ощутил несомненной привлекательности, которую, впрочем, оба прекрасно чувствовали, почему все время отговаривались сном, чтобы прикоснуться, а днем притворялись равнодушными. И тогда пришла к выводу, что любовь к человеку другой расы человеку казалась им невозможной; ведь оба считали, что в целом мире еще нет места для такой пары, какою были они сами.

- Ты только и думала, что о своем любовнике, - прояснил ей ситуацию Тао Чьен, волосы которого на ту пору были тускловатые.

- А ты о Лин.

- В Китае допускается иметь несколько жен, и Лин всегда терпимо к этому относилась.

- А еще мои большие ноги вызывают у тебя отвращение, - продолжала подтрунивать она.

- Разумеется, - возразил он на полном серьёзе.

Лето в июне обрушилось немилосердно на все и вся и не щадило никого - беспрерывно размножались москиты, змеи выползали из своих щелей и разгуливали совершенно безнаказанно, растения Тао Чьена проклевывались довольно скоро и уже достаточно сильными, как то было в Китае. Полчища аргонавтов прибывали и прибывали, с каждым разом все более непрерывные и многочисленные. Так как Сакраменто являлся доступным портом, поблизости не упускали возможность обосноваться целые дюжины других населенных пунктов, что, точно грибы, появлялись вблизи золотоносных захоронений. Они процветали также быстро, как и внезапно исчезали, стоило лишь истощиться драгоценному минералу. Город вырос буквально за минуты, в нем открывались новые магазины, и уже никто никому не дарил земельные участки, как то было в самом начале, напротив, последние продавались недешево, впрочем, как в самом Сан-Франциско. Была лишь видимость правительства и частых собраний, которые организовывали для решения административных вопросов. Среди людей появлялись спекулянты, доморощенные адвокатишки, проповедники Евангелия, профессиональные игроки, разбойники, различные мадам с компаньонками, разделяющими их веселую жизнь, а также и другие вестники прогресса и цивилизации. Временами по направлению к приискам шло множество мужчин, воодушевленных надеждой и амбициями, тут же были изнуренные и больные, вернувшиеся после долгих месяцев тяжкой работы с намерением промотать все свои доходы. Количество китайцев увеличивалось день ото дня, и вскоре образовалась пара враждебных банд. Эти так называемые «тонгс» или однорукие представляли собой закрытые кланы, члены которых, точно братья, помогали друг другу в работе и в трудных ситуациях ежедневной жизни, и в то же время среди них процветали коррупция и преступность. Среди недавно прибывших оказался и другой «чжун и», с которым Тао Чьен проводил время абсолютно счастливый, сравнивая между собой различные методы лечения и цитируя Конфуция. Внезапно вспомнился сам Эбанисер Хоббс, потому что тот не просто довольствовался банальным повторением традиционных методов лечения, но также в своей практике постоянно искал необычные им альтернативы.

- Нам необходимо поучиться врачебному делу у здешних простачков, - сказала девушка, с чем молодой человек полностью согласился. Ведь выходило следующим образом, а именно: изучая все больше, тем не менее, оставалось такое впечатление, что знаний все нет и нет, и не хватило бы целой жизни, чтобы изучить то, чего недоставало.

Элиза так организовала продажу пирогов, что они шли по цене золота сначала среди чилийцев, а затем их стали покупать и американцы, которые быстренько распробовали кушанье. Начала делать их с говядиной, когда могла купить мясо у мексиканцев, владельцев ранчо, которые перегоняли скот аж из штата Сонора, что на севере Мексики. Но обычно ее не хватало, и тогда пробовала стряпать пироги из оленины, зайчатины, мяса диких гусей, черепахи, лосося и вплоть до медведя. Все съедалось с благодарностью верными прихожанами, ведь в качестве альтернативы были лишь бобы в банке и соленая свинина, что все вместе и составляло неизменный рацион шахтеров. Никто не располагал временем ходить на охоту, рыбачить или готовить; не откуда было взять овощи с фруктами, а молоко считалось большей роскошью, нежели шампанское, и все же никак не хватало муки, сала и сахара, а еще орехов, шоколада, каких-то специй, кураги и сушеных слив. Готовила торты и лепешки с таким же успехом, как и свои пироги, также пекла хлеб в глиняной печи, который отдаленно напоминал тот, что когда-то делала Мама Фрезия. Если удавалось приобрести яйца и ветчину, вывешивали вывеску, предлагающую хороший завтрак. И тогда люди занимали очередь, чтобы удалось хотя бы усесться в разваленном постоялом дворе под самым палящим солнцем. Эта вкусная еда, приготовленная каким-то глухонемым китайцем, всем напоминала воскресенья, которые раньше проводили очень далеко от здешних мест, дома с семьей. Обильный завтрак, состоящий из яичницы с ветчиной, свежеиспеченного хлеба, фруктового торта и средней чашечки кофе, стоил всего три доллара. Некоторые клиенты, приятно взволнованные и благодарные за то, что не пробовали ничего подобного уже много месяцев, складывали еще по доллару в банку с чаевыми. Однажды, где-то в середине лета, Элиза появилась перед Тао Чьеном со своими сбережениями в руке.

- Вот на это уже можем купить лошадей и отправиться дальше, - объявила девушка.

- Куда?

- На поиски Хоакина.

- Мне совершенно неинтересно когда-либо его встретить. Лично я остаюсь.

- Разве уже не хочешь познакомиться с этой страной? Здесь есть много чего посмотреть и чему научиться, Тао. Пока я ищу Хоакина, ты вполне мог бы стать образованнее, о чем столько говорил сам.

- Растения мои растут, и не очень-то мне нравится переходить с одного места на другое.

- Хорошо. Я ухожу.

- Одна ты далеко не уйдешь.

- Посмотрим.

Этой ночью они спали каждый на своем краю хижины, не перебросившись друг с другом даже словом. На следующий день рано утром Элиза отправилась прикупить для путешествия все необходимое, хотя, будучи в роли немого, это задание оказалось не из легких. Тем не менее, возвратилась в четыре пополудни, где-то раздобыв мексиканскую лошадь, сильную, но в то же время уродливую и с ободранной шкурой. Еще приобрела туфли, две рубашки, брюки большого размера, кожаные перчатки, широкополую шляпу, пару сумок с сухим питанием, тарелку, чашку и медную ложку, добротную стальную наваху, флягу для воды, пистолет и ружье, которое не умела даже заряжать, не говоря о том, чтобы стрелять. Девушка провела оставшийся вечер за упаковкой тюков и зашиванием оставшихся драгоценностей и денег в хлопковый корсет, в тот самый, которым сдавливала грудь, вечно пряча у сердца узелок с любовными письмами. Смирилась с необходимостью оставить чемодан с одеждой, нижними юбками и обувью, что припасла, вообще-то, заранее. В своей кастильской накидке несколько напоминала животное для верховой езды, каковых видела не раз еще в Чили. Но, наконец-то, решилась снять одежду Тао Чьена, что носила месяцами, и примерить недавно приобретенные вещи. Затем наточила наваху на кожаной ленте и укоротила себе волосы на затылке. Спустя некоторое время ее длинная черная коса лежала на полу, точно мертвая змея. Посмотрелась в осколок разбитого зеркала и, удивленная, застыла: оттуда смотрел просто замечательный обман – грязное лицо с нарисованными куском угля крупными бровями. Такой ее и увидел Тао Чьен по возвращении с очередной из своих встреч с другим «чжун и», и далеко не сразу признал этого вооруженного пастуха, осмелевшего вторгнуться в его собственность.

- Завтра я ухожу, Тао. Спасибо за все, ты больше чем просто друг, я считаю тебя братом. Мне будет тебя очень не хватать…

Тао Чьен ничего не ответил. Как только наступила ночь, она, одетая, расположилась в углу, а он сел снаружи и, обдуваемый легким летним ветерком, стал считать звезды.

Тайна

Вечером, когда Элиза покинула Вальпараисо, спрятавшись глубоко внутри судна «Эмилия», три члена семьи Соммерс ужинали в Английской гостинице, приняв приглашение Паулины, супруги Фелисиано Родригес де Санта Круз, и в свой дом на Серо Алегре вернулись не рано. Они не знали об исчезновении девушки и спустя неделю после свершившегося факта, потому что полагали, что та гостит на даче Августина дель Вайле в сопровождении Мамы Фрезии.

На следующий день Джон Соммерс подписал договор в качестве капитана «Фортуны», нового парохода Паулины. В конце прилагался простой документ с терминами соглашения. Хватило и одного взгляда, чтобы можно было вполне доверять написанному, к тому же совершенно не было времени разбираться в мелочах законов; исступление ввиду прибытия в Калифорнию, казалось, овладело всеми. В то же самое был втянут практически весь Чили, несмотря на призывы к здравому смыслу, публикуемые в газетах и дублирующиеся в мало кому понятных проповедях с амвонов церквей. Лишь несколько часов потребовалось капитану, чтобы набрать экипаж для своего парохода, потому что протяженные ряды крайне взволнованных добычей золота людей, готовящихся к вступлению в религиозный орден, безрезультатно слонялись по пристаням. Было немало и тех, кто провел ночь прямо на земле, чтобы ни в коем случае не пропустить своей очереди. На глазах остальных оцепеневших моряков, которые никак не могли сообразить, в чем дело, Джон Соммерс отказался брать пассажиров, так что его судно шло практически пустым. И даже не удостаивал себя давать какие-либо объяснения. У мужчины был план морского разбойника, согласно которому можно было избежать того, чтобы по прибытии в Сан-Франциско матросы разбрелись кто куда, хотя о нем и помалкивал, потому что как только бы разгласил, ничего бы не вышло. Также не поставил в известность и сам экипаж, который, перед тем как отправиться на север, пошел к югу небывалым окольным путем. Чтобы все осуществить, ждал, пока окажется в открытом море.

- Так, значит, вы чувствуете в себе способности управлять моим пароходом и держать под контролем весь экипаж, не правда ли, капитан? – еще раз спросила мужчину Паулина, передавая ему договор на подпись.

- Да, сеньора, за это не тревожьтесь. Вполне могу выйти в море через три дня.

- Вот и прекрасно. Знаете, чего все еще не хватает в Калифорнии? Свежих продуктов: фруктов, овощей, яиц, отменных сыров и свиной колбасы. Все это мы и намереваемся там продавать.

- И каким же образом? Ведь, должно быть, все придет уже протухшим….

- Продукты мы обложим льдом, - сказала она невозмутимым тоном.

- Чем?

- Льдом. Вы отправитесь на юг первым и найдете лед. А знаете ли, где расположен пруд Сан Рафаэль?

- Рядом с городом Пуэрто-Айсен.

- Как я рада, что вам знакомы эти места. Мне сказали, там есть голубой ледник, причем самый красивый. Хочу, чтобы мое судно «Фортуна» наполнили как раз теми кусками льда. Что вы об этом думаете?

- Извините, сеньора, подобная идея мне кажется безумной.

- Разумеется. Именно поэтому она никому не приходит в голову. Возьмите с собой бочки с крупной солью, достаточное количество мешков со съестными припасами и обложите мне все это приличными кусками льда. Ах! Видится мне, что потребуется приодеть нескольких людей, чтобы те не замерзли. И заодно, капитан, сделайте одолжение не обсуждать все это ни с кем, чтобы не украли нашу идею.

Джон Соммерс попрощался с нею совершенно смущенный. Ведь впервые подумал, что женщина лишена какой-либо опоры, но чем далее размышлял, тем все более хотелось пуститься в подобное приключение. К тому же, терять было совершенно нечего. Она рисковала тем, что, возможно, обеднеет, он же, напротив, вполне мог рассчитывать на жалованье, хотя ясно, что по пути лед превратится в воду. А если и случится такое безрассудство, мужчине выдали бы чек на получение совсем ничтожной суммы. На неделе, когда известных людей поставила на уши новость об исчезновении Элизы, мужчина продвигался по направлению к леднику, в чем помогала неустанная работа котлов. И ничего так и не знал вплоть до возвращения, когда уже приближался к берегу Вальпараисо, чтобы взять на борт продукты, которые специально приготовила Паулина, чтобы в пристанище из доисторического снега перевезти в Калифорнию, где муж с зятем продали бы их во много раз дороже. Если бы все пошло так, как и было запланировано, получается, что за три-четыре ходки судна «Фортуна» у нее оказалось бы в наличии столько денег, о скольких та никогда даже и не мечтала. Тогда же и подсчитала, сколько бы удержали другие предприниматели, перехвати они инициативу женщины и с отвращением усомнись осведомленностью в деле последней. А что касается мужчины, мог бы и захватить товар, который подумывал предъявить лучшему аукционисту: книги.

Когда Элиза вместе с няней не вернулись в дом в указанный день, мисс Роза отправила кучера с наказом четко выяснить следующее, а именно: все ли еще находится на своей даче семья дель Вайле и все ли в порядке с самой девушкой. Час спустя в двери появилась супруга Августина дель Вайле в крайне тревожном состоянии. Об Элизе ничего не известно, - сказала женщина. Семья не могла выехать из Вальпараисо, потому что ее мужа прихватил приступ подагры. Никто не видел Элизу уже целые месяцы. Мисс Роза почти теряла самообладание: ведь это была только ее ошибка, - не переставала извиняться та. Элиза находилась в доме другой подруги, - женщина оказалась смущена не на шутку. А то и благодарила, что приди девушка лично, сильно бы встревожила всех…. Сеньора дель Вайле не поверила ни единому слову, что и следовало ожидать, и еще до того как мисс Розе удалось предупредить об этом брата Джереми в его офисе, во всем Вальпараисо бегство Элизы уже стало некой притчей во языцех.

Остаток дня мисс Роза провела в слезах, а Джереми Соммерс в догадках. Осмотрев комнату Элизы, обнаружили прощальное письмо, которое и прочли неоднократно, тщетно пытаясь разыскать в нем какую-то зацепку. Также не получалось найти подход к Маме Фрезии, чтобы расспросить ее, ведь совсем недавно отдали себе отчет в том, что эта женщина проработала на семью восемнадцать лет, а они даже не знают фамилии человека. И, более того, никогда не спрашивали о происхождении, и была ли у той своя семья. Мама Фрезия, как и остальная прислуга, относилась к некоему нечеткому кругу добрых и полезных призраков.

- Вальпараисо тебе не Лондон, Джереми. Они не могут уйти слишком далеко. Нужно их разыскать.

- Ты отдаешь себе отчет в скандале, который возникнет непременно, начни мы только лишь расспрашивать об этом по своим каналам?

- Да мало ли что еще могут сказать люди! Единственное, что сейчас важно, это в скором времени найти Элизу, гораздо раньше, чем та попадет в какую-нибудь передрягу.

- Честно говоря, Роза, если девушка покинула нас подобным образом и после того, что мы успели для той сделать, сама, должно быть, уже хлебнула проблем.

- Что ты хочешь этим сказать? Какого рода проблемы могут быть у девушки? – подавленная, задавала вопросы мисс Роза.

- Мужчина, Роза. Вот единственная причина, ввиду которой девушка совершает глупость такого размаха. И ты это знаешь лучше кого бы то ни было. С кем же теперь может находиться Элиза?

- Не могу себе того и вообразить.

Но мисс Роза все себе представляла яснее некуда. И знала, на ком лежит вся ответственность за подобное ужасное невезение: на том типе весьма мрачной внешности, который несколько месяцев назад принес в дом несколько тюков, иными словами, на служащем Джереми. Имя его было неизвестно, но как раз это женщина и собиралась выяснить. И, тем не менее, ничего не сказала своему брату о служащем, потому что верила: все еще было время, чтобы вызволить девушку из ловушки, подстроенной самой противоречивой любовью. С точностью секретаря помнила чуть ли не малейшую подробность собственного опыта, что произошел много ранее с венским тенором, прошлая тревога все еще словно чувствовалась кожей. Разумеется, что уже не любила человека, вырвала его из сердца много лет назад, но стоило лишь прошептать имя, как в груди сразу же ощущала нечто, подобное громкому звону колокола. Карл Брецнер – вот кто знал все тайны ее прошлого и самой ее личности, лишь мимолетная их встреча повлияла на ее судьбу, и благодаря этому человеку сама стала определенной женщиной. Если бы снова влюбилась, как и тогда, - размышляла порой, - заново бы сделала то же самое, хотя бы и знала, каким образом подобная страсть отразится на всей последующей жизни. Возможно, Элизе повезет гораздо больше, в том числе и на любовном фронте; быть может, в настоящем случае любовник - абсолютно свободная личность, без обманутой супруги и детей где бы то ни было. Должна была найти девушку, противостоять проклятому соблазнителю, обязать обоих жениться, а затем уж и преподнести все в качестве свершившегося факта Джереми, который, хотя спустя и некоторое время, принял бы подобную ситуацию. Это дело казалось не таким уж и легким, если принять во внимание непреклонность брата, особенно в вопросах чести, но если тогда сумел простить ее саму, точно также сможет поступить и в отношении Элизы. Задача женщины и состояла в том, чтобы уговорить своего брата. Уже столькие годы не чувствовала себя матерью, и теперь просто не могла сидеть сложа руки, когда ее единственная, хотя и приемная дочь, допустила ошибку в своей жизни, - подвела итог женщина.

В то время как Джереми Соммерс замкнулся в угрюмой и полной достоинства тишине, впрочем, абсолютно не защищающей его от развязных слухов, мисс Роза взялась за дело.

За несколько дней вполне разобралась с личностью Хоакина Андьета и, объятая ужасом, узнала, что речь шла – ни больше ни меньше – о скрывающимся от правосудия. Его обвиняли в том, что водил за нос бухгалтерию «Британской компании по импорту и экспорту» и к тому же в краже товара. И тотчас поняла, насколько серьезнее, нежели то себе представляла, оказалась сама ситуация: Джереми никогда бы не ввел подобную личность в лоно своей семьи. И хуже того, едва ли смог бы бросить вызов своему бывшему служащему, после чего последнего отправили бы в тюрьму, хотя уже тогда женился бы на Элизе. Разве только и оставалось, что найти способ обязать служащего отойти от дел, чтобы более не связываться с этой тварью, и в дальнейшем перед всеми нами за счет добрых дел обелить свое имя, - вот какие слова разъяренная мисс Роза проговорила сквозь зубы. Первым делом ей нужно было отыскать любовников, а затем уж и посмотреть, каким образом представляется возможным уладить все остальное. Тщательно следила об упоминании своей находки, поэтому остаток недели прошел в сплошных розысках то здесь то там, включая и библиотеку святых братьев Торнеро, в которой что-то слышала о матери Хоакина Андьета. Выяснила нужный адрес путем элементарного расспроса по церквям, как, впрочем, она то и полагала, ведь католические священники непременно вели учет своим прихожанам. И в пятницу ближе к полудню предстала перед женщиной. Уже была полна тщеславия, воодушевленная справедливым возмущением и намеренная сказать той некоторую правду, как почувствовала, что выдыхается по мере продвижения вперед по извилистым переулкам этого квартала, куда, казалось, еще никогда не ступала нога человека. Тут-то она и раскаялась в выбранном наряде, пожалела, что одета в белые туфли и чересчур украшенную шляпу, - во всем этом чувствовала себя крайне нелепо. Постучала в дверь, испытывая чувства смущения и стыда, которые, впрочем, обернулись истинной скромностью, стоило лишь увидеть мать Андьета. Было просто невозможно себе представить подобного опустошения. Перед ней появилась ничего не стоящая женщина с лихорадочным взглядом и печальным выражением лица. И даже показалась несколько пожилой, хотя приглядевшись, поняла, что все еще была молода, а когда-то и красива, однако каких-либо сомнений быть не могло: человек определенно болен. Хозяйка встретила молодую особу, нисколько не удивившись, привыкшая к состоятельным сеньорам, что время от времени заходили и заказывали сшить им какую-то вещь либо что-то украсить вышивкой. Друг другу предъявлялись документы, поэтому и не было ничего странного в том, что некая незнакомая дама позвонила в дверь. На этот раз речь шла об иностранке, о чем можно было догадаться по яркой одежде, напоминающей своей расцветкой бабочек, ведь ни одна чилийка не осмеливалась одеваться подобным образом. Поприветствовала гостью, даже не улыбнувшись, и заставила ту войти.

- Садитесь, пожалуйста, сеньора. Чем могу служить?

Мисс Роза присела на краешек стула, который ей предложили, и не могла вымолвить ни слова. Все, что себе ни напланировала, моментально куда-то делось, а точнее заменилось порывом неподдельного сострадания к этой женщине, к Элизе и к себе самой, и, испытывая подобные чувства, вдобавок ощущала поток слез, омывающий ее лицо, а, главное, душу. Мать Хоакина Андьета, смутившись окончательно, взяла руку посетительницы в свои.

- Что с вами сеньора? Я могу вам помочь?

И тогда мисс Роза, будучи англичанкой, сумбурно рассказала женщине о том, что ее единственная дочь исчезла более недели назад, что она влюблена в Хоакина. Упомянула и как эти двое знают друг друга вот уже несколько месяцев, и с тех самых пор девушка была сама не своя, бродила повсюду, пылая от любви, что мог заметить буквально любой, за исключением разве что молодой особы, ставшей эгоистичной, рассеянной и совершенно потерявшей счет времени. Теперь же было поздно, что-либо предпринимать, ведь они оба уже сбежали. Таким образом, Элиза погубила свою жизнь, как когда-то и она поступила со своей. Женщина не в силах удержаться продолжала выбалтывать одно за другим и так вплоть до упоминания кое-чего странного, о чем еще не рассказывала никогда и никому. Говорила о Карле Брецнере и своей безответной любви, а также о двадцати минувших с тех пор годах, воспоминание о которых все еще хранит уснувшее сердце и опустевший живот. Всю свою жизнь проливала она потоки слез по поводу известных ей одной потерь и прятала за должным воспитанием приступы гнева. Немало тайн лежало на спине гостьи, точно сдавленное железо, которое придавало должный внешний вид и скрывало пылкую молодость, дурно потраченную лишь ввиду невезения родиться в этом мире именно женщиной. И когда, наконец, уже выплакала все слезы, то осталась сидеть там же, не понимая ни что с ней произошло, ни откуда спустилось это невесомое облегчение, начавшее охватывать ее саму.

- Выпейте немного чаю, - сказала мать Хоакина Андьета после, казалось, нескончаемого молчания, поднося к ее руке чашку с отбитым краем.

- Пожалуйста, я вас умоляю, скажите мне, Элиза и ваш сын – возлюбленные? Ведь правда, что я еще не сошла с ума? – прошептала мисс Роза.

- Может быть, сеньора. Хоакин ведь тоже все ходил и ходил, будто земля уплывала из-под ног, но так мне и не сказал имя девушки.

- Помогите мне, я должна найти Элизу…

- Я вас уверяю, она не с Хоакином.

- Как вы можете это знать?

- Не вы ли говорили, что девушка исчезла лишь неделю назад? Мой сын куда-то уехал еще в декабре.

- Уехал, вы говорите? И куда же?

- Этого я не знаю.

- Я вас понимаю, сеньора. Окажись я на вашем месте, тоже бы всячески пыталась его защитить. Прекрасно знаю, что у вашего сына есть некоторые проблемы с законом. И даю вам честное слово, что помогу ему, ведь мой брат руководит «Британской компанией по импорту и экспорту» и сделает то, что я попрошу. Никому не говорите, где находится ваш сын, а я лишь хочу поговорить с Элизой.

- Ваша дочь и Хоакин сейчас в разных местах, поверьте мне.

- Я знаю, что Элиза шла за ним по пятам.

- Она не могла следовать за моим сыном, сеньора. Ведь мой сын уехал в Калифорнию.

В тот день, когда капитан Джон Соммерс возвратился в Вальпараисо на груженном голубоватым льдом судне «Фортуна», повстречал своих брата и сестру, уже ждавших его на пристани, как, впрочем, и всегда. Однако же вполне было достаточным взглянуть на лица и осознать, что случилось нечто крайне серьезное. Роза выглядела очень изможденной и, едва обняв брата, безудержно заплакала.

- Элиза исчезла, - сообщила она Джереми с таким гневом, что еле-еле произнесла эти слова.

В скором времени, оставшись наедине, Роза рассказала Джону все то, что удалось выяснить у матери Хоакина Андьета. В эти, казалось, вечные дни то и делала, что ждала своего любимого брата и пыталась как-то увязать непредвиденные обстоятельства. А еще убеждала себя в том, что девушка последовала за своим любовником прямо в Калифорнию, потому что и сама, разумеется, поступила бы подобным образом. Завтрашний день Джон Соммерс провел в поисках по всему порту и там же узнал следующее. Оказывается, что Элиза не приобретала билет на какое-либо судно, равно как и не значилась в списках путешественников, даже напротив, получилось так, что власти отметили некоего Хоакина Андьета, севшего на судно в декабре месяце. Полагал, что девушка вполне могла, впрочем, вынужденно, сменить имя, чтобы сбить всех со следа, и снова проделать известный путь, руководствуясь детальным описанием, но, к сожалению, никто так и не вспомнил, что где-то ее видел. Молоденькая девушка, почти что девочка, путешествуя в одиночку либо в сопровождении лишь индианки, должно быть, немедленно привлекла бы внимание, - так его заверяли знающие люди. Вдобавок, - продолжали они, - лишь немногие женщины ехали в Сан-Франциско, и, скорее всего, те, кто вел легкомысленную жизнь, и уж никак не супруга капитана либо торговца.

- Должно быть, она не могла сесть на судно, не оставив никакого следа, Роза, - пришел к выводу капитан после скрупулезной проверки собственных расследований.

- А Андьета?

- Его мать тебе не солгала. Имя этого человека замечено в списке.

- Ведь он присвоил кое-что, принадлежащее «Британской компании». Я уверена, он сделал подобное лишь потому, что не мог оплатить путешествие как-то иначе. Джереми даже не подозревает, что вор, которого он разыскивает, не кто иной, как возлюбленный Элизы, и надеюсь, что никогда не узнает об этом.

- А ты не устала от стольких тайн, Роза?

- И что же ты хочешь, чтобы я делала? Моя жизнь – сплошная видимость и никак не правда. Джереми, у меня такое ощущение, будто на душе камень, впрочем, ты сам это слишком хорошо знаешь, как и я. И что же нам предпринять в отношении девушки?

- Она завтра уезжает в Калифорнию, пароход уже нагружен и почти готов к отправлению. Если там женщин, как говорится, днем с огнем не сыскать, найти ее будет несложно.

- Но этого не достаточно, Джон!

- А разве тебе в голову приходит что-то лучшее?

Этим вечером за ужином мисс Роза опять настаивала на необходимости мобилизовать все имеющиеся в распоряжении средства, с помощью которых и найти девушку. Джереми, мысленно продолжающий отмечать для себя неистовую деятельность своей сестры, не пытался давать советы либо выставлять напоказ какие-то чувства. Внутри еще оставалась лишь досада на то, что сам невольно стал частью общественного скандала; мужчина искренне полагал, что Элиза не заслуживает такой степени душевных переживаний за ее персону.

- Эта атмосфера общей истерии крайне неприятна. Считаю, что рано или поздно все успокоятся. Зачем вообще ее ищут? Пусть даже и найдут, больше в этот дом человек не зайдет, - объявил он.

- Неужели Элиза для тебя пустое место, - выбранила его мисс Роза.

- Суть-то не в этом. Девушка совершила непреложную ошибку и должна в полной мере ощутить на себе ее последствия.

- Так же, как и я заплатила за свои почти двадцать лет назад, ты это хочешь сказать?

На столовую опустилась ледяная тишина. Ведь о прошлом никогда и никто не разговаривал так открыто, и сам Джереми даже не знал, был ли Джон в курсе всего того, что произошло между его сестрой и венским тенором, потому как лично тщательно следил, чтобы подобные сведения до него не дошли.

- Какие последствия, Роза? Ты была совершенно потеряна и жила в богадельне. Тебе абсолютно не в чем меня упрекать.

- Почему тогда был со мной таким благородным, а оставаться таким же в отношении Элизы уже не можешь?

- Но ведь ты же моя сестра и защищать тебя – мой долг.

- Элиза мне как дочь, Джереми!

- Однако ж реально ею не является. По отношению к этой девушке у нас с тобой нет никаких обязательств: как ни крути, человек не принадлежит к нашей семье.

- Разумеется, принадлежит! – крикнула мисс Роза.

- Хватит! – прервал капитан, ударяя кулаком по столу, отчего аж заплясали тарелки и рюмки.

- Принадлежит, Джереми. Элиза – такой же член нашей семьи, - повторила мисс Роза и, всхлипнув, стиснула руками лицо. – Это дочь Джона….

Вот тогда Джереми и услышал от брата и сестры тайну, что они хранили последние шестнадцать лет. И этот немногословный мужчина с потрясающим самообладанием, на которого, казалось, не действуют будоражащие человечество эмоциональные всплески, сильно вышел из себя, пожалуй, впервые. И тогда все, замалчиваемое целые сорок шесть лет благодаря идеальному британскому хладнокровию, поспешно вырвалось вмиг наружу, чуть ли не задушив самого человека нескончаемым потоком упреков, гнева и унижения. Потому что, наконец, осознал, каким, Боже ж ты мой, был дураком, живя под общей крышей с этим вертепом лжи. Более того, даже ничего о нем не подозревал, убежденный, что его брат с сестрой – люди порядочные, и между ними троими давно царит доверие наряду с привычкой к различным небылицам и фальши. Кто знает, сколько еще и что именно эти двое скрывали от него регулярно. Хотя всему этому предел уже наступил, потому что какого черта мне не сказали, что из-за моих же поступков со мной обращаются точно с каким-то извергом, причем данное мною вполне заслужено, и чтобы в полной мере пользоваться моим же великодушием, одновременно презирая. Ведь иначе как презрением нельзя назвать этот способ впутать его в различные нечистые дела и сразу же отстранить, лишь только появится необходимость оплачивать счета, и ведь всю жизнь одно и то же прямо с детства, когда за его спиной позволяли себе над ним же издеваться…

Молчаливые, не найдя способа хоть как-то оправдаться, Роза и Джон вынесли, как их только что публично опустили, и когда ворчание Джереми окончательно измотало его же, в столовой воцарилась продолжительная тишина. Все трое почувствовали себя изнуренными. Впервые в жизни они сошлись в словесной перепалке, отбросив маски хороших манер и элементарной вежливости. Что-то основательное, поддерживающее слабое равновесие сидящих за столом о трех ножках людей, казалось неизбежно нарушенным. И, тем не менее, по мере того, как Джереми восстанавливал свое дыхание, черты лица вновь приобретали непроницаемое и высокомерное выражение на все времена, пока он старался привести в порядок упавшую на лоб прядь волос и перекрученный галстук. Затем мисс Роза встала, подошла к спинке стула и положила руку ему на плечо. Подобный жест считался единственным проявлением близости, на которую она осмеливалась, одновременно с этим чувствуя, как грудь сжимает сильная привязанность к брату-холостяку, иными словами, молчаливому и меланхоличному мужчине, напоминавшему их отца и никогда не утруждавшему себя заглянуть прямо в глаза своим собеседникам. Женщина мысленно прикинула, что на самом деле ничего о нем не знала и, более того, никогда в своей жизни не прикасалась к родному брату.

Шестнадцатью годами ранее, утром 15-го марта 1832 года, Мама Фрезия вышла в сад и споткнулась о ни чем непримечательный ящик из-под мыла Марселы, накрытый простой газетой. Заинтригованная, подошла ближе взглянуть, в чем же было дело, и, приподняв газету, обнаружила в нем новорожденную малышку. Ни на секунду не умолкая, тут же помчалась в дом, и спустя мгновение сама мисс Роза склонилась над младенцем. На ту пору женщине исполнилось всего лишь двадцать, была свежа и хороша, точно персик, одевалась в костюм цвета топаза, а в ее распущенных волосах хозяйничал лишь ветер, впрочем, в общем и целом, была такою, какою Элиза ее впоследствии вспоминала либо представляла себе. Две женщины подняли ящик с земли и отнесли его в швейную мастерскую, где окончательно сняли всю обертку, после чего вынули деточку, кое-как на скорую руку завернутую в шерстяной пиджак. Под открытым небом ребенок пробыл не слишком уж долго, - к таковому заключению пришли со временем обе, - потому что, несмотря на утреннюю вьюгу, тельце оставалось тепленьким, и ничто не нарушало безмятежного сна. Мисс Роза распорядилась, чтобы индианка пошла поискать чистую накидку, простыни и ножницы, чтобы из всего имеющегося наскоро сообразить детские пеленки. Когда Мама Фрезия вернулась, пиджак куда-то исчез, и обнаженный ребенок, не переставая, визжал на руках у мисс Розы.

- Я сразу же узнала жилет. Я ведь лично вязала такой же Джону в прошлом, по-моему, году. И, конечно же, спрятала его, и ты, несомненно, признал бы вещь, - объяснила она ситуацию Джереми.

- Так кто же мать Элизы, Джон?

- Я не помню ее имени…

- Не знаешь, как ее зовут! Сколько же ублюдков разбросано по всему свету? – воскликнул Джереми.

- Это была девушка, живущая в порту, некая молодая чилийка, помню, очень симпатичная. Я никогда ее больше не видел и, соответственно, не знал, что та была беременной. Когда, спустя пару лет, ты, Роза, показала мне жилет, тут-то я и припомнил, что именно его и одел на гулявшую по пляжу молодую особу просто потому, что было холодно, а позже, естественно, забыл попросить у нее вещь обратно. Ты должен понять, Джереми, такова жизнь моряков. И я вовсе не тупица…

- Ты был пьян.

- Возможно. Когда, наконец, понял, что Элиза была моей дочерью, попытался расположить к себе и ее мать, но та уже исчезла, причем неведомым образом. Быть может, и умерла, мне это неизвестно.

- Не знаю почему, но эта женщина решила, что вырастить девочку должны были именно мы, Джереми, и я никогда не раскаивалась, что на меня возложена подобная обязанность. Ведь мы дали ей ласку, хорошую жизнь, должное воспитание. Возможно, сама мать дать ей ничего не могла, поэтому и принесла нам завернутую в жилет Элизу, чтобы подобным образом мы все-таки поняли, кто ее отец, - добавила мисс Роза.

- И это все? Засаленный жилет? Он ровным счетом ничего не доказывает! Отцом может быть совершенно кто угодно. Эта женщина, проявив отменную хитрость, просто отделалась от малышки.

- Я и боялась, что ты, Джереми, отреагируешь именно так. Вот почему до сих пор я об этом и молчала, - возразила его сестра.

Спустя три недели после прощания с Тао Чьеном Элиза с пятью шахтерами промывала золото на берегах реки Американ. В одиночку она не путешествовала. В день, когда из Сакраменто отправилась дальше, присоединилась к группе чилийцев, также шедших по направлению к приискам. Люди приобрели верховых вьючных животных, но каковы они в деле, никто не знал, вдобавок мексиканцы, владельцы ранчо, ловко скрывали возраст и изъяны своих лошадей и самок мула. Это были умиляющие кого угодно твари с ободранной кожей, которую скрывали под рисунками и при помощи уловок, что все вместе в процессе передвижения быстро утрачивалось, а сами животные, хромая, еле тащили ноги. Каждый всадник вез с собой кладь с инструментами, оружие и посуду из желтой меди, так что печального вида караван, сопровождаемый шумом металла, продвигался крайне медленно. По дороге приходилось отказываться от кое-каких вещей, оставляя все разбросанным рядом с раскиданными по территории крестами, обозначающими трупы. Девушка представилась именем Элиас Андьета, выдав себя за мужчину. Затем сказал, что прибыл в Чили по поручению своей матери разыскать своего же брата Хоакина. Поэтому и намеревался объезжать всю Калифорнию от начала до конца, пока не удастся выполнить свой долг.

- Сколько тебе годков, сопляк? – задали ему вопрос.

- Восемнадцать.

- А смахиваешь только на четырнадцать. Не слишком ли ты молод для того, чтобы искать золото?

- Мне восемнадцать лет, и я ищу не золото, а всего лишь своего брата Хоакина, - повторил им в ответ этот человек.

Чилийцы были людьми молодыми, веселыми и не теряли воодушевления, которое и побуждало их отправиться еще дальше и где-то там подвергаться опасности, хотя уже начинали отдавать себе отчет в том, что данная местность вовсе не утыкана сокровищами, как ранее о подобном им рассказывали остальные. Поначалу Элиза не пряталась за чужую спину и держала шляпу поверх глаз, однако вскоре заметила, что мужчины редко когда переглядываются между собой. Должно быть, догадались, что речь шла о некоем мальчике, почему и не удивлялись форме его тела, голосу или привычкам. Занятые каждый своим делом, не обращали внимания и на то, что человек не ходил по-маленькому в общей компании, а также совместно не пользовался водой, чтобы освежиться. И в то время как все они обнажались, девушке приходилось нырять одетой и даже с надвинутой шляпой, ссылаясь на то, что подобным образом в той же самой бане удастся постирать и одежду. С другой стороны, чистота этим людям была не особо важна, и буквально в считанные дни девушка опять стала такой же грязной и потной, как и ее товарищи. Обнаружила, что все были одинаково перепачканы и в схожем униженном положении, ее нос настоящей ищейки отличал запах собственного тела от его же прочих людей. Плотная ткань брюк обдирала ее ноги, ведь навыка ездить верхом на дальние расстояния пока еще не было. Уже на второй день еле смогла и сделать шаг со своим ободранным до живого мяса задом, хотя все остальные тоже были городскими жителями и продвигались вперед с не меньшими муками и страданиями, чем она сама. Сухой и жаркий климат, жажда, усталость и беспрестанная атака москитов вскоре лишили народ всякого желания продолжать свое ликование и далее. Продвигались молчаливо со всем снаряжением, позвякивая бубенчиками, уже не раз раскаиваясь, что вообще начали. Неделями исследовали местность в поисках подходящего участка, где можно было бы расположиться, чтобы искать золото, и именно это время Элиза решила никак не терять, продолжая расспрашивать о Хоакине Андьета. Ни собранные приметы, ни плохо составленные карты так и не сделали своего главного дела, и когда удалось достичь основного места промывки золота, группа встретилась с ранее прибывшим множеством шахтеров. У каждого было право претендовать на сто шагов, люди ежедневно отмечали свое место работы, в моменты отсутствия оставляя там необходимые инструменты, но стоило не появиться долее десяти дней, как место могли занять другие, записав его на свое имя. Худшие преступления – вторжение во владение раньше срока и бессовестный грабеж – наказывались виселицей либо плетьми уже после общего разбирательства, на котором шахтеры вершили суд, давали клятвы, а кого-то отправляли и к палачам. Группы чилийцев попадались повсюду. Их узнавали по одежде и интонации, обнимали тепло и с воодушевлением, делились «мате», водкой и называемым «чарки» вяленым мясом, живо рассказывали друг другу о взаимных неудачах и с ностальгией пели песни под звездами, однако на следующий день уже прощались, не тратя своего времени на чрезмерное гостеприимство. По интонации модных людей и беседам Элиза заключила, что некоторые из них были юными сеньорами из Сантьяго, наполовину аристократическими щеголями. Еще несколько месяцев назад люди носили сюртуки, лаковые туфли, перчатки из шевро и ходили с напомаженными волосами, однако ж, на приисках оказалось почти невозможным отличить их от обычных сельских мужланов, с которыми первые трудились на равных. Жеманство и классовые предрассудки напрямую ощутили на себе жестокое влияние шахт, проявлявшееся не в расовой ненависти, а, скорее, в малейших предлогах, по которым и разворачивались драки. Чилийцы, куда многочисленнее и решительнее прочих испаноязычных людей, то и дело провоцировали ненависть англичан. Элиза узнала, что в Сан-Франциско некая группа пьяных австралийцев напала на Чилесито, развязав подобным образом решающую битву. На приисках работало несколько чилийских компаний, привозивших из разных деревень своих батраков, различных жильцов, которые целыми поколениями находились под гнетом феодальной системы, работали за смехотворную зарплату, вовсе не удивляясь, что золото принадлежало не тому, кто его найдет, а только хозяину. В глазах американцев все это было элементарным рабством. Американские законы защищали и покровительствовали индивидам: каждая собственность сокращалась до того пространства, которое человеку было под силу разработать в одиночку. Чилийские компании насмехались над законом, обеспечивающим право каждого из батраков на имя, нужного для покупки большего участка земли.

Присутствовали и белые различных национальностей, одетые во фланелевые рубашки, в заправленные в обувь брюки и с парой револьверов. Также можно было заметить китайцев в стеганых жакетах и широких панталонах; индейцев в ветхих военных пиджаках и с плешивым задом. Встречались и мексиканцы, одетые в белый хлопок и огромные сомбреро; южноамериканцы в коротких пончо с широкими кожаными поясами, где те носили нож и свои запасы табака, пороха и денег. А еще попадались путешественники с Южных Сэндвичевых островов, разутые, но с кушаками из яркого шелка. В общем, все напоминало некую смесь различных цветов, культур, религий и языков, представителей которой сплотила между собой одна-единственная навязчивая идея. Элиза спрашивала каждого о Хоакине Андьета и просила распустить слух о том, что, мол, этого человека разыскивает его брат Элиас. Более и более углубляясь в эту территорию, девушка понимала, до чего та была огромной, и насколько, должно быть, окажется нелегким делом встретить своего возлюбленного среди пятидесяти тысяч копошившихся бок о бок чужаков.

Группа изнуренных чилийцев, выбрав место, решила, наконец-таки, расположиться и далее не идти. Ощущая себя точно в настоящей кузнице, люди прибыли в долину реки Американ лишь с двумя самками мула и лошадью Элизы, остальные животные, к несчастью, умерли, не выдержав пути. Земля была сухой и сильно потрескавшейся, без особой растительности, за исключением сосен и дубов, хотя здесь же пробегала бурная и прозрачная река, спускаясь с гор по камням как бы прыжками, тем самым, пересекая или, точнее, разрезая долину, словно ножом. По обоим берегам наблюдались многочисленные ряды, в основном, состоящие из мужчин, которые копали и наполняли ведра землей превосходного качества, а затем перетаскивали ее куда нужно с помощью напоминавшего колыбель ребенка устройства. Работали под палящим солнцем с непокрытой головой, держа ноги в ледяной воде и смачивая одежду, спали, растянувшись прямо на земле, не выпуская своего оружия. Народ питался черствым хлебом и соленым мясом, пил зараженную воду из сотен образовавшихся вверх по реке ям, а также настолько подделанный ликер, что у многих чуть ли не разрывалась печень либо те просто сходили с ума. За несколько дней на глазах Элизы умерло двое мужчин, одолеваемые болью и покрытые пенистым потом, вызываемым холерой. Тогда девушка мысленно благодарила Тао Чьена за его мудрость, который в свое время не позволял пить воду, предварительно ту не вскипятив. Какой бы сильной ни была жажда, она всегда дожидалась вечера, когда люди разбивали лагерь, чтобы приготовить чай или «мате». Время от времени слышались ликующие крики, когда кто-то находил золотое семечко, однако большинство довольствовалось отделением и нескольких драгоценных грамм среди тонн совершенно никчемной земли. Месяцами ранее люди еще были способны увидеть чешуйки, светящиеся под прозрачной водой. Ныне же природа представлялась сильно нарушенной вызываемой человеческой жадностью деятельностью. Весь пейзаж оказался искаженным беспорядочным нагромождением земли и камней, огромных ям, рек и ручьев, совершенно выбитых из своих изначальных течений, из-за чего вода растеклась в бесчисленные лужи, а где раньше был нетронутый лес, повсюду торчало множество стволов. Чтобы добыть драгоценный металл, явно требовалась исполинская решимость.

Элиза не стремилась там остаться, но чувствовала себя настолько изнуренной, что сочла себя неспособной ехать верхом далее, тем более, в одиночку и как Бог на душу положит. Ее спутники заняли свое место в самом конце ряда шахтеров, однако же, достаточно далеко от небольшой деревни, что начинала виднеться чуть впереди, со своими таверной и продовольственным магазином, нужным для обеспечения людей товарами первой необходимости. По соседству с девушкой расположились три жителя штата Орегон, которые работали и пили спиртное, проявляя при этом необычайную стойкость. Такие не теряли времени на всякого рода приветствия вновь прибывших, напротив, немедленно доводили до сведения последних, что никоим образом не признавали за различными проходимцами их право разрабатывать по-своему американскую землю. Один из чилийцев прямо поставил людей перед фактом, что они сами там также не играли особой роли, ведь земля, в основном, принадлежала индейцам, которые, будучи вооруженными, легко затевали ссору, если этому не успевали помешать остальные, пытаясь утихомирить души людей. Шум носил характер продолжительного гвалта, издаваемого палками, ударами о позорные столбы, плеском воды близ скал и руганью, хотя над головой было безоблачное небо, и в воздухе пахло лавровым листом. Чилийцы, изнемогая от усталости, падали на землю, в то время как ложный Элиас Андьета успел развести небольшой костер, чтобы приготовить кофе и напоить лошадь. Побуждаемый жалостью, также дал поесть и бедным самкам мула, хотя те ему и не принадлежали, а еще снял тюки, давая животным немного передохнỳть. Утомление застилало молодому человеку взор, и почти не мог унять дрожь в коленях. Тогда и понял, как был прав Тао Чьен, предупреждая о необходимости как можно лучше восстановить силы до того, как пуститься в это приключение. Тут на ум пришел дощатый небольшой дом из брезента в Сакраменто, где в это время он сам, скорее, медитирует или что-то выписывает с помощью кисти и туши своей красивой каллиграфией. Улыбнулась, что теперь ее ностальгия не воскресила в памяти невозмутимую швейную мастерскую мисс Розы или всегда теплую кухню Мамы Фрезии. Как я изменилась, - вздохнула девушка, рассматривая собственные руки, сильно обожженные жестоким солнцем и чуть ли не целиком покрытые волдырями.

На следующий день товарищи поручили ей купить самое необходимое, чтобы как-то выжить, и приобрести некий подвесной мостик, с помощью которого удалось бы подогнать землю, потому что поняли, насколько подобное приспособление было эффективнее их непримечательных бадей. Единственной улицей населенного пункта, если так назвать эту деревушку поворачивался язык, скорее, была трясина, сплошь усеянная различными отбросами. Небольшой магазинчик, а точнее, хижина, сооруженная из стволов и досок, в этом обществе холостых мужчин считался средоточием общественной жизни. Чего там только не продавалось, к тому же, можно было перехватить какой-то еды и даже ликера за умеренную плату. А по вечерам, когда шахтеры приходили выпить, контрабасист своими мелодиями вселял воодушевление в присутствующих, и тогда кое-кто из мужчин затыкали за пояс платок, говоря тем самым, что выступают за дам, пока прочие все спешили выстраиваться в очередь, чтобы пригласить их потанцевать. Ведь на многие километры кругом не было ни единой женщины, хотя время от времени проезжала повозка с впряженными самками мула и тесно набитыми внутри нее проститутками. Кого ожидали так жадно, и кто вознаграждал столь щедро. Хозяин магазинчика на поверку оказался добрым, разговорчивым многоженцем, с тремя супругами, проживающими в Юте, одном из штатов США, где предлагали прославить того, кто обратится в их веру. Он был трезвенником и, продавая ликер, толкал речь, обличая порок пьянства. Оказалось, что знал некоего Хоакина, и вроде бы даже фамилия человека звучала как Андьета, о чем, собственно, и сообщил Элизе, когда та его расспрашивала. Тем не менее, мужчина был в здешних краях уже давно, почему и сам хозяин не мог указать определенного направления, в котором разыскиваемый двинулся далее. И все же помнил человека, который ввязался в происходившую между американцами и испанцами драку, между прочим, затрагивающую дела собственности и имущества. Были ли это чилийцы? Возможно. Хозяин был лишь уверен в том, что люди говорили на кастильском языке, хотя могли быть и мексиканцами, как сказал он тогда, ведь для этого человека все местные бандиты были на одно лицо.

- И что же произошло под конец?

- Американцы остались при земельной собственности, а прочим пришлось уйти восвояси. Что же еще тогда могло произойти? Хоакин вместе с еще одним мужчиной оставались в магазинчике дня два-три. Там, в углу, я положил несколько одеял и оставил людей отдыхать до тех пор, пока последние немного не пришли в себя, потому что выглядели крайне разбитыми. Но людьми они были неплохими. Я помню твоего брата, это был юноша с черными волосами и огромными глазами, на вид, в общем-то, симпатичный.

- Именно таким он и был, - сказала Элиза, сердце которой учащенно забилось.

Третья часть. 1850-1853

Эльдорадо (счастье)

Медведя вели четверо мужчин, впряженные в толстые веревки по двое с каждой стороны, продираясь сквозь возбужденную толпу. Волочили его до самого центра арены, где и привязали за лапу к столбу с помощью двадцатифутовой цепи. После чего начали целых пятнадцать минут развязывать животное, в то время как последнее царапалось и кусалось изо всех сил, обрушивая на окружающих такую ярость, на которую был только способен. Медведь весил более шестисот килограмм. У него была кожа темно-бурого цвета, легкое косоглазие, несколько рубцов и местами ободранная в прошлых драках шкура на спине. Пенная слюна заполняла всю пасть с огромными желтыми зубами. Выпрямившись вертикально, зверь изображал что-то похожее на аплодисменты своими когтистыми лапами, обводя толпу добродушными глазами и отчаянно дергаясь с цепи.

Это была возникшая буквально из ничего и в считанные месяцы деревушка, выстроенная дезертирами словно на одном дыхании без намека на то, что простоит немало лет. За неимением арены для быков, какие были не редкостью во всех населенных мексиканцами пунктах близ Калифорнии, всего лишь и приходилось, что рассчитывать на широкий свободный круг. Он служил местом выездки лошадей, и туда же имелась возможность запирать самок мула, был укреплен досками и снабжен деревянными галереями, где, собственно, и размещалась публика. В этот ноябрьский вечер небо стального цвета грозило пролиться дождем, и все же не чувствовалось особого холода, а земля была сухой. За забором множество зрителей откликалось на рычание животного хором издевок. Единственные в том обществе женщины – полдюжины молодых мексиканок, одетые в белые вышитые платья и курящие вечные сигареты - привлекали к себе столько же внимания, сколько и сам медведь. Вот почему и их также приветствовали мужчины криками «браво!», «отлично!», а тем временем по людской толпе с рук на руки ходили бутылки ликера и сумки с золотом, участвовавшим в пари. Шулеры в городских костюмах, фантастических жилетах, широких галстуках и шляпах с тульей заметно выделялись на фоне деревенской и растрепанной массы людей. Трое музыкантов выводили на своих скрипках любимые песни. Едва те грянули во всю мощь гимн шахтеров под названием «О, Сюзанна», пара комических бородатых индейцев, однако ж, переодетых женщинами, выпрыгнули в круг. И уже в нем, среди непристойностей и ударов руками, прошлись, тем не менее, как олимпийские чемпионы, задирая подолы, чтобы показать свои волосатые ноги, спрятанные сверху под панталонами-разлетайками. Публика восхваляла их щедрым дождем из монет и шумом смешанных с хохотом аплодисментов. Когда те удалились, под звуки торжественного звона корнета и барабанной дроби объявили о начале боя быков, который сразу же сопроводил рев возбужденной толпы.

Окончательно затерявшись среди сборища народа, Элиза не отрывалась от зрелища, ощущая попеременно то очарование, то ужас. Она сделала ставку, отдав оставшиеся скудные сбережения, с надеждой в ближайшие минуты непременно их умножить. Корнет заиграл в третий раз, поднялась деревянная внутренняя дверца, показав публике черного лоснящегося быка, который, фыркая, вышел на середину. На мгновение на галерках воцарилась тишина, и после того как схватили животное, тотчас раздался крик «браво». Бык, слегка ошарашенный, застыл на месте, задрав повыше голову, увенчанную неотшлифованными огромными рогами, в то время как настороженные глаза мерили расстояние, а передние копыта, не переставая, топтали песок до тех пор, пока внимание животного не привлекло рычание медведя. Как только его заметил противник, то начал поспешно в нескольких шагах от столба копать яму, в которой и съежился, как можно сильнее вдавившись в землю. На радостные вопли публики бык опустил затылок, напряг мускулы и бросился бегом, из-под копыт выбрасывая вверх песочные облака, ослепленный гневом, сопя, испуская пар из носа и сильно брызжа слюной, точно испытывая приступ бешенства. Меж тем медведь его ждал. И почти сразу же получил первый удар рогом в спину, который обнажил кровавую полосу на его толстой коже, но животному не удалось сдвинуться ни на одну пульгаду (23 мм.). Бык, немного ошарашенный, все ходил по кругу рысью. А в это время орава травила животное различными оскорблениями, тотчас нагружая вновь, пытаясь взгромоздить на рога медведя. Последнего приладили несколько наклонно, и тому пришлось молча сносить наказание, пока не подвернулась возможность метким ударом лапой разбить нос самому быку. Истекая кровью, помешавшись от боли и утратив ориентацию, животное стало нападать. То и дело совершал слепые удары головой, раня своего противника снова и снова, не позволяя тому выбраться из ямы. Вскоре медведь поднялся и схватил его за шею в ужасающем объятье, одновременно пытаясь прокусить затылок. В течение порядочного времени звери так и плясали вместе в кругу, насколько позволяла цепь, песок же, тем временем, пропитывался кровью, а на галерках отдавался эхом яростный крик зрителей. Наконец, получилось друг от друга оторваться, удалиться на несколько шагов, все еще пошатываясь на слабых лапах и с окрашенной красным обсидианом блестящей кожей до тех пор, пока колени не подогнулись сами, после чего туша просто пала ниц. И вот тогда победа медведя огласилась огромным воплем. На арену въехали двое всадников, выстрелили из ружья прямо меж глаз побежденному быку, перевязали тому задние лапы, за которые волоком потащили вон. Элиза, испытывая отвращение, пробивала себе дорогу к выходу. Там она и потеряла свои последние сорок долларов.

За летние и осенние месяцы 1849 года, Элиза изъездила верхом вдоль основной жилы с золотом Вета Мадре с юга на север. Также пропутешествовала от города Марипоса до города Даунвиль и обратно, следуя в данном направлении и с каждым разом становясь более растерянной из-за того, что никак не удается отыскать Хоакина Андьета в этих отвесных горах, на дне различных рек и даже в складчатых склонах Сьерра Невада. Расспрашивая в начале дороги различных людей, оказалось, что мало кто помнил человека с таким именем или внешностью, хотя под конец года его образ приобрел реальные очертания, что придало сил молодой девушке, и та решила продолжить свои поиски. По территории прошел слух, что за ним идет брат Элиас, и в нескольких случаях за эти месяцы подобное эхо возвращалось ей голосом молодого человека. Более чем однажды, продолжая расспрашивать о Хоакине остальных, последние принимали девушку за брата разыскиваемого, причем еще до того, как та успевала представиться. В это дикое, почти неосвоенное место почта приходила из Сан-Франциско с опозданием в несколько месяцев, и даже газеты, бывало, задерживались на целые недели, но, несмотря на все это, передаваемые устно новости своей актуальности не утрачивали. И как же тогда Хоакин еще не слышал о том, что его искали и ищут? Раз у него нет братьев, должен же он был, по крайней мере, спросить, кем же, на самом деле, является некий Элиас. Обладай он толикой интуиции, вполне мог бы связать это имя со своим собственным, - так размышляла девушка. - Но если даже ничего такого и не подозревал, то не мешало бы немного полюбопытствовать, а заодно и выяснить, кому пристало выдавать себя за его родственника. Едва удавалось засыпать даже по ночам, ведь мысли были спутаны различными догадками и упорными сомнениями насчет того, что молчание со стороны ее возлюбленного могло лишь говорить о его смерти, или почему же тогда человек так не желал найтись. А вдруг тот и вправду от нее сбежал, как в свое время намекал на подобное Тао Чьен? Дни проходили верхом на лошади, а ночи проводила, вытянувшись прямо на земле там, где оказывалась под конец дня, укрытием служила лишь кастильская накидка, а подушкой обувь – раздеваться в таких условиях было не к чему. Грязь с потом уже давно перестали беспокоить девушку, ела, когда предоставлялась возможность, единственные соблюдаемые меры предосторожности заключались в кипячении воды перед тем, как выпить последнюю, и не смотреть в глаза различным гринго.

На ту пору девушка находилась в окружении более сотен тысяч аргонавтов. Они прибывали и прибывали сюда, в конец промотавшиеся по пути вдоль Вета Мадре, и уже было сокращая путь в обратном направлении. Люди продвигались вперед, держась гор, огибая реки, портя леса, нанося ущерб скалам. Перевозили тонны песка и оставляли за собой огромные вырытые ямы. В местах, где встречалось золото, идиллическая территория, которая оставалась нетронутой испокон веков, преобразовывалась в хаотичность лунной поверхности. Элиза, истощенная, продолжала жить, и со временем восстановила силы и преодолела страх. Когда был наименее подходящий момент, не замедлили наступить критические дни, почему и оказалось крайне затруднительным скрыть это дело в обществе мужчин, и в то же время девушка была благодарна, ведь означали собой тот факт, что работа организма, наконец-то, нормализовалась. «Твои иголочки сослужили хорошую службу, Тао. В будущем, все-таки надеюсь иметь детей», - вот что писала она своему другу, уверенная, что тот поймет ситуацию без особых объяснений. Девушка никогда и ни за что не выпускала оружия, хотя пользоваться им совершенно не умела и в душе надеялась никоим образом не оказаться перед необходимостью применить его на деле. Лишь раз выстрелила в воздух и более для того, чтобы спугнуть нескольких мальчишек-индийцев, которые слишком близко подошли и от кого, казалось, исходила угроза. Хотя начни она с ними биться, тотчас выставила бы себя не в лучшем свете, ведь от своего осла не могла отойти даже на пять шагов. Особо тщательно девушка не прицеливалась, однако ж, не забывала ни на минуту о своем таланте оборачиваться невидимой. Поэтому и могла входить в различные населенные пункты, совершенно не привлекая к себе внимания, ловко смешиваясь с группами латиноамериканцев, где некий мальчик ее внешности оставался, в общем-то, незамеченным. Научилась подражать в совершенстве перуанской и мексиканской интонациям, и таким способом выдала себя за одного из них, когда искала гостеприимных хозяев. Вдобавок изменила свой британский английский на американский и усвоила определенные непристойные выражения, чтобы среди англичан ощущать себя в своей тарелке. И прекрасно отдавала себе отчет в том, что разговаривай она, как и окружающие, уважение последних завоевала бы точно. Главными же были следующие моменты, а именно: не давать объяснений, говорить как можно меньше, ничего не просить, работать исключительно за еду, не поддаваться на провокации и непременно захватить с собой небольшую Библию, которую купила еще в Соноре, штате на севере Мексики. Даже в самых грубостях чувствовалось суеверное почтение к этому свободному народу. Они все диву давались на безбородого мальчика с голосом женщины, который по вечерам читал из Священного Писания, хотя и не подтрунивали в открытую, напротив, кое-кто даже стал защищать от тех, кто был скор до распускания рук. Эти холостые и жесткие по своему нраву мужчины, которые когда-то отправились на поиски лучшей доли, точно мифические герои Древней Греции, и ограничивали себя лишь самым элементарным, зачастую были больными, предаваясь насилию и пьянству, а также горя нераскаявшимся страстным желанием к привязанности и порядку. Романтические песни увлажняли им глаза. Люди были готовы заплатить сколько угодно за кусок яблочного торта, что хоть немного успокаивал их воспоминания о собственных семьях. Также пускались в продолжительные окольные пути, чтобы только приблизиться к какому-то жилищу, где находился маленький ребенок, и созерцали того в абсолютной тишине, словно дитя представляло собой некое чудо.

«Не бойся, Тао, в одиночку я не путешествую, это было бы безумием», - писала тогда Элиза своему другу. «Нужно везде ходить большими, хорошо вооруженными группами и быть всегда настороже, потому что за последние месяцы банды беглых значительно увеличились. Индейцы – народ куда более мирный, хотя на вид и жутковатый, однако, окажись такие вблизи беспомощного всадника, могут запросто присвоить себе вожделенное имущество: лошадей, оружие, сапоги. Я объединилась с прочими путешествующими. Торговцами, ходящими со своим товаром из одного населенного пункта в другой, шахтерами, занятыми поиском новых рудных жил. А еще с семьями фермеров, охотников, предпринимателей и посредников в имущественных делах, начинающих вторгаться в Калифорнию, с игроками, грабителями, адвокатами и прочим сбродом, - вот каково описание общими словами моих попутчиков, людей крайне забавных, хотя и благородных. На этих дорогах также встречаются и проповедники, все практически молодые и кажущиеся слегка помешавшимися ясновидящими. Только вообрази себе, сколько веры требуется людям, чтобы пропутешествовать три тысячи миль среди девственных лугов, задавшись целью опровергнуть чужие пороки. Отправляются из своих деревень, полные сил и страсти, настраивая себя самих нести слово Христово в это захолустье, абсолютно не тревожась насчет различных препятствий и бед, что ждут в дороге, ведь рядом шествует сам Господь Бог. Шахтеров они называют не иначе как “страстными обожателями денег”. Ты должен почитать Библию, Тао, или же христиан тебе никогда не понять. Этих пасторов ничуть не разорит материальное непостоянство, хотя многие из них погибают с разбитым сердцем, полностью сдавшись все более и более порабощающей силе жадности. Наступает такая отрада и чувствуется особая бодрость, когда видишь недавно прибывших, людей все еще невинных. И так бывает грустно встретиться с ними случайно, уже оставленными Господом Богом, путешествующими, испытывая страдания и мучения, с одной временной стоянки до другой, под огромным солнцем над головами и вечно жаждущих. Все проповедовали и проповедовали на площадях и в тавернах перед безразличной людской массой, что слушала их, не удосужившись снять свои сомбреро, и многие из которых всего лишь пять минут спустя уже вовсю сходили с ума в обществе женщин европейской расы. Я познакомилась с группой бродячих артистов, Тао, это были всего лишь несчастные люди, задерживающиеся в деревнях, чтобы прочий народ получил удовольствие от различного рода пантомим, фривольных песенок и грубых комедий. И сама шла с ними несколько недель, невольно присоединившись к подобному представлению. Если где-то удавалось отыскать фортепиано, играла я, и то, когда во всей компании не было дамы моложе, и зрители удивлялись всему хорошему, что можно было сделать, исполняя роль женщины. Но все же пришлось их оставить, потому что смущение и застенчивость сводили меня с ума, ведь ныне и сама толком не знала, была ли женщиной, переодетой в мужчину, мужчиной в женском платье или, скорее, олицетворяла собой некое природное отклонение».

Со временем девушка познакомилась с почтальоном, и когда предоставлялась возможность, ездила с ним верхом, потому что сам человек путешествовал быстро, и у того были связи; если кто-то и мог разыскать Хоакина Андьета, то, вероятнее всего, такового уже повстречала, - подумала девушка. Мужчина обеспечивал шахтеров различной почтой и возвращался с полными золота сумками, сдавая последнее в банки на хранение. Он был одним из многих процветающих мечтателей, ограничивающихся лишь размышлением о золотой лихорадке и никогда не державших в руках лопаты или суконки. За доставленное в Сан-Франциско письмо получал два с половиной доллара и, выгодно для себя используя жадность шахтеров до получения новостей от родных, за то, чтобы вручить пришедшие последним письма, просил еще целую унцию золота сверху. На этом деле и сколачивал свой капитал. Клиентов было у него хоть отбавляй, и никто из них ценой не возмущался, ввиду отсутствия иной альтернативы, ведь люди не могли оставить шахту и уйти на сотни миль только ради того, чтобы разыскать свою почту либо положить заработок на счет. Еще Элиза искала компанию Чарли, некоего знающего кучу различных историй мужчинку, который ни в чем не уступал мексиканским погонщикам вьючных животных, перевозящих на самках мула свой товар. Хотя девушка не боялась даже самого черта, всегда была благодарна судьбе, если находился тот, кто сопровождал в дороге, потому что, кроме всего прочего, для будущих рассказов нужно было что-то и слышать. Чем долее Элиза наблюдала за человеком, тем уверялась все более в том, что речь шла о такой же, как и она сама, женщине, одетой как мужчина. У Чарли была очень загорелая кожа, вечно жевал табак, клялся точно разбойник и ни за что не расставался как с оружием, так и с перчатками, но все же единожды удалось увидеть его руки, небольшие и белые, словно у девушки.

Вот тогда она и полюбила свободу. Ведь в доме семьи Соммерс жила в четырех стенах, в ни чем невозмутимой обстановке. Там время ходило по заведенному кругу, а линия горизонта едва просматривалась в покрытых старыми пятнами окнах; росла в непробиваемых рамках, созданных из добрых манер и различных убеждений, испокон веков обучаемая лишь угождению и прислуживанию, вечно сдавленная корсетом, ограниченная косностью, социальными нормами и страхом. Так по жизни страх ее спутником и остался: страх перед Господом и его непредсказуемой справедливостью, перед властью, своими приемными родителями, болезнями и руганью, перед всем неизведанным и абсолютно другим, перед необходимостью выйти из-под защиты дома и столкнуться лоб в лоб с опасностями улицы. Испытывала его и по поводу своей собственной женской хрупкости, бесчестья и правды жизни. Ведь с детства девушку окружала слащавая реальность, полная различных опущений, вежливых молчаний, тщательно охраняемых тайн, порядка и дисциплины. Ее стремления должны были обернуться добродетелью, но сейчас уже подвергала сомнению значение данного слова. Отдавшись Хоакину Андьета в комнате со шкафами, тем самым, в глазах всего света совершила непоправимую ошибку, хотя любовь, живущая в ее глазах, оправдывала все. И она не знала, что именно утратила либо приобрела, пустившись в эту страсть. Выехала из Чили с намерением встретиться со своим возлюбленным и навсегда стать его рабой. Полагала, что именно таким способом подавит жажду подчинения и скрытое страстное желание обладать человеком. С другой стороны, была уже не в силах отречься от ощущения новых крыльев, которые начинали расти у нее за плечами. И совершенно не жалела о чем-либо, разделенном со своим возлюбленным, равно как и не стыдилась за собственную семью, что постоянно ее переубеждала, напротив, лишь окрепла от таких потрясений и ударов, которые еще и придали мужества для принятия последующих решений и расхлёбывания их результатов. Объяснений не давала никому; если и совершила какие-то ошибки, то была с избытком наказана разрывом всяких связей со своей семьей, пыткой заточения в трюме судна, умершим сыном и абсолютной неопределенностью насчет будущего. Когда осталась беременной в полностью безвыходном положении, то записала в своем дневнике, что окончательно потеряла право на счастье, и все же ездя верхом по роскошному пейзажу Калифорнии в эти последние месяцы, чувствовала, что летает, словно кондор. Одним прекрасным утром проснулась от ржания лошади и света, что попал на лицо вместе с восходом солнца. Девушка поняла, что оказалась в окружении пологих гор с растущими на них строгими и стройными секвойями, охранявшими, точно столетняя стража, ее сон. Вдалеке же в небольших промежутках просматривались темно-лиловые горные вершины. Тогда и поддалась атавистическому везению, к которому никогда прежде прибегать не приходилось. И отдала себе отчет в том, что более не испытывает паники, отдававшейся даже в желудке и напоминавшей крысу, вот-вот готовую укусить. Место различных предчувствий постепенно занимала угнетающая величественность этой территории. По мере того, как сталкивалась с опасностями, приобретала все больше отваги: один за другим страхи исчезали сами собой. «Я обнаруживаю в себе новые силы, которые, возможно, всегда во мне и были, хотя были и скрытно, потому как до сегодняшнего момента не было в них особой необходимости. И я не знаю, на каком из очередных поворотов моего пути я перестала быть личностью, какою и являлась прежде, Тао. Теперь я лишь еще одна из бесчисленных искателей приключений, разбросанных по берегам этих полупрозрачных рек и складчатым склонам этих вечных гор. Люди же, большей частью, гордые, считают, что выше их сомбреро одно лишь небо, и не прогнутся ни перед кем, потому что появление равенства смело приписывают себе же. И мне хочется стать таким человеком. Некоторые ходят победителями с сумкой с золотом за спиной, другие же, напротив, оборванными, охваченные разочарованием и погрязшие в долгах. Хотя каждый чувствует себя хозяином своей судьбы, земли, которую топчет, будущего и собственного непреложного достоинства. Познакомившись с ними ближе, уже не могу стать сеньоритой, и такой, какую из меня сделать стремилась мисс Роза. Наконец-то, я понимаю Хоакина, когда тот проводил со мною драгоценное время, занимаясь любовью и рассказывая мне о свободе. Подобным образом все это и происходило…. Была и определенная эйфория, и свет, и везение, такое же огромное, как и в прошлые смутные моменты обоюдной любви, что не так просто стереть из памяти. Я скучаю по тебе, Тао. Совершенно не с кем обсудить то, что я вижу и чувствую. В этом одиночестве у меня нет ни одного друга, а, будучи в роли мужчины, следить за своей речью приходится особенно тщательно. Вечно хожу с нахмуренными бровями – так окружающие принимают меня за мачо, что надо. Быть мужчиной – настоящая досада, однако ж, быть женщиной, пожалуй, досада еще худшая».

Бродя по территории из конца в конец, девушке удалось так познакомиться с крутой местностью, словно она там и родилась. Вскоре уже могла ориентироваться и прикидывать расстояния, отличать ядовитых змей от безвредных и неприязненные группы от групп дружеских. А еще угадывала климат лишь по форме облаков, а время по углу от собственной тени. Знала, что предпринять, если дорогу перегородит медведь, и каким образом подойти к уединенной хижине, чтобы не нарваться на выстрелы. Иногда встречала недавно прибывших сюда молодых людей, тащивших прямо на себе сложное оборудование, которое ввиду непригодности те, в конце концов, оставляли, или же натыкалась на группу страдающих лихорадкой мужчин, спускавшуюся с горных цепей после долгих месяцев бесполезной работы. Я не могла забыть того трупа со следами птичьих покусов, что висел на дубе с содержащей предостережение надписью.… В своем странствовании повидала много кого – американцев, европейцев, британцев с островов Тихого океана, мексиканцев, чилийцев, перуанцев, а также длинные ряды молчаливых китайцев, что находились под властью надсмотрщика, человека той же расы, обращающегося с людьми, как с рабами, и платя тем жалкие крохи. За спиной несли по узлу, а в руках сапоги, потому что, как правило, пользовались тапочками и не могли вытерпеть какого-либо груза на ногах. Это были бережливые люди, которые в своей жизни практически ни в чем не нуждались, и вдобавок старались тратить как можно меньше, покупали сапоги большого размера, потому как последние больше ценились, а то и вовсе замерзали, если убеждались, что даже самые маленькие стоили столько же. Со временем в Элизе проснулся инстинкт, помогающий избегать опасностей. Научилась проживать день, не строя особых планов, как то советовал ей Тао Чьен. Часто думала о молодом человеке и непрерывно писала тому, но отправлять письма могла лишь тогда, когда приезжала в населенный пункт и находила почтовую службу, сообщающуюся с Сакраменто. Все напоминало бросание в море бутылок с сообщениями, потому что девушка не знала, до сих пор ли он еще живет в этом городе, а единственным проверенным адресом был адрес китайского ресторана. Если ее письма туда доходили, значит, без сомнения ему их передавали.

В них рассказывала ему о замечательном пейзаже, жаре и жажде, об очертаниях гор, напоминавших пьянящие кривые линии. Упоминала и о толстых дубах и статных соснах, о ледяных реках с настолько прозрачной водой, что на их дне просматривалось сияние золота. Делилась впечатлениями о гогочущих в небе диких гусях, об оленях и больших медведях, а также о тяжелой жизни шахтеров и воображении последних легко нажиться несмотря ни на что. И сказала ему то, что оба уже прекрасно знали, а именно: не стоит тратить свою жизнь, гоняясь исключительно за желтым порошком. Вслед за этим сама угадывала ответ Тао, заключающийся, должно быть, в следующих словах: у меня также нет чувства необходимости гоняться за обманчивой любовью, но несмотря на высказывание молодого человека, девушка продолжала идти далее, ведь позволить себе где-либо задерживаться просто не могла. Образ Хоакина Андьета начинал мало-помалу развеиваться, и даже ее безупречной памяти уже не удавалось четко обрисовать черты лица своего возлюбленного. Поэтому чаще приходилось перечитывать любовные письма для того, чтобы убедиться в правдивости существования человека, в том, что они любили друг друга, а также в том, что ночи, проведенные в комнате со шкафами, были далеко не только бреднями ее воображения. Таким способом и возобновляла в памяти сладкую пытку этой одинокой любви. Тао Чьену описывала всех тех людей, с которыми волей-неволей знакомилась на своем пути. Среди них были и группы мексиканских эмигрантов, обосновавшихся в Соноре, единственном населенном пункте, на улицах которого резвились дети, а скромные женщины, как обычно, принимали ее в своих домах из необожженного кирпича, даже и не подозревая, что она одна из них. А также множество молодых американцев, посещавших прииски этой осенью, после того как последним пришлось пересечь землю континента, начиная с берегов Атлантического и заканчивая ими Тихого океанов. Недавно прибывших насчитывалось где-то сорок тысяч, каждый из которых непременно намеревался обогатиться за счет здешней неплохой жизни и вернуться к себе на родину настоящим героем. Их прозвали «люди сорок девятого года», и это имя обеспечило людям популярность, а также пристало к тем, кто прибыл много раннее или позднее. На востоке целые населенные пункты оставались без мужчин, однако там по-прежнему проживали лишь женатые, семьи с детьми и заключенные.

«Женщин в шахтах крайне мало, хотя и есть несколько таковых, особо хитрых, которым удается не оставлять собственных мужей в этой тяжелой жизни. Дети умирают от эпидемий или ввиду несчастных случаев; матери тех погребают и оплакивают. А затем продолжают работать от зари до зари, чтобы помешать диким нравам полностью возобладать над зачатками приличия. Приподнимают юбки и прямо в подоле, ища золото, прополаскивают воду. Однако некоторые смекнули, что стирать чужую одежду, печь лепешки и продавать последние куда прибыльнее, ведь таким способом значительно увеличивается заработок за неделю по сравнению с тем, сколько получают остальные, гнув свои спины на приисках целый месяц. Одинокий мужчина платит десятикратную стоимость за замешанный женскими руками хлеб, и если я стараюсь продавать ту же продукцию, будучи одетым Элиасом Андьета, то мне дают еще несколько сентаво сверх, Тао. Мужчины способны прошагать немало миль для того, чтобы вблизи увидеть женщину. Девушка, расположившаяся загорать близ таверны, в считанные минуты может обнаружить на своих коленях целую коллекцию небольших кошельков с золотом, иными словами, своеобразную благодарность изумленных мужчин за предоставленную возможность вообразить то, что скрыто под юбками. Меж тем цены все растут, шахтеры все беднеют, торговцы же наоборот. В моменты отчаяния я плачу доллар за яйцо, и тогда мне приносят его сырым с основанным на бренди коктейлем, соль и перец, точнее, все необходимое для верного средства от отчаяния и скорби, которому когда-то меня научила Мама Фрезия. Познакомилась с неким мальчиком из Грузии, он оказался несчастным лунатиком, хотя мне говорят, что такое с ним не всегда. В начале года наткнулся на золотую жилу и ножом соскоблил золота с горной породы на девять тысяч долларов с черпака. И в один из вечеров проиграл все в «монте». Ай, Тао, ты себе не представляешь, во сколько мне обходятся элементарные желания помыться, приготовить чай и сесть, чтобы мысленно с тобой побеседовать. Мне бы хотелось надеть чистое платье и серьги, что подарила мисс Роза. Так, в один прекрасный день, ты увидишь меня красивой и уже не будешь думать, будто я мужеподобная женщина. Все, что со мною происходит, я отмечаю в дневнике, так смогу поделиться подробностями при встрече, потому что в ней, по крайней мере, я уверена; ведь однажды мы снова будем вместе. Думаю о мисс Розе и до чего та, должно быть, рассердится, но пока не встречусь с Хоакином, я не могу ей написать, потому, что вплоть до этого момента никто не должен знать, где я нахожусь. Если мисс Роза начнет лишь подозревать все то, что мне довелось увидеть или услышать, это, пожалуй, сведет ее в могилу. Эта земля греха, - сказал бы мистер Соммерс. - Здесь отсутствуют мораль и элементарные законы, преобладают вызванные игрой пороки, распитие ликеров и бордели. Хотя лично для меня эта страна всего лишь чистый лист, и именно здесь я могу писать о своей новой жизни, стать, наконец, тем, кем пожелаю, и никто, кроме тебя, со мной не познакомится, никто не узнает о моем прошлом, в общем, смогу заново родиться. Здесь нет ни сеньоров, ни слуг, а живет один рабочий люд. Видела нескольких рабов, которым удалось накопить достаточно золота, чтобы поддерживать газеты, школы и церкви для людей своей расы - так они борются с рабством, идущим из самой Калифорнии. Познакомилась с одним человеком, кто купил свободу своей матери; бедная женщина пришла сюда вся больная и состарившаяся, однако ж, теперь, продавая еду, зарабатывает прилично, даже приобрела ранчо и по воскресениям одетая в шелка приезжает в церковь в экипаже, запряженном четверкой лошадей. А ты знаешь, что многие негры-моряки бегут с судов не столько из-за золота, сколько потому, что видят в этом единственный способ получить свободу? Я помню китайских рабынь, появлявшихся за железными балками, которых ты показывал мне в Сан-Франциско, до сих пор не могу их забыть - это зрелище, словно дух прошлого, наводит на меня печаль. В этих краях жизнь проституток совершенно скотская, некоторые кончают самоубийством. Мужчины ждут часами, чтобы уважительно поприветствовать новую хозяйку, и, тем не менее, плохо обращаются с девочками, работающими в так называемых «салонах». Ты знаешь, как их называют? Позорные голубки. А еще самоубийством кончают и индейцы, Тао. Их выгоняют буквально отовсюду, ходят голодные и полностью отчаявшиеся. Никто подобных граждан не нанимает, а затем таких еще и обвиняют в бродяжничестве, заковывают в цепи и отправляют на каторжные работы. Мэры платят за мертвого индейца пять долларов, их убивают из спортивного интереса, а иногда и сдирают покрытую волосами кожу. Здесь не хватает англичан, коллекционирующих эти трофеи, и потому последние демонстрируют, повесив их на животных для верховой езды. Тебе было бы интересно узнать, что тут есть и китайцы, намеренные жить вместе с индейцами. Они уезжают далеко, в северные леса, где все еще продолжают охотиться. Говорят, что буйволов на лугах остается крайне мало».

Элиза, посмотрев драку с медведем, вышла без денег и голодная, ведь с предыдущего дня ничего не ела, и решила, что никогда впредь не будет ставить свои накопления ради чего-либо на пустой желудок. Когда уже нечего было продавать, провела пару дней кряду, не зная, как и выжить. Но, впрочем, до той поры, пока не отправилась на поиски работы и пока не осознала, что, оказывается, зарабатывать на жизнь гораздо проще, нежели о том подозревала; в любом случае, было предпочтительнее найти того, кто бы оплатил счета. Без мужчины вообще, без того, кто бы защищал и поддерживал женщину, последняя считается пропащей, - долбила ей в свое время мисс Роза, хотя позже уже сама осознала, что так было не всегда. В своей роли Элиаса Андьета смогла получить такую же работу, с какой, являясь на деле женщиной, могла спокойно справляться. Служить батраком либо пастухом не представлялось возможным, не умела пользоваться необходимыми орудиями или, на худой конец, арканом; к тому же не доставало силы для того, чтобы поднять палку либо управиться с бычком, хотя другие занятия были ей вполне доступны. В этот день она прибегла к перьевой ручке, точь-в-точь как многократно делала это ранее. Мысль писать письма представляла собой весьма дельный совет ее нового друга, почтальона. Если не удавалось заняться этим в таверне, тогда растягивала свою кастильскую накидку где-то еще, поверх которой располагала чернильницу и бумагу, а затем во все горло оповещала о своем ремесле. Многие шахтеры едва могли бегло что-либо прочесть либо подписаться, ведь за свою жизнь не написали и письма, и в то же время с потрясающей пылкостью все ждали почту, которую считали единственной связью с семьями, что в данный момент находились очень далеко. Пароходы компании «Пасифик Маил» приходили в Сан-Франциско каждые две недели с мешками различной корреспонденции, и стоило тем лишь обозначиться на горизонте, как люди бежали выстраиваться в ряд перед почтой, тем самым, занимая очередь. Служащие задерживались еще часов на десять-двенадцать, разбирая содержимое мешков, несмотря на то, что проводить в ожидании целый день никого не устраивало. Оттуда и непосредственно в сами шахты почта шла еще несколько недель. Элиза предлагала свои услуги на английском и испанском языках, читала письма и на них отвечала. Если клиент еле выдавал пару лаконичных фраз, выражающих, что он еще жив и посылает приветы всем своим, она терпеливо расспрашивала человека, по ходу составляя развернутый рассказ, пока не была заполнена хотя бы страница. За письмо получала два доллара, не придавая значения длине последнего, хотя если оно включало в себя сентиментальные фразы, которые ни за что бы не пришли отправителю в голову, как правило, сверх них ей доставались неплохие чаевые. Кое-кто приносил девушке письма, чтобы та их прочла и чуть приукрасила, ведь таким способом несчастный получал утешение всего лишь от нескольких нежных слов. Женщины, уставшие ждать на другом конце континента, как правило, писали в ответ лишь жалобы, упреки либо целый ряд христианских советов, напрочь забывая о том, что их мужчины сильно страдали от одиночества. В один печальный понедельник прибыл какой-то «шериф» и разыскал девушку для того, чтобы та записала последние слова некоего приговоренного к смерти заключенного, молодого человека из Висконсина, обвиненного сегодняшним же утром в краже лошади. Невозмутимым тоном, несмотря на свои недавно исполнившиеся девятнадцать лет, он продолжал диктовать Элизе следующее: «Милая моя мама, надеюсь, что, когда получишь эту новость, с тобой будет все хорошо и скажи Бобу с Джеймсом, что сегодня меня повесят. Передай привет Теодоре». Элиза попыталась немного смягчить сообщение, чтобы избавить несчастную мать от предстоящего обморока, но «шериф» сказал, что на всякую лесть уже нет времени. Спустя мгновения несколько честных горожан очутились в центре населенного пункта, посадили его на лошадь с веревкой на шее, другой конец которой перебросили через ветвь дуба, после чего хлестнули по крупу животного, и Теодоре без лишних церемоний остался висеть. Это был далеко не первый человек, кого вешали на глазах Элизы. По крайней мере, подобная расправа считалась быстрой, однако если обвиняемый принадлежал к другой расе, то обычно перед казнью подвергался телесному наказанию. Несмотря на то, что девушка проходила далеко от самого места, крики приговоренного и испуганные вопли зрителей преследовали ее и недели спустя.

Как раз в этот день намеревалась было спросить в таверне о возможности пристроиться здесь переписчицей, когда общий галдеж привлек ее внимание. И прямо в тот момент, когда публика начинала выходить после зрелища драки медведя, по единственной улице населенного пункта въезжало несколько запряженных самками мула вагончиков, сопровождаемых сзади индийским мальчиком, играющим на барабане. Как такового общего транспорта не наблюдалось, весь брезент был размалеван, с крыш свисали обтрепанные края одежды, помпоны и китайские лампы, самки мула, украшенные наподобие цирковых животных все шли и шли, сопровождаемые невыносимым звоном бубенцов и медных колокольчиков. Сидевшая на облучке первого экипажа, ехала бабища с гиперболической грудью, в мужской одежде и с зажатой между зубами трубкой пирата. Второй вагон вез какого-то огромного типа, покрытого потертой волчьей шкурой, с бритой головой, с толстыми металлическими кольцами в ушах и вооруженного так, словно человек вот-вот отправится на войну. Каждый вагон тащил за собой на буксире следующий. В них путешествовали остальные, составлявшие маскарадную группу люди - четверо молодых мужчин, наряженных в мятый вельвет и печального цвета парчу, посылающих воздушные поцелуи изумленному скоплению народа. Оцепенение продлилось буквально мгновение, после чего в скором времени все узнали эти колымаги, а раздавшиеся залпом крики и пальба весьма оживили вечер. И подобным образом продолжалось до тех пор, пока позорные голубки не стали героинями дня, обойдя остальных женщин, однако ситуация в целом изменилась лишь тогда, когда в недавно образовавшихся деревнях устроились первые семьи и проповедники, которые, угрожая вечным проклятием, призывали поступать по совести всех остальных. За неимением храмов религиозные богослужения совершались прямо в тех же «салонах», где, как известно, пороки только лишь процветали. Люди прерывались лишь на время продажи ликеров, между перебранками и просмотром по кругу сладострастных изображений, и все несмотря на то, что пастор всячески наставлял собравшихся и выговаривал им за ругательства и распущенное поведение. Появлявшиеся на балконе второго этажа уличные женщины философски оказывали сопротивление окунанию, утешаясь лишь тем, что буквально через час их жизнь вернется в привычное русло. Хотя все это дело в упадок и не приходило, было не очень-то и важно, заплатил ли кто-то за устроенный разврат, после которого людей еще и обвиняли в получении платы, будто порок касался вовсе не их, а лишь тех, кто их на подобное искусил. Вот так и установилась четкая граница между порядочными женщинами и ведущими разгульную жизнь. Уставшие подкупать власти и терпеть унижение, некоторые, собрав свои баулы, уходили в противоположном направлении, где рано или поздно все возвращалось на круги своя. Идея бродячей службы предлагала выгодно избежать приставания своих супруг и верующих, вдобавок расширяла свое влияние и на более отдаленные зоны, где имелась возможность зарабатывать вдвое больше. В подходящем климате процветало и само дело, но зима была уже не за горами; вот-вот выпадет снег, сделав непроходимыми все дороги, поэтому нынешнее путешествие и стало для каравана одним из последних.

Вагончики объезжали улицу и задержались на выезде из населенного пункта, потихоньку следуя позади процессии подбадриваемых спиртным и недавно окончившейся дракой с медведем людей. Туда же направилась и Элиза, чтобы вблизи посмотреть на невиданное прежде. Понимала, что мало кого привлекало ее эпистолярное мастерство, и чтобы скорее заработать себе на ужин, нужно подыскать что-то другое. Выгодно воспользовавшись прояснившимся небом, несколько добровольцев предлагали свои услуги, чтобы распрячь самок мула и помочь спустить на землю покореженное пианино, чуть позже установленное на траве по приказу мадам, которую все знали по столь любезному имени Джо Ромпеуэсос (сломай кости). В два счета люди расчистили необходимый участок земли, поставили столы, на которых как по волшебству появились бутылки с ромом и ряды почтовых открыток, изображавших женщин нагишом. А еще стояли два ящика с книжками неприличного содержания, о которых говорилось не иначе, как о «постельных романах с самыми пылкими сценами из самой Франции». Такие продавались за десять долларов, по очень выгодной цене, потому что благодаря им можно было возбуждаться сколько угодно раз и к тому же одалживать друзьям; вся продукция была куда прибыльнее услуг одной реальной женщины, - вот как происходящее объясняла сама Ромпеуэсос. И даже попыталась прочесть оттуда абзац, который окружающие прослушали в надгробной тишине, будто звучало некое пророческое провидение. Под конец чтения раздался хор шуток, перемешанный с взрывами смеха, и за считанные минуты в ящиках не осталось ни единой книги. Меж тем настала ночь, а вместе с ней и необходимость освещать фонарями дальнейший праздник. За бутылки с ромом мадам объявила непомерную цену, хотя потанцевать с девушками обходилось всего лишь в четверть последней. А присутствует ли здесь кто-то, сумевший бы нам сыграть на этом проклятом пианино? – как бы между делом спросила женщина. И вот тогда Элиза, у которой тряслись поджилки, дважды не думая, выступила вперед и уселась перед совершенно не настроенным инструментом, мысленно взывая к мисс Розе. Ведь не играла уже месяцев десять и вдобавок не обладала хорошим слухом, но многолетняя тренировка с металлической палочкой за спиной и удары по рукам профессора-бельгийца как нельзя кстати пришли на помощь. Заиграла одну из плутоватых песенок, которую по обыкновению мисс Роза со своим братом пели дуэтом еще в те наивные времена музыкальных вечеринок, до того как судьба круто повернула ее жизнь, поставив привычный мир с ног на голову. Испуганная поначалу, со временем поняла, до чего хорошо получалось ее, хотя и неуклюжее, исполнение. Менее чем за пару минут в качестве сопровождения к делу подключилась и деревенская скрипка, воодушевив многих на танцы, после чего мужчины увлеклись четырьмя женщинами, и все вместе начали заводить остальную толпу, что только ни вытворяя на импровизированной площадке. Одетое в шкуры пугало сняло шляпу с Элизы и положило ее на пианино таким решительным жестом, что никто не осмелился проигнорировать подобный поступок, и вскоре последняя заполнилась чаевыми.

Один из вагончиков предназначался для всего обслуживающего персонала, а также служил спальней мадам и ее приемного сына, дитя барабанов, в другом же путешествовали в скученном виде остальные женщины, а далее, преобразованные в спальни, следовали еще два прицепа. Каждый из них представлял собой деревянную куклу в разноцветных платках, содержащую внутри себя койку о четырех опорах и сооруженного из москитной ткани балдахина. Еще там было зеркало в золоченой раме, импровизированное место стирки, керамический умывальный таз, персидские обесцвеченные ковры. А также что-то изъеденное молью, но все же оставшееся броским, и подсвечники со свечами больших размеров, освещающие само помещение. Все это театральное украшение воодушевляло прихожан, скрывало пыль дорог и грохот осуществляемой деятельности. Пока две женщины танцевали под музыкальный аккомпанемент, другие в колымагах в спешке занимались своим делом. Сама мадам, обращаясь с картами словно настоящая волшебница, как не отвлекалась от игорных столов, так и не забывала о своей обязанности зарабатывать авансом на оказываемых ее голубками услугах. И, между прочим, успевала продавать ром и воодушевлять всю честнỳю компанию музыкантов, ни на минуту не расставаясь с курительной трубкой. Элиза исполняла песни, что знала наизусть, а когда репертуар подходил к концу, так начинала все заново, что повторения совершенно никто не замечал. И остановилась, лишь когда взор совершенно помутился от утомления. Увидев девушку ослабевшей окончательно, великан объявил паузу, забрал деньги из шляпы и положил их в карманы пианистки, затем взял ее под руку и осторожно отвел в первый вагон, где всучил стакан с ромом. Элиза отстранила его бессознательным жестом - выпить подобное натощак было равнозначно удару увесистой палкой в самый затылок; тогда он порылся в беспорядке коробок и осколков глиняной посуды, после чего извлек оттуда кусок хлеба и несколько луковиц, на которые, несмотря на неприязнь, девушка тотчас набросилась. Когда все это сожрала в буквальном смысле, подняла взор, оказавшись тем самым прямо перед одетым в кожи типом, наблюдающим за ней с высоты своего огромного роста. Тут великана озарила невинная улыбка, обнажив собой самые белые и ровные зубы во всем здешнем окружении.

- У тебя женское лицо, - сказал он, и она тотчас вздрогнула.

- Меня зовут Элиас Андьета, - возразила в ответ та, вскинув невольно руку в жесте, словно на расстоянии выстрела намеревалась отстаивать свое право быть мачо.

- Я Вавилонянин, Злой.

- А есть Вавилонянин добрый?

- Должно быть, есть.

- Что с вами?

- Ты встретился со мной. Откуда ты, деточка?

- Из Чили. Вот хожу ищу своего брата. Случайно не слышали никаких упоминаний о Хоакине Андьета?

- Я вообще ни о ком не слышал. Но если у твоего брата яички вполне ничего, тот рано или поздно придет нас навестить. Ведь сейчас с девочками Джо Ромпеуэсос знакомы буквально все.

Доходные дела

Капитан Джон Соммерс бросил якорь судна «Фортуна» в бухте Сан-Франциско на порядочном расстоянии от берега с таким расчетом, чтобы ни одному смельчаку все-таки не хватило бы отваги броситься в воду и доплыть до берега. Также обратил внимание экипажа, что за бортом холодная вода, вдобавок может куда угодно унести течением менее чем за какие-то двадцать минут, если еще быстрее с телами не расправятся акулы. Это уже было вторым путешествием со льдом на борту, поэтому капитан вел себя увереннее. Перед тем как войти в Золотые Ворота, достаточно узкий канал, мужчина заставил открыть некоторое количество рома. Затем благородно разделил его между матросами, и когда те стали пьяными, вынул пару пистолетов и, направив на них, обязал разместиться ничком на полу. Один из помощников на борту заковал их ноги в колодки, чем привел в замешательство севших в Вальпараисо пассажиров, наблюдавших происходящее на первой палубе, совершенно, однако, не понимая, как подобное может случиться вообще. Меж тем с пристани братья Родригес де Санта Крус отправили к судну флотилию лодок, на которой планировали забрать на большую землю пассажиров вместе с ценным, содержащимся на пароходе, грузом. Экипаж было освободили, чтобы тот смог маневрировать судном в открытом море в момент возвращения, после того как последний получил еще ликера и чек, сулящий подлинные золотые и серебряные монеты, что все вместе вдвое превышало жалование. Это отнюдь не оправдывало невозможность потери земель на самом континенте в поисках шахт, хотя почти все так и рассчитывали, но, по крайней мере, служило каким-то утешением. Схожим методом набирали людей и в первое путешествие, прошедшее с потрясающими результатами; тогда хвастались наличием одного из немногочисленных торговых судов, которое, будучи охваченными помешательством в погоне за золотом, все-таки никто не бросил. Ни один человек не осмеливался бросить вызов этому английскому пирату, плоду любви Фрэнсиса Дрейка к его шлюхе-матери, кем его и считал народ, потому что у последнего отсутствовали какие-либо сомнения насчет способности человека тут же разрядить мушкет в грудь любого, начинающего было выступать.

На пристанях Сан-Франциско образовывались кучи продуктов, посланных Паулиной из самого Вальпараисо. Чего там только не было: яйца и свежие сыры, обласканные чилийским солнцем овощи с фруктами, сливочное масло, яблочное вино, рыба и морские продукты, свиная колбаса наилучшего качества, говядина, птица всевозможных сортов плюс список рецептов блюд, которые следовало готовить из данного разнообразия. Паулина поручила монахиням сделать бакалейные пирожные, молочные сладости и особое кулинарное блюдо мильохас – в общем, самую популярную еду креольской кухни, которую в замороженном виде можно было взять с собой, поместив ее в обложенные голубым снегом камеры. Первая посылка разошлась менее чем за три дня с такой восхитительной пользой, что братья освободились от своих прочих дел, лишь бы только не упустить настоящее ледяное чудо. Во время мореплавания медленно таяли кусочки тамбурина, но все же его оставалось еще достаточное количество, и на обратном пути капитан подумывал было продать продукт в Панаме по цене ростовщика. Было совершенно невозможно умолчать о потрясающем успехе первого путешествия, и новость о нескольких чилийцах, плывущих с кусками ледника на борту, разнеслась крайне быстро. В скором времени образовались целые общества, чтобы проделывать аналогичное и со льдом айсбергов Аляски, однако оказалось невозможным организовать экипаж, и свежие продукты не шли ни в какое сравнение с провиантом из Чили. Поэтому Паулина и могла продолжать свою активную деятельность, совершенно не опасаясь соперников, и наряду с этим приобрести еще один пароход, расширив подобным образом все предприятие.

Также буквально в мгновение ока продавались ящиками эротические книги капитана Соммерса, однако ж, под покровом благоразумия и мимо рук братьев Родригес де Санта Крус. Капитан во что бы то ни стало должен был избежать шумного всплеска ратующих за добродетель голосов; ведь именно так и произошло в других городах, когда цензура изымала все ввиду безнравственного содержания, и продукция ярко сгорала в публичных кострах. В Европе роскошные издания ходили в обществе крайне осторожно, в основном, среди важных господ и коллекционеров, причем большая часть доходов перепадала изданиям именно из собранных народом денег. Книги печатались в Англии, где и предлагались нелегально за сущие гроши, хотя в Калифорнии капитану удавалось увеличить их стоимость раз в пятьдесят. Ввиду проявляемого энтузиазма именно к этому виду литературы, человеку пришло в голову добавить и изображения, потому что большинству шахтеров было под силу прочесть лишь заголовки газет. В Лондоне уже были отпечатаны новые издания с пошлыми, хотя и четкими, картинками, представляющие, в конце-то концов, единственный интерес самого капитана.

Тем же самым вечером Джон Соммерс, расположившись в зале лучшей гостиницы Сан-Франциско, ужинал с братьями Родригес де Санта Крус, которые в считанные месяцы восстановили свой облик настоящих кабальеро. Теперь в этих людях не было и намека на косматых пещерных жителей, которые не так уж и давно вовсю искали золото. Капитал находился при них же в честных торговых сделках, что могли проворачивать, сидя с бокалом виски в руке в мягких утопающих креслах гостиницы, несомненно, как цивилизованные люди, а не какие-то там мужланы согласно различным слухам. К пятерым чилийским шахтерам, которые из-за них и приехали сюда под конец 1848 года, примкнули и восемьдесят деревенских батраков, людей скромных и послушных, нисколько не разбирающихся в шахтерском деле, однако ж, быстро обучаемых, уважающих приказы начальства и совсем не бастующих. Братья тут же приспособили их к работе на берегах реки Американ, что шла под контролем верных надсмотрщиков, а сами тем временем полностью вникли в дела транспорта и торговли. Купили два судна, на которых планировали совершать морское путешествие из Сан-Франциско в Сакраменто, а также приобрели двести самок мула, чтобы перевозить товар на прииски, который в обход всяких магазинов продавался напрямую. Беглый раб, раннее служивший телохранителем, на деле оказался асом в том, что касалось цифр. Поэтому теперь успешно вел всю бухгалтерию, будучи одетым под стать важному господину с бокалом и сигаретой в руках, несмотря на брюзжание англичан, которые с трудом выносили его цвет кожи, однако ж, понимали свой единственный выход из положения, заключавшийся в совместном с ним ведении дел.

- Ваша сеньора послала сказать, что в следующее путешествие на судне «Фортуна» возьмет с собой детей, домашнюю прислугу и собаку. Говорит, что уже подумывает, где бы расположиться, потому что совершенно не намерена жить в какой-то там гостинице, - поставил в известность Фелисиано Родригеса де Санта Крус капитан.

- Что за абсурдная идея! Вызванный золотом ажиотаж внезапно прекратится, и этот город вновь станет деревенькой, каковой и был пару лет назад. Ведь сокращение запасов минерала уже налицо, все места с золотым семенем, как и большие утесы, давно прочесаны. А когда они истощатся или вовсе закончатся, кому будет важна Калифорния?

- Когда я оказался здесь впервые, все напомнило мне временную стоянку беженцев, которая со временем должным образом превратилась в город. Честно говоря, мне не верится, что все исчезнет лишь по дуновению, ведь для всего Запада это есть своеобразный выход к Тихому океану.

- Именно так и говорит Паулина в своем письме.

- Последуй совету своей жены, Фелисиано, обрати внимание на ее хитрость, - прервал его брат.

- К тому же никаким способом ее не удержишь. В следующее путешествие мы поедем вместе. И не будем забывать, что хозяйка судна «Фортуна» именно моя жена, - улыбнулся капитан.

Им подали свежие тихоокеанские устрицы, один из редких гастрономических изысков, чем так славится Сан-Франциско, фаршированных миндалем горлинок и засахаренные груши из запасов Паулины, что гостиница и не замедлила приобрести. Красное вино также происходило из Чили, а вот шампанское было уже французским. Прошел слух о прибытии чилийцев, привезших лед, поэтому все рестораны и гостиницы города были полны обеспокоенными клиентами, желающими получить удовольствие от свежих услад перед тем, как последних не станет. Люди поджигали гаванские сигары, одновременно попивая кто кофе, кто бренди, когда Джон Соммерс ощутил удар рукой по своему плечу, из-за чего чуть не опрокинул свой стакан. Обернувшись, оказался лицом к лицу с Джекобом Тоддом, с кем не виделся вот уже более трех лет, когда тот высадился в Англии, обедневший и униженный. Этот человек был, пожалуй, последним, кого он ожидал увидеть, и лишь спустя мгновение им удалось узнать друг друга, потому что в кои-то веки ложный миссионер представлял собой карикатуру на американца. Уже заметно похудел и потерял волосы, а лицо обрамляли две длинные бакенбарды. Носил костюм в клетку, который молодому человеку был явно узковат, сапоги из змеиной кожи и вовсе неподходящую всему облику белую шляпу из штата Виржиния. Также при нем были карандаши, тетрадки и листы газет, что торчали из четырех карманов пиджака. Они обнялись, словно старые товарищи. На ту пору Джекоб Тодд жил в Сан-Франциско уже пять месяцев и писал в различную прессу статьи о золотой лихорадке, которые регулярно публиковались как в Англии, так и в Бостоне с Нью-Йорком. Сюда же удалось прибыть благодаря великодушному вмешательству Фелисиано Родригеса де Санта Крус, который все же не упустил из своей дырявой памяти услугу, что был должен оказать англичанину. Как и полагается добропорядочному чилийцу, он никогда не забывал о милостях, равно как и о личных оскорблениях. Поэтому, узнав о невзгодах человека в Англии, отправил тому денег, билет и записку, что доехать до Калифорнии тот не сможет, иначе как сначала не очутится совсем в других краях. В 1845 году Джекоб Тодд сошел с судна капитана Джона Соммерса, восстановив в полной мере свои здоровье и энергию, намеревавшийся позабыть позорное происшествие в Вальпараисо и целиком посвятить себя внедрению на территории своей страны утопического общества, о котором мечталось столь давно и сильно. Мужчина носил с собой толстую тетрадь, изрядно пожелтевшую от постоянного использования и морского воздуха, уже переполненную различными записями. Целое общество было изучено и распланировано до мельчайшей детали. Более того, был уверен, что немало молодых людей – а пожилые его не интересовали – перестали бы влачить свое утомительное существование. Вместо чего с охотой бы присоединились к идеальному братству свободных мужчин и женщин, которое бы сформировалось под эгидой абсолютного равенства, без какого-либо давления со стороны властей, полиции и религии. Потенциальным кандидатам подобного эксперимента оказалось гораздо труднее втолковать какие-то вещи, нежели предполагалось, хотя по истечении нескольких месяцев уже насчитывалось двое или трое, намеревавшихся, по крайней мере, что-то предпринять в данном направлении. Недоставало лишь готовых спонсировать дорогостоящий проект меценатов, к тому же требовался просторный участок земли, потому что новое общество всячески стремилось жить как можно дальше от разнообразных нелепостей мира и при этом должным образом удовлетворять свои нужды. Тодд завел было беседу с неким слегка колеблющимся в своих взглядах лордом, имеющим в Ирландии немаленькую собственность как раз тогда, когда в Лондоне до него дошел слух о разразившемся в Вальпараисо скандале, гнавшимся и неотступно следовавшим за мужчиной. Вдобавок ко всему многие двери закрывались прямо перед носом, и разом куда-то исчезли друзья с последователями, о благородстве же не было и речи, а сама утопическая мечта вмиг пошла к черту. Джекоб Тодд еще раз попытался найти утешение в спиртном и заново погрузился в затягивающую трясину дурных воспоминаний. И, точно крыса, жил в ничтожном пансионе, когда получил от своего друга поистине спасительное сообщение. Дважды мужчина более не раздумывал. Быстренько изменил фамилию и сел на судно, шедшее в Соединенные Штаты, полный планов начать совершенно иную, блестящую судьбу. Его единственной целью было окончательно избавиться от стыда и жить инкогнито вплоть до появления возможности возродить собственный идеалистический замысел. В первую очередь было необходимо добиться какой-нибудь должности; ведь материальное содержание постепенно сокращалось, и к тому же подходило к своему концу время праздной жизни. Прибыв в Нью-Йорк, представился паре газет в качестве корреспондента из Калифорнии. После чего совершил путешествие на Запад по Панамскому перешейку, потому что отправиться по Магелланову проливу ему не хватило смелости, и снова сошел на землю в Вальпараисо, где его ожидал один лишь позор и тот факт, что мисс Роза вновь услышит его очерненное имя. А в Калифорнии его друг Фелисиано Родригес де Санта Крус помог как-никак устроиться и получить должность в самой старейшей ежедневной газете Сан-Франциско. Джекоб Тодд, отныне известный окружающим под именем Джекоб Фримонт, пожалуй, начал работать впервые в своей жизни, впрочем, немало удивляясь тому, что сама деятельность еще и приносит удовольствие. Обежал близлежащую территорию, описывая все то, что только завладевало его вниманием, не обходя им и маски индийцев, происходящих буквально отовсюду иммигрантов, разнузданную спекуляцию торговцев, не медлящую свершиться справедливость шахтеров и всеобщий порок. Так, один из репортажей чуть было не стоил жизни ему самому. В основном, описывал, прибегая к эвфемизмам, и в то же время с идеальной ясностью способ, используемый в некоторых игорных домах, чтобы ставить метки на игральных костях. Также не упускал из поля зрения промасленные карты, поддельный ликер, наркотики, проституцию и практику отравления спиртным женщин вплоть до оставления последних в бессознательном виде, чтобы впоследствии заработать доллар за право насиловать таковых стольким мужчинам, сколько бы ни пожелало участвовать в развлечении такого рода. «Вот все подобное и находилось под защитой самой власти, которая этому вообще-то должна бы противостоять», - подводя итог, писал молодой человек. Его окончательно одолели гангстеры, начальник полиции и политики; на пару месяцев вынужден был затаиться, пока не утряслась вся обстановка. Несмотря на всякого рода вмешательства и помехи, статьи появлялись регулярно и постепенно завоевывали уважение к себе. Все произошло так, как и говорил когда-то его друг Джон Соммерс: в поисках безвестности обрел широкое общественное признание.

Отужинав, Джекоб Фримонт пригласил своих друзей на главное представление всего дня. Предлагалось взглянуть на некую китайку, кто мог всего лишь наблюдать, но которой не позволялось ничего трогать. Женщину звали А Той и она села на некий клипер вместе с мужем, торговцем преклонного возраста, который, обладая неплохим вкусом, полагал скончаться в открытом море, тем самым, сделав свою супругу полностью свободной. Уж она бы не теряла времени на вдовью скорбь и, чтобы как-то оживить оставшиеся дни морского путешествия, быстренько бы стала любовницей самого капитана, который оказался весьма благородным человеком. Затем высадилась бы в Сан-Франциско, чванная и обогатившаяся, то и дело замечала бы преследовавшие ее сладострастные взгляды, которые породили бы замечательную идею на них, собственно, и заработать. Сняла бы пару комнат, проткнула бы дырочки в разделяющей их стене и за унцию золота продавала бы преимущество на нее смотреть. Друзья обеспечили Джекобу Фримонту хорошее настроение, а, уплатив несколько долларов в качестве взятки, компании позволялось нарушить определенный порядок и войти в числе первых. Их и провели в узкую, пропитанную табачным дымом, комнатку, где уже толпилась дюжина уткнувшихся в стену мужчин. Люди появлялись из неловких отверстий, чувствуя себя по-ученически нелепо, и таким способом в другой комнате видели прекрасную молодую девушку, одетую в шелковое кимоно с разрезами от талии и до самого низа по обеим сторонам. А под ним она была полностью обнаженной. Ревом зрителей встречалось каждое из вялых движений, умело открывающих часть ее нежного тела. Джон Соммерс вместе с братьями Родригес де Санта Крус пополам сгибались от смеха, не в силах поверить в настолько униженную женскую долю. Там они и расстались, после чего капитан с журналистом пошли пропустить по последней рюмке. Выслушав перечисление различных путешествий и приключений Джекоба, капитан решился ему довериться.

- Вы помните Элизу, ту девушку, что жила с моими братом и сестрой в Вальпараисо?

- Отлично помню.

- Так вот, сбежала из дома почти год назад, и у меня имеются весомые причины полагать, что человек находится в Калифорнии. Я пытался найти девушку, однако ж, никто не слышал ни о ней, ни о ком-то еще, подходящим под описание.

- Единственные женщины, кто прибыл сюда в одиночестве, - все проститутки.

- Не знаю, как и могла прибыть – разве только, если она что-либо натворила. Единственное доказательство состоит в том, что девушка отправилась на поиски своего возлюбленного, молодого чилийца по имени Хоакин Андьета…

- Хоакин Андьета! Я же его знаю, более того, в Чили мы неплохо дружили.

- Так вот, человек все еще скрывается от правосудия. Его обвиняют в краже.

- Я в это не верю. Андьета по своему нраву очень благородный мужчина. По правде говоря, он горд и с потрясающим чувством чести, поэтому сблизиться с таковым оказалось не так-то легко. И юноша сам мне сообщил, что-де он с Элизой – влюбленные?

- Я лишь знаю, что молодой человек отплыл в Калифорнию в декабре 1848 года. А спустя два месяца исчезла и девушка. Моя сестра полагает, что та отправилась прямиком за Андьета. Хотя я не могу себе и представить, как можно совершить подобное, не оставив никаких следов. Так как вы все кочуете по временным стоянкам и расположенным на севере деревням, быть может, и удастся что-то выяснить…

- Сделаю все, что смогу, капитан.

- Я вместе с моими братом и сестрой будем вечно вам благодарны, Джекоб.

Элиза Соммерс осталась с караваном Джо Ромпеуэсос, где продолжала играть на пианино, поровну деля с мадам получаемое вознаграждение. Приобрела сборник песен, положенных на американскую музыку, и еще один с латиноамериканскими мотивами, с помощью которых воодушевляла музыкальные вечера и досужие часы. Также обучала читать индийского мальчика, помогала в нескончаемых повседневных делах и приготовлении пищи. Как и говорили все, составляющие маскарадную группу: лучше мы не питались еще никогда. По-прежнему прибегая к сухому мясу, бобам и ветчине, готовила вкуснейшие блюда, создаваемыми в моментном энтузиазме; покупала мексиканские приправы, которые добавляла к рецептам чилийских блюд Мамы Фрезии, при этом добиваясь просто восхитительных результатов. Торты же и вовсе пекла без каких-либо ингредиентов, за исключением сала, муки и консервированных фруктов, однако ж, раздобыв яйца и молоко, ее вдохновение в области гастрономии тут же взошло к небесным вершинам. Вавилонинян, Злой, не разделял пристрастие мужчин к приготовлению пищи, хотя был первым, кто стремился отведать все что можно на банкетах в честь молодой пианистки, но в то же время предпочитал не отпускать свои саркастические комментарии. Привыкший поднимать охрану прямо ночью, бóльшую часть дня великан спал как убитый, но чуть только кухонный смрад достигал его драконьего чутья, как мигом пробуждался и не медлил занять близ кухни наблюдательный пункт. Ведь самого вечно мучил неутолимый голод, хотя при этом даже не допускал возможности заполнить до конца свое грандиозное брюхо. Задолго до прибытия Чиленито, как они звали мнимого Элиаса Андьета, его основной рацион составляли животные, которых ловил на охоте, для чего нужно было уходить далеко, смешивать все с горстью крупной соли и располагать на своих руках, держа до тех пор, пока это не обуглится. Таким способом всего за пару дней был способен жадно съесть целого оленя. Благодаря знакомству с кухней пианистки получилось утончить собственный вкус, а, значит, и ежедневно выходить на охоту, выбирать из пойманной добычи самые нежные куски и передавать их куда следует уже очищенными и освежеванными.

На протяжении всего пути Элиза на своей могучей кляче возглавляла конный караван. Несмотря на свой общий печальный вид, он оказался таким же благородным, точно группа из чистокровных гнедых коней с совершенно ненужным, висящим поперек сбруи, ружьем и дитем барабана, принадлежавшем всей группе. Девушка настолько комфортно ощущала себя в мужской одежде, что не раз спрашивала себя же, мол, а сможет ли когда-нибудь заново одеться женщиной. И была уверена лишь в одном: со дня вступления в брак с Хоакином Андьета корсет она уже больше не оденет. Если путники доходили до реки, женщины живо суетились, чтобы наполнить бочки водой, постирать одежду и выкупаться. Именно эти моменты и были для нее самыми трудными, ведь приходилось придумывать различные предлоги, и с каждым разом все более подходящие для того, чтобы привести себя в порядок в полном одиночестве.

Джо Ромпеуэсос, голландская силачка из Пенсильвании, которая в необъятности Запада нашла свою судьбу, обладала настоящим талантом фокусника в том, что касалось карт и костей, а плутовская игра увлекала ее целиком и полностью. Зарабатывала на жизнь с помощью ставок, пока женщине не пришло в голову заново возродить бизнес с девочками и пока не обежала всю Вета Мадре «в поисках золота», как сама называла подобную разновидность горного дела. И была уверена, что молодой пианист настоящий гомосексуал и, стало быть, привязалась к новенькому так же, как когда-то к мальчонке-индейцу. Никак не позволяла того, чтобы девочки над ним насмехались либо Вавилонянин звал бы человека лишь кличками. Ведь не было вины бедного мальчика в том, что родился на свет без признаков будущей бороды и с таким тщедушным видом, равно как и сама мадам не чувствовала никаких неудобств из-за того, что родилась мужчиной в женском теле. Это были всего лишь остроты, пришедшие на ум Господу Богу, чтобы впредь Самому не мучиться подобными вещами. Ребенка когда-то выкупили за тридцать долларов у каких-то американских охранников, истребивших остаток племени. На тот момент дитю исполнилось четыре или пять лет, он представлял собой скелетик с полным червяков брюхом. Однако в считанные месяцы насильственной кормежки и подавления вспышек гнева, чтобы не так были ощутимы тычки головой о колеса вагона, малыш рос не по дням, а по часам, вскоре раскрыв в себе истинную природу воина – стоическую, непроницаемую, терпеливую. Его звали Том Без Племени, чтобы человек никогда не забывал о долге мщения. «Имя неотделимо от сущности», - так говорили индейцы, и Джо была полностью согласна, что и побудило придумать соответствующую собственную фамилию.

В караване позорными голубками называли двух сестер из штата Миссури, которые уже довольно давно совершали свое сухопутное путешествие, растеряв по дороге свои семьи. Эстер, молодая девушка восемнадцати лет сбежала от своего отца, некоего религиозного фанатика, жестоко ее поровшего; и красивая мексиканка, дитя любви отца-англичанина и матери-индианки, кого принимали за белую, выучившую четыре фразы на французском языке, чтобы обманывать различных зевак, ведь согласно популярному мифу, француженки считались более искушенными. В том обществе искателей приключений и подлецов можно было встретить и расовых аристократов; за белых принимали метисов с кожей цвета корицы, однако ж, презирали какое бы то ни было смешение с неграми. Четыре женщины неустанно благодарили судьбу за столь им необходимую встречу с Джо Ромпеуэсос. Эстер была единственной, не имевшей за плечами никакого опыта, девушкой, тогда как другим уже приходилось работать в Сан-Франциско, почему и дурная жизнь была им далеко не чуждой. Этим девушкам не выпало на долю работать в салонах высокого класса; не понаслышке знали об ударах судьбы, болезнях, наркотиках и способных на низости сплетниках. То и дело подцепляли бесчисленные заразы, испытали на себе дикие и жестокие средства лечения и столько абортов, что остались бесплодными на всю дальнейшую жизнь, однако ж, далеко не сожалели о данном факте, напротив, считали его неким благословением. Вот от подобной, полной всяких гнусностей, жизни и избавила их Джо, увезя куда подальше. И уже затем как могла поддерживала девушек, кто ныне переживали долгий и мучительный период воздержания, с помощью которого те надеялись избавиться от своего пристрастия к опиуму и спиртному. Молодые женщины платили ей дочерней преданностью, потому что сама, помимо прочего, обращалась с ними вполне справедливо и не обкрадывала. Ужасающее присутствие Вавилонянина обескураживало склонных к насилию и ненавистному пьянству клиентов, впрочем, хорошо питавшихся и рассматривающих бродячие вагоны в качестве неплохого стимула поддержать собственные здоровье и дух. В этих без конца и края горах и лесах люди ощущали свою полную свободу. Ничего легкого, равно как и романтичного никогда не было в их жизни, но, несмотря на это, удалось накопить небольшую сумму, а, значит, при желании вполне можно было бы отправиться далее. Хотя на подобное никто не отваживался, потому что эта немногочисленная группа людей каждому в ней состоящему напоминала собственную семью, которая и была в его прошлом.

А еще девочки Джо Ромпеуэсос были убеждены, что молодой Элиас Андьета, с истощенным видом и мелодичным голосом, представлял собой женоподобного мужчину. И именно этот факт придавал всем спокойствие, когда приходилось раздеваться, мыться, а также разговаривать на любую тему в его присутствии, воспринимая последнего за одну из самих себя. Компания приняла ее настолько естественно, что Элиза, как правило, забывала о своей мужской роли, и лишь один Вавилонянин брал на себя смелость напоминать об этом девушке. Ведь сама же и взяла на себя задачу преобразовываться в это малодушное лицо мужского пола. Поэтому, находясь почти вплотную, наблюдала за ним, внося исправления в поведение, когда сидела, держа ноги вместе либо встряхивала короткими нечесаными волосами далеко не мужским жестом. Также обучал девушку чистить и смазывать свое оружие. Хотя нередко терял терпение, пытаясь воспитать в ней меткость: ведь при каждом нажатии на спусковой крючок, его новоявленный ученик неизменно закрывал глаза. Сам же нисколько не впечатлился Библией Элиаса Андьета, напротив, полагал, что тот использует книгу для оправдания собственных глупостей и держался мнения, что, если мальчик и не думал становиться проклятым проповедником, которому нечистая сила внушала бы различные глупости, то лучше бы посвятил себя кулинарному делу. Вот тогда и увидим, придут ли в голову человеку какие-то идеи, свойственные мачо. Ведь был едва способен подписать свое имя и читал-то с грехом пополам, однако ж, мысли о смерти никак не допускал. Говорил, что зрение уже подводит, почему и не удается толком разглядеть буквы, хотя был еще вполне способен выстрелить меж глаз насмерть перепуганному зайцу метров со ста. По обыкновению просил Чиленито прочесть вслух запоздалые газеты и эротические книги мадам Ромпеуэсос, и не столько из-за встречающихся там кулинарных отступлений, сколько ввиду романтического повествования, что никогда не оставляло его равнодушным. Меж тем речь в них неизменно шла о страстной любви представителей европейского дворянства и простолюдинок, а иной раз и наоборот: некая аристократка теряла голову по полнейшей деревенщине, однако человеку честному и гордому. В этих рассказах женщин всегда рисовали писаными красавицами, а ухажеры представали перед читателями неутомимыми в пылу мужчинами. На заднем фоне все сопровождалось вакхической сегидильей, представляющей собой строфу из четырех рифмованных стихов, хотя в отличие от прочих романов грубо эротического плана, продаваемых повсюду за десять сентаво, здесь можно было напасть на какой-то сюжет. Элиза читала произведения вслух, не выражая при этом ни малейшего удивления, словно сама заново пустилась во все тяжкие, в то время как, усевшись вокруг девушки, Вавилонянин с тремя голубками, преисполнившись удивления, все слушали и слушали. Эстер не принимала участие в подобных представлениях, потому что описания действий казались ей бóльшим грехом, нежели их непосредственное совершение. У самой же Элизы горели уши, однако же, не могла не признавать неожиданной элегантности, с какою были выведены все эти гнусности: мало того, некоторые фразы напоминали ей безукоризненный стиль мисс Розы. Джо Ромпеуэсос, кого какие бы то ни было вариации плотской страсти практически не интересовали, а подобные чтения, стало быть, лишь наводили скуку, самолично заботилась о том, чтобы ни одно таковое слово никоим образом не дошло до ушей Тома Без Племени. Ведь выращивала мальчика, чтобы тот стал главным индейцем, а не каким-то там сводником шлюх, говорила женщина, и, стремясь сделать из него настоящего мачо, также не разрешала малышу называть себя бабушкой.

- Ничья я не бабушка, черт бы тебя побрал! Я – Ромпеуэсос, ты меня понял, хитрый сопляк?

- Да, бабушка.

Вавилонянин, Злой, некогда уличенный в преступлении тип из Чикаго, пешком пересек континент задолго до начала золотой лихорадки. Говорил на языке индейцев и чем только ни занимался, чтобы заработать на жизнь, начиная с показа феноменов в бродячем цирке, где в скором времени как поднимал лошадь выше головы, так и таскал зубами груженный песком вагон, и заканчивая работой грузчиком на пристанях в Сан-Франциско. Там и обнаружила его мадам Ромпеуэсос и включила в состав каравана. Был способен трудиться за нескольких человек одновременно и, держа такого мужчину при себе, в бóльшей защите сама женщина уже не нуждалась. Вместе им было под силу напугать какое угодно число недоброжелателей, что, впрочем, на деле уже не единожды проявлялось.

- Тебе нужно быть сильным человеком, в противном случае, тебя просто сметут, Чиленито, - советовал он Элизе. – Ты не думай, что я сам был всегда таким, каким ты ныне меня видишь. Ранее я был таким же, как и ты, тщедушным и наполовину вялым существом, однако ж, взялся за гири и вот, взгляни, пожалуйста, на мои мускулы. И теперь практически все меня побаиваются.

- Вавилонянин, ты же ростом за два метра и весом нелегче коровы. Ни в жизнь не буду походить на тебя!

– Дело не в размере, дружище. Что принимается в расчет, так это яички. Возможно, я был большим испокон веков, но все равно надо мной посмеиваются.

- И кто же над тобой подтрунивает?

- Да все, вплоть до моей матери, покойся она в мире. Я расскажу тебе такое, чего никто не знает…

- Неужели?

- Ты ведь помнишь о Вавилонянине, Добром?… Так вот, ранее им я и был. Хотя последние двадцать лет я – Вавилонянин, Злой, и ты знаешь, сейчас мне, в любом случае, намного лучше.

Позорные голубки

В декабре на складчатые склоны горных хребтов внезапно опустилась зима, и множество шахтеров вынуждено было оставить свои принадлежности и разъехаться по деревням, ожидая наступления весны. Снег лег лишь жалким покровом на опустевший участок земли, сплошь пробуравленный известными своей алчностью муравьями, и оставшееся золото вновь пребывало нетронутым в тиши лона природы. Джо Ромпеуэсос вела свой караван в одну из небольших недавно образовавшихся деревень, расположенную вдоль Вета Мадре, где уже сняла барак, в котором намеревалась перезимовать. Продала самок мула, купила большую деревянную бадью для купания, организовала кухню, поставив две печки, раздобыла куски обычной ткани и сапоги из грубого сукна для своих людей ввиду необходимости всего этого в период дождей и холодов. По всему бараку начали скоблить грязь и развешивать занавески, выделяя таким способом комнаты, располагать кровати с балдахинами, зеркала в золоченой оправе и устанавливать пианино. Мадам тотчас отдала визит вежливости тавернам, магазину и кузнице, другими словами, всем имеющимся здесь центрам общественной деятельности. Что касается периодических изданий, деревня располагала новостным листком, отпечатанным древнейшим способом, который волей-неволей курсировал по континенту и к которому прибегла Джо, чтобы без обиняков объявить народу о своем деле. Помимо своих девочек женщина предлагала бутылки лучшего кубинского и ямайского рома, как сама их и величала, хотя, по правде говоря, все представляло собой скорее людоедское поило, способное круто изменить людские души, обратив те к книжкам «погорячее» и к паре игровых столов. Клиенты охотно посещали заведение. Был и еще один бордель, однако различные новшества всегда встречались на ура. Хозяйка другого учреждения выпаливала лукавую волну клевет по отношению к своим соперникам, однако ж, воздерживалась от открытого противостояния в этот замечательный для Ромпеуэсос и Вавилонянина, Злого день. В бараке можно было порезвиться позади импровизированных занавесок, потанцевать под аккомпанемент пианино и сыграть на значительные суммы под присмотром самой хозяйки, которая не принимала участия ни в драках, ни тем более в мошенничестве различного плана, что творилось под крышей ее заведения. Элиза видела, как за пару ночей мужчины расставались с доходом, заработанным за месяцы титанических усилий, после чего плакали на груди девочек, которые, собственно, и помогали тем беднеть.

Прошло не так много времени, а шахтеры уже успели привязаться к Джо. Несмотря на свой пиратский вид, у женщины как-никак было материнское сердце, которое обстоятельства этой зимы подвергли различным испытаниям. Внезапно разразилась эпидемия дизентерии, что повалила добрую половину населения, а некоторых и вовсе убила. Едва узнав, что кто-то уже лежит в смертельном трансе в одной из отдаленных хижин, Джо просила одолжить ей в кузнице пару лошадей и вместе с Вавилонянином пускалась во весь опор выручать несчастного. Обычно их сопровождал кузнец, замечательный по своим качествам квакер, хотя и порицавший деятельность этой бабищи, однако ж, всегда стремившийся прийти на помощь ближнему. Джо заставляла больного поесть, мыла человека, стирала одежду и утешала того, перечитывая по сотому разу письма от находившейся очень далеко семьи, а Вавилонянин и кузнец, тем временем, расчищали снег, искали, где бы взять воду, рубили дрова, аккуратно складывая их рядом с печью. Если человеку было совсем уж плохо, Джо заворачивала больного в одеяло, точно мешок, клала того поперек своего вьючного животного и везла к себе домой. И уже там женщины заботились о нем чуть ли не с профессионализмом медсестер, довольные тем, что, наконец-то, выпала возможность в полной мере ощутить себя самих добродетельными людьми. Но и многого они делать не могли. Так, приходилось обязывать пациентов выпивать литрами сладкий чай, чтобы окончательно не высохнуть, поддерживать их в чистоте, одетыми и в состоянии покоя, подпитывая надеждой, что, пропоносив, те облегчат душу, и, кроме того, окончательно пройдут приступы лихорадки. Кое-кто умирал, иные же неделями возвращались в этот мир. Джо была единственной, ловкой и обладавшей сноровкой женщиной, чтобы достойно бросить вызов наступающей зиме, в течение которой по-прежнему намеревалась посещать самые отдаленные хижины; только таким способом ей удавалось обнаруживать тела, уже давно ставшие похожими на некие хрустальные статуи. Но не все оказывались жертвами заболеваний, иногда отдельные представители стреляли себе в рот, потому что больше не могли терпеть заворот кишок, выносить мучительные одиночество и бред. В паре случаев Джо была вынуждена закрыть свое дело, потому что весь барак был устлан плетеными ковриками, а ее голубки, выхаживая больных, совсем изголодались. У «шерифа» деревни начиналась сильная дрожь, стоило ей появиться со своей голландской трубкой и потребовать помощи своим торопливым, несколько пророческим, голосищем. И никто был не в силах ей отказать. Те же самые мужчины, которые в сутолоке плохо отзывались о деревне, покорно выстраивались, готовые услужить. На ничего подобное больнице они не рассчитывали, ведь единственный врач сам давно загнулся, и совершенно естественно ей пришлось взять на себя задачу мобилизовать все возможные средства, стоило речи зайти о скорой помощи кому-либо. Счастливчики, которым та спасла жизнь, добровольно становились ее преданными должниками, и таким способом этой зимой удалось создать некую сеть нужных и полезных связей, оказавших ей поддержку и после пожара.

Кузнеца звали Джеймс Мортон, и он был одним из так редко встречающихся представителей порядочных людей. Испытывал ничем непоколебимую любовь к человечеству в целом, включая и своих идеологических врагов, которых считал неудачниками лишь по собственному неведению, а не ввиду собственной испорченности. Был неспособен на низость, не мог представить ее в роли ближнего, предпочитал верить, что чужая развращенность всего лишь некий изъян человеческого характера, впрочем, поправимый с помощью света милосердия и любви. Происходил из длинного рода квакеров штата Огайо, где на принципах тайной солидарности сотрудничал со своими братьями, помогая беглым рабам прятаться и переезжать в свободные штаты, а также в Канаду. Подобная деятельность гневила рабовладельцев, и однажды ночью некая орава напала на ферму и все подожгла. Без какого-либо движения, семья наблюдала за происходящим, потому что сильная преданность вере так и не позволила взять в руки оружие и пойти с ним на таких же, как сами, людей. Семья Мортон была вынуждена покинуть свою землю и рассеяться по обширной территории, но все же люди поддерживали между собой, хотя и редкую, связь, потому что принадлежали гуманному обществу аболиционистов. Поиск золота не казался Джеймсу достойным средством обеспечения своего существования, потому что таким способом он ничего не производил, равно как и не оказывал различного рода услуги. Богатство принижает душу, затрудняет человеческую жизнь и порождает несчастье, - утверждал этот человек. Более того, золото – металл мягкий, никаких орудий труда из него не сделать, вдобавок никак не удавалось понять природу очарования, что оно производило на остальных. Высокого роста, мощный, с густой бородой цвета лесного ореха, небесно-голубыми глазами и толстыми, помеченными бесчисленными ожогами руками, был сущим перерождением бога Вулкана, освещенный великолепием своей кузницы. Во всей деревне насчитывалось всего лишь трое квакеров, людей работящих и семейных, никогда не жалующихся на собственную судьбу, и, пожалуй, единственных, которые не давали клятв. К тому же они были трезвенниками и избегали борделей. Регулярно собирались вместе и укреплялись в вере без лишнего кривляния и с помощью положенных проповедей, и между делом терпеливо ожидали прибытие группы друзей, когда-то вышедших с Востока с целью увеличить общество. Семья Мортон часто посещала барак мадам Ромпеуэсос, чтобы помочь ей справиться с жертвами эпидемии, и в один из своих визитов там же познакомились с Эстер. Девушка как-то их навестила, и той полностью заплатили за услуги, хотя всего лишь присела рядышком просто побеседовать. Семья не могла понять, почему же она выбрала подобную жизнь.

- Между поркой розгами, что получала от отца, и нынешним занятием, тысячу раз предпочитаю жизнь, которая у меня сейчас и есть.

- А за что он тебя бил?

- Да обвинял в склонности к роскоши и совершении греха. Думал, что и по сей день Адам был бы в раю, не искуси его тогда Ева. Возможно, он был и прав, ведь ты уже видишь, каким образом я зарабатываю на жизнь…

- Есть много другой работы, Эстер.

- Но и эта не слишком плоха, Джеймс. Закрываю глаза и ни о чем не думаю. И так всего лишь несколько минут, которые не медлят истечь.

Несмотря на превратности профессии, в свои двадцать лет молодая девушка сохранила свежесть и определенное очарование в искренней и безмолвной линии поведения, столь не похожей на манеру держать себя ее компаньонок. Кокетства не было и следа, напротив, смотрелась здоровой на вид, с умиротворенным и нежным выражением лица и крепкими крестьянскими руками. На фоне остальных голубок выглядела менее изящной, зато была настоящей обладательницей светлой кожи и нежного взгляда. Сам кузнец и не знал, когда начал о ней мечтать, видеть облик женщины в разлетающихся в кузнице искрах, в свете раскаленного металла и в безоблачном небе. И доходило вплоть до того, что мужчина был уже более не в силах игнорировать нечто мягкое и пушистое, что окутывало собою сердце и угрожало полностью его покорить. Худшее же несчастье состояло в том, что как-то незаметно влюбился в женщинку, мысли о которой никак не могли прийти в голову и, более того, оказалось совершенно невозможным оправдаться в подобном поступке перед самим Господом и окружающими людьми. Решивший победить нахлынувшее искушение тяжким трудом, все чаще запирался в кузнице, чтобы вкалывать там, точно умалишенный. Бывало, что несколько ночей подряд вплоть до рассвета слышались удары молотка просто немыслимой силы.

Еле-еле разузнав постоянный адрес китайского ресторана в Сакраменто, Элиза написала туда Тао Чьену, сообщив свое новое имя Элиас Андьета и испрашивая совета о том, как бороться с дизентерией. Ведь единственным известным ей средством от такой заразы был кусок сырого мяса, привязанный к пупку кушаком из красной шерсти, как то делала Мама Фрезия в Чили, но оно так и не приносило ожидаемых результатов. Девушка болезненно по нему скучала, а порой даже встречала рассвет в объятиях Тома Без Племени, воображая в замешательстве чуткого сна, что находится рядом с Тао Чьеном, хотя шедший от мальчика запах дыма неизменно возвращал ее к реальности. Свежим благоуханием моря ее друга больше никто не обладал. Разделяющее их расстояние в милях было не таким уж и большим, однако, из-за жестокости и суровости климата путь представлялся тяжким и опасным. Ей пришло в голову присоединиться к почтальону, чтобы продолжить поиски Хоакина Андьета, как и делала уже не раз в прочих случаях, однако в ожидании подходящего, порой, проходила далеко не одна неделя. И не только зима накрывала все ее планы. В эти дни еще более увеличивались тревога и беспокойство среди американских шахтеров и чилийцев, находящихся на юге Вета Мадре. Англичане, сытые по горло присутствием разных иностранцев, сплачивались и пытались выгнать последних, прочие же оказывали сопротивление, первым делом прибегая к оружию, а затем разбираясь в присутствии судьи, который вполне признавал их права. Вовсе не направленное на запугивание агрессоров, его постановление только возбуждало людей. Так, несколько чилийцев закончили свои жизни на виселице либо сброшенными с кручи, а уцелевшие были вынуждены спасаться бегством. Ответная реакция заключалась в образовании банд, готовых к атакам и нападению, другими словами, к свойственной многим мексиканцам линии поведения. Элиза понимала, что не в силах рисковать; было вполне достаточным и ее переодевание в латинского мальчика, которого, впрочем, и не трудно обвинить в любом вымышленном преступлении.

В конце января 1850 года настал жуткий холод, каких немало повидали эти края. Никто не осмеливался покидать свои дома, деревня казалась вымершей, и более десяти дней барак не посетил ни один клиент. Стояли такие холода, что к рассвету вода в умывальном тазу замерзала окончательно, несмотря на никогда не остывавшие печи. Бывало, что выпадали ночи, когда людям приходилось забирать лошадь Элизы прямо в дом, чтобы спасти животное от прискорбной участи прочих, встречающих рассвет, полностью скованными кусками льда. Женщины спали по двое на кровати, и она поступала также на пару с ребенком, к которому со временем начала испытывать ревнивую и очень сильную привязанность, возвращаемую им обратно с упорным постоянством. Единственным человеком в этой компании, который мог соперничать с Элизой в расположении к себе малыша, была Ромпеуэсос. «Однажды и у меня будет сильный и храбрый сын, такой, как Том Без Племени, но гораздо жизнерадостнее. Это малыш никогда не смеется», - рассказывала она в своих письмах Тао Чьену. Вавилонянину, Злому не удавалось засыпать по ночам, поэтому проводил немало времени в темноте, слоняясь из угла в угол барака в своих, из грубого сукна, сапогах, одежде из выдолбленной кожи и наброшенной на плечи накидке. Уже перестал брить голову и выделялся среди прочих короткой волчьей плешью, какая также красовалась на его пиджаке. Эстер связала ему шерстяную шапку желтого цыплячьего цвета, закрывающую все уши, тем самым, придавая вид чудовищного ребенка. Он и был тем, кто тогда ранним утром ощутил несколько слабых ударов, которые ясно выделялись на фоне привычного, характерного для сезона дождей, шума. Приоткрыв дверь с помощью находящегося в руке пистолета, обнаружил на снегу брошенный тюк. Встревоженный, тут же позвал Джо, и уже им двоим, борющимся с ветром, чтобы дверь не вырвало с корнем, кое-как удалось втащить его внутрь. В тюке опознали полуобмороженного человека.

Привести в себя гостя оказалось не так-то легко. В то время как Вавилонянин его растирал и всячески пытался напоить бренди, Джо разбудила женщин. Затем зажгла плиты и поставила воду для того, чтобы наполнить ванну, куда его позже и погрузили до той поры, пока постепенно не ожил, а также не утратил синюшный цвет и смог-таки, наконец, произнести несколько слов. Нос, ноги и руки существенно горели, долгое время пробыв во льду. Как со временем он сказал сам, был простым крестьянином из мексиканского штата Сонора, пришедшим, как и множество прочих соотечественников, в Калифорнию на прииски. Мужчину звали Джек, английским именем, которое, без всякого сомнения, было не его, к тому же и все остальные, жившие в этом доме, никогда не пользовались своими истинными именами. Было время, когда несколько раз оказывался практически на пороге смерти, но стоило лишь показаться, будто в данной ситуации поделать с ним уже ничего нельзя, как тут же возвращался из другого мира и глотал ликер только так. Около восьми, когда, наконец, утихло ненастье, Джо приказала Вавилонянину пойти поискать доктора. Услышав ее, мексиканец, который до того пребывал неподвижным и дышал, точно рыба, издавая трель, открыл глаза и выпалил громкое «нет!», тем самым, лишь всех испугав. Никто не должен был знать, что там находился человек; он выдвигал свои требования столь свирепо, что остальные даже не осмеливались перечить. И особые объяснения оказались вовсе не к месту: ведь было очевидно, что у мужчины имеются проблемы с правосудием, а эта деревня со своей виселицей на площади оказалась, пожалуй, последним местом в целом мире, где беглец пожелал бы найти для себя убежище. Лишь жестокость разгулявшегося ненастья и могла вынудить его приблизиться к тем местам. Элиза ничего не сказала, но и не удивилась реакции мужчины: повсюду пахло подлостью.

В три дня Джек кое-как восстановил свои силы, но ввиду собственной недальновидности на двух пальцах руки пошла гангрена. И даже после этого не удалось убедить человека в необходимости обратиться к врачу; напротив, предпочитал мало-помалу гнить, нежели умереть на виселице, как он сам говорил. Джо Ромпеуэсос собрала свой народ на другом крае барака, где, шушукаясь, все начали рассуждать о том, какие меры стоит предпринять, и, наконец, пришли к выводу: необходимо отрезать ему пальцы. Спустя какое-то время взор всех вновь обратился на Вавилонянина, Злого.

- Я? Да ни за что!

- Вавилонянин, дитя ошибки, быстро прекрати эти женоподобные штучки! – воскликнула разъяренная Джо.

- Вот и делай сама, Джо, я же для этого не гожусь.

- Если можешь разделать оленя, и с этим справишься за милую душу. Что тебе какая-то пара несчастных пальцев?

- Одно дело – животное, и совершенно другое – христианин.

- Ой, я не могу в это поверить! И это еще сын шлюхи хоть куда, с вашего позволения, девушки, будь сказано, да не способен оказать мне столь незначительную любезность! Да после всего того, что я для тебя сделала, несчастный такой!

- Извини, Джо. Я никогда не причинял вреда человеческому организму…

- Ай, ну о чем ты говоришь! А не убийца ли ты случайно? Может, сидел в тюрьме?

- Бывал и там за кражу скота, - признался великан, вот-вот начав плакать от унижения.

- Этим займусь я, - прервала, вся побледнев, Элиза, однако ж, твердым голосом.

Все недоверчиво на нее уставились. И даже Том Без Племени показался им куда более способным провести операцию, нежели такой нежный Чиленито.

- Мне потребуется хороший острый нож, молоток, игла, нить и несколько чистых тряпок.

Вавилонянин, полный ужаса, сидел на полу, зажав руками свою головищу, пока женщины занимались необходимыми приготовлениями в благоговейной тишине. Элизе пришло на память все ею выученное, когда присутствовала при работе Тао Чьена в Сакраменто, помогая тому извлекать пули и зашивать раны. Если тогда была способна выполнять все, не моргнув глазом, значит, то же самое сможет проделать и теперь, - решила она про себя. Согласно сказанному ее другом, самым главным была необходимость избегать кровотечений и заражений. Девушка не видела, как проходили ампутации, но когда удавалось вылечить несчастных, приходивших без ушей, всегда упоминал, что есть места, где за подобное преступление отрезают руки и ноги. «Топор палача скор на расправу, к тому же вовсе не оставляет ткани, которая могла бы покрыть культю кости», - говорил Тао Чьен. И многое ей объяснял, основываясь на лекциях доктора Эбанисера Хоббса, у которого была немалая практика, касающаяся полученных на войне ран, и кто научил его, как должно поступать в подобных случаях. Наименьший их вариант всего лишь пальцы, - заключила Элиза.

Мадам Ромпеуэсос как следует напаивала пациента ликером, напрочь лишая того сознания, в то время как Элиза обеззараживала нож, разогревая его до красноты. Затем заставила Джека сесть на стул, смочила его руку в большой тарелке с виски, после чего положила ее на край стола, предварительно отделив зараженные пальцы. Пробормотала одну из волшебных молитв Мамы Фрезии и, когда внутренне была готова, дала женщинам молчаливый сигнал, чтобы те крепче держали пациента. Затем прислонила нож к пальцам и метко ударила по нему молотком, одновременно вдавив в плоть его лезвие, четко отсекшее кости и оставшееся вбитым в стол. При этом Джек издал такой глубины вопль, вышедший из самого что ни на есть нутра, но все же продолжал находиться в настолько одурманенном состоянии, что ровным счетом не отдавал себе никакого отчета даже тогда, когда она принялась зашивать рану, а Эстер его бинтовала. Таким образом, пытка закончилась в считанные минуты. Элиза уставилась на только что ампутированные пальцы, пытаясь справиться с позывом к рвоте, в то время как женщины укладывали Джека на один из плетеных ковриков Вавилонянина, Злого, который, предпочитая как можно дальше оставаться от зрелища, хотя и робко, но все-таки приблизился, держа в руке свою шапочку малыша.

- Ты – настоящий мужчина, - только и прошептал он в полном восхищении.

В марте Элизе незаметно исполнилось восемнадцать лет, и она все еще ждала, что рано или поздно в дверях появится ее Хоакин, точно так же, как и любой другой мужчина в сотнях милях кругом, о чем продолжал твердить Вавилонянин. Джек, мексиканец, пришел в себя в считанные дни, и в одну прекрасную ночь тайно ускользнул прочь, ни с кем не прощаясь и не дожидаясь, пока заживут пальцы. Он оказался весьма порочным типом, и поэтому все только радовались уходу человека. Разговаривал крайне мало, вечно был как на иголках, то и дело бросал вызов, готовый реально напасть, завидев лишь малейшую тень воображаемой провокации. Никогда не выказывал благодарности за полученные милости, напротив, когда по окончании опьянения проснулся и узнал, что ему ампутировали пальцы, которыми когда-то неплохо стрелял, разразился чередой проклятий и угроз о том, что дитя суки, осмелившееся покуситься на его руку, еще расплатится за содеянное собственной жизнью. Вот тогда у Вавилонянина и иссякло терпение. После чего схватил его, точно куклу, быстро поднял до своего уровня, вперился в человека взглядом и сказал тому мягким голосом, что прибегнуть к подобному еще успеет, когда сам вот-вот был готов выйти из себя.

- Это я и был: Вавилонянин, Злой. Есть какие-то проблемы?

Едва прошла лихорадка, как Джек захотел воспользоваться услугами голубок в свое удовольствие. Те же разом оттолкнули клиента: ведь совсем не собирались давать тому что-либо даром. Все его карманы оказались пустыми, как девушки уже успели убедиться, раздевая мужчину, чтобы затем погрузить в ванну той ночью, когда заявился в заведение совершенно обмороженным. Джо Ромпеуэсос удостоила себя труда объяснить человеку, что если бы ему сейчас не отрезали больные пальцы, возможно, когда-нибудь потеряет руку целиком или вообще жизнь, так что лучше бы возблагодарил небо за то, что оказался под их крышей. Элиза не разрешала Тому Без Племени приближаться к этому типу, и сама старалась кормить раненого и менять тому повязки, потому что запах низости беспокоил ее столь сильно, что даже кожей ощущала чье-то нежелательное присутствие. Также не мог его выносить и Вавилонянин, и, пока тот находился в доме, всячески воздерживался от каких-либо разговоров с данным типом. Ведь всех этих женщин принимал за своих сестер и становился неистовым, видя, как Джек втирается в доверие, пуская в ход непристойные комментарии. И даже в случае крайней необходимости человеку не пришло бы в голову прибегнуть к профессиональным услугам своих товарищей. Ведь для него подобное было равнозначно совершению инцеста, хотя сама природа и вынуждала посещать спорные заведения, почему и говорил Чиленито делать то же самое в случаях, когда уже невозможно излечиться от своих дурных нравов, свойственных, пожалуй, лишь сеньоритам.

Ставя перед Джеком тарелку с супом, Элиза, наконец-то, осмелилась расспросить того о Хоакине Андьета.

- Мурьета? – спросил он, чувствуя некую подозрительность.

- Андьета.

- Я с ним не знаком.

- Возможно, речь идет о том же самом человеке, - подсказала Элиза.

- А что ты от него хочешь?

- Он мой брат. Я и приехала из Чили, чтобы разыскать его.

- Как это он твой брат?

- Да, такой же, не слишком высокий, черноволосый и с такого же цвета глазами, белой кожей, в общем, как и у меня, однако ж, мы не похожи друг на друга. На вид этот человек худощав, мускулист, храбр и пылок. Стоит тому заговорить, как окружающие тут же умолкают.

- Вот такой и есть Хоакин Мурьета, разве только не чилиец, а, скорее всего, мексиканец.

- Уверены?

- Я ни в чем не уверен, но если все-таки и увижу Мурьета, скажу, что ты его ищешь.

Этот человек ушел следующим вечером, и более о нем ничего не было известно, однако ж, спустя две недели у дверей барака случайно обнаружили сумку с парой фунтов кофе. Некоторое время спустя Элиза открыла ее, чтобы приготовить завтрак, но вместо кофе увидела лишь золотой порошок. По словам Джо Ромпеуэсос получалось, что человек вполне мог приходиться родственником любому из шахтеров, которых им удалось вылечить за это время, но у Элизы возникло предчувствие, будто Джек оставил вещь в качестве оплаты. Этот мужчина ни с кем не собирался любезничать. В воскресенье стало известно, что «шериф» набирал группу полицейских агентов, чтобы разыскать убийцу одного несчастного шахтера: виновного удалось найти в его же хижине, где тот всего лишь проводил зиму, когда-то успев получить девять ударов кинжалом в грудь, отчего глядел на все и вся окочуренными глазами. От якобы имевшегося у человека золота не было и следа, а вина за преступление, учитывая зверство последнего, легла на индейцев. Джо Ромпеуэсос не хотела запутываться еще больше, почему и спрятала два фунта золота под дубом и дала своему народу безапелляционный наказ держать язык за зубами и даже в шутку не упоминать ни о мексиканце с отрубленными пальцами, ни, тем более, о мешке с кофе. В два последующих месяца полицейские агенты поубивали полдюжины индейцев и на том забыли о деле, потому что занимались куда более безотлагательными вещами. Когда же достойно собственной персоной объявился предводитель племени с просьбой объяснить происходящее, живо отправили на тот свет и его. Индейцы, китайцы, негры и даже мулаты не могли доказать в суде неправомочность действий белого человека. Джеймс Мортон с еще тремя деревенскими квакерами были единственными людьми, осмелившимися противостоять толпе, намеревающейся приступить к линчеванию. Без оружия, они стояли как вкопанные, образуя собой круг, в центре которого находился осужденный. И по очереди читали наизусть отрывки из Библии, запрещающие убивать себе подобных; но орава, однако, грубо их отогнала.

О дне рождении Элизы никто не знал, стало быть, его и не отмечали, однако ж, в любом случае эта ночь на 15-ое марта осталась как в памяти девушки, так и остальных. Клиенты вернулись в барак, у голубок появилась постоянная занятость, Чиленито взялась стучать по клавишам фортепиано с искренним энтузиазмом, а Джо, не прерываясь, рассказывала оптимистические истории. Зима оказалась не такой уж и плохой после того, как миновали худшие последствия эпидемии, а плетеные коврики освободились от больных. Этим вечером целая дюжина шахтеров напилась на совесть, меж тем как снаружи ветер жестоко вырывал из земли сосны. Около одиннадцати часов настал полный ад. И никто не мог объяснить, каким образом начался пожар; мало того, Джо всегда подозревала другую мадам, свою конкурентку. Дерево загорелось, точно петарды, и спустя мгновение заполыхали занавески, шелковые шали и лоскуты постельного белья. Все убежали абсолютно невредимыми, кому-то даже удалось набросить поверх себя несколько накидок, а Элиза проворно схватила жестянку, в которой хранились столь драгоценные для нее письма. Пламя с дымом быстро окутали собой помещение, и, не прошло и десяти минут, как все запылало, точно факел, в то время как полуодетые женщины вместе с докучливыми клиентами, охваченные сплошным бессилием, наблюдали вмиг развернувшееся зрелище. В какой-то момент Элиза обвела взглядом окружающую обстановку, одновременно считая присутствующих, и, объятая ужасом, поняла, кого недоставало – Тома Без Племени. Они делили одну кровать на двоих, в которой и по сей момент мирно спал ребенок. Девушка не отдавала себе отчета, каким образом удалось схватить с плеч Эстер короткую мантилью, покрыть ею голову и, через силу пересекая вовсю пылающий тонкий деревянный простенок, побежать вслед за Вавилонянином, пытающимся удержать ту криками, отражающими полное непонимание того, отчего же она бросилась в огонь. Чуть погодя нашла-таки мальчика, стоящего в облаке дыма с насмерть перепуганными глазами, однако ж, сохраняя совершенно безмятежный вид. Тогда набросила накидку поверх ребенка и попыталась взять на руки, но дитя оказалось практически неподъемным, к тому же у обоих заметно усилились приступы кашля. Девушка упала на колени, одновременно толкая Тома ближе к выходу из помещения. Но ребенок так и не двинулся со своего места, почему оба превратились бы в пепел, не появись здесь в это мгновение сам Вавилонянин, и не схвати их каждого одной своей рукой, словно какие-нибудь пакеты, и не выйди все они на большую дорогу под аплодисменты тех счастливчиков, кто уже ждал снаружи.

- Проклятый мальчишка! Что же можно было делать там, внутри! – упрекнула Джо этого маленького индейца, одновременно обнимая и целуя ребенка, давая вместе с тем легкие пощечины, чтобы задышал и, наконец, пришел в себя.

Благодаря тому, что барак располагался на приличном расстоянии, удалось сохранить от пожара полдеревни, как впоследствии заметил сам «шериф», знавший о пожарах, к сожалению, слишком часто случающихся в этих краях, не понаслышке. Узнав о возгорании, прибежала дюжина возглавляемая кузнецом добровольцев, чтобы бороться с пламенем, хотя все это случилось с некоторым опозданием. Почему и удалось вызволить из пожара одну лишь лошадь Элизы, о которой в первые минуты перепалки никто и не вспоминал, от того привязанное животное, в конец помешавшись от ужаса, и стояло до сих пор в ангаре. Джо Ромпеуэсос потеряла за нынешнюю ночь все, чем только обладала в этом мире, и поникшей, пожалуй, люди увидели ее впервые. С ребенком на руках созерцала неизбежную гибель того, что удалось нажить, не в силах сдержать слезы, а когда остались лишь одни дымящиеся головешки, спрятала лицо на огромной груди Вавилонянина, кому обожгло брови и ресницы. Ощутив слабость этой сердобольной мамаши, которую все считали человеком неуязвимым, четыре женщины тоже заплакали хором, правда, стараясь скрыть плач ворохом нижних юбок, взлохмаченной шевелюрой и дрожащими телами. Но дух солидарности начал приносить свои плоды еще до того, как потухло пламя. Менее чем за час для всех нашлось свободное жилье в нескольких деревенских домах и в одном доме того шахтера, кого Джо в свое время спасла от дизентерии, тем самым, положив начало сбору средств. Чиленито, Вавилонянин и ребенок – трое мужчин, составлявших маскарадную группу – провели эту ночь в кузнице. Джеймс Мортон устроил два матраса, кинув на них толстые одеяла прямо рядом с всегда теплой кузницей, и накрыл для своих гостей великолепный завтрак, старательно приготовленный супругой проповедника, которая по воскресениям в открытую оглашала дерзкое влияние порока, под чем подразумевала все происходящее в двух борделях.

- Жеманничать сейчас совсем не время, этим бедным христианам недолго осталось, - сказала супруга преподобного, когда сама пришла в кузницу, принеся кушанье из зайца, кувшин с шоколадом и ванильные лепешки.

Она лично обежала деревню, прося хоть какую-нибудь одежду для голубок, все еще находящихся в одних нижних юбках, на что хозяйки других заведений не скупясь и отвечали. Люди избегали проходить перед заведением другой мадам, и все же во время эпидемии были вынуждены поддерживать отношения с Джо Ромпеуэсос и даже ее уважали. Похожим образом все складывалось и в те добрые времена, когда четыре уличные женщины ходили одетые настоящими сеньорами и закутанными с ног до головы, вплоть до того, пока не смогли сменить свои пышные наряды. В ночь пожара супруга пастора выказала желание забрать Тома Без Племени к себе в дом, но ребенок так вцепился в шею Вавилонянина, что его было невозможно оторвать оттуда никакой человеческой силой. Великан проводил бессонные часы со свернувшимся в одной руке Чиленито, а в другой ребенком, слегка задетый удивленным взглядом кузнеца.

- Выкинете эту мысль из головы, дружище. Никакой я не женоподобный мужчина, - возмущаясь, пробормотал он невнятно, но все же не выпуская из своих рук никого из двух спящих.

Устроенный шахтерами сбор средств вместе с закопанной под дубом сумкой с кофе весьма пригодились для того, чтобы разместить всех пострадавших в таком удобном и порядочном доме, что Джо Ромпеуэсос пришло на ум собрать свою бродячую компанию и всем вместе заново там обосноваться. Тогда как прочие деревни просто исчезали, стоило шахтерам продвинуться к новым местам промывки золота, эта, напротив, лишь росла и крепла, утверждалась сама по себе, и люди даже подумывали сменить ее название на какое-то более достойное. Зима подходила к своему концу, и по складчатым склонам горной цепи опять начали свое движение иные, новые потоки искателей приключений, почему другая мадам уже была во всеоружии. Джо Ромпеуэсос приходилось рассчитывать лишь на трех девочек, потому как всем было очевидно, что кузнец подумывает похитить у нее Эстер; тем не менее, поразмыслив, поняла, каким образом можно их устроить. У многих женщина уже успела завоевать определенное уважение и терять его совсем не желала: ведь впервые, пережив немало волнений, ощутила себя принятой этим обществом. И подобное было намного больше того, что чувствовала женщина, находясь среди голландок в Пенсильвании. Помимо прочего, обосноваться там представляло собой далеко не плохую мысль, принимая во внимание ее возраст. Узнав обо всех этих планах, Элиза решила для себя, что, мол, если Хоакин Андьета – или Мурьета – не объявится весной собственной персоной, тогда уже самой придется распрощаться со своими друзьями и продолжить поиски человека.

Пора разочарований

Под конец осени Тао Чьен получил последнее письмо от Элизы, которыми они, буквально передавая из рук в руки, нередко обменивались в течение нескольких месяцев, не прерывая традицию вплоть до Сан-Франциско. Сакраменто пришлось оставить где-то в апреле. Для него в этом городе слишком затянулась зима, и единственную моральную поддержку оказывали письма от Элизы, хотя и случайно, но все же приходившие и дающие надежду, что ему по-прежнему благоволит дух Лин и в ближайшем будущем даже сулит дружбу с еще одним «чжун и». Так, где-то удалось добыть книги по западной медицине и взяться за терпеливый труд по их практически построчному переводу для своего друга; подобным образом обоим предоставлялась возможность одновременно обогатиться столь отличающимися от собственных познаниями. Со временем удалось выяснить, что на Западе не так много было известно об основных растениях, способных предотвращать заболевания, и даже о «ки», энергии тела, совершенно не упоминаемой в этих трудах, благодаря которым, однако, сумели глубже понять другие аспекты данной области. Вместе с другом они и проводили эти дни, постоянно что-то сравнивая и обсуждая. И все же обучение не принесло молодому человеку ожидаемого и желаемого утешения. Напротив, на него так давила замкнутость, что даже пришлось оставить свою дощатую, окруженную садом с лекарственными растениями, хижину и переехать жить в населенную, в основном, китайцами гостиницу. По крайней мере, там была возможность слышать родной язык, а также употреблять привычную пищу. Несмотря на то, что его клиенты были очень бедными людьми, которых часто принимал бесплатно, удалось-таки скопить некоторую сумму. Если бы только вернулась Элиза, расположились бы в приличном доме, так размышлял молодой человек, а пока одному вполне хватало и гостиницы. Другой «чжун и» планировал выписать себе молодую супругу из Китая и решительно обосноваться с ней в Соединенных Штатах, потому что, несмотря на свое положение иностранца, именно там оба могли жить гораздо лучше, нежели в родной стране. Тао Чьен предупредил его о тщетности поиска так называемых «золотистых ирисов», особенно в Америке, где все дороги были давно пройдены и не раз, а простачки не упускали случая подтрунить над женщиной с кукольными ногами. «Обратитесь к агенту, чтобы тот привез вам улыбающуюся и здоровую супругу, а все остальное не так уж и важно», - советовал ему между делом. А сам старался быстрее сообразить, где сейчас в этом мире может находиться дух его незабываемой Лин, и насколько был бы счастливее, если бы к ее маленьким ножкам добавить и выносливые, как у Элизы, легкие. Его жена все еще бродила неприкаянной, не понимая своего места на этой далекой и чужой земле. Тем временем молодой человек продолжал взывать к любимой во время длительной медитации и в своих стихотворениях, однако, женщина так и не появлялась не то что наяву, но и в самых сокровенных сновидениях. Последний раз, когда удалось побыть вместе, был именно тот, проведенный в винном погребе день. Тогда она пришла навестить своего любимого в таком знакомом платье из зеленого шелка и с украшающими прическу пионами, одновременно обратившись с просьбой спасти Элизу. Подобное случилось, когда судно шло мимо Перу. С тех пор позади осталось столько воды, огромное количество суши, а, главное, прошло немало времени, поэтому Лин вне всяких сомнений блуждала смущенная и непонятно где. И, скорее всего, являла собой нежный дух, ищущий своего любимого по всему безвестному пустому континенту и лишенный какого-либо спокойствия. Повинуясь внушенной «чжун и» мысли, отдал распоряжение написать ее портрет некоему недавно прибывшему из Шанхая художнику, настоящему гению татуировок и непревзойденному мастеру рисунка, который, несмотря на следование известным ему точным инструкциям, не оправдал надежды заказчика увидеть ожидаемое и столь очевидное великолепие Лин. Тао Чьен оборудовал небольшой алтарь с этой картиной, перед которым подолгу сидел, взывая к своей любимой. И не понимал, почему одиночество, ранее принимаемое им же за благословение и роскошь, оказалось теперь столь невыносимым. Самым, пожалуй, худшим недостатком в ныне ушедшей в прошлое работе моряка было отсутствие личного пространства, которое бы позволяло предаваться безмолвию или тишине; теперь же, сполна получив последнее, напротив, желал общества. Тем не менее, идея выписать невесту казалась человеку полной бессмыслицей. Лишь раз перед этим духи предков указали было ему на идеальную супругу, хотя даже за мнимой удачей чувствовалось приближающееся бедствие. Как-то раз молодой человек познал взаимную любовь, и, честно говоря, не вернуть уже те времена невинности, когда казалось, что вполне устроит любая женщина, лишь бы была с маленькими ножками и доброго нрава. Полагал, что приговорен и дальше жить воспоминанием о Лин, потому что никакая другая не могла занять ее место с подобающим достоинством. Служанке либо сожительнице также не отдавалось предпочтения. И даже не служила стимулом нарушить одиночество необходимость обзавестись детьми, чтобы в будущем те чтили его имя и заботились о могиле. Молодой человек попытался объяснить все это своему другу, однако ж, запутался в выражении своих мыслей за неимением нужных слов, способных наиболее точно описать испытываемое страдание. Женщина – некий организм, могущий осуществлять работу, посвятить себя материнству и удовольствиям, но ни один умный и образованный мужчина не выказал бы намерения взять такую в компаньонки, - вот что однажды сказал ему друг после того, как Тао поделился с человеком своими чувствами. В Китае оказалось вполне достаточным оглядеться вокруг, чтобы прийти к подобному умозаключению, а вот в Америке супружеские отношения казались несколько другими. Испокон века сожительниц там не было ни у кого, по крайней мере, в столь явной манере. Немногочисленные семьи недалеких людей, с которыми познакомился Тао Чьен среди здешних холостяков, не удалось понять даже по прошествии времени. И невозможно было себе представить близкие отношения между ними ввиду того, что мужчины, вероятно, принимали собственных жен за равных себе людей. Здесь и крылась загадка, понять которую было бы крайне интересно, как и немало других, часто встречающихся в этой необычной стране.

Поначалу письма Элизы приходили, разумеется, в ресторан, и так как китайские служащие знали Тао Чьена, то немедля вручали адресату его корреспонденцию. Вот эти длинные, полные подробностей, письма и составляли человеку лучшую компанию. Вспоминал удивлявшуюся его печали Элизу, потому что никогда не думал даже о самой как таковой возможности дружить с женщиной, и еще менее считал нужным завязывать ее с некой носительницей совершенно другой культуры. Ведь почти всегда видел девушку в мужской одежде, которая, впрочем, не скрывала женскую природу; вдобавок, немало удивляло и то, что остальные принимали вид этого человека как должное, не задавая вопросов. «Здесь мужчины не смотрят на мужчин, женщины же принимают меня за женоподобного юношу», - писала она в одном из своих писем. Для него, напротив, Элиза представляла собой одетую в белое женщину, с которой снимал корсет еще в рыбацкой хижине в Вальпараисо. Также видел в этом человеке и больную, кого без всяких оговорок передал своим же подопечным, веля отнести в винный погреб судна; вспоминал теплое, прилипшее к собственному, тело теми жутко холодными ночами, проведенными лишь под брезентовой крышей. Нередко слышал веселый мурлыкавший голос, звучавший во время приготовления пищи, и перед глазами невольно всплывало серьезное выражение лица, когда та старательно помогала залечивать многочисленные раны пациентов. Смотрел на нее уже не как на девочку, но как на вполне зрелую женщину, несмотря на все еще хрупкие косточки и детское личико. Размышлял о том, как же изменится подруга, если подстричь волосы. И горько раскаивался, что не заставил себя сберечь косу. Все же подобная мысль пришла лишь после того, как расстался с волосами, считая их неким опьяненным проявлением сентиментальности. Теперь, по крайней мере, была возможность взять в руки свою косу, взывая таким способом к присутствию своей поистине необыкновенной подруги. Занимаясь медитацией, никогда не переставал посылать своей любимой защитную энергию. Другими словами, своеобразный оберег, чтобы хоть как-то помочь пережить множество смертей и всевозможных несчастий, которые старался не формулировать даже мысленно, потому что знал: если человек смакует свои мысли о чем-то нехорошем, подобное всегда заканчивается соответствующим образом. Порой, мечтал и о ней, просыпаясь на рассвете весь в поту; тогда бросал жребий своими специальными палочками первого китайского императора – ведь лишь так и мог заглянуть в невидимое. В далеко не однозначных посланиях Элиза всегда появлялась идущей куда-то по направлению к горе, что, впрочем, приносило молодому человеку некоторое успокоение.

В сентябре 1850 года ему удалось поучаствовать в некоем шумном празднестве патриотического характера, ознаменовавшим собой превращение Калифорнии в очередной Соединенный Штат. Теперь американцы охватили континент целиком – с Атлантического до Тихого океанов. На ту пору золотую лихорадку постепенно начинали принимать за некое всеобщее разочарование необъятных размеров, и Тао собственными глазами удалось увидеть эти шахтерские массы, уже обедневшие и напрочь лишенные сил, старающиеся не потерять своей очереди, чтобы сесть на судно и отправиться обратно в свои деревни. Таковых, кто возвращался, пресса тогда насчитала более девяноста тысяч. Матросов уже никаких не осталось, напротив, страшно не хватало судов, чтобы отвезти людей туда, куда они желали попасть. Каждый пятый шахтер умирал, то утонув в реке, то от болезней либо от холода; многие гибли, будучи злодейски убитыми или же от полученного в висок выстрела. Но иностранцы сюда все же прибывали, даже после того как специально отправились в эти края, причем далеко не за один месяц. Тем не менее, золото попадалось в руки отнюдь не любому смельчаку, снабженному корытом, палкой и парой сапог. Время героев-одиночек давно кануло в лету, место которого ныне заняли мощные компании, имеющие в своем распоряжении различные механизмы, которым было под силу разрушать потоками воды целые горы. Шахтеры работали за зарплату, и кому удавалось разбогатеть, становились предпринимателями, такими же жадными до скорого и неожиданного капитала, как и известные искатели приключений памятного сорок девятого года. Хотя были они куда пронырливее последних, скорее этим напоминая незабвенного еврея-портного по фамилии Леви. Этот человек выпускал брюки из толстой ткани с крепкими боковыми швами и металлическими заклепками, ставшие впоследствии необходимой униформой для рабочих. Тогда как многие все куда-то и уходили, китайцы же, напротив, продолжали прибывать и прибывать, напоминая собой молчаливых муравьев. Часто Тао Чьен переводил прессу на английский язык для своего друга, еще одного «чжун и», которому особенно нравились статьи некоего Джекоба Фримонта, потому что написанное там, в основном, совпадало с его собственной точкой зрения.

«Множество аргонавтов возвращаются в свои разоренные дома, так и не достигнув Золотого Руна, к тому же, вся так называемая Одиссея обернулась трагедией, и вместе с этим многие другие, хотя, может, и беднее, все же остаются, потому что не могут теперь жить где-либо еще. Два года проведенные на этой дикой и прекрасной земле сделали из них настоящих мужчин. Об опасностях, приключении, здоровье и жизненной силе – все то, что в Калифорнии считалось в порядке вещей, - здесь не было и речи. Золото свою задачу выполняло весьма неплохо: только, знай, привлекало людей, которые эту территорию сами и завоевывали, чтобы создать так называемую Обетованную Землю. Все это непреложно…», - писал Фримонт.

Для Тао Чьена, тем не менее, в раю, скорее, для скряг и жадных, жили люди порядком нетерпеливые и сплошь материалисты, навязчивой идеей которых было лишь как можно быстрее обогатиться. О духовной пище излишне и говорить, скорее, наоборот, насилие и невежество, пожалуй, единственные вещи, что здесь процветали. Вот из подобных отрицательных явлений человеческой жизни и вытекали все прочие, по крайней мере, в этом молодой человек был убежден. В свои двадцать семь лет немало повидал и не относил себя к лицемерам, однако ж, испытал поражение не из легких, столкнувшись с обычаями местных преступников и безнаказанностью их деяний. Уже давно распрощался с надеждой обрести в Америке столь желанное спокойствие, которая, очевидно, не считалась подходящим местом для ученика мудреца. Почему же тогда его так привлекала сама страна? Мужчина должен был всячески избегать очарования этой землей, что уже раннее случалось со многими, кто оставлял здесь свои следы; более того, предпочел бы вернуться в Гонконг или навестить в Англии своего друга Эбанисера Хоббса, вместе с которым продолжили бы обучение и практические занятия. За время, прошедшее с тех пор, как был насильно погружен на борт судна «Либерти» и увезен в далекие края, написал английскому доктору всего лишь несколько писем, но ввиду того, что плыли без остановок, ответ все не приходил и не приходил. Какая-то неизвестность была вплоть до того, пока, наконец, в Вальпараисо, в феврале 1849 года, капитан Джон Соммерс не получил для него письмо и, соответственно, не вручил адресату. На бумаге друг рассказывал о том, что находится в Лондоне и посвятил себя хирургии, несмотря на истинное призвание все-таки к душевным расстройствам, новейшему полю деятельности, едва ли изученному людьми, движимыми научной любознательностью.

В «Дай фао», «великом городе», как китайцы называли Сан-Франциско, молодой человек планировал отработать немало времени, после чего сесть на идущее в Китай судно, только в случае если в скором времени не получит от Эбанисера Хоббса ответа на свое последнее письмо. И его немало потрясло то, когда сам заметил, насколько все-таки изменился Сан-Франциско, хотя и прошло чуть более года. Где раннее была труднопроходимая временная стоянка из так хорошо знакомых хижин и палаток перед путешественником открылся, упорядоченный и процветающий, целый город с удобно расположенными улицами, зданиями в несколько этажей и встречающимся повсюду новым жильем. Здесь, три месяца назад, несколько блоков домов основательно пострадало от чудовищного пожара, в силу чего можно было заметить остатки обугленных зданий, все еще, однако, тлеющих, на фоне занятых на восстановительных работах людей с молотками в руках. Имелись и роскошные гостиницы, обустроенные крытыми верандами и балконами. Также здесь находились казино, бары и рестораны, приличные экипажи и толпы космополитов, дурно одетых и соответственно выглядящих, среди которых кое-где выделялись отдельные шляпы-цилиндры редко встречающихся денди. Остальное население представляло собой типов бородатых и перепачканных, с виду чистых мошенников. Хотя, стоит отметить, никто не был тем, кем казался, другими словами, портовый грузчик легко принимался за некоего латиноамериканского аристократа, а кучер, с первого взгляда, походил на адвоката из Нью-Йорка. После всего лишь минутной беседы с любым из описанных бандитских типов в каждом удавалось разглядеть человека образованного и утонченного, который, только дай повод, доставал из кармана затасканное письмо любимой жены, демонстрируя собеседнику самое дорогое со слезами на глазах. Тут же происходило и ровно обратное: лощеный франт в подогнанном костюме прятал рогач за пазуху. В центре города ему не попалось ни одной школы, напротив, обратил внимание на детей, работающих наравне с взрослыми, копающими ямы, носившими кирпичи, понукавшими самок мулов и чистящими обувь, и тотчас спешившими вытянуть лески с крючками, как только ощущали сильный порыв морского ветра. Уже позднее узнал, что здесь немало бродящих по улицам сирот, тайком ворующих еду, чтобы как-то выжить. Зато представительниц прекрасного пола было наперечет, и стоило какой-то, ведя себя достойно, просто пройтись по улице, как тут же тормозил транспорт, пропуская даму. У подножья горы стояло заведение, в котором располагался телеграф, а неподалеку снаружи находился светофор с табличками, указывающими пункты отправления входивших в бухту судов. От него тянулся квартал в несколько куадр, в котором, напротив, женщин вполне хватало; иными словами, здесь располагался квартал публичных домов или район красных фонарей, бывший в полном подчинении сутенеров из Австралии, Тасмании и Новой Зеландии. Тао Чьен уже слышал о таковых, и знал, что в здешних местах после захода солнца одиноким китайцам лучше ввести себя осторожно. Просмотрев палатки, заметил, что торговля в них та же, какая и в Лондоне. Из-за моря приходит буквально все, включая поставки котов для борьбы с наплывом крыс, расходящихся, впрочем, один за другим, точно какой-нибудь роскошный товар. Мачтовый лес брошенных в бухте судов был восстановлен лишь на одну десятую ввиду того, что многие из них ушли ко дну. Таким способом подготавливали земельный участок, на котором в дальнейшем можно было возвести гостиницы, хранилища для вин, тюрьмы и даже приют для сумасшедших, где бы умирали те несчастные, которых сильно мучил бред на почве выпитого спиртного. Все это было крайне необходимо, ведь пока что довольствовались тем, что душевнобольных лишь привязывали к деревьям.

Тао Чьен отправился в китайский квартал, чтобы удостовериться в правдивости слухов. Оказалось, что его соотечественники выстроили целый город в самом центре Сан-Франциско, где сами говорили на наречии мандарин и кантонском диалекте китайского языка; предупреждения с вывесками были написаны на китайском, а сами китайцы встречались буквально повсюду. Так складывалась отличная иллюзия того, будто находишься в Поднебесной. Молодой человек расположился в приличной гостинице и вознамерился было заняться своим врачебным делом до тех пор, пока не скопит хоть какие-нибудь деньги для предстоящего ему долгого путешествия. Тем не менее, что-то произошло и вмиг разрушило собой все планы, а также вынудило молодого человека задержаться в этом городе чуть долее намеченного. «Моя карма состоит отнюдь не в обретении покоя в каком-нибудь горном монастыре, как о том порой мечталось. Напротив, скорее предназначено вести бесконечную войну без каких-либо передышек», - вот к какому выводу пришел он много лет спустя, когда смог заглянуть в свое прошлое и четко увидеть пути уже пройденные и которые еще осталось преодолеть. По прошествии нескольких месяцев в сильно скомканном конверте наконец-то пришло последнее письмо от Элизы.

Паулина Родригес де Санта Крус сошла с судна «Фортуна» точно императрица, вся в дерюжке и с багажом в девяносто три баула. Третье путешествие капитана Джона Соммерса с кусками льда на борту оказалось истинным мучением как для него самого, так и для оставшихся в живых пассажиров и членов экипажа. Паулина поставила в известность весь мир, что судно принадлежит ей и, пытаясь идти наперекор капитану, то и дело отдавала морякам своевольные распоряжения. Они даже не надеялись утешиться тем, что увидят даму, страдающую хотя бы легким головокружением, потому что ее, напоминающий слоновий, желудок отлично справлялся со всеми «прелестями» мореплавания и практически без особых последствий, кроме, пожалуй, растущего все более и более аппетита. Ее дети, как правило, забивались на судне именно там, где пассажирам находиться не следует, и происходило подобное несмотря на то, что с них не спускала глаз не одна нянька. Если дети оказывались в неположенном месте, на борту били тревогу и вынуждено останавливали плавание в целом, потому что, отчаявшись, мать не переставала визжать о том, что, мол, те уже упали в воду. Капитан максимально тактично пытался ей объяснить, что с подобным случаем следует смириться, бедных детей уже поглотил Тихий океан. А она по-прежнему отдавала распоряжение спускать в море спасательные шлюпки. Много ли мало прошло времени, но маленькие существа все же объявились живыми и здоровыми, и спустя несколько часов после трагического происшествия вполне можно было возобновить начатое путешествие. А вот ее неприглядная комнатная собачонка поскользнулась в один прекрасный день так, что угодила прямо в океан буквально на глазах нескольких свидетелей, на какое-то время лишившихся дара речи. На пристани в Сан-Франциско ее уже ждали муж с зятем с чередой экипажей и повозок, готовых довезти семью со всеми баулами до самого дома. Это был новый роскошный, для нее построенный, дом в викторианском стиле и сам по себе довольно элегантный. Из Англии туда привезли заранее пронумерованные вещи, а также план для его будущего обустройства; не забыли и об обоях, мебели, арфе, пианино, лампах и даже фарфоровых фигурках с пасторальными картинами, что так украшают интерьер. Однако ж, Паулине здесь не понравилось. По сравнению с ее мраморным особняком в Чили, этот казался кукольным домиком, который вот-вот бы разрушился, стоило лишь чему-то опереться о стену; и все же другим вариантом на данный момент никто не располагал. Женщине хватило и взгляда на кишащий город, чтобы верно оценить свои возможности на новом месте.

- Вот здесь мы и расположимся, Фелисиано. И будем первыми, кто по прошествии нескольких лет примкнет к аристократии.

- Так ведь это у тебя есть и в Чили, жена.

- У меня-то да, но не у тебя. Поверь мне, этот город станет самым важным на побережье Тихого океана.

- Этот, образованный лишь из разного сброда и шлюх!

- Именно так. Таким только дай почувствовать себя представительными. Здесь не будет никого уважаемого более самой семьи Кросс. Очень жаль, что англичанишкам не под силу выговорить твою настоящую фамилию. Кросс – не больше чем имя производителя сыров. Но, в конце концов, полагаю, что всего иметь, пожалуй, и нельзя…

Капитан Джон Соммерс направился в лучший ресторан города с мыслью неплохо пообедать и хорошо выпить и, тем самым, забыть о пяти неделях, проведенных в обществе этой женщины. Он привез с собой несколько ящиков недавно изданных эротических книг с картинками. Успех их предыдущей партии был просто великолепным, а сам он в душе надеялся, что родная сестра Роза, наконец, воспрянет духом и возьмется-таки за написание рассказов, чем ранее столь сильно увлекалась. С момента исчезновения Элизы женщину окутала такая печаль, что более та не бралась за перо. И у него самого переменилось настроение. Я старею, да ну такую жизнь в самое болото, говорил мужчина, удивляясь, что его мысли заняты лишь ненужной тоской по своим близким. Никак не находил времени насладиться своей собственной дочерью, увезти ее в Англию, как это и было запланировано; также все не удавалось сказать, что приходится ей отцом. Ведь мужчина и сам был сыт по горло сплошными обманами и тайнами. Известное прибыльное дело с книгами - лишь еще один семейный секрет. Пятнадцать лет назад сестра призналась ему, что за спиной Джереми писала неприличные истории лишь для того, чтобы не умереть от тоски. А ему вдруг пришло в голову взять и опубликовать все, причем в самом Лондоне, где рынок эротической продукции лишь процветал, а вместе с ней и проституция с клубами для флагеллантов. Все подобное происходило по мере того, как обществу внушались уважение друг к другу и правила суровой, свойственной викторианской эпохе, морали. В некой отдаленной чилийской провинции проводя время за удобным мареновым письменным столом и черпая вдохновение не более чем лишь в воспоминаниях, многократно преувеличенных и идеализированных, о своей единственной любви, его сестра, выпускала таким способом роман за романом, подписываясь под ними как «некая неизвестная дама». Никто не верил, что данные страстные истории - в некоторых из них что-то было даже от Маркиза де Сада - и все же классические в своем жанре, могли быть написаны женщиной. Ему поручали относить рукописи редактору, следить за счетами, получать доход и класть последний в лондонский банк на счет своей сестры. Таким способом выражалась огромная благодарность за то, что в свое время Роза приютила его дочь и помалкивала об этом. Элиза… Невозможно было вспомнить черты ее матери, хотя она должна была унаследовать его черты, ведь Элизина тяга к приключениям передалась девочке от отца вне всякого сомнения. Где же он тогда был? И с кем? Роза настаивала на том, что девушка отправилась в Калифорнию вслед за возлюбленным, но верилось ему в это тем меньше, чем больше проходило времени. Его друг Джекоб Тодд – ныне Фримонт - который счел поиски Элизы своим личным делом, заверял в том, что девушка в Сан-Франциско не была вовсе.

Фримонт встретился с капитаном, они поужинали, а затем тот пригласил своего друга посмотреть фривольное зрелище в одном из притонов района красных фонарей, где устраивали танцы. И рассказал ему о А Той, китаянке, которая лишь смутно просматривалась в несколько отверстий на стене. Теперь у нее была целая сеть борделей и один очень презентабельный «салон», предлагающий лучших уругвайских девушек, и некоторым из них всего лишь одиннадцать лет. Несмотря на свой возраст, все уже были обучены удовлетворять капризы клиентов. Однако, как сообщил капитану, они отправятся не прямо туда, а всего лишь посмотреть танцовщиц некоего турецкого гарема. Спустя какое-то время молодые люди уже курили сигары и попивали напитки в двухэтажном здании, интерьер которого украшали мраморные стойки, полированные бронзовые скульптуры и картины, изображающие мифологических нимф, преследуемых фавнами. Женщины различных рас обслуживали клиентуру, подавали ликер и заправляли игровыми столами, что все вместе происходило под бдительным взглядом вооруженных представителей народных кварталов, одетых, впрочем, несколько вызывающе. По обеим сторонам главного салона, в огороженных местах для исключительных лиц, держали крепкие напитки. Там, в основном, собирались самые заядлые игроки и уже под вечер рисковали своим состоянием: политики, судьи, торговцы, адвокаты и преступники – мания к игре уравнивала собой всех. Уругвайское зрелище крайне отрицательно подействовало на капитана, который видел настоящий танец живота еще в Стамбуле и, в общем-то, догадался, что неуклюжие девушки без сомнения относились к последней партии недавно прибывших в город чилийских уличных женщин. Скопление народа, состоявшее в своем большинстве из деревенских шахтеров, неспособных отыскать на карте Турцию, до безумия восторгалось этими, едва прикрывавшими себя юбочками, одалисками. Заскучав, капитан направился к одному из игровых столов, где некая женщина с невероятной сноровкой распределяла карты для игры «монте». Еще одна подошла уже непосредственно к нему и, схватив за руку, приблизилась к уху и прошептала приглашение. Тот взглянул на нее еще раз. На вид женщина оказалась пухлой и пошлой североамериканкой, хотя на лице отражалась неподдельная радость. Уже было собирался с ней распрощаться, потому что оставшийся вечер планировал провести в одном из дорогих салонов, где бывал в каждую из своих предыдущих поездок в Сан-Франциско, как его глаза привлекло декольте. На груди мужчина ясно увидел золотую брошь с бирюзой.

- Да откуда ты это взяла! – крикнул он, схватив женщину за грязные плечи.

- Это мое! Я купила украшение, - подавленная, она запнулась.

- Где же! – поинтересовался капитан и продолжил припирать несчастную к стенке, пока к ним не подошел какой-то драчун.

- С вами что-то случилось, мистер? – стал угрожать человек.

Капитан сделал жест, что хотел бы провести время с женщиной, после чего практически отнес ее в один из расположенных на втором этаже альковов. Задернул занавеску, а далее хватило всего лишь одной его пощечины, чтобы женщина очутилась на кровати, лежа на спине.

- Выбирай: либо ты мне скажешь, откуда взяла эту брошь, либо я тебе выбью все зубы, ты меня хорошо поняла?

- Я ее не украла, сеньор, клянусь вам в этом. Мне ее просто дали!

- И кто же тебе ее дал?

- Если я и скажу, вы мне все равно не поверите…

- Кто!

- Одна девушка, давно это было, на судне…

И у Асусены Пласерес не осталось другого выхода, разве что рассказать ему о безумной ситуации, когда получила эту брошь от одного китайского повара, в качестве платы за выхаживание некой бедняжки, которая чуть не умерла в результате аборта в трюме судна, прямо посреди Тихого океана. По мере того, как женщина излагала произошедшее, ярость капитана сменилась неподдельным ужасом.

- Что же с ней случилось? – спросил Джон Соммерс, схватившись за голову в полном ошеломлении.

- Я не знаю, сеньор.

- Ради Бога, будь добра, скажи мне, что же с ней стряслось, - умолял он, кладя на юбку внушительную пачку банкнот.

- Но кто вы?

- Я ее отец.

- Бедняжка умерла полностью обескровленной, после чего ее тело мы выбросили в море. Я вам клянусь, это чистая правда, - возразила, нисколько не колеблясь, Асусена Пласерес. Сама же думала вот о чем: если эта несчастная пересекла чуть ли не полмира, спрятавшись в какой-то яме, точно крыса, то броситься вдогонку по ее следу, пусть и родному отцу, все равно считалось бы непростительной низостью.

Элиза провела лето в деревне, где, что бы ни случалось, дни шли своим чередом. Практически сразу с Вавилонянином, Злым приключился скоротечный приступ дизентерии, что среди прочих посеяло панику, ведь считалось, что эпидемия находится под контролем. Целые месяцы никто на нее не жаловался лишь за исключением двухлетнего ребенка, попутно родившегося и умершего здесь же, среди чужеземцев и искателей приключений. Благодаря мальчику сельская местность стала скорее напоминать небольшой город, и уже не являлась всего лишь мнимым лагерем с виселицей, тем единственным объектом, что давал право значиться на картах. Теперь в ней построили христианское кладбище, где находится небольшая могила человека, чья жизнь целиком и полностью прошла на этой земле. Пока барак постепенно преобразовывался в больницу, людям чудесным образом удалось избежать чумы, потому что сама Джо не верила во всякого рода заразу и говорила, что нужно полагаться лишь на везение: чума царит буквально везде - кто-то ее подцепляет, а кто-то и нет. Стало быть, первые не прибегали к мерам предосторожности. Более того, позволяли себе игнорировать общие советы докторов и кипятить питьевую воду, когда вспомнится, и то с большой неохотой. Переехав в вполне пригодный для жилья дом, все почувствовали себя в безопасности; если еще не подцепили эту заразу, значит и теперь вряд ли заболеют. В считанные дни угасания Вавилонянина на помощь к Ромпеуэсос поспешили девочки из Миссури и красавица-мексиканка. Дело дошло до противного поноса, жара, вызванного общей разбитостью организма, и слабо поддающегося контролю озноба, что в случае с Вавилонянином разбередило весь дом. Вот тогда и появился собственной персоной одетый по-праздничному Джеймс Мортон, чтобы с серьезными намерениями попросить руки Эстер.

- Ай, сынок, ты словно не мог выбрать худшего момента, - вздохнула Ромпеуэсос, но сама была слишком больна, чтобы как-то противиться, потому и дала свое разрешение, прозвучавшее все же среди нескончаемых жалоб.

Эстер поделилась накопившемся со своими компаньонками, потому что не хотела входить со всем этим в свою новую жизнь, и без особых формальностей, сопровождаемая лишь Томом Без Племени и Элизой, этими единственными здоровыми людьми из всей компании, в тот же самый день вышла замуж. По обеим сторонам улицы двойным рядом выстроились ее бывшие клиенты, между которыми шла сама пара, отовсюду слыша выстрелы в воздух и бурные аплодисменты. Спустя некоторое время двое устроились в кузнице, преобразованной в домашний очаг, помогающий забыть прошлое. И все же приходилось проявлять немалую сноровку, чтобы ежедневно посещать дом Джо, принося с собой для больных горячую пищу и чистую одежду. Элизе и Тому Без Племени выпала нелегкая задача заботиться об остальных жителях дома. Деревенский доктор, молодой человек из Филадельфии, который не один месяц предупреждал о том, что вода заражена отходами шахтерской деятельности, происходящей в верховье реки, и это уже точно известно, объявил карантин на всей, занимаемой Джо, огороженной территории. Никакие денежные средства не разрешили бы ситуацию, и избежать голода удалось лишь благодаря Эстер и подаяниями от неизвестных, которые загадочно появлялись у дверного порога: мешок фасоли, несколько фунтов сахара, табак, кошельки с золотым порошком, кое-какие деньги. Чтобы помочь своим друзьям, Элиза прибегла ко всему, чему научилась от Мамы Фрезии еще в детстве и к тому, что почерпнула от Тао Чьена в Сакраменто. Применяла к несчастным все что могла, пока, наконец, один за другим люди не стали поправляться, хотя и далее немалое время у них все еще наблюдалась шатающаяся походка на фоне помутненного сознания. Вавилонянин, Злой, мучился больше остальных, его туловище настоящего циклопа никак не могло смириться с ухудшением здоровья, худело все больше и обвисало настолько, что теряли свои очертания все его татуировки.

На днях в местной газете опубликовали краткую заметку о некоем чилийском или мексиканском бандите, каком именно – не уточнялось, по имени Хоакин Мурьета, о ком уже ходила определенная слава вдоль и поперек всей Вета Мадре. На ту пору в местах залежей золота нередко происходили случаи насилия. Разочарованные, люди смекнули, что наскоро сколоченный капитал, скорее являвшийся неким чудовищным посмешищем, как правило, доставался крайне немногим. Американцы, за исключением самих себя, обвиняли всех подряд в непомерных жадности и стремлении к обогащению в обход процветания страны в целом. Ликер и отсутствие ответственности за содеянное подзуживал их применять суровые меры, которые в силу присущей людям изворотливости давали им же ощущение могущества и безумной власти. За преступления, совершенные любым американцем против представителей других рас, никогда не выносили приговор последнему, хуже того, зачастую преступивший закон белый мог выбрать собственный суд присяжных для рассмотрения своего дела. Расовая неприязнь сменилась ярой и слепой ненавистью. Мексиканцы не допускали даже возможной потери своей территории в начатой войне, и тем более не смирялись с изгнанием самих себя с собственных же ранчо и шахт. Китайцы молча сносили различные беззакония, никуда не исчезали и продолжали обследовать места с залежами золота за ничтожную плату, делая все необходимое с таким бесконечным упорством, что зернышко к зернышку, глядишь, и уже становились далеко не бедными. Множество чилийцев и перуанцев, прибывшие сюда первыми, когда о золотой лихорадке только-только стало известно, решило вернуться к себе на родину, потому что гнаться за мечтой в подобных условиях посчитало ничтожным времяпрепровождением. В этом самом 1850 году законодательство Калифорнии ввело налог на горную промышленность, направленный исключительно на защиту прав белых. Негры с индейцами убирались восвояси, за исключением трудящихся на положении рабов, а всех чужаков обязали заплатить по двадцать долларов и ежемесячно подтверждать свое право пребывания в этих краях, что на деле оказалось совершенно невозможным. Люди не могли покинуть прииски просто чтобы целые недели путешествовать по городам лишь во исполнение закона, однако в случае их отказа «шериф» собственной персоной занимал шахту и все права на нее передавал очередному американцу. Управление столь эффективными мерами возлагалось на правительство, которому шла зарплата из всевозможных налогов и штрафов, считающихся отличным, стимулирующим коррупцию, средством. Данный закон применялся лишь по отношению к темнокожим иностранцам, несмотря на то, что у мексиканцев было право получить американское гражданство, закрепленное в договоре, положившем конец войне 1848 года. Согласно другому декрету прекратилось зверское убийство этих граждан: отныне собственность ранчо, где люди жили целыми поколениями, должна была быть ратифицирована военным судом Сан-Франциско. Стоящий целое состояние процесс длился годами, и вдобавок сами же судьи и градоначальники захватывали земельную собственность. Учитывая тот факт, что защиты от правосудия ждать излишне, кое-кто проворачивал свои дела обходным путем, чрезмерно вживаясь в роль злоумышленника. Кто ранее довольствовался кражей скота, ныне в открытую нападал на шахтеров и одиноких путешественников. А определенные банды даже становились знаменитыми на всю округу благодаря своей жестокости, что побуждала не только обворовывать своих жертв, но и развлекаться, мучая последних перед тем как убить окончательно. Поговаривали о некоем особо кровожадном разбойнике, которому среди прочих нарушений законов приписывалась и ужасающая смерть двух молодых американок. Со временем нашли и их привязанные к дереву тела с такими следами, будто в девушек целились ножами. Также у обеих вырвали языки, выкололи глаза и содрали кожу, после чего чуть живыми оставили бедняжек медленно умирать. Округа называла преступника Джек Три Пальца, и поговаривали, что он был правой рукой самого Хоакина Мурьета.

Однако далеко не все происходящее напоминало о бытующих там диких нравах; наряду с ними развивались города, и возникали новые населенные пункты, здесь обживались семьями, зарождались газеты, образовывались театральные труппы и оркестры, строились банки, школы и храмы, прокладывались дороги и улучшались средства связи. Процветали услуги старателей, к тому же бесперебойно работала почта. Сюда прибывали женщины, благодаря которым расцветало человеческое общество, упорядоченное и с нормами элементарной морали, тем самым уже не считаясь прежним сбродом холостяков и начинающих проституток, напротив, в него стремились внедрить законы и возвратить к забытой в бредовой погоне за легким золотом цивилизации. Деревня стала носить почтенное имя, присвоенное ей в ходе торжественной церемонии с участием группы музыкантов и целого шествия, на которой помогала Джо Ромпеуэсос впервые одетая женщиной и всячески поддерживаемая своей компанией. Недавно прибывшие сюда супруги вздрагивали, едва завидев «этих проституток», но помня про себя, что Джо с девочками спасли немало человеческих жизней за время эпидемии, тактично помалкивали насчет характера деятельности последних. Что же касается другого борделя, против него развернулась целая бессмысленная война, потому что до сих пор на каждые девять мужчин приходилась одна женщина. Под конец года Джеймс Мортон радушно приютил в своем доме пять семей квакеров, которые пересекли весь континент в запряженных волами повозках и приехали сюда не столько из-за золота, сколько привлеченные необъятностью этой целинной земли.

Элиза пребывала в растерянности и уже не знала, по какому следу стоит идти дальше. Хоакин Андьета словно растворился в сумятице нынешних времен, к тому же на его месте стал вырисовываться некий бандит со схожим описанием чисто внешних характеристик и вроде бы даже и именем. Все же девушке было почти невозможно сопоставить его с некогда благородным молодым человеком, которого любила всей душой. Автор страстных писем, что хранила при себе точно единственное сокровище, просто не мог быть тем, кому приписывали столь свирепые преступления. У мужчины всей ее жизни никогда не будет ничего общего с каким-то бессердечным типом наподобие Джека Три Пальца, так размышляла девушка. Однако данная уверенность рассеивалась как дым и особенно по ночам, когда в одном из множества своих разных обличий появлялся Хоакин, принося своей возлюбленной крайне противоречивые известия. На утро просыпалась, дрожа всем телом, еще долго преследуемая бредовыми призраками собственных ночных кошмаров. Ведь уже не могла по своему желанию входить в мир сновидений и выходить из него, как тому учила ее Мама Фрезия еще в детстве. Также не удавалось расшифровывать видения и символы, что, не переставая особенно по утрам, кружились в голове, создавая собой грохот катящихся камешков, подталкиваемых течением реки. Придя в себя, неутомимо заносила происходящее в дневник, надеясь, что когда-нибудь отгадает суть всплывавших в сознании образов. Перечитывала дорогие сердцу любовные письма строчка за строчкой и чуть ли не по слогам, ища там сколько-нибудь понятные знаки, однако ж, подобное неизменно приводило девушку в еще бóльшую растерянность. Все эти письма представляли собой единственное доказательство того, что возлюбленный жив, и чтобы не помешаться окончательно, она цеплялась за них чуть ли не мертвой хваткой. Искушение впасть в полнейшее безразличие, считая последнее способом избежать мук продолжительного поиска, было, как правило, крайне невыносимым. Уже дошла до того, что сомневалась практически во всем: а было ли это – пылкие объятия в комнате со шкафами, месяцы добровольного заточения в винном погребе судна и ребенок, который покинул чрево с большим количеством крови.

Немало финансовых проблем вынудило Эстер сочетаться браком с кузнецом, на что вмиг ушла четверть всех доходов компании мадам. За те недели, что остальные мучались дизентерией, Джо чуть было не потеряла домик, и все же мысль увидеть когда-нибудь, как ее голубки работают вне всякой конкуренции, рождала в женщине тщеславие, помогающее и далее вести борьбу со всякого рода напастями. Всем пришлось далеко не сладко, но сама мадам уже не могла допустить, чтобы ее девочки зажили прежней жизнью, потому что несмотря на свою собственною нелегкую судьбу, сильно к ним привязалась. Всегда считала себя серьезным промахом Господа Бога, страстно влюбленным мужчиной, поневоле оказавшимся в теле женщины, поэтому никак не могла понять подобное проявление материнского инстинкта, который вдруг ощутила в своем сердце, когда теперь он бы подошел ей менее всего. Ревниво заботилась о Томе Без Племени, хотя получала немалое удовольствие от того, что отмечала, будто выполняет все положенное «словно сержант». В осуществлении необходимого женщина не проявляла и капли нежности, которой никогда и не было в ее характере. Вдобавок ребенок должен был вырасти крепким - под стать своим предкам, а всякого рода жеманство отнюдь не способствует воспитанию мужественности, о чем и предупредила Элизу, когда застала последнюю, укачивающую малыша и рассказывающую чилийские сказки. Эта внезапно обнаружившаяся нежность обернулась серьезной помехой для ее голубок; в довершении всего они тоже что-то себе смекнули и начали обращаться к мадам, называя ту «мамаша». Такое прозвище выводило ее из себя; впрочем, делать подобное им тут же запретила, хотя на эту просьбу никто не обратил своего внимания. «У нас, чтоб вас всех, коммерческие отношения. Яснее просто не могу объяснить: пока работаете, все будем при деньгах, с крышей над головой, едой и с каким-никаким покровительством, но стоит лишь ослабеть или постареть, о чем ясно скажут морщины вместе с седыми волосами, тогда прощайте, мои хорошие! Заменить вас будет проще простого, в нашем мире женщинок до этого дела полным-полно», - в таком духе любила говорить сквозь зубы сама мадам. После чего как бы внезапно удавалось ощутить приторно-сладкое чувство того, что не могла себе позволить ни одна сплетница, пока находится в здравом рассудке. «Вот такая дрянь через тебя и проходит, чтобы выйти в добрые люди», - подтрунивал Вавилонянин, Злой. Так оно и было на самом деле, ведь в то время как женщина тратила драгоценное время, заботясь о больных, не зная людей даже по имени, жившая в деревне другая мадам не пускала кого-либо с чумой даже и на порог своего заведения. Джо становилась все беднее, другая же, напротив, лишь жирела, то и дело красилась в блондинку, вдобавок завела простоватого любовника моложе себя лет на десять с мускулами настоящего атлета и с алмазной коронкой на зубе. Тем самым лишь более развила свое дело, и в выходные дни шахтеры выстраивались в ряд перед дверью заведения с деньгами в одной руке и своими сомбреро в другой, а все потому, что всякую женщину, как бы низко та ни пала, выводил из себя вид снятых сомбреро. В этой профессии определенно нет будущего, - подтверждала Джо: закон таковых не защищал, Господь позабыл, а впереди смутно виделись известные вещи – старость, нищета и одиночество. Ей пришла в голову мысль заняться стиркой белья и приготовлением пирогов на продажу, чем можно было одновременно поддерживать и игорное дело и кулинарию, но ее девочки совсем не собирались зарабатывать на жизнь столь тяжелым и малооплачиваемым трудом.

- Это грязное ремесло, девочки. Лучше бы с ним завязать, выучиться на преподавателей, в общем, сделать что-то со своей жизнью и более мне не надоедать! - грустно прошептала мадам.

Вавилонянин, Злой, кстати, порядком устал выполнять обязанности представителей народных кварталов и телохранителей. Ему наскучила оседло-пассивная жизнь, к тому же сама Ромпеуэсос заметно изменилась, почему в дальнейшей совместной работе видела все меньше и меньше смысла. Если женщина утратила воодушевление к своей профессии, что же остается на его долю? В моменты отчаяния откровенно разговаривал с Чиленито, и оба развлекались тем, что строили фантастические планы, помогающие им обрести настоящую свободу. Так, налаживали то тут то там передвижные зрелища, поговаривали о покупке медведя и обучении того драке, чтобы впоследствии ходить всем вместе из деревни в деревню, бросая вызов храбрецам сразиться с животным в кулачном бою. Вавилонянин всячески поддерживал затею, а Элиза находила ее неплохим предлогом к последующему путешествию, одновременно соединяя его с поисками Хоакина Андьета. Особых занятий, за исключением приготовления пищи и игры на пианино, у мадам Ромпеуэсос не было, вдобавок всякого рода досуг лишь портил настроение. Та сильно желала вернуться к прежней необъятной свободе дорог, хотя, с другой стороны, уже порядком привыкла к своему окружению, а сама мысль навсегда расстаться с Томом Без Племени раздирала ей сердце. Ребенок уже бегло читал и прилежно писал, и все благодаря убеждениям Элизы в том, что, мол, когда вырастет, непременно должен выучиться на адвоката и защищать права индейцев, вместо мщения за покойников путем раздачи направо и налево пулевых ранений, как к подобному стремилась Джо. «Таким образом, ты будешь самым могущественным воином, а, значит, сможешь держать в страхе англичан», - говорила она мальчику. Хотя ребенок и не смеялся, однако в паре случаев, когда пристраивалась рядом, чтобы почесать тому голову, на раздраженном личике маленького индейца все же отмечалась некая тень улыбки.

Тао Чьен появился в доме Джо Ромпеуэсос в очередную декабрьскую среду в три часа пополудни. Дверь открыл Том Без Племени, незамедлительно пригласил пройти в гостиную, совершенно свободную в это время, сам же удалился, чтобы позвать голубок. Спустя некоторое время красавица-мексиканка появилась на кухне, где Чиленито замешивала хлеб, чтобы объявить, будто один китаец все продолжает спрашивать насчет Элиаса Андьета. Девушка не удостоила услышанное своим вниманием, трудилась как-то рассеянно, все терзая себя воспоминаниями о сновидениях предыдущей ночи, в которых мелькали вперемешку то столы с лотереей, то чьи-то замученные глаза.

- Да я же тебе говорю, что здесь тебя ждет один китаец, - повторила мексиканка, и от этих слов сердце Элизы екнуло так, будто всю ее лягнула сама ослица.

- Тао! – только и успела крикнуть, рванувшись с места.

Но войдя в гостиную, девушка оказалась лицом к лицу с совершенно другим человеком, почему пришлось помедлить несколько секунд и только затем признать в нем своего друга. У того уже не было прежней косицы, носил коротко остриженные волосы, густо напомаженные и зачесанные назад. Теперь пользовался круглыми очками в металлической оправе и одевался в темный костюм, состоявший из сюртука, жилета с тремя пуговицами и отлично подогнанных брюк. К тому же, на руке висели пальто с зонтиком, а в другой молодой человек держал шляпу-цилиндр.

- Бог ты мой, Тао! Что с тобой произошло?

- В Америке следует одеваться американцем, - улыбнулся он.

В Сан-Франциско на него напали трое драчунов, и не успел тот отстегнуть от своего пояса нож, как был оглушен ударом палкой, причем такое издевательство над «небожителем» немало их развлекло. Чуть пошевельнувшись, понял, что лежит в каком-то переулке, весь в нечистотах, с перемятой косицей, обернутой вокруг шеи. Это и вынудило принять решение сделать стрижку и одеваться как остальные простачки. Такой новый облик выделялся в толпе китайского квартала, но вскоре понял, что человека в подобном виде принимают за его пределами гораздо лучше, к тому же открывают двери мест, куда ранее было просто не попасть. Возможно, он был единственным китайцем, кто разгуливал по городу в данном обличье. Коса считалась священной, и решение с ней распрощаться было обусловлено намерением не возвращаться более в Китай и твердо обосноваться в Америке, тем самым, совершив непростительное предательство императора, родины и всех предков. И все же костюм с прической определенно изумляли, указывая собой явную принадлежность к американцам. Более того, Элиза просто не могла оторвать от него глаз: перед ней словно стоял незнакомец, которого нужно было узнавать заново, причем с самого начала. В качестве обычного приветствия Тао Чьен наклонился несколько раз, но девушка подавила в себе сильный, обжигающий тело, порыв его обнять. А ведь когда-то они неоднократно спали бок о бок, ни разу сознательно друг друга не касаясь, разве подобное могло произойти лишь во сне.

- Думаю, что когда ты был китайцем сверху донизу, то нравился мне больше, Тао. Теперь же я тебя совершенно не знаю. Позволь мне почувствовать твой запах, - попросила девушка.

Смутившись, молодой человек застыл на месте, пока она, словно собака свою добычу, обнюхивала друга, заново учуяв еле заметное благоухание моря, тот же самый бодрящий запах прошлого. С такой стрижкой и в строгом костюме он выглядел гораздо старше, оставив далеко в прошлом свой изящный молодой облик. Теперь как-то даже похудел и казался еще выше, а на бесхитростном лице стали заметнее выступать скулы. Элиза с удовольствием осмотрела очертания рта, ведь отлично помнила его заразительную улыбку и идеальные зубы, однако подзабыла пленительную форму знакомых губ. Не ускользнула из внимания девушки и некая тень во взгляде молодого человека, хотя и подумала, что последняя являлась результатом ношения линз.

- Как же было здорово тебя увидеть, Тао! – и ее глаза застелили слезы.

- Я не мог приехать раньше, у меня просто не было твоего адреса.

- Сейчас ты мне тоже нравишься: хотя и похож на могильщика, но все же красивый.

- Именно этому делу я теперь себя и посвящаю, я могильщик, - улыбнулся он.

- Когда я узнала, что ты живешь здесь, подумала, что вот и сбылись предсказания Асусены Пласерес. Та говорила, что рано или поздно ты закончишь, как и она.

- Я объясняла тебе в письме, что зарабатываю на жизнь, играя на фортепиано.

- Это просто невероятно!

- Почему же? Ты никогда меня не слышал, я играю вовсе неплохо. И если могла сойти за глухонемого китайца, в равной степени мне под силу стать и чилийским пианистом.

Тао Чьен удивленно засмеялся, ведь впервые за долгие месяцы почувствовал себя довольным человеком.

- Ты нашла своего возлюбленного?

- Нет. Уже прямо и не знаю, где и искать.

- Возможно, тот не заслуживает, чтобы его нашли. Поехали со мной в Сан-Франциско.

- В Сан-Франциско мне совершенно нечего делать…

- А здесь? Смотри, уже зима на подходе, за пару недель дороги станут совершенно непроходимыми, и эта деревенька потеряет всякую связь с миром.

- До чего же скучно выдавать себя за твоего глупенького младшего брата, Тао.

- Много чем можно заняться в Сан-Франциско, и ты уже в этом убедилась, и даже вовсе не нужно одеваться как мужчина, женщины теперь ходят, куда захотят.

- В чем состояли твои планы по возвращении в Китай?

- А вот это пока откладывается. У меня пока что никак не получается туда уехать.

:::::::::::

«Зазывающие клиентов песнями» - китайские куртизанки

Летом 1851 года Джекоб Фримонт решил взять интервью у Хоакина Мурьета. Разбойники и пожары – вот что было модно обсуждать в Калифорнии, что угнетало людей и занимало прессу. Преступления совершались только так, и буквально любой знал о коррупции, творящейся в полиции, в своем большинстве состоящей из злоумышленников, куда сильнее заинтересованных в оказании покровительства своим дружкам, нежели населению в целом. После очередного яростного пожара, разрушившего добрую часть города Сан-Франциско, в нем создали Комитет полицейских агентов, сформированный из ярых горожан и возглавляемый исключительным человеком Сэмом Брэнноном, многоженцем, который в 1848 году распространил новость об обнаружении мест добычи золота. Сбежались группы пожарных, в гору и под гору таща за собой на веревках телеги с водой, но, прежде чем те добрались до здания, ветер уже сильно раскачал пламя из стороны в сторону. Пожар начался, когда австралийцы, прохвосты еще те, подмочили керосином лавку торговца, отказавшемуся тех приютить, после чего и сам был избит факелом. Видя совершенное безразличие властей к подобной ситуации, Комитет решил действовать по собственному разумению. Газеты взывали наперебой: «Сколько преступлений совершается в этом городе всего лишь за год? И разве за подобные деяния кого-нибудь уже повесили, а, может, наказали? Никто не несет ответственности! У стольких людей имеются пулевые ранения или следы от ударов кинжалами, немало кого оглушают ни за что ни про что и просто бьют, и кого, скажите пожалуйста, уже за это приговорили? Да, мы не одобряем линчевание, однако ж, кто может знать, на что еще, пытаясь защититься, решится возмущенная публика?» Линчевание, именно оно и стало для народа выходом из ситуации. Полицейские агенты немедленно бросались выполнять задание и тут же вешали первого, хоть в чем-то подозреваемого. Количество членов Комитета росло день ото дня, и все они работали с таким неистовым энтузиазмом, что первое время разбойники остерегались действовать в полную силу. Вот в подобной обстановке насилия и мести образ Хоакина Мурьета постепенно стал неким символом. Джекоб Фримонт взял на себя задачу еще сильнее привлечь внимание общества к этой знаменитости; в сенсационных статьях журналиста о человеке говорилось как о герое для испаноязычных граждан и как о некоем демоне, каковым считался среди американцев. Ему приписывали организацию многочисленной группы и талант военного гения, говорили и то, что смело бился в такой перестрелке, против которой оказались бессильными действия самих властей. Вместе с соратниками, прибегая к хитрости и быстроте, нападал на людей, обрушиваясь, точно проклятие, на своих жертв. После чего, не оставляя следов, сразу же исчезал, чтобы спустя некоторое время появиться вновь, но уже за сотни миль, где и нанести очередной удар с такой небывалой отвагой, которую можно было объяснить разве что волшебной силой. Фримонт подозревал, что мужчина действовал не столько в одиночку, сколько поручал выполнение операций отдельным индивидам, хотя и остерегался говорить подобное вслух, ведь такие вещи разрушили бы вмиг всю легенду. Напротив, будучи вдохновленным, журналист называл этого человека «калифорнийский Робин Гуд», с которым немедленно ассоциировалась волна прений на расовой почве. Для американцев-янки Мурьета считался воплощением самого отвратительного из проходимцев, как неласково называли всех латиноамериканцев, и в то же время полагал, что может прятаться у мексиканцев, которые также предоставляли оружие и снабжали провизией, потому что сами были не прочь ограбить первых и таким способом помочь своим же. Ведь, воюя, уже потеряли территории Техаса, Аризоны, Нью-Мексико, Невады, штат Юта, половину Колорадо и Калифорнии, поэтому любое посягательство на англичан считали проявлением патриотизма. В газетах правительство неустанно обращало внимание на бестактность делать какого-то преступника настоящим героем, хотя одно его имя уже давно начало распалять воображение простого народа. Фримонту дюжинами приходили письма, среди которых было одно от некой молодой девушки из Вашингтона, намеревавшейся переплыть полмира лишь бы выйти замуж за бандита. А на улицах его часто останавливали прохожие, чтобы расспросить подробности о ставшем таким знаменитым Хоакине Мурьета. Никогда не видя Мурьета собственными глазами, журналист описывал его молодым человеком возмужалого сложения с чертами лица благородного испанца и наделял смелостью тореро. Совершенно случайно он наткнулся на куда более продуктивный источник заработка, чем имеющиеся многие другие вдоль всей Вета Мадре. Затем ему пришло в голову взять интервью у некоего Хоакина, если, конечно, такой человек где-то еще, на самом деле, жил, чтобы написать биографию, и, если выйдет приличная фабула, эта тема послужит основой романа. Его работа в качестве автора состояла лишь в написании романа в геройском духе, что как раз отвечал вкусу многочисленной черни. Калифорнии были нужны собственные мифы с легендами, - так утверждал Фримонт, - она была сравнительно новым очередным штатом для самих американцев, которые стремились одним махом начисто стереть всю существующую до этого момента историю индейцев, мексиканцев и даже коренных жителей. Для этой земли бесконечных пространств и одиноких мужчин, земли, готовой, чтобы ее завоевали и чтобы творили здесь насилие, какого еще лучшего героя, кроме бандита, можно себе представить? И вот, положив в чемодан самое необходимое, он обеспечил себя достаточным количеством тетрадей и карандашей и отправился на поиски своего персонажа. Различные риски и страх надвигающейся опасности не покидали мысли молодого человека, но, обладая чрезмерным высокомерием как для англичанина, так и для журналиста, все же верил, что защищен от всего дурного. Впрочем, путешествия в определенной степени были удобны. Ведь теперь существовали дороги, к тому же имелась возможность прибегнуть к регулярным услугам дилижансов, курсирующих между деревнями. Там он и намеревался осуществить свое расследование. Хотя уже далеко не как ранее, когда совсем было недавно начал работать в качестве репортера, разъезжая на хребте ослицы и таким способом прокладывая себе путь среди беспорядочных холмов и лесов. Тогда путеводителем служили лишь несколько совершенно умопомрачительных карт, с помощью которых можно было вечно ходить кругами. И все же за это короткое время изменения территории в целом были налицо. Немногим удалось разбогатеть на золоте, но благодаря прибывавшему множеству искателей приключений, Калифорния постепенно приобщалась к цивилизации. Не будь золотой лихорадки, подобное завоевание и освоение Запада случилось бы на пару веков позже, - как отметил в своей тетради журналист.

Ему остро не хватало таких тем, как, например, история о том молодом шахтере, восемнадцатилетнем юноше, который, испытывая нужду бесконечно тянущийся долгий год, сумел скопить десять тысяч долларов, нужных ему для того, чтобы вернуться в Оклахому, где затем приобрести ферму для своих родителей. Одним лучезарным днем решил отправиться дальше и продвигался вниз к Сакраменто по складчатым склонам гор Сьерра Невада, неся за спиной сумку с сокровищами, но когда, удивившись, увидел группу бессердечных мексиканцев и чилийцев, разом потерял всю уверенность в предпринимаемом пути. Определенно знал лишь то, что люди говорили на испанском, потому что имели наглость оставить после себя надпись на этом языке, выцарапанную ножом на подвернувшейся под руку деревяшке: «смерть американцам». Они не довольствовались тем, что устроили несчастному взбучку и обокрали; более того, привязали его обнаженным к дереву и вымазали медом. Два дня спустя, когда человека обнаружил патруль, тот уже галлюцинировал. Москиты не оставили на его теле ни одного живого места.

Фримонт стал доказывать свое пристрастие к нездоровой журналистике, взявшись за описание трагического конца Хосефы, красавицы-мексиканки, нанятой работать в салон танцев. Журналист приехал в населенный пункт Даунвиль, отмечавший День независимости, и оказался прямо посреди возглавляемого неким кандидатом на должность сенатора празднества, где рекой лились спиртные напитки. Какой-то пьяный шахтер силой проник в комнату Хосефы, но та его оттолкнула, вонзив целиком свой охотничий нож прямо в сердце человеку. Когда подоспел Джекоб Фримонт, бездыханное тело, покрытое американским флагом, покоилось на столе, и двухтысячная толпа фанатов, разжигаемая расовой ненавистью, шумно требовала вздернуть Хосефу на виселицу. Невозмутимая, женщина покуривала сигарету, словно весь этот гвалт совершенно ее не касался. Одетая в белую, выпачканную кровью, блузку, пробежалась по лицам людей глазами, в которых читалось глубинное презрение, постепенно приходя в сознание от ужасающего по своей сути соединения агрессии и сексуального желания, что сама в людях и вызывала. Доктор, встав на ее сторону, осмелился заговорить, объясняя действия женщины стремлением защитить собственную персону. И добавил, что при ее последующей казни также убьют и живущего во чреве ребенка, однако возбужденная толпа заставила того замолчать, угрожая за компанию повесить и самого доктора. Троих подавленных врачей силой увели с места события, чтобы осмотреть также удалившуюся оттуда Хосефу, и некоторое время спустя они в один голос высказали мнение, что женщина не была беременна, учитывая вынесенный ей в считанные минуты приговор быстро собравшимся здесь же военным судом. «Убивать этих проходимцев с расстояния выстрела не есть хорошо, напротив, их необходимо предавать справедливому суду, а уж далее и вешать согласно всей строгости существующих законов», - высказал свое мнение один из представителей суда присяжных. Фримонту так и не удалось увидеть линчевание собственными глазами, ввиду чего мог лишь описать события несколькими восторженными фразами. Мол, будто в четыре часа пополудни хотели протащить Хосефу к мосту, где заранее и как положено все было приготовлено для казни, но та ловко избавилась от известного сопровождения и в гордом одиночестве собственной персоной направилась к эшафоту. Поднялась туда красавица без посторонней помощи, ловко обвязала свои юбки вокруг щиколоток, надела веревку на шею, удобнее поправила свои черные косы и сказала публике своим храбрым голосом «прощайте, дамы и господа», отчего журналист полностью растерялся, а все остальные не знали, куда деться от стыда. «Хосефа умерла не потому, что была преступницей, а потому что она мексиканка. Это первый случай линчевания женщины во всей Калифорнии. Какая глупая расточительность, когда женщин здесь и так не хватает!» - писал Фримонт в своей статье.

Идя вслед за Хоакином Мурьета, он описывал населенные пункты, в которых уже были школа, библиотека, храм, кладбище, и другие, не слишком говорящие о культуре местных жителей, здания, как-то: бордель и тюрьма. В каждом из них были свои «салоны», считавшиеся центрами общественной жизни. Там, все детально исследуя, и устроился Джекоб Фримонт. Со временем благодаря его труду, появилось с кое-какой правдивой информацией, а, в основном же, преисполненной кучей лжи, что-то запутанное – или, если хотите, легенда – о Хоакине Мурьета. Завсегдатаи таверн изображали его этаким проклятым испанцем, одетым в кожу и черный вельвет, с большими серебряными шпорами и кинжалом за поясом в седле гнедого коня, самого сильного и мощного, которого, впрочем, никто никогда не видел. Поговаривали, что въезжал безнаказанно, куда только ни пожелает, сопровождаемый звоном шпор и свитой разбойников, резким движением клал деньги на стол в постоялом дворе и приказывал раздавать выпивку каждому посетителю. Никто не осмеливался отказываться от стакана до тех пор, пока под сверкающим взглядом этого мужлана не допивали свое самые отважные из собравшихся. Для градоначальников же, напротив, в этом персонаже не было ничего удивительного; речь, скорее, шла лишь о некоем пошлом, способном на самые худшие зверства, убийце, которому удалось улизнуть от правосудия, потому что того активно защищали прочие бандиты. Чилийцы считали его своим, человеком, родившемся в местечке под названием Кийота, говорили о том, что ни разу не предавал друзей и никогда не забывал благодарить за полученные в свой адрес любезности. Вот почему оказание ему помощи считалось делом хорошим. Мексиканцы все же клялись, что он вел свое происхождение из штата Сонора и представлялся этаким образованным молодым человеком из древней и благородной семьи, впоследствии ставший преступником, движимый лишь желанием отомстить. Шулеры считали его мастером в игре «монте», хотя и избегали этого человека, зная о безумной удаче последнего в карточных играх и об игривом кинжале, тут же появлявшимся в руке, стоило возникнуть даже малейшему недоразумению. Все светлокожие проститутки умирали от любопытства, ведь в воздухе витали такие слухи, будто тот симпатичный и благородный юноша – настоящий неутомимый шалун, словно игривый жеребенок; а вот кто его совсем не ожидал, так это уроженки испаноязычных стран: как правило, Хоакин Мурьета давал им незаслуженные чаевые, пусть даже тот ни разу в жизни не прибегал к их услугам, потому что по уверению женщин, оставался верным своей невесте. Его описывали человеком среднего роста, с черными волосами и горящими, точно головешки, глазами, которого обожала вся банда. Отвергал всякое проявление враждебности, был свиреп с врагами и обходителен с прекрасным полом. Другие утверждали, что на вид мужчина самый что ни на есть прирожденный преступник; к тому же, все лицо пересекал ужасающий шрам, и от добропорядочного юноши, а тем более от дворянина или щеголя, не было и следа. Джекоб Фримонт отобрал лишь те мнения, что лучшим образом соответствовали образу бандита, и, основываясь на них, описал в своих работах личность этого человека, хотя и достаточно двусмысленно, чтобы суметь отречься, в случае если когда-нибудь придется столкнуться со своим героем лицом к лицу. Исходил всю территорию вдоль и поперек за летние месяцы, так нигде его и не встретив, и, тем не менее, основываясь на различных версиях, удалось-таки создать биографию этого человека, фантастическую и геройскую по своей сути. Так как никоим образом не хотел допустить того, что собьется с определенного курса, в своих статьях описывал вымышленные краткие собрания, проводимые между полуночью и первыми петухами в горных пещерах и лесных прогалинах. И мало кому бы пришло в голову опровергать подобное. Люди в масках везли его с завязанными глазами на лошади, почему и было невозможно их распознать, хотя те говорили по-испански, - так говорил журналист. То же самое пылкое красноречие, к которому годами ранее прибегал в Чили, чтобы описать патагонцев Огненной Земли, куда еще никогда не ступала нога человека, теперь пригодилось ему для того, чтобы воззвать к жизни воображаемого разбойника. Журналист был влюблен в персонаж и только-только убедился, что его узнал, что тайные встречи в пещерах – никакая не выдумка. А также и то, что беглец ему лично поручил задание описать свои героические поступки, потому что самого считали мстителем всех притесненных испанцев. Кто-то просто был обязан взять на себя ответственность все ему объявить, причем подобное должно занять соответствующее место в зарождающейся истории Калифорнии. Все дело было не столько журналистики, сколько литературного произведения, которого оказалось вполне достаточно, и каковое Джекоб Фримонт планировал написать этой зимой.

Прибыв в Сан-Франциско годом ранее, Тао Чьен посвятил время тому, что стал налаживать необходимые связи, чтобы несколько последующих месяцев спокойно работать в качестве чжун и. Уже были некоторые деньги, но молодой человек все размышлял, как их утроить, и причем быстро. В Сакраменто китайцев насчитывалось примерно семьсот тысяч мужчин и тысяч девять-десять проституток, а вот в Сан-Франциско в то же время жило целое множество потенциальных клиентов. Вдобавок по океану постоянно курсировало немало судов. Среди них попадались и такие, кто отправлял свои рубашки на стирку в Гавайи или в Китай, потому что в городе не было проточной воды, и этот факт позволял молодому человеку без особых трудностей заказывать в Кантоне необходимые мате и другие средства. Здесь, в городе, гораздо меньше ощущалась отдаленность, нежели в Сакраменто, где практиковали несколько китайских врачей, с которыми вполне бы смог обмениваться как пациентами, так и познаниями. Ведь пока не планировал открывать свою собственную консультацию, потому что сейчас было гораздо важнее накопить средства, но уже вполне мог примкнуть к еще одному, давно и прочно здесь обосновавшемуся, «чжун и». Как только удалось расположиться в гостинице, отправился бродить по кварталу, разросшемуся во всех направлениях, точно огромный осьминог. Ныне здесь располагалась одна большая цитадель с выстроенными солидными зданиями, гостиницами, ресторанами, прачечными, местами, где можно было побаловаться опиумом, борделями, рынками и фабриками. Где раннее предлагались лишь низкосортные товары, теперь появились магазины, торгующие уругвайским антиквариатом, фарфоровыми и эмалевыми изделиями, драгоценностями, шелками и сделанными из слоновой кости товарами. Эти места часто посещали богатые торговцы, причем попадались как китайцы, так и американцы, которые делали покупки, намереваясь бóльшую их часть продать в других городах. Товар был выложен практически повсюду и без какого-либо порядка, хотя лучших предметов, всячески достойных разбирающихся в деле людей и различных коллекционеров, на виду не было; такие показывались лишь в подсобном помещении и непременно серьезно настроенным покупателям. В темных комнатах некоторых помещений были игорные заведения, где любили встречаться самые отважные игроки. За этими исключительными, наперечет, столами, вдали от любопытства простого народа и глаз власть предержащих, клиенты обделывали туманные дела, явно ощущая свое собственное могущество. Американское правительство никак не вмешивалось в китайскую общину, которая жила здесь же, но своим собственным миром, со своими языком, обычаями и древнейшими законами. Эти «из Поднебесной» нигде не были желанными людьми, англичане считали таковых самыми гнусными типами среди всего множества захвативших Калифорнию нежелательных иностранцев, а того, что последним удается процветать, никак им не прощали. Наоборот, старались эксплуатировать, как только могли; вдобавок совершали нападения на улицах, нещадно грабили китайцев, поджигали их магазины и дома, злодейски убивали, но как ни странно все эти действия нисколько не устрашали тех, на кого были направлены. Повсюду действовала пятерка «одноруких», членов тайной преступной организации китайцев, которые не давали населению объединяться; все китайцы по прибытии становились членами одного из этих обществ, являющихся единственным способом защиты, средством получить работу и гарантией того, что по смерти тело вернут в родной Китай. Тао Чьен, который избегал присоединяться к каким бы то ни было «одноруким», теперь был вынужден поступить подобным образом, почему и отдал свое предпочтение самой многочисленной группе, куда вступало большинство жителей Кантона. Вскоре наладил связь с еще одним «чжун и», который раскрыл тому основные понятия здешней жизни или так называемые правила игры. Прежде всего, ценились тишина и надежность: все произошедшее в квартале списывалось на деятельность его улиц. Не было никаких обращений в полицию, даже когда речь шла о жизни и смерти, все конфликтные ситуации разрешались в пределах китайского общества, чему очень способствовали уже упоминаемые «однорукие». А вот простачки всегда были и будут общим врагом. Тао Чьен понял, что здесь он стал пленником традиций, иерархии, а также почувствовал некие ограничения, уже испытанные им в Кантоне. Через пару дней уже все знали молодого человека по имени, и к нему начало приходить гораздо больше клиентов, нежели мог принять за свой рабочий день. И тогда сам с собой решил, что более не нужно искать никакого компаньона, ведь вполне было по силам открыть собственную консультацию и заработать деньги гораздо быстрее, нежели то предполагалось. Снял две комнаты в верхнем этаже некоего ресторана – одну для жилья, а другую для работы, повесил на окно соответствующую вывеску и нанял молодого помощника, чтобы тот не только принимал пациентов, но и повсюду рекламировал их услуги. Здесь он впервые прибег к системе доктора Эбанисера Хоббса, чтобы следить за состоянием своих больных. Тогда как до этого случая доктор полностью полагался лишь на свою память и интуицию. Но видя, как клиенты все идут и идут, вскоре завел некий архив, где отмечал лекарства и лечение, назначенные буквально каждому человеку.

Однажды вечером в самом начале осени в кабинет зашел его помощник с записанным на клочке бумаги адресом и просьбой явиться в указанное место как можно раньше. Как обычно приняв всех пациентов текущего дня, под вечер молодой человек решил туда отправиться. По адресу оказалось деревянное двухэтажное здание, украшенное изображениями драконов и бумажными фонариками и располагающееся в самом центре этого квартала. Не взглянув и дважды, уже твердо знал, что речь шла о некоем борделе. По обе стороны двери виднелись оконца с запорами, откуда изредка появлялись детские личики, произносившие на кантонском наречии китайского языка следующие слова: «Входите-входите сюда и делайте все, что только пожелаете с нашей красавицей китайской девчушкой». А затем подобная фраза звучала и на ломанном английском, чтобы привлечь также белокожих и моряков любых рас. «Две монетки просто посмотреть, за четыре уже потрогать, и за шесть довести дело до конца», вовремя при этом демонстрируя свои жалкие грудки и искушая практикантов непристойными жестами, которые в исполнении этих созданий более напоминали лишь трагическую пантомиму. Тао Чьен видел их уже не раз, ведь по этой улице проходил ежедневно, и его то и дело преследовало мяуканье китайских куртизанок, чем-то напоминая родную сестру. Что же с ней теперь стало? Должно быть, девушке уже исполнилось двадцать три года, хотя и маловероятно, что та еще жива, - размышлял он на досуге. Наиболее бедные проститутки из всех бедных граждан вообще начинали работать в очень раннем возрасте и редко когда доживали до восемнадцати-двадцати лет, а если все-таки кое-как и доживали, то считались старухами. Воспоминания о потерянной сестре не давали ему посещать подобные китайские заведения, а если желание никак не оставляло в покое, то отправлялся на поиски женщин других рас. Ему открыла дверь какая-то злая старуха с иссиня-черными волосами и нарисованными углем, точно две линии, бровями, и поздоровалась на кантонском наречии китайского языка. Как только поняла, что посетитель принадлежит к известным «одноруким», позволила тому пройти внутрь. Проходя по дурно пахнущему коридору, по обеим его сторонам заметил находившиеся там спальни девушек, где некоторые из них были прикованы к своим кроватям закрепленными на щиколотках цепями. В полумраке прохода случайно столкнулся с двумя мужчинами, выходившими из комнат, придерживая брюки. Женщина вела его за собой по лабиринту различных проходов и лестниц, из которых и состоял весь этот квартал, и только затем они спустились в полную темноту по изрядно подточенным жуками ступенькам. Сделала жест, чтобы тот подождал, и спустя мгновение, показавшееся посетителю нескончаемым, приспособился к мраку настоящей дыры и стал прислушиваться к приглушенному шуму ближайшей улицы. Еле уловил слабый крик и почувствовал, будто что-то царапает щиколотку. Пнув, подумал, что наверняка попал по животному, возможно, по крысе. Тут вернулась со свечой сама старуха и повела его уже по другим извилистым проходам до самой двери с висячим на ней замком. Вынула из кармана ключ и, прежде чем открыть, основательно налегла на замок. Подняла свечу, которой и осветила комнату без окон, где единственной мебелью была дощатая полка, расположенная в нескольких дюймах от пола. В лицо обоим хлынула волна зловония, отчего пришлось входить внутрь, зажав рукой нос и рот. На полке лежало небольшое съеженное тельце, а рядом внизу стояла пустая пиала около тускло светившей масляной лампы.

- Всмотрись в нее получше, - приказала посетителю женщина.

Тао Чьен перевернул тело и убедился, что оно практически безжизненное. Это была тринадцатилетняя девочка с двумя нарисованными на щеках красной губной помадой кругляшками размером с монету патакон (50 сентаво), а руки с ногами были сплошь в рубцах. Из всей одежды на бедняжке была лишь изящная рубашка. Было очевидно, что от девушки остались только кожа да кости, но от голода либо болезни та еще не умерла.

- Яд, - вне всякого сомнения определил посетитель.

- Ай, да не говори! – рассмеялась женщина, будто услышала нечто остроумное.

Тао Чьен был вынужден подписать бумагу, в которой говорилось, что ее смерть обуславливалась естественными причинами. Старуха высунулась в проход, пару раз ударила в небольшой гонг, после чего вскоре пришел человек, быстро положил труп в мешок, вскинул тот на плечо и, не говоря ни слова, куда-то унес, а тем временем пособница сунула в руку «чжун и» целых двадцать долларов. Затем опять повела посетителя по очередным лабиринтам, в конечном итоге оставив последнего перед дверью. Тао Чьен оказался уже на другой улице, и у него ушла целая уйма времени на то, чтобы вернуться в свое жилище.

На следующий день опять отправился по тому же адресу. И, естественно, снова увидел там девочек с размалеванными лицами и сумасшедшим взором, которые, не останавливаясь, зазывали к себе клиентов на двух языках. Еще в Кантоне, лет десять назад, молодой человек начал практиковаться в медицине и, в основном, на проститутках. Последних использовал так, словно их тела можно было взять напрокат, а затем ставить на них золотые иголочки своего ныне покойного учителя иглоукалывания, но при этом обязательно успевал подумать и о несчастных душах бедняжек. В целом, всех их считал неминуемой бедой вселенной, одной из самых крупных ошибок Провидения. И был убежден в том, что существа эти низкие, безмерно страдающие и многое терпящие. Таким способом несчастные расплачивались за совершенные в предыдущих жизнях-воплощениях ошибки, а заодно очищали собственную карму. Испытывал к таковым истинное сострадание, но ему не приходило в голову, что в течение жизни видоизменяется и сама судьба. В своих альковах, не имея иного выбора, переживали разные невзгоды, с ними обращались точно с курицами в клетках на рынке – вот какова была судьба девушек. И в этом заключался беспорядок целого мироздания. Молодой человек не раз проходил по этой улице, не обращая никакого внимания ни на окошечки, ни на видные через запоры лица, ни на высунутые тонкие ручонки. Об их рабском положении у него было смутное представление, ведь лишь у самых счастливых женщин Китая были благополучные родители, мужья либо возлюбленные, но многие и многие другие принадлежали своему хозяину, которому служили от зари до зари, точно так же как и эти девочки. Нынешним утром, однако, уже не мог смотреть на них с прежним равнодушием, потому что почувствовал, как внутри что-то переменилось.

Заснуть в предыдущую ночь молодой человек даже не пытался. Выйдя из борделя, сразу же направился в публичную баню, где, не торопясь, отмокал, чтобы окончательно отделаться от тяжелой энергетики своих пациентов и от угнетающего душу страшного чувства. Вернувшись в свое жилище, распрощался с помощником и приготовил жасминового чая, чтобы очиститься и восстановиться. Уже долго ничего не ел, потому что как-то было все не до этого. Разделся, зажег фимиам и свечу, затем встал на колени, коснулся лбом пола и вознес молитву за душу умершей девушки. После чего тотчас сел и стал медитировать, пребывая в полной неподвижности несколько часов кряду, пока не удалось мысленно отделиться от уличного шума и ресторанных запахов и суметь целиком окунуться в пустоту и безмолвие своего собственного духа. Он не знал, как долго пребывал в столь отрешенном состоянии, всеми своими мыслями взывая и взывая к духу Лин, но в итоге услышал-таки в загадочной безграничности двух миров присутствие нежного призрака ее самой, что еще там жил. Этот призрак, крайне медленно ища дорогу, начал приближаться к нему, словно некий вздох, сначала практически неощутимо, а затем постепенно становясь все существеннее, пока вблизи не почувствовалось четкое его присутствие. Молодой человек ощущал Лин не среди стен этой комнаты, а скорее где-то внутри своей груди, в самом центре находящегося в состоянии покоя сердца. Тао Чьен боялся открыть глаза и как-то пошевелиться. Часами пребывал он в том же положении, мысленно отделившись от тела, куда-то плывя в светящемся пространстве и попутно устанавливая со своей любимой идеальный контакт. Как-то на рассвете, однажды, когда оба были уверены в том, что уж никогда впредь не потеряют друг друга из виду, Лин нежно с ним попрощалась. Тогда в комнату вошел учитель иглоукалывания, иронически улыбаясь, как бывало в лучшие времена, задолго до наступления различных несуразностей старости. Он остался рядом, составляя компанию и отвечая на вопросы, пока не взошло солнце, и не проснулся весь квартал. Теперь же молодой человек сумел окончательно оторваться от своего занятия лишь после того, как послышался легкий стук в дверь, должно быть, уже пришел помощник. Тогда Тао Чьен поднялся, свежий и полностью восстановившийся, точно после мирного сна, оделся и пошел открыть дверь.

- Консультация закрыта. Я не принимаю сегодня пациентов, мне нужно сделать нечто другое, - объявил тот своему помощнику.

Исследования, которым весь этот день посвятил Тао Чьен, резко изменили всю его судьбу. Девочки, выглядывавшие из-за засовов, были сплошь китаянки, подобранные на улицах либо проданные собственными отцами с взятым с них обещанием того, что, мол, выйдут непременно замуж на Золотой Горе, как называли китайцы запад Северной Америки. Специальные люди производили их отбор среди самых сильных и недорогих и далеко не среди красавиц; последнее происходило лишь в исключительных случаях, когда речь шла об особых поручениях крайне богатых клиентов, приобретающих их для себя в качестве любовниц. А Той, эта лукавая женщина, придумавшая зрелище сквозь отверстия в стене, что создавало эффект подглядывания, со временем стала чуть ли не главным поставщиком молодых девушек всего города. Для своей цепи учреждений покупала юных созданий, находившихся в пубертатном периоде, потому что, как впоследствии выяснилось, укротить таковых было куда проще, и те в любом случае годились лишь на короткий срок. Так женщина превратилась в знаменитость и разбогатела. Сундуки уже ломились от всякого добра, и вот почему могла позволить себе приобрести в Китае небольшой дворец, где планировала мирно состариться. И все хвасталась, что ей удалось стать уругвайской мадам с лучшими связями и не только в обществе китайцев, но и среди влиятельных американцев. Обучала своих девочек тому, как стоит выведывать информацию, и таким способом знала кучу личных тайн, политических маневров и слабости, коим подвержены даже самые влиятельные люди нашего мира. Если вдруг не помогал подкуп, тогда прибегала к шантажу. И никто не осмеливался бросить ей вызов, потому что все, начиная с самого градоначальника, жили в простых бараках. Торговля рабами шла в пристани Сан-Франциско без каких-либо препон, могущих возникнуть со стороны закона, и, более того, средь бела дня. И все же она была далеко не единственным прибыльным делом, порочная сторона жизни являлась одним из самых доходных и безопасных дел в Калифорнии, мало чем уступая шахтам с золотом. Насущные затраты сводились к минимуму, девочки обходились очень дешево, к тому же, их перевозили в стеганых палатках в трюмах судов. Так бедняжки жили целыми неделями, не зная, ни куда отправляются ни, еще менее, зачем, и в пути видели солнечный свет лишь тогда, когда удавалось попасть на уроки по их будущему ремеслу. Во время морского путешествия матросы взяли на себя задачу хорошенько их обучить всему необходимому, и, когда те высаживались в Сан-Франциско, ни о какой невинности уже не было и речи. Одни умирали от дизентерии, холеры либо обезвоживания, другим удавалось спрыгнуть в воду именно тогда, когда их вели на палубу, чтобы обмыть морской водой. Кого-то же просто ловили и, оказывалось, что те вовсе не говорили по-английски, совершенно не знали эту новую землю, и, в общем, обращаться-то несчастным было особо не к кому. Занимающиеся иммиграцией получали взятки, закрывали глаза на внешний вид девочек и ставили печать на ложных документах об имеющимся у последних покровительстве либо об их браке. На пристани их уже встречала старая проститутка, ремесло которой навсегда превратилось для нее в тяжкий, лежащий на сердце, груз. Вела партию девушек, поторапливая ее, точно скот, прутиком, по самому центру города, прямо на виду у тех, кто сильно желал бы посмотреть на подобное. Едва все пересекли границу китайского квартала, как навсегда исчезли в подземном лабиринте темных комнат, запутанных коридоров, витых лестниц, потайных дверей и двойных стен. Туда никогда не вторгалась полиция, потому что это был рассадник заразы, целая раса извращенцев, к которым лучше не лезть, как рассуждала та же полиция.

В огромном огороженном, находящемся под землей, месте, названном, как это ни парадоксально, «Королевским залом», девочки сталкивались лицом к лицу со своей судьбой. Их оставляли отдыхать на ночь, мыли, кормили, а иногда бывало, что и вынуждали выпить залпом чашку ликера, тем самым слегка сводя с ума. После подобных процедур бедняжек приводили обнаженными в помещение, куда заранее набивались покупатели со столь разными физиономиями, каковые можно только вообразить; они щупали их, осматривали зубы, сжимали пальцами, где им вздумается, и под конец весьма своеобразной проверки живого товара делали стоящие предложения. Кое-кого распродавали в бордели высшей категории либо в гаремы богачей, самые крепкие, как правило, оказывались в руках производителей, шахтеров либо китайских крестьян, на кого работали весь оставшийся срок и без того недолгой жизни; и все же большинство оставалось в спальнях китайского квартала. Женщины постарше обучали их ремеслу: они были обязаны научиться отличать золото от бронзы, чтобы в дальнейшем жульничать при оплате услуг, уметь привлекать клиентов и, не жалуясь на свое унизительное, а, порой, и чреватое болезнями существование, соответственно их удовлетворять. Чтобы торговая сделка считалась более-менее законной, подписывали договор, который не могли прочесть. Так они продавали себя где-то лет на пять, но одновременно верно прикидывая, что вряд ли когда смогут получить свободу. За каждый, пропущенный по болезни, день к их оговоренному времени прибавляли еще пару недель, а если пытались сбежать, то уже навсегда превращались в рабынь. Жили бедняжки, ютясь в переполненных, непроветриваемых комнатах, разделенных тяжелыми занавесками, и там же и работали, точно каторжники, вплоть до собственной смерти. Туда и направился Тао Чьен одним прекрасным утром, сопровождаемый дýхами Лин и своего учителя иглоукалывания. Некая девушка-подросток в едва накинутой на плечи блузе провела его за занавеску, где находился мерзкий увалень, протянула свою руку и сказала тому, чтобы сперва заплатил. Получив свои шесть долларов, девушка легла на спину, раздвинула ноги и безразлично уставилась в потолок. У нее были безжизненные зрачки, дышала уже с трудом; отчего он понял, что все дело в принятых наркотиках. Тогда сел рядом, опустил рубашку и попытался ласково погладить ту по голове. В ответ она завизжала, съежилась и осклабилась, намереваясь его укусить. Тао Чьен отодвинулся, долго разговаривал с ней на кантонском наречии китайского языка, ни разу не коснувшись, и вплоть до тех пор, пока нудное звучание его голоса не успокоило бедняжку окончательно, а почему можно было переходить к осмотру недавно появившихся синяков. В конце концов, девушка начала отвечать на его вопросы более жестами, нежели словами, будто утратила навык разговорной речи, и таким способом удалось узнать кое-какие подробности о плене. Но не могла сказать, сколько именно времени там провела, потому что засекать его оказалось занятием бесполезным. Хотя, должно быть, прошло и не так много, потому что все еще помнила в жалких подробностях свою, оставшуюся в Китае, семью.

Когда Тао Чьен подсчитал, что его, проведенное за занавеской, время истекло, то сразу удалился. В дверях уже поджидала та же старуха, которая и приняла его предыдущим вечером, но никак не выразила того, что и теперь узнала молодого человека. Чтобы прояснить ситуацию, оттуда отправился по тавернам, игровым залам, местам, где курили опиум, и напоследок решил нанести визит другим докторам этого квартала и бродил до тех пор, пока постепенно не смог правильно решить эту непростую задачу. Когда молоденькие китайские куртизанки заболевали так, что не могли более работать, уводил их в импровизированную «больницу», как назывались потайные комнаты, которые он собственными глазами видел прошлой ночью. Там и оставлял бедняжек, давая им чашку воды, немного риса, а также приносил масляную лампу, которой хватало лишь на несколько часов. Дверь этого помещения открывалась несколько дней спустя и только затем, чтобы войти и засвидетельствовать смерть. Если несчастных находили еще живыми, не задумываясь, сами брались отправлять их на тот свет – так, попадая в это место, никому более не удавалось снова увидеть белый день. Позвали Тао Чьена, потому что приписанный к заведению «чжун и» на данный момент отсутствовал.

Идея оказать помощь этим бедняжкам была не совсем его; за девять месяцев, как об этом сообщила Элиза, молодому человеку все уже было известно от дýхов Лин и учителя иглоукалывания.

- Калифорния – свободный штат, Тао, здесь нет рабов. Обратись к американским властям.

- Свобода доступна не для всех. Американцы слепы и глухи, Элиза. Эти девочки совсем не бросаются в глаза, так же как и безумные, нищие и собаки.

- А то, что они китаянки, тебе не все равно?

- До некоторых, как я, пожалуй, что и все равно, но никто не собирается рисковать жизнью, бросая вызов преступным организациям. Ведь большинство считает, что если в Китае веками практиковалось подобное, стало быть, критиковать то, что происходит здесь, нет никаких оснований.

- Какие же жестокие люди!

- Это вовсе не жестокость. Просто в моей стране ни капли не ценится человеческая жизнь. В ней и без того полно народу, к тому же детей всегда рождается больше, нежели население способно прокормить.

- Но для тебя эти девочки вовсе не отвергнутые бедняжки, Тао…

- Нет. Лин и ты многое поведали мне о женщинах.

- Что ты намерен делать?

- Я должен был учесть все то, что ты мне говорила, когда речь шла о поиске золота, ты помнишь? Если бы мне разбогатеть, я бы их купил.

- Но ты еще не богат. К тому же, не хватит никакого калифорнийского золота, чтобы выкупить всех поодиночке. Нужно помешать процветанию подобного вида торговли.

- Это никак не возможно, хотя, если ты мне поможешь, по крайней мере, смогу спасти некоторых…

И он рассказал ей, что за последние месяцы удалось вызволить оттуда одиннадцать девушек, но выжили из них только две. Его план оказался рискованным и не очень эффективным, но другого было невозможно даже себе вообразить. Вдобавок предложил принимать их бесплатно в случае болезни либо беременности, но вместо этого ему приводили чуть ли не умирающих. Приходилось давать взятки тамошним путанам, чтобы последние звали его, когда оказывались перед необходимостью отправить очередную китайскую куртизанку в импровизированную «больницу», и тогда приходил доктор вместе со своим помощником, после чего оба клали умирающую на носилки и удалялись. «В целях научных опытов», - объяснял Тао Чьен, хотя чрезвычайно редко слышал какие-либо вопросы вообще. С девочки уже нечего было взять, а нездоровая заинтересованность доктора в подобных пациентах лишь помогала женщинам без труда избавиться от таковой. Поэтому подобная сделка была выгодна обеим сторонам. Перед тем как забрать к себе больную, Тао Чьен вручал свидетельство о смерти и требовал вернуть ему подписанный девушкой договор об оказываемых услугах, чтобы избежать могущих возникнуть осложнений. В большинстве случаев молодые девушки были совершенно безнадежны, и ни о каком выздоровлении не шло и речи; тогда роль доктора заключалась лишь в поддержке бедняжек в их последние часы, но, как уже говорилось, выжить удалось лишь двоим.

- Что ты с ними сделал? – спросила Элиза.

- Они в моей комнате. Все еще ослабевшие, а одна, кажется, слегка тронулась головой, но все же рано или поздно обе придут в себя. Мой помощник остался о них позаботиться, а я тем временем пошел тебя искать.

- Я уж вижу.

- Я больше не могу держать их взаперти.

- Возможно, общими усилиями нам удастся отправить их в Китай, в родные семьи…

- Ни за что! Ведь там они опять попадут в рабство. В этой стране девушек хоть можно спасти, правда, не знаю, каким образом.

- Если не помогут власти, это сделают добрые люди. Давай обратимся к церквям и миссионерам.

- Не думаю я, что христианам есть дело до этих китайских девушек.

- Как же ты мало доверяешь людям, Тао!

Элиза оставила своего друга попить чаю с Ромпеуэсос, сама же схватила один из собственноручно свежевыпеченных хлебов и отправилась навестить кузнеца. Джеймса Мортона она нашла наполовину обнаженным, в кожаном переднике и с покрытой головой. Тот, сильно потея, стоял перед кузницей. Там, внутри, была невыносимая жара, пахло дымом и раскаленным металлом. Кузница представляла собой деревянный барак с земляным полом и двойной дверью, открытой настежь и зимой, и летом в рабочее время. При входе в нее, на возвышении, находился большой постоялый двор, где принимали клиентов, а сам кузнечный горн располагался далее. На стенах и потолочных балках висели необходимые в ремесле инструменты, орудия труда и подковы, изготовленные самим Мортоном. В задней части стояла рабочая лестница, позволяющая забираться на чердак, служивший спальней, закрытой от глаз клиентов клеенчатой занавеской. Всю находящуюся внизу меблировку составляли большой глиняный кувшин для мытья и стол с двумя стульями; из скромных украшений были разве что американский, висящий на стене, флаг и три полевых цветка, стоящих в стакане на столе. Эстер гладила кучу одежды, при этом подпрыгивал ее огромный живот, а сама девушка покрывалась испариной, поднимая тяжелый, на угле, утюг, одновременно успевая еще и тихо напевать. Любовь и беременность лишь красили юное создание, а умиротворенный ее вид светился, точно нимб. Девушка стирала чужую одежду, и этот труд был таким же тяжким, как и работа ее мужа с молотком у наковальни. Три раза в неделю она нагружала омнибус грязной одеждой, шла на речку, где добрую часть дня проводила на коленях намыливая вещи и чистя те щеткой. В солнечную погоду все сушила прямо на камнях, но чаще была вынуждена возвращаться с мокрой одеждой, и тогда тотчас бралась за тяжелый физический труд, крахмаля и гладя целую кучу. У Джеймса Мортона не получалось заставить девушку отречься от подобного зверского желания; она не хотела, чтобы здесь родился ребенок, почему и откладывала каждый сентаво, чтобы в один прекрасный день переехать со своей семьей в деревенский дом.

- Чиленито! – воскликнула женщина и вышла встретить Элизу, крепко ее обняв. – Давненько ты не приходила меня навестить.

- Какой же красавицей ты стала, Эстер! На самом деле, я пришла повидать Джеймса, - сказала она, передавая хлеб.

Мужчина тотчас оставил свои инструменты, вытер со лба пот куском ткани и провел Элизу в патио, где их всех вместе и объединила Эстер, предложив по стакану лимонада. Хотя к вечеру и посвежело, а небо затянули тучи, все же было еще рано говорить о зиме. В воздухе пахло свежескошенной соломой и влажной землей.

Хоакин

Зимой 1852 года весь север Калифорнии питался персиками, абрикосами, виноградом, свежей кукурузой, арбузами и дынями, тогда как в Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне и других американских не менее важных городах народ волей-неволей мирился со скудными запасами нынешнего сезона. Суда Паулины возили из Чили в южное полушарие летние сладкие деликатесы, которые прибывали свежими в обложенных голубым льдом емкостях. Подобный бизнес оказался намного лучше затеи с золотом ее мужа и зятя, даже несмотря на то, что никто более не платил по три доллара за персик и по десять за дюжину яиц. Чилийские батраки, пристроенные на прииски братьями Родригес де Санта Крус, взимали с англичан законную десятину. Лишали этих гринго месячной продукции, вешали надсмотрщиков, бичевали, а у кое-кого отрезали и уши, остальную же массу гнали на место промывки золота. Данный эпизод просочился в прессу, хотя вызывающие содрогание подробности им поведал некий восьмилетний ребенок, сын одного из надсмотрщиков, которому довелось увидеть воочию наказание и последующую смерть своего отца. Суда Паулины также привозили лондонские театральные труппы, оперных певцов из Милана и исполнителей сарсуэлл из Мадрида, которые давали краткие представления в Вальпараисо, после чего продолжали свое путешествие на север. Билеты распродавались весьма заблаговременно, а на сами зрелища ходили лучшие представители города Сан-Франциско. Одетые в свои праздничные наряды, те встречались в театрах, где были вынуждены сидеть бок о бок с неотесанными шахтерами, явившимися туда в рабочей форме. Обратно суда прибывали не порожними: везли в Чили американскую мукý, а также гонящихся за призрачным золотом путешественников, впоследствии возвращающихся к себе на родину столь же бедными, словно те никуда и не уезжали.

В Сан-Франциско можно было встретить кого угодно, за исключением стариков; основное население состояло из молодых, сильных, шумных и здоровых людей. Золото влекло к себе целое множество двадцатилетних искателей приключений, хотя всплеск лихорадки уже прошел, и, как и предсказала раннее сама Паулина, город не превратился в когда-то бывшую на этом месте деревушку, напротив, лишь разросся, претендуя в ближайшем будущем стать утонченным и культурным. В подобной окружающей среде Паулина чувствовала себя в своей тарелке, ей были по душе непринужденность, свобода и сама жизнь этого зарождающегося общества, прямо противоположного лицемерным гражданам родного Чили. Зачарованная, думала о мимолетной вспышке гнева своего отца, если тому приходилось садиться за стол вместе с каким-то коррумпированным чужеземцем, ставшим, однако, судьей или некой француженкой с сомнительным прошлым, хотя и разодетой, точно императрица. Ведь сама росла окруженная толстыми стенами из необожженного кирпича и решетчатыми окнами отцовского дома, вечно оглядываясь назад, в свое прошлое, и находясь в зависимости от ниспосланного свыше наказания и от чужого мнения. В Калифорнии было не принято рассказывать ни о прошлом, ни о сомнениях, наоборот, приветствовалась эксцентричность и, пока не обнаруживалось какое-либо нарушение, не существовало и чувства вины. Она писала письма своим сестрам, особо не надеясь, что те минут цензуру отца, в которых рассказывала о необычной стране, где открывалась возможность вообразить себе совершенно иную жизнь и в мгновение ока превратиться в миллионера либо нищего. Это была щедрая и открытая людям земля, земля настоящих возможностей. Через Золотые ворота прибывали массы людей с целью убежать подальше от нищеты или насилия, с намерением порвать со своим прошлым и найти работу. Хотя осуществить подобное было нелегко, люди сознавали, что последующие поколения станут настоящими американцами. Чудо этой страны заключалось во всеобщей вере в то, что жизнь детей будет гораздо лучше. «Сельское хозяйство – вот истинное золото Калифорнии, при взгляде на огромные засеянные пастбища глаза так и разбегаются, на этой благословенной земле все растет быстро и в больших количествах. Сан-Франциско превратился в великолепный город, и в то же время не утратил признаки пограничного поста, что меня в нем и восхищает. Он все еще остается колыбелью свободомыслящих людей, мечтателей, героев и подлецов. Сюда приходят люди с самых отдаленных берегов, на улицах слышится множество языков, пахнет блюдами пяти континентов, а также можно встретить представителей всевозможных рас», - замечала девушка в одном из своих писем. Здесь уже не было временной стоянки исключительно одиноких мужчин, также в город прибывали и женщины, а вместе с ними изменялось и само общество. Они были столь строптивыми, словно искатели приключений, шедшие все дальше в поисках золота. Так, чтобы пересечь континент в запряженных волами телегах требовался могучий, сильный дух, коим и обладали эти первопроходцы. Было мало толку от жеманных дам, вроде ее матери и сестер; там могли господствовать лишь такие воительницы, как она сама. День за днем люди выказывали все свое мужество, соперничая в неутомимости и стойкости с самыми отважными; никто не относил их к слабому полу, а мужчины даже уважали как равных себе. И, занимаясь запретным ремеслом, работали, где только удавалось: сами искали золото, нанимались скотницами, погоняли ослов, охотились на бандитов за вознаграждение, распоряжались в игорных домах, ресторанах, прачечных и гостиницах. «Здесь женщины могут быть хозяйками своей территории, покупать и продавать собственность и разводиться, если к тому имеется большое желание. Фелисиано вынужден везде ходить с большой осторожностью, потому что в случае какого-либо озорства, я оставлю его в одиночестве и нищете», - подтрунивала Паулина в своих письмах. И добавляла, что Калифорния перещеголяла кого угодно даже в самом худшем, что только можно себе представить: крысы, шлюхи, оружие, пороки.

«Некоторые приезжают на Запад, стремясь убежать от прошлого и начать все заново, и все же наши навязчивые идеи гонятся за нами, точно ветер», - писал Джекоб Фримонт в одной из газет. Он подавал хороший пример, потому что мало проку было от перемены имени, от того, что стал репортером и начал одеваться как американец, - несмотря ни на что молодой человек продолжал оставаться самим собой. Ложь того, что он наобещал сделать в Вальпараисо, осталась позади, хотя и теперь мужчина выдумал очередную и как прежде чувствовал, что творчество завладевает самой личностью и намеренно непреложно полностью отдать ту ее же собственным слабостям. Статьи журналиста о Хоакине Мурьета постепенно стали навязчивой идеей всей прессы. Ежедневно откуда ни возьмись всплывали чужие доказательства, подтверждающие его слова; дюжины отдельных личностей заверяли, что, должно быть, видели человека и описывали его практически как персонажа, рожденного в вымыслах самого журналиста. Фримонт уже ни в чем не был уверен. И желал только одного – никогда впредь не то что написать, а скорее даже никогда не заставить себя написать эти истории. Хотя порой и мучился искушением публично признать свою ошибку, сознаться во всей фальши и попросту исчезнуть еще до того, как это дело распространится повсюду. А затем, точно ураганный ветер, обрушится на него же, как подобное уже случилось в Чили, но у молодого человека так и не хватило доблести, чтобы решительно все это сделать. Ни о каком престиже он уже и не помышлял, к тому же ходил, пошатываясь, словно опьянев от охватившей так внезапно знаменитости.

История, которую удалось создать Джекобу Фримонту, скорее напоминала некий дешевый роман. В ней автор рассказывал, что молодой человек по имени Хоакин Мурьета был прямых нравов и благороден, что честно работал на приисках Станислаус вместе со своей невестой. Узнав о его преуспевании, некоторые американцы набросились на того, лишили всякого золота, избили, а затем прямо на глазах изнасиловали и невесту. Невезучей парочке не оставалось ничего, кроме дороги, по которой они и пустились в бегство, а затем отправились на север, как можно дальше от мест промывок золота. Спустя некоторое время оба устроились фермерами и начали возделывать идиллический кусок земли, окруженный лесами и пересеченный прозрачным ручьем, - сообщал Фримонт, - однако, они не нашли для себя мирной жизни, потому что туда вновь прибыли американцы, нарушили весь их порядок, почему последние были вынуждены искать что-то другое. Практически сразу объявился в округе Калаверас, расположенном в штате Калифорния, и Хоакин Мурьета, ставший заядлым игроком в «монте», а его невеста, тем временем, готовилась к широкому празднованию долгожданного брака в мексиканском штате Сонора, в доме своих родителей. Тем не менее, писали, что молодой человек, как ни искал, нигде не мог найти себе спокойного местечка. Ведь его обвиняли в краже лошади, почему, объединившись в группу, гринго без особых формальностей привязали человека к дереву, после чего дико выпороли посреди площади. Возмущение публики оказалось куда больше, чем было под силу вынести сердцу этого гордеца. Все случилось незадолго до того, как нашли тело одного американца, изрубленного в куски, напоминавшие готового к тушению цыпленка, и, решив собрать остатки пострадавшего, узнали по ним одного из тех, кто когда-то сильно опозорил самого Мурьета, как следует того отхлестав. В последующие недели полегли один за другим и остальные участники, причем каждый был измучен весьма изощренным способом, после чего и умер. Все вышло так, как и говорил в своих статьях Джекоб Фримонт: никогда еще не доводилось видеть такую жестокость на территории, населяемой столь безжалостным народом. В два последующих года имя бандита всплывало практически повсюду. Вместе со своей бандой он воровал скот и, в особенности, лошадей, нападал на дилижансы, на работающих на приисках шахтеров и попадавшихся по дороге путешественников, а также бросил вызов градоначальникам, убил, предварительно спокойно ограбив, четырех американцев и в целом совершенно безнаказанно подтрунивал над правосудием. Мурьете приписывались совершенные в Калифорнии всевозможные бесчинства и оставшиеся безнаказанными преступления. Земля одалживалась лишь для того, чтобы было куда спрятаться; на ней имелась возможность вволю порыбачить и поохотиться в лесах, на холмах и в ложбинах. Там находились и высокие пастбища, где всадники могли скакать верхом часами, не оставляя после себя никаких следов, глубокие пещеры, чтобы было где укрыться, тайные тропы среди тамошних гор, помогающие сбить со следа каких бы то ни было преследователей. Мужчины, группами выходившие искать преступников, возвращались с пустыми руками либо погибали при предпринимаемой попытке что-то сделать. Вот о чем рассказывал Джекоб Фримонт, сбитый с толку собственной же риторикой, а потребовать у того имен, дат либо конкретных мест так никому в голову и не пришло.

Вот уже два года Элиза Соммерс работала в Сан-Франциско вместе с Тао Чьеном. За это время она отлучалась дважды и, в основном, летом, чтобы, прибегнув к прежнему методу, - примкнуть к другим путешественникам - продолжить поиски Хоакина Андьета. Впервые она отправилась с мыслью, что будет путешествовать до тех пор, пока его не встретит либо до наступления зимы, но спустя четыре месяца вернулась крайне истощенной и больной.

Летом 1852 года девушка предприняла еще одну попытку отыскать своего возлюбленного. И после того как повторилось все то же самое и после нанесения визита Джо Ромпеуэсос, решившей определенно вжиться в роль бабушки Тома Без Племени, Джеймсу и Эстер, ждущей второго ребенка, вернулась обратно спустя пять недель. Ведь, будучи в разлуке с Тао Чьеном, так и не смогла справиться с охватившей ее тоской. Они настолько привыкли к рутине, к совместному, близкому по духу труду, что олицетворяли собой пожилую супружескую пару. Девушка собирала публиковавшиеся о Хоакине Мурьета сведения и запоминала их точно так же, как в детстве запоминала стихотворения мисс Розы, но, тем не менее, предпочитала игнорировать все то, что касалось невесты бандита. «Они выдумали эту девушку только для того, чтобы газеты лучше продавались, ведь ты знаешь, как легко соблазнить народ различными романами», - вот как она объясняла сложившуюся ситуацию Тао Чьену. На едва понятной карте, опираясь на правила мореплавания, еле прорисовывала следы Мурьета, и вместе с тем имеющиеся в распоряжении факты были довольно туманными и противоречивыми, а все маршруты настолько пересекались, что напоминали никуда не ведущую беспорядочную паутину. Хотя в начале и отвергала возможность того, что именно Хоакин и совершил один из наводящих ужас налетов, в скором времени все же убедилась, что данный персонаж отлично подходил под образ молодого человека, жившего в ее воспоминаниях. Также он яро восставал против всякого беззакония и был одержим навязчивой идеей, заключающейся в помощи всем беззащитным. Возможно, речь шла не о Хоакине Мурьета, мучившим своих жертв, а скорее, о сторонниках этого человека, вроде злодея Джека Три Пальца, от которого можно было ожидать зверств еще тех.

Девушка продолжала свой путь в мужской одежде, помогавшей особо не выделяться на фоне остальных, что было крайне важно в столь безрассудном деле с китайскими куртизанками, в которое ее втянул Тао Чьен. Платья она уже не носила года как три с половиной и ничего не знала ни о мисс Розе, ни о Маме Фрезии либо о своем дяде Джоне, и девушке казалось, что ее уже давно преследует некая иллюзия, становившаяся день ото дня все невероятнее. Пора тайных объятий со своим возлюбленным осталась далеко позади, сама она уже не была уверена в своих чувствах и не знала, продолжать его ждать из-за еще испытываемой любви либо поддавшись запальчивости. Иногда проходили целые недели, как, отвлеченная работой, девушка вообще не вспоминала о любимом, хотя временами память все же оживала, заставляя ее дрожать всем телом. Тогда, смущенная, оглядывалась по сторонам, никак не находя себе место в этом мире, в котором рано или поздно должна была очутиться. Что же делала она здесь, в брюках и окруженная китайцами? Приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы победить в себе смущение и непрестанно помнить о том, что очутилась здесь лишь из-за собственной неуступчивости в любви. Ее цель никоим образом не состояла в способствовании Тао Чьену, - так размышляла сама с собой девушка. - Напротив, предстояло отыскать Хоакина, и лишь ради этого пришла издалека и сделала бы все необходимое, пусть даже и оказавшись в полном одиночестве, чтобы сказать человеку прямо в глаза, что тот всего лишь обреченный беглец, загубивший всю ее молодость. Ввиду этого отправлялась на поиски и три предыдущих раза, однако предпринять новую попытку девушке не доставало воли. Находясь рядом с Тао Чьеном, она решительно молчала, ничем не выдавая свое намерение продолжить начатое когда-то странствование, хотя нужные слова то и дело слетали с языка. Ведь уже не могла оставить этого странного товарища, с которым свела ее сама судьба.

- Что ты сделаешь, если его встретишь? – спросил ее однажды Тао Чьен.

- Когда мы увидимся, я пойму, что все еще люблю его.

- А если вы никогда не встретитесь?

- Полагаю, что тогда моя жизнь будет полна различных сомнений.

Она заметила несколько седых волос, появившихся преждевременно на висках своего друга. Порой искушение запустить свои пальцы в эти жесткие темные волосы либо уткнуться носом в шею, чтобы лучше вдохнуть исходящий от него еле заметный аромат океана, становилось крайне невыносимым. Хотя у обоих уже не было никаких поводов для того, чтобы, завернувшись в одно одеяло, спать на полу, почему какие-либо шансы на взаимные прикосновения сводились к нулю. Тао слишком много работал и учился, и она могла лишь догадываться, до чего тот, должно быть, уставал, хотя всегда выглядел безупречно и сохранял внутреннее спокойствие даже в самые критические моменты. И окончательно отступил от дел лишь тогда, когда вернулся обратно, ведя под руку запуганную девушку. Пришлось ее осмотреть, чтобы понять, в каких условиях находилась бедняжка и дать той необходимые советы, после чего на некоторое время оставить под замком. «Он с Лин», - пришла к выводу Элиза, и тут же почувствовала необъяснимую боль в укромном уголке своей души. На самом деле так оно и было. В медитативной тишине Тао Чьен старался восстановить утраченную стойкость духа и отказаться от искушения поддаться ненависти и гневу. Постепенно тому удалось освободиться от воспоминаний, желаний и мыслей, после чего явно ощутил, что его тело растворилось в небытии. На некоторое время даже перестал существовать, и вплоть до того момента, пока здесь же не появился вновь, превратившись в орла, высоко парящего, причем без каких бы то ни было усилий, поддерживаемый лишь свежим и прозрачным воздухом, что поднимал его над самыми высокими горами. Оттуда можно было видеть все находящееся внизу – необъятные луга, бесконечные леса и напоминавшие чистое серебро воды рек. Тогда и удалось достичь совершенной гармонии, одновременно являясь отражением небесных и земных звуков, тем самым, напоминая некий утонченный музыкальный инструмент. Плыл среди так похожих на молоко облаков, расправив свои огромные крылья, и вскоре рядом почувствовал присутствие дорогой возлюбленной. Лин материализовалась где-то сбоку, став еще одной великолепной орлицей, тихо парящей в бесконечном небе.

- Где же твоя радость, Тао? – спросила его женщина.

- Мир полон страданий, Лин.

- У страданий есть духовная цель.

- Они всего лишь бесполезная боль.

- Помни, что мудрец всегда весел, потому что согласен с любой реальностью.

- А низости, зло, стало быть, с ними тоже нужно смириться?

- Единственное противоядие заключается в любви. Да, кстати: когда же ты женишься опять?

- Я все еще женат на тебе.

- Я всего лишь призрак и не могу посещать тебя всю оставшуюся жизнь, Тао. Это огромное усилие приходить каждый раз, как ты меня позовешь, ведь я уже не принадлежу твоему миру. Женись, в противном случае постареешь раньше времени. К тому же, если не испытаешь на себе все двести двадцать две любовных позы, все окончательно позабудется, - подтрунивала девушка, с лица которой не сходила незабываемая стеклянная улыбка.

Эти споры были намного хуже, нежели его визиты в известную «больницу». Практически не оставалось надежды помочь этим агонизирующим девушкам, и даже то, что пришло ему в голову, было, скорее, неким чудом. Напротив, он твердо знал, что на каждую девушку, выкупленную по всем правилам, оставалась еще дюжина бедняжек, которых вот-вот обесчестят. Молодой человек сильно мучался, воображая себе, скольких можно было бы вызволить из ужасных условий, будь он богаче, пока Элиза не напомнила ему о тех, которых удалось спасти. Ведь Тао Чьен и Элиза были связаны друг с другом тонкими узами родства и разделяемыми между собой тайнами, но вместе с этим существовали отдельно ввиду обоюдных навязчивых идей. Призрак Хоакина Андьета постепенно отдалялся, и, напротив, призрак Лин становился ощутимым, точно легкий морской ветер или же слышимый на пляже звук волн. Тао Чьену было достаточно мысленно вызвать ее, чтобы та появилась, всегда смеющаяся, как и было когда-то в реальной жизни. Тем не менее, до Элизы ей было все еще далеко, хотя уже стала ее союзницей, о чем девушка не знала до сих пор. Лин была первой, кто понял, что эта дружба уж слишком напоминала любовь, и когда ее муж пытался противостоять тем аргументом, что места в Китае, в Чили либо где-то еще для подобной пары так бы и не нашлось, она лишь рассмеялась опять.

- Не говори глупостей, мир велик, а жизнь долгая. Скорее, здесь все дело в смелости.

- Ты даже не можешь себе представить, что такое расизм, Лин, ты всегда жила среди своих. До того, чем я занимаюсь либо что я знаю, никому нет дела, а для американцев я всего лишь омерзительный китаец, а, порой, и настоящий козел отпущения; Элиза же для них и вовсе какая-то проходимка. В Чайна-тауне я не кто иной, как отступник, ходящий без косицы и одетый по-американски. У меня и места-то нигде своего нет.

- Расизм для меня не новость, в Китае мы с тобой думали, что простачки все сплошь дикие люди.

- Здесь уважают лишь деньги, и, стало быть, у меня никогда не будет достаточного их количества.

- Ты ошибаешься. Еще уважают тех, кто заставляет себя уважать. Смотри им прямо в глаза.

- Если я последую этому совету, меня подстрелят на любом углу.

- Ну и не стоит тогда пытаться. Ты слишком жалуешься, Тао, я тебя не узнаю. Где же тот храбрый молодой человек, которого я люблю?

Тао Чьену пришлось допустить, что он чувствовал себя связанным с Элизой бесконечно тонкими нитями, разорвать которые одну за другой было слишком просто, хотя, будучи переплетенными, они образовывали между собой нерушимую связь. Оба познакомились всего лишь несколько лет назад, но уже вполне могли оглянуться на свое прошлое, представлявшееся длинной, полной препятствий, дорогой, что они прошли бок о бок. Многие сходства между ними постепенно вытеснили расовые различия. «У тебя личико китайской красавицы», - как бы невзначай говорил он девушке. «А у тебя лицо доброго чилийского парня», - немедленно отвечала она. И во всем квартале была лишь одна такая чуднáя пара: высокий элегантный китаец вместе с неприметным китайским мальчиком. За пределами Чайна-тауна, однако, этих двоих практически невозможно было выделить среди многоликой толпы Сан-Франциско.

- Ты не можешь ждать этого человека вечно, Элиза. Это же напоминает некое помешательство, равно как и то, что вызвала в людях золотая лихорадка. Ты бы лучше дала себе какой-то разумный срок, - сказал ей Тао однажды.

- И что мне делать со своей жизнью по окончании этого срока?

- Тогда сможешь вернуться в свою страну.

- В Чили такой женщине, как я, живется куда хуже, чем одной из твоих китайских куртизанок. А вернешься ли в Китай ты?

- Это было моей единственной целью, хотя Америка начинает мне нравиться. Ведь там я снова стану Четвертым сыном, здесь же мне гораздо лучше.

- Мне тоже. Если не найду Хоакина, то останусь и открою ресторан. Все самое необходимое у меня уже есть: отличная память, чтобы не забыть множество рецептов, разумная осторожность в смешивании ингредиентов, чувство вкуса и такт, чутье к различным приправам…

- И скромность, - посмеялся Тао Чьен.

- А зачем же мне скромность при моем таланте? Вдобавок, у меня почти собачье чутье. В чем-то мне должен же пригодиться хороший нюх: мне ведь, порой, достаточно понюхать блюдо, чтобы узнать, из чего то состоит, а затем и улучшить его.

- Что касается китайской кухни, подобные вещи у тебя с ней не пройдут…

- Вы вообще как-то странно питаетесь, Тао! Я, возможно, открою французский ресторан, который станет лучшим во всем городе.

- Элиза, я предлагаю тебе заключить договор. Если через год так и не найдешь своего Хоакина, значит, выйдешь замуж за меня, - сказал Тао Чьен, после чего оба засмеялись.

Начиная с этой беседы, что-то переменилось во взаимоотношениях самой пары. Теперь двое ощущали некоторую неловкость, стоило им только остаться наедине, чего желали оба, с одной стороны, с другой же, напротив, всячески избегали. Страстное желание последовать за девушкой, когда та удалялась в комнату, нередко мучило Тао Чьена, и все же от подобного поступка его удерживали смешанные чувства робости и уважения. Прикинул для себя, что в то время как она отдается воспоминанию о бывшем возлюбленном, он не должен даже и приближаться, но вместе с этим рисковать подобным образом неопределенное время тоже не представлялось возможным. Тут же воображал себе девушку в ее собственной кровати, считающую часы в недремлющей тишине, одновременно страдающую от бессонницы на почве любви и думающую не о нем, а, скорее, о ком-то еще. Молодой человек настолько хорошо знал все ее тело, что смог бы подробно нарисовать его и даже с самыми тайными родинками, хотя в последний раз видел ту обнаженной, когда, плывя на судне, пришлось за ней ухаживать. Размышлял о том, что заболей девушка теперь, появился бы предлог к ней прикоснуться, но тут же сам устыдился подобной мысли. Самопроизвольную улыбку и искреннюю привязанность, что раннее постоянно окрашивали их взаимоотношения, ныне вытеснила внезапно возникшая между ними угнетающая неловкость. Если случайно царапали друг друга, тут же отдалялись в стороны, в смущении осознавая присутствие или отсутствие другого; сам воздух, казалось, зарядился некими предчувствиями и антипатией. Вместо того чтобы просто сесть рядом и что-то почитать либо написать, они, едва закончив работать в консультации, не медлили распроститься. Тао Чьен отправлялся проведать ослабленных больных, попутно встретившись с еще одним «чжун и», чтобы уже вместе обсудить диагнозы и методы лечения либо запирался у себя и изучал труды по западной медицине. Подпитывал в себе стремление получить в Калифорнии разрешение законно заниматься медицинской деятельностью, другими словами, это и было его заветной мечтой, которой он поделился только лишь с Элизой и с дýхами Лин и своего учителя иглоукалывания. В Китае любой «чжун и» начинал свою работу в качестве подмастерья и лишь затем получал возможность продолжать дело самостоятельно, поэтому веками медицина пребывала неизменной, всегда руководствуясь однажды заведенными методами и средствами. Разница между добросовестным врачом-практикантом и личностью, не особо разбирающейся в этом деле, заключалась в том, что для выяснения диагноза первый обладал интуицией и даром облегчения состояния больного с помощью рук. Западные доктора, однако, проходили более требовательное обучение, не теряли связи между собой и были в курсе новейших познаний в своей области, а также располагали лабораториями и моргами, где проводили нужные опыты, соперничая в этом друг с другом. Наука очаровывала молодого человека, однако его энтузиазм какого-либо отклика в приверженном традиционных взглядов обществе так и не находил. Жил в зависимости от самых прогрессивных на тот момент методов и покупал столько освещающих эти темы книг и журналов, сколько мог унести в руках. Его любознательность до всего современного была такова, что даже был вынужден написать на стене наставление до сих пор чтимого учителя: «Мало толку от знаний, если не обладаешь мудростью, и нет никакой мудрости в том, кто бездуховен». Не все это наука, – чтобы не забыть, часто повторял себе эти слова. В любом случае молодому человеку было необходимо получить американское гражданство, что сделать оказывалось крайне затруднительно для представителя его расы. Однако лишь таким способом допускалось оставаться в этой стране, перестав считаться вечным маргиналом. Еще нуждался в дипломе, так дела пошли бы гораздо лучше, - вот к чему сводились все размышления доктора. Недалекие же и понятия не имели об иглоукалывании либо мате, используемых в Азии испокон веков. Все подобное те считали разновидностью средств чародея-знахаря, что вызывало лишь сильное презрение у прочих рас, бывших хозяевами рабов на южных плантациях и в случае заболевания какого-нибудь негра вынужденных звать к себе ветеринара. Не было иным их мнение и о китайцах, хотя уже и существовали некоторые доктора-мечтатели, много путешествующие и весьма начитанные о других культурах, а также интересующихся соответствующей техникой и множеством видом лекарств восточной фармакопеи. Он продолжал поддерживать связь с находившимся в Англии Эбанисером Хоббсом, и в своих письмах оба, как правило, жаловались на разделяющее их расстояние. «Приезжайте в Лондон, доктор Чьен, и проведите показательный сеанс иглоукалывания в «Королевском Медицинском Обществе», его члены только разинут рты от удивления, я вас в этом уверяю», - писал ему Хоббс. И как уже говорилось, эти двое настолько сочетали в своей практике обширные познания друг друга, что, казалось, еще чуть-чуть и можно было бы воскрешать мертвых.

Странноватая парочка

В зимние холода в китайском квартале умерло от пневмонии несколько китайских куртизанок, и даже у Тао Чьена не получилось бы их спасти. Пару раз его звали, когда девушки были еще живы, и тех даже удалось отвезти в импровизированную «больницу», хотя прямо на его руках бедняжки, находясь в лихорадочном бреду, умерли спустя считанные часы. На ту пору его сострадание, сосредоточенное на кончиках пальцев, было известно практически во всей Северной Америке, начиная с Сан-Франциско и Рио-Гранде и вплоть до Нью-Йорка и Канады, но даже такая мощная сила была каплей в море в этом бескрайнем океане беспросветной нищеты. Все зависело от его врачебной практики, и то, что удавалось накопить либо получить в качестве оказываемой некоторыми состоятельными клиентами благотворительности, предназначалось для последующего выкупа несчастных и самых юных созданий на очередных торгах. В этом замкнутом мире таковых знали хорошо, ведь они считались настоящими выродками. Никто не настаивал на своем, когда речь шла о какой-либо из них, приобретаемых «для опытов», как тогда говорили, равно как и никому не было дела до того, что происходило за дверью. К тому же, и «чжун и» не было лучше него до тех пор, пока не разразился скандал, и не стали еще больше притеснять этих бедняжек, которые, в любом случае, считались практически животными, и тогда доктора окончательно оставили в покое. На любопытные вопросы его верный помощник, единственный человек способный дать хоть какую-то информацию, ограничивался объяснением, заключающемся в том, что необычные познания его хозяина, столь полезные для пациентов, брали свои корни в загадочных опытах доктора. На ту пору Тао Чьен переехал в добротный дом, располагающийся между двумя зданиями в пределах Чайна-тауна, в нескольких куадрах от площади Объединения, где находилась его клиника. Он продавал лекарственные препараты и прятал у себя девочек до тех пор, пока последние чувствовали в себе силы продолжить путешествие. Элиза выучила элементарный и необходимый словарный запас китайского языка, чтобы, пусть и на начальном уровне, но все-таки общаться, а остальное пыталась объяснить, прибегая к пантомимам, рисункам и кое-каким английским словам. Хотя все это и стоило усилий, но было гораздо лучше, чем вечно притворяться глухонемым братом доктора. Она не могла ни писать, ни читать по-китайски, и все же распознавала лекарственные средства по специфическому запаху, а для пущей уверенности помечала флакончики шифром собственного изобретения. В клинике всегда было приличное количество пациентов, ожидающих своей очереди, чтобы полечиться золотыми иголочками, чудодейственными мате и утешиться голосом Тао Чьена. Практически все задавались вопросом, как этот человек, такой мудрый и любезный, мог интересоваться трупами в той же степени, что и наивными любовницами, и вместе с тем определенно не знать, в чем состоят их пороки, хотя, несмотря на все это, общество уважало молодого человека. Разумеется, что у него не было ни друзей, ни врагов. Его доброе имя стало известно далеко за пределами Чайна-тауна, а некоторые американские доктора, как правило, прибегали к его консультациям, когда собственные познания оказывались никчемными, делая подобное всегда втайне, ведь допустить тот факт, что «какой-то из Поднебесной» чему-либо их учил, было бы публичным унижением. Таким образом, ему удалось принять определенных важных персон города и познакомиться со знаменитой А Той.

К себе женщина заставила его позвать, узнав, что однажды тот улучшил самочувствие супруги судьи. Женщина страдала от ощущаемого в легких шума, напоминающего грохот кастаньет, что временами угрожал удушить бедняжку. Первым порывом Тао Чьена было отказаться, но затем над ним взяло вверх любопытство увидеть ее поближе и самому проверить окружающую эту женщину легенду. На взгляд молодого человека она была прямо-таки ядовитой змеей, его личным врагом. Узнав, что именно А Той для него означала, Элиза положила в чемодан друга столько мышьяка, что с помощью него вполне можно было отправить на тот свет пару волов.

- На всякий случай… - объяснила девушка.

- На всякий случай, что?

- Представь себе, что она очень больна. Ты же не хочешь, чтобы она страдала, правда ведь? Иногда надо помочь и умереть…

Тао Чьен охотно этому посмеялся, однако ж, флакончика из своего чемодана так и не вынул. А Той пригласила его в одну из своих роскошных «комнаток», за сеанс в которой клиент, хотя и платил тысячу долларов, однако ж, всегда уходил неизменно довольным. Кроме того, все получалось так, как она всегда и утверждала: «Если нужно выяснить цену, значит это место не для вас». Некая служанка-негритянка в накрахмаленной униформе открыла дверь и провела его через несколько помещений, где прогуливались одетые в шелка молодые красотки. По сравнению со своими менее удачливыми сестрами те жили точно принцессы, ели трижды в день и ежедневно мылись. В доме, этом настоящем музее уругвайских древностей и привезенных из Америки предметов античного искусства, повсюду пахло табаком, старомодными духáми и пылью. Было уже три часа пополудни, однако ж, толстые занавески все еще не раздвинули, а свежий легкий ветерок и так никогда не залетал в эти комнаты. А Той приняла его за небольшим письменным столом, находящимся среди чрезмерного количества мебели и птичьих клеток. Женщина оказалась куда меньше ростом, моложе и красивее, чем он ту себе представлял. Она пользовалась легким макияжем. К тому же не носила никаких драгоценностей, одевалась весьма просто и не прибегала к длинным ногтям, считавшимися признаком неплохого состояния и праздности. Не остались незамеченными и ее мизерные ножки, обутые в домашние туфли. Несмотря на проницательный и жестокий взгляд, говорила нежным голоском, что тут же напомнил ему о Лин. Проклятие, - вздохнул Тао Чьен, прерванный на первом же слове. Затем осмотрел ее с прежней невозмутимостью, ничем не выдав ни своего отвращения, ни смущения, абсолютно не зная, что той сказать, ведь как-то упрекать ее преобразование было занятием бесполезным и вдобавок опасным, к тому же могло привлечь внимание к его собственной деятельности. Доктор прописал ей «мауанг», так называемый эфедрин, против астмы и другие средства, помогающие наладить работу печени, сухо предупредив ту, что пока жила взаперти за этими занавесками, беспрестанно куря табак с опиумом, ее легкие, находясь в подобных условиях, все время страдали. Искушение оставить в ней яд с последующим предписанием принимать его по ложечке в день, точно ночная бабочка, мелькнуло в мысли лишь на секунду. Доктор тут же невольно содрогнулся, смутившись перед этим возникшим на миг сомнением, потому что до сих пор полагал, что уж гнев-то его никак не охватит и тем более не толкнет на убийство кого-либо. Поспешно вышел, уверенный в том, что ввиду своих суровых манер, обратно женщина его не позовет.

- Ну и? – спросила Элиза, чуть завидев его приближение.

- Да ничего.

- Как это ничего! У нее даже нет малой толики туберкулеза? И бедняжка не умрет?

- Все мы умрем. Эта умрет от старости. А теперь она сильна, точно буйвол.

- Вот таков и весь сброд.

Со своей стороны Элиза знала, что уже раннее ей приходилось оказываться перед определенным выбором, и избранный путь неизменно определял ее оставшуюся жизнь. Тао Чьен оказался прав: он должен был предоставить девушке какой-то срок. И уже не мог игнорировать подозрение о том, что, должно быть, влюбился и явно поддался легендарной страсти, теперь не имея даже и малейшего повода вновь вернуться в реальный мир. Молодой человек пытался вспомнить всю гамму чувств, что толкнули девушку пуститься в это ужасное приключение, однако ж, сделать это ему не удалось. У женщины, которой та со временем стала, было мало общего с когда-то потерявшей рассудок юной особой. Вальпараисо и комната со шкафами, казалось, были совершенно из другого времени, миром, что все более и более исчезал в густом тумане. Она спрашивала себя тысячу раз, почему так отчаянно жаждала всецело принадлежать телу и духу Хоакина Андьета, когда, на самом-то деле, ни разу, даже будучи в его объятиях, не чувствовала себя счастливой, вместо чего лишь могла объяснить свое желание первой любовью. Когда он появился в доме, чтобы разгрузить всего лишь несколько тюков, девушка практически влюбилась в молодого человека, остальное было всего лишь вопросом чутья. И просто вняла самому могущественному древнему воззванию, хотя с тех пор прошла целая вечность, и все случилось за семь тысяч миль. Кем на ту пору была она сама и что такого разглядела в молодом человеке, ответить на это, пожалуй, не могла, но знала, что сердцем находилась уже где-то далеко. Девушка не только устала его разыскивать. В глубине своей души и вовсе предпочитала не встречаться, и в то же время больше не могла поддаваться и запутываться в различных сомнениях. Было необходимо сделать вывод из сложившейся ныне ситуации, чтобы уже с чистого листа пуститься в новую любовь.

В конце ноября одолевавшее беспокойство стало столь невыносимым, что она, не говоря ни слова Тао Чьену, пошла в редакцию периодического издания, где думала поговорить со знаменитым Джекобом Фримонтом. Девушке пришлось пересечь помещение редакции, где за своими письменными столами работало несколько журналистов в атмосфере молчаливого беспорядка. Ей указали на небольшую контору за стеклянной дверью, куда та и направилась. Дойдя, осталась стоять прямо перед столом, ожидая, пока англичанин с рыжими бакенбардами не подымет взора от своих бумаг. Это была личность среднего возраста с веснушчатой кожей и сладким ароматом свечей. Человек что-то быстро писал левой рукой, поддерживая лоб правой, почему совершенно не было видно его лица. Затем, всячески отказываясь от сравнения аромата с пчелиным воском, она ощутила знакомый запах, после чего в памяти тут же всплыли далекие, менее четкие воспоминания детства. Тогда сама чуть-чуть наклонилась, продолжая обнюхивать украдкой, и именно в тот же момент поднял голову сам журналист. Удивленные, уставились друг на друга, пребывая в неловкой позе, и, в конце концов, оба отпрянули в стороны. Девушка узнала его по запаху, даже несмотря на годы, линзы, бакенбарды и американскую одежду. Он был неизменным поклонником мисс Розы, тем же самым англичанином, что четко посещал в Вальпараисо устраиваемые по средам вечеринки. Так никуда и не смогла убежать, застыв на одном месте.

- Что я могу для тебя сделать, юноша? – спросил Джекоб Тодд, сняв пенсне, чтобы протереть платком.

Все заготовленное разглагольствование вылетело у Элизы из головы. Так и осталась стоять с открытым ртом и шляпой в руке, уверенная в том, что если сама узнала журналиста, значит, и он, соответственно, тоже, однако ж, молодой человек осторожно положил пенсне и, не глядя на собеседницу, лишь повторил вопрос.

- Да… по поводу Хоакина Мурьета… - запнулась девушка, вдруг услышав собственный мелодичный голос, каким прежде тот никогда не был.

- Разве ты располагаешь какой-то информацией насчет этого бандита? – немедленно поинтересовался журналист.

- Нет, нет же…. Напротив, я здесь, чтобы разузнать о нем у вас. Мне нужно увидеть этого человека.

- Да у тебя никак знакомый вид, юноша…? Э-э, где же я тебя видел?

- Не думаю, что вы меня где-либо видели, сеньор.

- Ты чилиец?

- Да.

- Несколько лет назад я жил в Чили. Прекрасная страна. Зачем тебе видеть Мурьета?

- Понимаете, для меня это крайне важно.

- Боюсь, что не смогу тебе помочь. Никто ничего не знает о его пристанище.

- Но вы же говорили с ним!

- Только лишь когда Мурьета сам меня зовет. Этот человек устанавливает со мной связь, когда хочет, чтобы в ежедневной газете появилась заметка о каком-либо из его геройских поступков. В общем, скромности никакой, напротив, так бы во славе и купался.

- На каком языке вы обычно с ним договариваетесь?

- Мой испанский гораздо лучше его английского.

- Скажите мне, сеньор, у него чилийский акцент или, скорее, мексиканский?

- Этого, пожалуй, я сказать не сумею. Я повторяю тебе, юноша, я не могу тебе помочь, - возразил журналист и, вставая, дал понять, что начинавший надоедать ему допрос окончен.

Элиза кратко простилась; он же то ли растерялся, то ли задумался, глядя вслед все удаляющейся девушки среди беспорядка помещения, в котором находилась редакция. Этот молодой человек показался журналисту знакомым, однако ж, найти к тому подход никак не удавалось. Несколько минут спустя, когда посетитель скрылся из виду, вспомнил о поручении капитана Джона Соммерса, и в его памяти, точно молния, пронесся образ Элизы, тогда еще бывшей совсем маленькой девочкой. Затем он соотнес имя бандита с личностью Хоакина Андьета и сразу понял, зачем она искала этого человека. Вскрикнув, быстро выбежал на улицу, однако там молодой девушки уже не было.

Самая важная работа Тао Чьена и Элизы Соммерс начиналась по ночам. В темноте оба подготавливали трупы тех злосчастных, которых не могли спасти, и отвозили к остальным на самую окраину города, к своим друзьям-квакерам. Одна за другой, девушки выбирались из ада, чтобы наобум пуститься в приключение, обратного пути из которого нет. Уже потеряли надежду вернуться в Китай либо снова встретиться со своей семьей. А кое-кто никогда впредь не заговаривал на родном языке и не видел своих земляков, и все были вынуждены выучиться ремеслу и тяжко работать до конца своих дней, однако по сравнению с предыдущей жизнью любой теперешний вариант считался раем. Те, кого Тао удалось распродать, несомненно, устраивались в этой жизни гораздо лучше. Так, бедняжки путешествовали с места на место в батопортах и были вынуждены подчиняться похоти и зверству матросов, но все же не доходили до полного обессиливания и питали определенную надежду на последующий выкуп. Других же, спасенных в последний момент от смерти в находившейся здесь же больнице, никогда не покидал страх, что, точно заболевание крови, будет обжигать их изнутри вплоть до последнего дня. Тао Чьен надеялся, что те со временем научатся, по крайней мере, изредка улыбаться. Чуть только восстанавливали свое здоровье и понимали, что никогда впредь не придется подчиняться мужчине в силу обязанности, взамен чего станут вечными беглянками, их провожали в пристанище друзей-аболиционистов. Они являлись частью «подземки», как называли подпольную организацию, призванную помогать сбежавшим рабам, к которой среди прочих принадлежал и кузнец Джеймс Мортон со своими братьями. Здесь принимали беженцев – выходцев из рабовладельческих штатов и помогали тем устроиться в Калифорнии. Хотя в данном случае были вынуждены действовать наоборот, а именно: выуживать молодых китаянок из Калифорнии, чтобы увезти тех подальше от торговцев и преступных банд, а в дальнейшем подыскать бедняжкам очаг и какую-нибудь возможность для заработка. Квакеры, движимые религиозным пылом, рисковали не на шутку: ведь для них речь шла о попранной человеческим злом невинности, что послал им на долю сам Господь в качестве испытания. Они принимали у себя девушек столь охотно, что бедняжки часто отвечали тем насилием либо ужасом, не сумев правильно принять расположение к себе, однако ж, терпение этих добрых людей постепенно преодолевало все их сопротивление. Те научили девушек нескольким необходимым фразам на английском языке, дали элементарное понятие об американских обычаях, показали карту, чтобы хоть мало-мальски знали, где находятся. Также пытались привить какое-то ремесло, ожидая за подобными занятиями, что Вавилонянин, Злой придет их разыскивать.

Сам великан, наконец, понял, как лучше всего достойно применить свои таланты: он был неутомимым путешественником, верным полуночником и ярым любителем приключений. Едва завидев этого человека, насмерть перепуганные китайские куртизанки поспешили спрятаться, и их покровителям пришлось долго убеждать бедняжек, чтобы успокоить последних. Вавилонянин выучил одну песенку на китайском языке и три фокуснических трюка. К ним он прибегал, чтобы слегка сбить с толку этих несчастных и смягчить вызванный первой встречей испуг, однако ж, ни за что не отказывался от своей волчьей шкуры, бритого черепа, пиратских серег, а также всей великолепной амуниции. Оставалась пара дней на то, чтобы убедить своих подопечных, что он вовсе не демон и не намерен их сожрать, после чего тотчас с ними ушел, хотя и на ночь глядя. Расстояние было рассчитано столь точно, что на рассвете все добрались до другого укрытия, где позволили себе отдохнуть целый день. Подключили к делу лошадь; воспользоваться экипажем оказалось бесполезно, потому что добрая часть всего расстояния пролегала через открытое поле, где на какие-либо дороги не было и намека. Со временем осознал для себя, что гораздо безопаснее путешествовать в темноте, потому что всегда есть возможность спокойно расположиться, ведь медведи, змеи, беглые и индейцы спят, впрочем, как и весь мир в целом. Вавилонянин спокойно оставил их на попечение других членов, тщетно отстаивающих свою свободу. В конце концов, бедняжки попадали на орегонские фермы, в канадские прачечные, мексиканские мастерские по кустарному производству, а кое-кто нанимался в семьи в качестве служанок, а также не было недостатка и в выходивших замуж. Тао Чьен и Элиза, как правило, узнавали все новости от Джеймса Мортона, кто не оставался равнодушным к каждому, вызволенному его организацией, беглому. Время от времени им приходил конверт из какого-то отдаленного места, открывая который, обнаруживали клочок бумаги с кое-как нацарапанным именем, несколько засушенных цветов либо рисунок, и тогда все принимались поздравлять друг друга, понимая, что спасена еще одна китайская куртизанка.

Порой, Элизе удавалось поделиться своей комнатой с недавно вызволенной девушкой хотя бы на несколько дней, но и перед той не обнаруживала всей своей женственности, которую знал лишь Тао Чьен. В распоряжении девушки была лучшая комната дома, находившаяся за консультацией ее друга. Представляла собой просторное помещение с двумя окнами, выходившими во внутреннее патио, где росли лекарственные растения, так нужные в консультации, и ароматные травы, что шли в разные кулинарные блюда. Оба часто воображали себе о перемене нынешнего дома на больший в окружении настоящего сада. Ведь он необходим не только в профессиональном плане, но также служил бы местом, где можно было бы отдохнуть взору и подумать о чем-то приятном. Вдобавок там росли привезенные из Китая и Чили самые красивые растения, и находилась милая беседка, где оба сидели за чаем по вечерам и любовались заходом солнца над бухтой. Тао Чьен отмечал про себя стремление Элизы превратить дом в уютный очаг, тщательность, с которой та все чистила и расставляла по местам, ее неизменность в поддержании скромных букетов из свежих цветов, стоящих в каждой комнате. Никогда прежде не было даже возможности оценить такую изысканность. Ведь молодой человек вырос в полнейшей нищете, а в особняке учителя иглоукалывания не доставало женской руки, чтобы тот стал уютнее. Его любимая Лин была настолько слабой, что просто не находила в себе сил заниматься домашним хозяйством. Элиза же, напротив, обладала каким-то птичьим чутьем, которое и помогало ей обустраивать жилье. Пытаясь сделать его лучше, исходила из того, что зарабатывала, играя на фортепиано дважды в неделю в так называемом «салоне» и продавая кулебяки с тортами в чилийском квартале. Таким способом в скором времени прикупили в дом занавески, скатерть из камчатной ткани, глиняные горшки на кухню, тарелки и фарфоровые рюмки. Приличные манеры, в которых она выросла, были самым главным, потому и превратила в целую церемонию единственный, разделяемый друг с другом, прием пищи за день, когда подавала блюда с большой искусностью и чуть краснела от удовлетворения, стоило молодому человеку отметить стремление подруги все улучшить. Повседневные дела, казалось, решались сами собой так, словно благородные ночные дýхи убирали консультацию, приводя в порядок используемые за день архивы. И даже скромно входили в комнату Тао Чьена с тем, чтобы забрать в стирку одежду, пришить пуговицы, почистить его костюмы и сменить воду у роз, стоящих на столе.

- Не докучай мне всеми этими нуждами, Элиза.

- Ты ведь говорил, что китайцы так и ждут, пока женщины их обслужат.

- Да, в Китае так заведено, но у меня никогда не было такого счастья… Ты просто меня балýешь.

- Вот об этом и речь. Мисс Роза говорила: для того чтобы обуздать мужчину, надо приучить его к хорошей жизни, и когда тот начнет плохо себя вести, в качестве наказания нужно лишить человека всяких нежностей и холодно к нему относиться.

- И разве мисс Роза не осталась незамужней?

- Так это было ее собственное решение, а не в виду недостатка возможностей.

- Я не собираюсь плохо себя вести, но как же потом-то жить одному?

- Ты никогда и не будешь жить в одиночестве. Ты вовсе не урод, и всегда найдется какая-нибудь женщина с большими ногами и дурным характером, намеревающаяся выйти за тебя замуж, - возразила девушка, а он, довольный, засмеялся.

Тао купил изысканную мебель в апартаменты Элизы – единственное место в доме, украшенное с определенной роскошью. Они гуляли вместе по Чайна-тауну, и девушка, как правило, заглядывалась на мебель в традиционном китайском стиле. «Все это очень красиво, хотя и утяжеляет обстановку. Недостаток в том, что предметов мебели слишком много», - говорил молодой человек. Он подарил ей кровать и шкаф темного резного дерева, после чего девушка выбрала стол, стулья и бамбуковую ширму. Она не захотела пользующихся популярностью в Китае шелковых покрывал, напротив желала приобрести подобное изделие европейского покроя из белого, с красивой вышивкой, льна, а также несколько больших подушек из того же материала.

- Ты уверен, что хочешь на все это потратиться, Тао?

- Ты думаешь о китайских куртизанках…

- Да.

- Ты же сама сказала, что и за все золото Калифорнии невозможно выкупить прямо-таки каждую. Не волнуйся, у нас хватит на всё.

Элиза отплатила другу в весьма проницательной манере: скромностью, уважая его покой и часы занятий, старанием в содействии в его работе в консультации, отвагой в задании по освобождению девушек. Однако лучшим подарком для Тао Чьена был непобедимый оптимизм его подруги, который обязывал не падать духом, когда, казалось, что вокруг скопился один негатив и не видно никакого просвета. «Если будешь ходить грустным, потеряешь силы и не сможешь никому помочь. Пойдем прогуляемся, мне нужно подышать лесным воздухом. Чайна-таун весь пропах соевым соусом», - вот с такими словами девушка брала экипаж, и они отправлялись в окрестности города. Проводили день на свежем воздухе, слоняясь то здесь, то там, точно совсем юные создания, после чего он засыпал, чувствуя себя самым счастливым на свете, и просыпался вновь, будучи бодрым и веселым.

Капитан Джон Соммерс пришвартовался в порту Вальпараисо 15-го марта 1853 года, в конец измотанный путешествием и требованиями своей хозяйки. Ее самый последний каприз состоял в перетаскивании на буксире куска ледника размером с китобойное судно с самого юга Чили. Женщине пришло в голову изготавливать щербеты и мороженое на продажу ввиду того, что цены на овощи и фрукты значительно упали с тех пор как в Калифорнии начало процветать сельское хозяйство. За четыре года золото привлекло лишь четверть миллиона иммигрантов, однако ж, подобное благополучие давно осталось в прошлом. Несмотря на это, Паулина Родригес де Санта Крус более не думала переезжать куда-либо из Сан-Франциско. Даже со своим черствым сердцем свыклась с этим, полным приезжих, настоящих героев, городом, где до сих пор не существовало разделения на социальные классы. Собственной персоной наблюдала за постройкой своего будущего очага, целого особняка, расположенного на холме с лучшим видом на бухту. Хотя уже тогда носила во чреве своего четвертого сына и хотела разродиться в Вальпараисо, где мать с сестрами избаловали бы ее, едва ли не дойдя в своих уступках до проявления каких-либо пороков. Отец же, к сожалению, страдал от неизбежной ввиду образа жизни апоплексии, вследствие чего половина его тела оставалась парализованной, к тому же наблюдалось размягчение головного мозга. Инвалидность ни в коей мере не изменила характер Августина дель Вайле, хотя и породила в нем страх предстоящей смерти и, разумеется, идущего за ней ада. Уходить в иной мир с целым рядом смертных грехов за спиной было далеко не лучшей идеей, о чем неустанно повторял его родственник-епископ. От бабника и озорника, кем этот человек и был всю свою сознательную жизнь, ничего не осталось хотя и не в результате раскаяния, а ввиду того, что все контуженое тело просто уже было неспособно на прежние шалости. Ежедневно выслушивал обедню в домашней молельне и стоически сносил все евангельские чтения, а также молитвы к Богородице, которые читала наизусть его жена. И все же ничто из этого не помогло стать человеку более благожелательным в обращении с жильцами и служащими. По-прежнему обходился со своей семьей и со всеми остальными людьми, точно деспот, однако ж, крайне неожиданно стал выказывать необъяснимую любовь к Паулине, своей ныне отсутствующей дочери. И, казалось, тотчас забыл, как из-за развода та сбежала даже из монастыря, чтобы выйти замуж за сына какого-то из евреев, чье имя никак не мог вспомнить, потому что фамилия человека явно не принадлежала к социальному классу, в котором жили они с дочерью. Писал письма, называя ее своей любимой дочерью, единственной наследницей собственных хладнокровия и деловой хватки, умоляя ту вернуться в домашний очаг, потому что бедному отцу хотя бы перед смертью очень хочется обнять свое дитя. Правда ли, что ее старику настолько плохо, - спрашивала, все еще на что-то надеясь, Паулина в письме к своим сестрам. Сама же, напротив, полностью была уверена в том, что отец проживет еще годы и годы, по-прежнему раздражая окружающих его людей, сидя в своем инвалидном кресле. Как бы то ни было, в этом путешествии капитан Соммерс перевез хозяйку с ее невоспитанными малышами и служанок, неизбежно ощущающих головокружение. А еще груз всех баулов, двух коров, обеспечивающих детей молоком, и трех комнатных собачек с перевязанными лентами ушами на манер французских куртизанок; животные в какой-то мере помогали справиться с душившим страхом проходимого в открытом море первого путешествия. Самому капитану это морское путешествие уже казалось вечным; более того, пугала мысль, что пройдет совсем немного времени, и он будет вынужден отвезти Паулину со всем ее цирком назад в Сан-Франциско. Впервые за свою долгую жизнь мореплавателя этот человек подумал о том, чтобы отойти от дел, а оставшиеся дни жизни в этом мире, скорее всего, провести на суше. Брат Джереми уже поджидал его на пристани и, встретившись, проводил того до дома, попутно извиняясь за отсутствие Розы, объясняя последнее сильной мигренью женщины.

- Ты же знаешь, в канун дня рождения Элизы ей вечно нехорошо. Ведь так и не смогла прийти в себя после смерти девушки, - как бы между прочим заметил он.

- Вот об этом я и хочу с вами поговорить, - возразил капитан.

Мисс Роза и сама не знала силу своей любви к Элизе, до тех пор пока та не пропала, после чего почувствовала, что осознание испытываемой к девочке материнской любви пришло к ней слишком поздно. И непрестанно обвиняла себя в том, что многие годы любила девочку лишь наполовину, проявляя своевольную и хаотичную ласку. А порой и вовсе забывала о существовании ребенка, будучи слишком занятой своей фривольной жизнью, а когда вспоминала, то обнаруживала малышку в патио вместе с курами, где та, должно быть, уже находилась примерно с неделю. Элиза сильно напоминала дочь, которой у женщины никогда не будет; ведь почти семнадцать лет та была ее подругой, компаньонкой по играм, единственным человеком в целом мире, кого она касалась во всех смыслах этого слова. У мисс Розы болело все тело от такого неподдельного и явного одиночества. Она скучала по ваннам, что принимала вместе с девочкой, где, счастливые, они отмокали в ароматизированной листьями мяты и розмарина воде. Подолгу думала о маленьких и проворных ручонках Элизы, в своем воображении моя той волосы, массажируя затылок, обрабатывая ногти замшевой тряпочкой, помогая причесываться. Вечера же проводила в ожидании, чутко прислушиваясь скорее к воображаемым шагам девочки, которая несла ей рюмочку анисового ликера. Женщина страстно желала хотя бы еще раз поцеловать на ночь в лобик свою любимицу. Мисс Роза уже ничего не писала и окончательно прервала проведение музыкальных вечеров, раннее бывших центром ее общественной жизни. Также куда-то делось все ее кокетничанье, и теперь смирилась с тем, что неумолимо стареет, и по этому поводу говорила следующее - «мой возраст предполагает лишь то, что женщина, наконец, станет достойной и будет приятно пахнуть». За эти годы она не приобрела ни одного нового платья, продолжала ходить в старых, даже не отдавая себе отчета в том, что одежда уже давно вышла из моды. Никто более не входил в швейную мастерскую, ставшую заброшенным помещением; более того, коллекция шапочек и шляп залеживалась в ящиках, потому что отныне, выходя на улицу, женщина предпочитала одеваться лишь в черную чилийскую накидку. Занимала свое время тем, что перечитывала классические произведения и исполняла меланхолические пьесы на фортепиано. Можно сказать, что скучала она как-то намерено и планомерно, словно терпела наказание. Отсутствие Элизы со временем стало хорошим предлогом, чтобы носить траур ввиду боли и потери целых сорока лет жизни, ощущаемой особенно остро в нехватке любви. Все это она чувствовала так, словно под ногти забились колючки, причиняя постоянную боль, которую приходилось терпеть втихомолку. Женщина раскаивалась, что была вынуждена растить девочку во лжи. Никак не могла понять, зачем же тогда придумала эту историю с устланной батистовыми простынями корзинкой, с невероятной призрачной накидкой и золотыми монетами, тогда как правда была гораздо более отрезвляющей. У Элизы было право знать, что обожаемый дядя Джон на самом деле приходился ей родным отцом, что они с Джереми всего лишь ее тетя и дядя, что она законно принадлежит семье Соммерс и никогда не была подобранной из милосердия сироткой. Вспоминала, содрогаясь от ужаса, как тащила малышку до сиротского приюта, чтобы напугать, сколько же лет было тогда девочке? Восемь ли, десять, бедная малышка…. Если бы только все можно было бы начать заново, то, несомненно, стала бы совершенно другой матерью…. С самого начала она поддерживала свою воспитанницу и, особенно, когда та влюбилась, тогда как вполне могла объявить девушке войну; если бы только это сделала, Элиза осталась бы живой, - вот что шептала женщина, - это была полностью моя вина, что, убежав, бедняжка встретила свою смерть. Пришлось вспомнить и о собственном случае в своей личной жизни и понять, что первая любовь рано или поздно сводила с ума всех женщин ее семьи. Самым грустным моментом в теперешней жизни было отсутствие того, с кем так хотелось поговорить, потому что будто разом исчезла даже и Мама Фрезия, а брат Джон сжимал губы и выходил из комнаты, совершенно ее не замечая. Досада женщины распространялась и на все вокруг, за последние четыре года дом приобрел подавленный вид мавзолея, питание ухудшилось настолько, что пришлось перейти лишь на чай с лепешками. Нанять порядочную кухарку так и не получилось, а сама она и не проявляла большого упорства в ее поиске. К чистоте и порядку женщина стала относиться совершенно равнодушно; теперь в декоративных вазах не доставало цветов, и ввиду недостаточной заботы завяла половина садовых растений. Вот уже четыре зимы подряд в гостиной висели летние цветастые занавески, и никто не давал себе труда переменить их по окончании сезона.

Свою сестру Джереми ни в чем не упрекал, ел какую-то кукурузную кашу с медом, что ставили перед ним на столе, и ничего не говорил, получая плохо отглаженные рубашки и нечищеные костюмы. Где-то читал, что незамужние женщины страдают опасными расстройствами. В Англии специалисты трудились над чудодейственным средством от истерии, состоящим из прижигания каленым железом в определенных точках, однако ж, подобное новшество еще не успело дойти до Чили, где по-прежнему прибегали к святой воде, которой и лечили эти заболевания. Как бы то ни было, оказалось трудным упомянуть при Розе об этом деликатном деле. Ему не пришло в голову, каким образом можно ее утешить; привычка взаимного молчания и тактичного поведения сформировалась между ними очень и очень давно. Все же старался доставить удовольствие сестре, вручая той подарки, купленные у контрабандистов на судах, но, так и ничего не зная о женщинах, вечно приходил с чем-то ужасным, что практически сразу исчезало в глубине шкафов. И даже не подозревал, как часто подходила сзади его сестра, когда сам курил, сидя в кресле. У нее же тотчас подкашивались ноги, женщина клала голову на колени и, казалось, бесконечно плакала, хотя в последний момент отступала в некотором испуге, потому что в их взаимном общении любое нежное слово принималось за некую иронию или же непростительный сентиментализм. Чопорная и печальная, Роза, следуя заведенной дисциплине, внешне держалась, ощущая поддержку разве что корсета, но стоило лишь его снять, как сама тут же рассыˊпалась бы во что-то бесформенное. Уже ничего не осталось от былого ликования и остроумия, равно как и от смелых точек зрения, строптивых жестов либо нескромного любопытства. Теперь она превратилась в ту, коей больше всего боялась стать: типичной старой девой. «Все наоборот, в этом возрасте женщины теряют терпение», - высказал свое мнение аптекарь-немец и прописал ей валерьянку от нервов, а от бледности масло из печени трески.

Капитан Джон Соммерс составил компанию находившимся в библиотеке брату и сестре, чтобы поделиться с ними новостью.

- Вы помните Джекоба Тодда?

- Того типа, что сплутовал с нами, когда рассказывал байку о предполагаемой миссии в Огненной Земле? – спросил Джереми Соммерс.

- Того самого.

- Он вроде бы был влюблен в Розу. Как же плохо, что я не помню об этом, - улыбнулся Джереми, думая, что, по крайней мере, такой лгун никогда не будет его зятем.

- Да, и сменил имя. Теперь он работает в Сан-Франциско журналистом, и зовут человека Джекоб Фримонт.

- Да ну! Так, значит, правда, что в Соединенных Штатах любой мошенник может начать все заново.

- Джекоб Тодд сполна заплатил за все. Мне кажется просто великолепным, что в мире существует хотя бы одна страна, способная дать второй шанс.

- А честь уже не в счет?

- Честь – далеко не единственное понятие, Джереми.

- Есть что-то еще?

- А что й то нас так волнует Джекоб Тодд? Полагаю, мы собрались не для того, чтобы говорить о нем, Джон, - пробормотала Роза, прикрываясь приятно надушенным носовым платком.

- Если сказать точнее, я был с Джекобом Тоддом, перед тем как сел на судно. Более того, я уверен, что видел Элизу в Сан-Франциско.

Мисс Роза подумала, что, пожалуй, впервые в своей жизни вот-вот упадет в обморок. Женщина чувствовала в груди свое сильно колотящееся сердце, и той казалось, будто в висках вот-вот что-то взорвется, а к лицу резко прильет кровь. Пристыженная, дама не могла произнести ни слова.

- Нельзя верить ни единому слову этого человека! Ты нам рассказывал, как одна женщина клялась, что познакомилась с Элизой на борту какого-то судна в 1849 году и что у той нет сомнений в ее смерти, - припомнил Джереми Соммерс, меряя библиотеку своими большущими шагами.

- Разумеется, но та была какой-то женщинкой с брошью из бирюзы, точно такою же, что я подарил Элизе. Должно быть, могла украсть вещицу и солгать, стремясь защитить собственную персону. Какая тогда была бы причина у Джекоба Тодда меня обманывать?

- Вообще-то, причины никакой, разве что человек по своей природе настоящий лицемер.

- Хватит, прошу тебя, - умоляла Роза, прикладывая колоссальное усилие, чтобы выжать из себя голос. Единственно важная вещь состоит в том, что кто-то видел Элизу, что девушка не умерла и что мы можем ее найти.

- Не строй иллюзий, моя любимая. Разве не видишь, что это всего лишь некая фантастическая история? Для тебя было бы ужасным ударом доказать, что подобные сведения – только ложная новость, - предостерег ее Джереми.

Джон Соммерс предоставил им подробности встречи Элизы с Джекобом Фримонтом, не опуская и того, что девушка была в мужской одежде и чувствовала себя в ней настолько комфортно, что журналист нисколько не сомневался, будто разговаривал с юношей. Также добавил, что они вместе с Джереми отправились в чилийский квартал, чтобы о ней расспросить, однако ж, не знали, к какому имени прибегнуть скорее всего, к тому же никто не мог или не хотел рассказывать им о том, где приткнулся разыскиваемый человек. А еще объяснил, что Элиза, вне всяких сомнений, уехала в Калифорнию, чтобы в итоге снова встретиться со своим возлюбленным. Тем не менее, что-то пошло не так, и не было никакой встречи ввиду того, что цель ее визита к Джекобу Фримонту состояла в том, чтобы выведать информацию о вооруженном грабителе с похожим именем.

- Да, должно быть, это он. Хоакин Андьета просто вор. Уехал из Чили, убегая от правосудия, - проговорил сквозь зубы Джереми Соммерс.

Не нашлось возможным скрыть от него личность возлюбленного Элизы. Мисс Роза также была вынуждена признаться, что сама навестила мать Хоакина Андьета, чтобы выведать новости, и что несчастная женщина, беднея и заболевая с каждым днем все более, была убеждена в смерти своего сына. По утверждению мисс Розы, другого объяснения столь продолжительному затишью просто не было. Она получила письмо из Калифорнии, помеченное февралем 1849 года, когда сын был уже там неделю. В письме он делился своими планами насчет того, чтобы отправиться на прииски и еще раз пообещал писать ей каждые пятнадцать дней. А затем уже не было ничего: будто этот человек бесследно исчез.

- Вам не кажется странным, что Джекоб Тодд заново узнал представшую перед ним в мужской одежде Элизу, несмотря на сложившуюся ситуацию? – спросил Джереми Соммерс. – Когда он с ней познакомился, та была еще девчушкой. Сколько же лет прошло с тех пор? По крайней мере, лет шесть или семь точно. И как же тот мог себе представить, что Элиза все еще находилась в Калифорнии? Ведь это абсурд.

- Три года назад я рассказал ему, что произошло, и он обещал мне найти ее. К тому же, подробно ее описал, Джереми. Впрочем, лицо Элизы не очень изменилось; когда она ушла, то все еще казалась девочкой. Джекоб Фримонт искал ее порядочное количество времени и продолжал свои поиски вплоть до того, как ему сказали, что, возможно, девушка умерла. Теперь же он мне обещал предпринять новую попытку и даже думает нанять детектива. Я надеюсь, что из следующего путешествия привезу вам более точные новости.

- А почему бы нам не забыть об этом деле раз и навсегда? – вздохнул Джереми.

- Да потому что она моя дочь, дружище, ради Бога! – воскликнул капитан.

- Я сама поеду в Калифорнию искать Элизу, - вставая, прервала разговор мисс Роза.

- Ты никуда не поедешь! – сорвался на крик ее старший брат.

Но женщина уже вышла. Точно впрыскивание свежей крови, неким приливом сил стала для мисс Розы эта новость. И она была абсолютно уверена в том, что найдет свою приемную дочь. И впервые за четыре года у женщины появилась существенная причина жить дальше. Восхищенная, обнаружила в себе спящие нерастраченные силы, жившие в неведомом месте ее сердца и готовые помочь в любой ситуации, как то делали много лет назад. Головная боль исчезла, словно по волшебству, и женщина покрылась испариной. Щеки же так и краснели, вызывая эйфорию, когда звала служанок, чтобы те проводили ее в комнату со шкафами найти чемоданы.

В мае 1853 года Элиза прочла в газете, что Хоакин Мурьета вместе со своим приверженцем Джеком Три Пальца напали на временное пристанище шести миролюбивых китайцев, связали их за косицы и обезглавили; после чего оставили висеть на дереве эти головы, точно связку дынь. Все дороги были захвачены бандитами, по территории не мог ходить спокойно ни один человек, людей вынуждали сплачиваться в многочисленные и хорошо вооруженные группы. Там убивали американских шахтеров, французских искателей приключений, евреев-лоточников и путешественников всех рас, однако, как правило, не нападали ни на индейцев, ни на мексиканцев, которым и так доставалось сполна от англичан. Ошеломленные ужасом, люди запирали на засовы двери и окна, мужчины дежурили снаружи с заряженными ружьями, а женщины тщательно прятались, потому что никому из них не хотелось попасть в лапы Джеку Три Пальца. О Мурьета, напротив, говорили, что он никогда не обращался с женщиной дурно и, более того, неоднократно спасал молодую девушку от потери чести в результате действий извергов из своей шайки. Гостиницы отказывали путешественникам в ночлеге, потому что боялись, как бы кто-нибудь из них не оказался самим Мурьета. Этого человека никто не видел своими глазами, описания же его личности сильно расходились. Хотя в статьях Фримонта и был создан образ бандита, который и принимала за совершенную правду бóльшая часть его читателей. В городе Джексон впервые образовалась группа добровольцев, решившая охотиться за этой бандой, а в скором времени в каждом населенном пункте возникла компания мстителей, провоцирующая своими действиями охоту на людей вне всяких подозрений. Подозревали буквально каждого говорящего по-испански; в эти несколько недель произошло гораздо больше поспешных линчеваний, нежели за предыдущие четыре года. Достаточно было лишь заговорить по-испански, чтобы тут же стать врагом народа и тем, на кого выплескивали весь свой гнев «шерифы» и градоначальники. Разгул издевательств закончился лишь тогда, когда банда Мурьета сбежала от отряда солдат, буквально наступавшего ей на пятки, прежде чем успела бы напасть на временное пристанище китайцев. Солдаты прибыли практически сразу же, обнаружив несколько трупов и многих умирающих. Говорили, что Хоакин Мурьета обучался вместе с азиатами, потому что те защищались лишь в редких случаях, несмотря на свое хорошее вооружение; и так боялись «небесных» граждан, что одно только их имя порождало среди людей немалую панику. Однако более стойкий слух состоял в том, что бандит был подкреплен войском и, взяв в сообщники состоятельных мексиканцев, владельцев местных ранчо, задумал вызвать беспорядок, всячески подстрекать испанское население, истреблять американцев и, в конце концов, вернуть Мексике Калифорнию либо превратить последнюю в независимую республику.

Открыто, перед широкой публикой, правительство утвердило декрет, наделяющий немалыми полномочиями капитана Гарри Лова и группу из двадцати добровольцев начать активное преследование Хоакина Мурьета и завершить это дело в трехмесячный срок. В качестве жалования он назначил каждому человеку по пятьдесят долларов, что было не слишком много. К тому же, не стоило забывать и о содержании лошадей, об обеспечении людей оружием и провизией. Но, несмотря на это, прошло менее недели, как вся рота уже была готова отправиться в путь. За голову Хоакина Мурьета было назначено вознаграждение в тысячу долларов. Как еще раньше на то указывал в газете Джекоб Фримонт, человека приговорили к смерти, не выяснив личности последнего, не доказав его преступных деяний и без всякого суда, почему миссию капитана Лова приравнивали к линчеванию. Элиза чувствовала практически не поддающуюся объяснению смесь ужаса и облегчения. Она ни в коей мере не желала того, чтобы эти люди убили Хоакина, но возможно, именно они и были способны разыскать этого человека; теперь она стремилась выбраться из образовавшейся толпы, поскольку порядком устала ловить одни лишь тени. В любом случае, оказывалось маловероятным, что капитану Лову повезло бы там, где немало других людей потерпело поражение. Сам же Хоакин Мурьета казался и вовсе непобедимым. Поговаривали, что его можно убить лишь самым современным средством, потому что даже после того как прямо в грудь бандита разрядили два пистолета, последний все еще мчался галопом по округу Калаверас.

- Если этот подонок и есть твой возлюбленный, пусть лучше ты его никогда больше не повстречаешь, - высказался Тао Чьен, когда она показала тому вырезки из собираемых уже более года газет.

- Полагаю, что дело не в этом…

- Да что ты знаешь?

В своих снах она видела своего бывшего любовника в том же самом порядком изношенном костюме и далеко не новых рубашках, однако ж, чистых и хорошо отглаженных. В памяти неизменно всплывало то время, когда они любили друг друга в Вальпараисо. Молодой человек появлялся с трагическим выражением лица, на котором, казалось, были одни только глаза. От него исходил естественный и запах мыла; девушка, как тогда, брала любимого за руки и возбужденно говорила тому о демократии. Бывало, что лежали рядышком на куче занавесок в комнате со шкафами, бок о бок, однако ж, без прикосновений, полностью одетыми, тогда как снаружи не на шутку все скрипело от сильного морского ветра. И всегда, как только засыпала, она видела Хоакина со светящейся во лбу звездой.

- И что же подобное может означать? – непременно хотелось знать Тао Чьену.

- У нехороших людей нет никакого внутреннего света.

- Это всего лишь сон, Элиза.

- Но далеко не единственный, Тао, было много таких снов…

- Тогда ты ищешь человека-неудачника.

- Пожалуй, но мое время не прошло даром, - возразила она, не вдаваясь в более подробные объяснения.

Впервые за четыре года она осознала свое тело, отвергнув ничего не значащий план уже с того момента, как Хоакин Андьета распрощался с нею в Чили, в тот злосчастный день, 22-го декабря 1848 года. Поддавшись влиянию навязчивой идеи разыскать во что бы то ни стало этого человека, отреклась от всего, даже от своей женственности. В этом пути она боялась окончательно перестать быть женщиной и превратиться в какое-то непонятное бесполое существо. Изредка, ездя верхом по горам и лесам и не боясь находиться под открытым небом, а также не сопротивляясь всем ветрам, девушка вспоминала советы мисс Розы. А точнее предпочтения той умываться молоком. Также женщина ни в жизнь не допустила, чтобы хоть единственный солнечный луч коснулся ее голубовато-белой кожи, хотя жить с такими мыслями было уже невозможно. Подобное наказание терпела из последних сил, и все же другой альтернативы у нее не было. Воспринимала свое тело скорее как собственные мысли, память или чувство обоняния, как некую неотделимую часть своей человеческой сущности. Раннее не понимала то, что все-таки имела в виду мисс Роза, когда говорила о душе, потому что никак не удавалось отделить ее от сущности собственной персоны, хотя теперь эта ее природа, пусть еще и неясно, но начинала вырисовываться. Душа представлялась неизменной частью ее сущности в целом. А вот тело, напротив, и было этим наводящим ужас животным, которое после многих лет покоя, что уместно сравнить с продолжительной зимней спячкой, вдруг пробудилось, вмиг став непокорным и то и дело что-то требующим. В сущности же, девушка вспоминала пыл желания, проявлявшийся в кратких моментах соблазнения еще в комнате со шкафами. С тех самых пор в жизни более не было чувства нужды в истинной любви или физическом удовольствии, словно эта часть ее самой однажды уснула и остается беспробудной где-то очень и очень глубоко. Подобное состояние объяснялось следствием боли от неминуемой разлуки со своим возлюбленным, страхом увидеть себя беременной, и той прогулкой в тумане по лабиринтам смерти на судне после произведенного на нем аборта. Девушка была настолько разбита, что страх увидеть себя в подобных обстоятельствах еще раз был гораздо сильнее порыва проявлений молодости. Считала, что за свою любовь уже заплатила непомерную цену, и отныне лучшим вариантом было полностью ее избегать. Хотя в то же время где-то внутри себя ощущала некие перемены, что произошли за последние два года, которые провела рядом с Тао Чьеном, поэтому вскоре любовь, как, впрочем, и само желание казались ей чем-то неизбежным. Необходимость одеваться в мужскую одежду начинала тяготить ее, точно какое-то бремя. Невольно припомнилась швейная мастерская, где наверняка в это время мисс Роза занималась очередным из своих искусных нарядов. И внезапно ее будто сжал прилив воспоминаний об утонченных вечерах своего детства. О том времени, что проводили за чаем в пять вечера и непременно с чашками, которые унаследовала мисс Роза еще от своей матери, появившиеся у той после одной из поездок, где она и купила их у какого-то контрабандиста, торговавшего на различных судах. А как поживала Мама Фрезия? Мысленно эту женщину она видела на кухне бормочущей себе под нос, упитанной и теплой, а также пахнущей базиликом и вечно с половником в руке рядом с кипящим на плите котелком и почему-то напоминающей милую колдунью. Ощущала тоску по этим сугубо женским разговорам и явное желание как можно быстрее заново почувствовать себя женщиной. В ее комнате не было большого зеркала, позволившего бы ей понаблюдать за неким созданием женского пола, с которым вела внутреннюю борьбу, пытаясь внушить уважение к себе. Она хотела увидеть себя обнаженной. Порой просыпалась на рассвете, ощущая лихорадочное брожение порывистых мечтаний, средоточием которых был образ Хоакина Андьета со светящейся во лбу звездой, затмевающий собой все прочие видения, почерпнутые из эротических книг, что в свое время читала вслух голубкам мадам Ромпеуэсос. Тогда делала подобное с четко выраженным безразличием, потому что все эти вещи не воскрешали в ее памяти абсолютно ничего, хотя и теперь являлись во снах некими сладострастными призраками лишь затем, чтобы терзать девушку еще больше. Оставаясь наедине в своем красиво обставленном китайской мебелью жилье, пыталась с помощью первых солнечных лучей, слабо проникавших в окна, сосредоточиться на восторженном изучении собственной персоны. Оно начиналось следующим образом: девушка сбрасывала с себя пижаму, с любопытством осматривала одну за другой части своего тела, те, что могла увидеть, и обследовала на ощупь остальные, как подобное делала годами ранее, когда только-только открывала для себя тайну любви. Постепенно убедилась, что практически не изменилась. Отметила в себе еще бóльшую худобу, но в то же время казалась и более окрепшей. Руки под действием солнца и работы со временем огрубели, хотя все остальное было таким же светлым и гладким, как и ранее. Девушке казалось удивительным, что после столького времени ношения сдавливающего корсета, грудь сохранила прежний вид: небольшие и твердые с сосками, напоминающими турецкий горох. Отпустила себе гриву, которую не стригла целых четыре месяца, делая из нее тугой хвост на затылке, закрывала глаза и удовлетворенно встряхивала головой, также оценивая про себя тяжесть и переплетение казавшихся живым зверьком волос. Вызывала немалое удивление эта почти незнакомая женщина с плавными изгибами бедер и каркасом для кринолина, с умеренно сжатой талией, шершавыми и курчавыми волосами в области лобка, столь непохожими на гладкие и эластичные покрывающие голову волосы. Подняла руку, чтобы определить рост, оценить формы и увидеть издалека свои ногти. Другой же, никуда не торопясь, стала ощупывать бок, рельеф ребер, выемку подмышки, переходя к очертанию самой руки. Как бы шагая по телу, невольно останавливалась в самых чувствительных точках запястья и в месте сгибания локтя, попутно спрашивая себя, а ощущал ли Тао щекотку там, где испытывала ее сама. Касалась и своей шеи, проводила пальцами по краям ушей, обрисовывала арку бровей, линию губ, играла пальчиком у себя во рту, а затем подносила его к соскам, которые, почувствовав прикосновение теплой слюны, тотчас приходили в возбуждение. Проводила руками по упругим ягодицам, чтобы детально изучить их форму, а затем прикасалась к ним уже сладострастно, стремясь ощутить гладкость кожи. Сидела в кровати и ощупывала себя с ног до паха, не переставая удивляться почти незаметному золотистому пушку, покрывшему ее ноги. Она раздвинула бедра и, обнаружив свою таинственную щель, прикоснулась к той, уже ставшей болезненной и влажной, поискала бугорок клитора, самый что ни на есть центр собственных желаний и причина большей части смущений и стеснения, и стоило лишь его задеть, как в памяти неожиданно всплыл образ Тао Чьена. Странно, но это был образ не Хоакина Андьета, черты лица которого едва ли удавалось вспомнить, а ее верного друга, который приходил подпитывать лихорадочные фантазии девушки, неукротимо переплетенные с пылкими объятиями, мягкой нежностью и участливой улыбкой. Затем понюхала руки, изумляясь исходящему от собственного тела столь явному аромату соли и спелых плодов.

Спустя три дня после того, как правительство назначило цену за голову Хоакина Мурьета, в порту Сан-Франциско бросил якорь пароход «Нортенер», привезя с собой двести семьдесят пять мешков корреспонденции и Лолу Монтес. Она была знаменитой на всю Европу куртизанкой, однако ж, ни Тао Чьен, ни Элиза никогда не слышали ее имени. На пристани они оказались совершенно случайно, и, в общем-то, пришли сюда, чтобы поискать ящик с лекарствами, который некий моряк привез из Шанхая. И полагали, что приход почты и стал причиной настоящей карнавальной кутерьмы, ведь столь обильного груза здесь не получали никогда, и только праздничные петарды вывели людей из заблуждения. В этом городе уже успели привыкнуть к всякого рода чудесам, вот поэтому и собралась толпа любопытных людей, чтобы посмотреть на несравненную Лолу Монтес, путешествующую по Панамскому перешейку и предводимую прославлявшей ее барабанной дробью. С судна она не сошла, а как бы упала прыжком на руки пары счастливых матросов, которые аккуратно и поставили ее на, так сказать, твердую землю, отдавая достойные, пожалуй, лишь королевы, поклоны и реверансы. А такой и была в действительности поза той знаменитой смелой женщины, получающей, как ей казалось, заслуженные приветственные возгласы своих поклонников. Стоявший гвалт немало удивил Элизу и Тао Чьена, потому что о существовании подобной красоты те даже и не подозревали, однако вскоре ажиотаж прекратился, и зрители овладели собой. Ведь речь-то шла всего лишь об ирландке, простолюдинке и незаконнорожденной, которую заставили сойти за некую благородную танцовщицу и испанскую актрису. А на самом-то деле, танцевала, словно гусь, а от актрисы и было, что одно лишь чрезмерное тщеславие. И все же ее имя вызывало в памяти развратные образы великих обольстителей, начиная с Далилы и заканчивая Клеопатрой, почему и приходили аплодировать ей мало что смыслящие, опьяненные бредом, людские сборища. Аплодисменты раздавались не в силу таланта женщины, а чтобы вблизи окончательно убедиться в ее вносящей во все беспорядок испорченности, легендарной красоте и ужасном темпераменте. Не имея маломальского таланта, за исключением разве что наглости и отваги, публика ходила на нее в театры, где громила все подряд, точно войско. А еще актриса собирала драгоценности, окружала себя любовниками, страдала от эпопейных приступов гнева, объявила войну иезуитам и гордо уходила прочь, будучи изгнанной из нескольких городов, и все же ее геройским поступком можно считать разбитое сердце короля. Людвиг I Баварский был мужчиной добрым, хотя алчным и сдержанным все шестьдесят лет, то есть пока женщина не вышла тому на встречу, опасно обернувшись вокруг него пару раз, а затем оставив человека полным простофилей. Монарх лишился рассудка, а вместе с ним потерял здоровье и честь, меж тем как она вовсю распоряжалась ларцами небольшого королевства. Влюбленный Людвиг предоставлял все, что только ни желала эта женщина, вплоть до титула графини, однако никак не мог добиться того, чтобы человека приняли и его подданные. Ее наихудшие манеры и абсурдные капризы вызывали лишь ненависть у граждан Мюнхена, которые кончили тем, что целой массой повалили на улицу, требуя изгнания любимицы короля. Вместо того чтобы молча исчезнуть, Лола пошла на вооруженную ораву, держа в руке лошадиный хлыст, который бы и пустила в ход, не засунь ее вовремя слуги силком в экипаж, тут же отправившийся за границу. В полном отчаянии, Людвиг I отрекся от трона и уже намеревался последовать за ней в ссылку, будучи лишенным всякой власти и банковского счета, впрочем, не слишком-то необходимых настоящему кабальеро, которого так легко сразила женская красота.

- То есть, ее единственным достоинством была, к сожалению, лишь дурная слава, - возразил Тао Чьен.

Группа ирландцев распрягла лошадей экипажа Лолы, после чего места животных заняли сами люди и потащили женщину вплоть до гостиницы по украшенным лепестками цветов улицам. Элиза вместе с Тао Чьеном видели ее участие в знаменитом шествии.

- Вот, пожалуй, чего еще не хватает этой стране безумцев, - вздохнул китаец, не став вторично смотреть на красавицу.

Элиза проследовала за карнавалом еще несколько куадр, будучи в приподнятом настроении и восхищаясь всему происходящему, в то время как вокруг то и дело взрывались ракеты и раздавались выстрелы в воздух. Лола Монтес несла в руке шляпу, ее черные волосы на прямой пробор переходили в изящные завитки над ушами, а обольстительные глаза сияли темно-синим цветом. Шла в юбке, сшитой из епископского вельвета, блузке с кружевным воротником и манжетами, а также в расшитом мелкими бусинками швом гладь коротком пиджаке настоящего тореро. Женщина приняла несколько шутливую и вызывающую позу, полностью при этом осознавая, что воплощает собой самые примитивные и тайные желания сильной половины человечества и символизирует, по мнению защитников морали, все самое ужасное; была развратным идолом, роль которого не могла ее не восхищать. Во всеобщем энтузиазме настоящего момента кто-то бросил в нее горстку золотого порошка, которая тотчас прилипла как к волосам, так и к одежде, образовав ауру вокруг человека. Жуткий образ этой молодой женщины, торжествующий и бесстрашный одновременно, отрезвив, встряхнул Элизу как следует. И она тут же подумала о мисс Розе, чем в последнее время занималась все чаще, после чего ощутила от человека прилив сострадания и нежности. Вспомнила свою наставницу несколько смущенной и носящей корсет, вечно с прямой спиной, с удавливающим талию поясом, потеющую под своими пятью нижними юбками. Пришли на ум и слова женщины: «сядь и держи ноги вместе, шагай прямо, не огорчайся чересчур, говори низким голосом, улыбайся, не строй гримасы – от них у тебя появятся лишние морщины. Помалкивай и изображай заинтересованность, ведь когда женщины слушают мужчин, для последних это словно бальзам на душу». Ах, мисс Роза со своим ванильным запахом и вечной любезностью. И в то же время припомнила ее в ванной, едва покрытую мокрой рубашкой, со светящимися улыбкой глазами, с взъерошенными волосами и румяными щеками. Держалась свободно, была вполне довольна и шушукалась сама с собой о том, что «женщина, Элиза, может делать все, что пожелает, хотя при этом никогда не следует забывать о такте». Однако Лола Монтес вытворяла подобное, совершенно не руководствуясь здравым смыслом; перевидала на своем веку куда больше, чем довелось даже самому храброму искателю приключений, и делала все это с неким высокомерием, которое присуще исключительно красивым женщинам. Этим вечером Элиза пришла к себе несколько задумчивой и крайне осторожно, и, будто совершая нечто нехорошее, открыла чемодан со своими нарядами. Когда-то оставила его в Сакраменто, впервые тогда отправившись вслед за своим возлюбленным, однако Тао Чьен сохранил его, думая, что все содержимое девушке еще может пригодиться. Открывая его, что-то внезапно упало на пол, и, удостоверившись, слегка удивилась, что вещица оказалась ее же жемчужным ожерельем, которым в свое время заплатила Тао Чьену, а тот, взяв драгоценность, провел девушку на судно. Так, неподвижная, и замерла с жемчужинами в руке на весьма продолжительное время. Затем встряхнула одежду и разложила ту на кровать, мятую и пахнущую подвалом. На следующий же день все отнесла в лучшую прачечную Китайского квартала.

- Я напишу письмо мисс Розе, Тао, - объявила девушка.

- Зачем?

- Она мне как мать. Если я сама ее так сильно люблю, то уверена, и она любит меня ничуть не менее. Никаких новостей не было уже четыре года, и она, должно быть, думает, что я мертва.

- Тебе бы хотелось увидеть ее?

- Разумеется, но это невозможно. Я и пишу лишь для того, чтобы ее успокоить, но было бы еще лучше, если она сама смогла бы мне отвечать. Ничего, что я дала ей этот адрес?

- Хочешь, чтобы тебя нашла твоя семья… - сказал он, и голос тотчас прервался.

Элиза уставилась на него и отдала себе отчет, что никогда не была так близка к кому-либо в этом мире, как в настоящий момент оказалась рядом с Тао Чьеном. Она чувствовала этого мужчину собственной кровью, с такой избитой и жестокой убежденностью, что удивлялась истекшему времени, за которое как следует его заметить так и не удалось. Девушка бесконечно скучала по нему, хотя виделись они ежедневно. Тосковала по той беззаботной поре, когда оба были добрыми друзьями, а сама жизнь казалась куда проще, но все же возвращаться назад как-то не хотелось. Ведь теперь между ними возникла какая-то нерешительность, нечто более запутанное и обворожительное, нежели старая, проверенная дружба.

Ее одежду и нижние юбки принесли из прачечной и, завернутыми в бумагу, разложили на кровати. Затем девушка открыла чемодан, откуда вынула свои чулки и ботинки, оставив в нем корсет. Улыбнулась той мысли, что ведь никогда прежде не одевалась как сеньорита без посторонней помощи, после чего отложила нижние юбки и перемерила наряды один за другим, чтобы выбрать наиболее подходящий этому событию. Во всей этой одежде чувствовала себя несколько чужой, совершенно запуталась в лентах, кружевах и пуговицах. Еще несколько минут потребовалось для того, чтобы застегнуть обувь и обрести равновесие, одевшись в такое количество нижних юбок, однако с каждой вещью, что надевала на себя, сомнения постепенно пропадали, а желание снова стать женщиной, напротив, лишь крепло. Еще ранее Мама Фрезия предостерегала ее от вранья насчет женственности. «У тебя изменится тело, затуманятся какие-то понятия, и любой мужчина сможет сделать с тобой то, что ему вздумается», - сказала тогда женщина, хотя все эти опасности ее уже не пугали.

На текущий день Тао Чьен закончил принимать последнего больного. Сам он был в одной рубашке, снял с себя пиджак и галстук, что носил постоянно из уважения к своим пациентам, и делал подобное, помня совет покойного учителя иглоукалывания. И вспотел, потому что солнце все еще не зашло, а нынешний день стал одним из немногочисленных жарких дней июля. Молодой человек думал, что никогда в жизни ему не привыкнуть к причудам климата Сан-Франциско, где даже летом все напоминало зиму. Как правило, с рассветом вставало сияющее солнце, и буквально за несколько часов все окутывал густой туман, шедший со стороны Золотых ворот, либо ощутимо веяло морским воздухом. Поместил иголки в спирт и начал было приводить в порядок баночки с лекарствами, как вошла Элиза. Помощник куда-то вышел и, более того, в эти дни на них не лежало ответственности ни за одну китайскую куртизанку, а, значит, дом принадлежал лишь двоим.

- У меня для тебя что-то есть, Тао, - сказала она.

Тогда молодой человек поднял взор и от удивления даже выронил из рук флакон. Элиза стояла перед ним в элегантном темном платье, которое украшал белый кружевной воротник. В женской одежде видел девушку лишь дважды, когда познакомился с нею в Вальпараисо, и до сих пор хранил в своей памяти подобный образ.

- Тебе нравится?

- Ты всегда мне нравишься, - улыбнулся он, снимая пенсне, для того чтобы издалека восхититься молодой особой.

- Это мое выходное платье. Я его одела, потому что хочу сделать свой собственный портрет. Возьми, это для тебя, - передала ему кошелек девушка.

- Что это?

- Мои сбережения для… для того, чтобы ты выкупил еще одну бедняжку, Тао. Этим летом я намеревалась отправиться на поиски Хоакина, однако ж, пожалуй, так не поступлю. Я уже знаю, что никогда его не найду.

- Кажется, все мы когда-то отправились на поиски одного, а обрели совсем другое.

- И что искал ты?

- Познаний, мудрости, вообще-то я уже и не помню. Все вышло наоборот: я встретил китайских куртизанок и сполна познал невезение, в которое угодил.

- Как же мало в тебе романтики, дружище, ради Бога! Хотя бы проявляя учтивость, ты должен был сказать, что также встретил и меня.

- Тебя бы я встретил в любом случае, это было предопределено самой судьбой.

- Ой, только не рассказывай мне теперь сказки о перевоплощении…

- В самую точку. В каждом перевоплощении мы встречаемся друг с другом снова и снова, пока с нашей кармой не станет все предельно ясно.

- Звучит просто изумительно. Как бы то ни было, в Чили я не вернусь, но также не собираюсь и вечно где-то прятаться, Тао. Сейчас, как никогда прежде, я хочу быть собой.

- Ты – это всегда ты.

- Моя жизнь здесь. Другими словами, если ты хочешь, чтобы я тебе помогла…

- А Хоакин Андьета?

- Возможно, светящаяся во лбу звезда означает, что тот уже мертв. Только представь себе! Все это умопомрачительное путешествие, по большому счету, я совершила тщетно.

- И ничего не впустую. В жизни-то я нигде не бывал, Элиза, тем более, не ходил столько.

- То, что мы бродим вместе, не так уж и плохо. Проводи меня, намереваюсь сделать свой портрет и отправить его мисс Розе.

- А ты можешь сделать еще один для меня?

Держась за руки, они пошли пешком до Площади собрания, где расположились несколько палаток, оказывающих фотоуслуги, и среди них выбрали самую броскую. В окне, напоказ всем проходившим, стояла коллекция с изображениями искателей приключений памятного сорок девятого года. Среди них были молодой человек со светлой бородой и смелым выражением лица, держа в руках кирку и лопату; группы шахтеров в одних рубашках с устремленным взглядом в фотокамеру, очень серьезных на вид. Также присутствовали китайцы на берегу какой-то реки; индийцы, промывающие золото в изыскано сплетенных корзинах; семьи первопроходцев, расположившиеся вблизи своих контейнеров. Тогда дагерротипы уже вышли из моды и были лишь связующим звеном с прошлым, неким доказательством того, что в истории действительно имело место такое шумное событие, как вызванные охотой за золотом приключения. Говорили, что в восточных городах живут многие, кто никогда не был в Калифорнии, и такие предпочитали запечатлевать себя на портретах на фоне шахтерских инструментов. Элиза была убеждена, что необыкновенное изобретение фотографии определенно развенчивало умение художников, которые встречались с подобным крайне редко.

- У мисс Розы есть собственный портрет с тремя руками, Тао. Его написал знаменитый художник, но я не помню его имени.

- С тремя руками?

- Ладно же, сам художник нарисовал две, но она добавила картине еще одну. Ее брат Джереми чуть не умер, увидев произведение искусства.

Девушка пожелала оформить этот дагерротип в изысканную рамку из позолоченного металла, украшенную красным вельветом, а затем поставить его на письменный стол мисс Розы. Носила с собой письма Хоакина Андьета, чтобы все-таки увековечить их хотя бы на фотографии, пока те еще не рассыпались. Внутри палатки складывалось такое ощущение, будто находишься за кулисами небольшого театра: там были занавески, украшенные цветочными беседками и озерами с цаплями, присутствовали греческие колонны из картона, гирлянды из роз и даже бальзамированный медведь. Фотографом оказался некий, постоянно куда-то спешащий мужичонка, который, хотя и через пень колоду, все говорил и говорил и передвигался по помещению скорее лягушачьими прыжками, усиленно стараясь избегать разбросанный по мастерской хлам. Окончательно разобравшись со всеми деталями, он расположил Элизу с любовными письмами в руке перед столом и приставил к ее спине металлическую палку, что служила опорой для шеи, и была довольно похожа на ту, к которой прибегала мисс Роза во время уроков игры на фортепиано.

- Она нужна для того, чтобы вы не двигались. Смотрите в фотоаппарат и не дышите.

Мужчинка скрылся под черной тряпкой, и спустя миг девушку ослепила белая вспышка, а исходящий неприятный запах вызвал чих. Чтобы сделать второй портрет, отложила в сторону письма и попросила Тао Чьена помочь надеть жемчужное ожерелье.

На следующий день Тао Чьен очень рано вышел прогуляться за газетой, как, впрочем, поступал всегда еще до открытия офиса, и увидел заголовки целых шести колонок: Хоакина Мурьета убили. Вернулся домой с прижатой к груди ежедневной газетой, размышляя, как бы сообщить подобную новость Элизе, и каким бы образом та ее восприняла.

На рассвете 24-го июля, после трех месяцев езды по Калифорнии буквально наугад, капитан Гарри Лов со своими двадцатью наемниками прибыли в расположенную на юге штата долину Туларе. На ту пору все уже были сыты по горло преследованием призраками и бегом по ложному следу; жара и москиты лишь способствовали и без того не лучшей обстановке, а сами люди уже начинали друг друга ненавидеть. Три летних месяца езды верхом без конкретного направления по этим засохшим горам и с невыносимо палящим солнцем над головой обернулись настоящим мучением в обмен за полученную плату. В населенных пунктах видели объявления, предлагающие в качестве вознаграждения за задержание бандита тысячу долларов. На некоторых из них ниже было нацарапано следующее: «я плачу пять тысяч» за подписью Хоакина Мурьета. Люди попали в смешное положение, и им осталось лишь три дня, чтобы уложиться в предусмотренный срок. Если бы они возвратились с пустыми руками, то не увидели бы даже и цента из предлагаемой правителем тысячи долларов. Вот что должно было стать их удачным днем, потому что именно когда уже потеряли всякую надежду, натолкнулись на группу из семи совершенно неподготовленных мексиканцев, расположившихся лагерем под несколькими деревьями.

Позже капитан сообщил, что они взяли с собой слишком роскошные костюмы и инструменты. К тому же в распоряжении находились самые изысканные скаковые кони, что и являлось весьма излишней причиной пробуждать в окружающих какое-либо недоверие, а потому вполне допускалось приблизиться и потребовать у них всем вместе выступить заодно. Вместо послушания подозрительные личности совершенно несвоевременно бросились было убегать на своих лошадях, хотя до того, как удалось сесть на животных, их уже окружила стража капитана Лова. Единственным, кто геройски не замечал нападающих и продвигался вперед к своей лошади, словно не слыша предостережений, похоже, был сам главный. За поясом у этого человека находился охотничий нож, со сбруи свисало оружие, дотянуться до которого уже не было возможности, поскольку капитан представил к его лбу свой пистолет. В нескольких шагах другие мексиканцы внимательно наблюдали за происходящим, готовые прийти на помощь своему лидеру при первом же проступке стражи – так выходило по словам одетого в униформу капитана Лова. Вскоре люди предприняли отчаянную попытку бегства, возможно, с намерением отвлечь стражу, а тем временем их предводитель одним превосходным махом вскочил на своего мощного гнедого коня и пустился бежать, нарушая ряды войск. Тем не менее, очень далеко уйти так и не удалось, потому что единственный выстрел из ружья сразил животное наповал, которое упало на землю, захлебываясь в собственной крови. Тогда всадник, который был ни кем иным как знаменитым Хоакином Мурьета, - как заверял капитан Лов, - вмиг стал быстроногим и не оставил страже иного выбора за исключением разрядить свои пистолеты прямо в грудь бандита.

- Больше не стреляйте, все уже сделано, - вот каковы были последние слова того, кто, побежденный смертью, продолжал медленно падать на землю.

Такова была драматическая версия прессы, к тому же не осталось ни одного живого мексиканца, чтобы изложить ход событий. Храбрый капитан Гарри Лов уже начал было отсекать ударом сабли голову предполагаемого Мурьета. Кто-то обратил внимание, что у очередной из жертв обезображена рука, и остальные немедленно согласились с тем, что речь шла о Джеке Три Пальца, ведь его тоже обезглавили, а заодно и отсекли поганую руку. Двадцать стражников галопом отправились в путь к следующему населенному пункту, находящемуся на расстоянии в несколько миль, но стояла такая адская жара, и голова Джека Три Пальца была настолько продырявлена выстрелами, что начала крошиться, почему и выбросили ее где-то по дороге. Преследуемый мухами и дурным запахом, капитан Лов понял, что должен был бы сберечь эти остатки либо так и не прибыть с ними в Сан-Франциско, чтобы получить свое заслуженное вознаграждение, и оставалось разве что положить их в здоровенные можжевеловые склянки. Этого мужчину принимали точно героя: ведь именно он освободил Калифорнию от худшего бандита за всю историю страны. Однако до конца вопрос решен не был, - как указал на то в своем репортаже Джекоб Фримонт, - во всей истории чувствовался сговор. Изначально, никто не мог доказать того, что все события случились так, как и говорили Гарри Лов и его люди. Хотя наружу и вышло нечто подозрительное, заключающееся в следующем, а именно: после трехмесячных безрезультатных поисков погибли семеро мексиканцев, причем в тот момент, когда капитан нуждался в них более всего. Кого-то, кто смог бы опознать Хоакина Мурьета, также не было; к обозрению представлялась лишь голова, и в том, что она принадлежала известному бандиту, удостовериться было нельзя, хотя сходство последней оказывалось налицо, - так сказал человек.

На протяжении недель в Сан-Франциско выставляли на обозрение останки предполагаемого Хоакина Мурьета и руку его мерзкого сторонника Джека Три Пальца перед тем, как забрать их с собой в победное путешествие по оставшейся территории Калифорнии. Очереди любопытных все ходили вокруг блока домов, и среди них не осталось никого, кто бы ни видел вблизи столь злополучные трофеи. Элиза была одной из первых, кто с ними ознакомился, и ее сопровождал Тао Чьен, потому что не хотел, чтобы подобному испытанию девушка подверглась в одиночестве, несмотря на то, что новость они встретили с поразительным спокойствием. После, казалось бы, вечного ожидания под солнцем, наконец, подошла и их очередь войти в здание. Элиза вцепилась в руку Тао Чьена и решительно продвигалась вперед, не думая о струящемся поте, что пропитывал платье, и о дрожи, которая так и трясла все тело. Двое оказались в затененном помещении, еле освещенном большими восковыми свечами, что располагало к появлению различных надгробных духов. Черные полотна закрывали стены, а в углу находился некий мужественный пианист, который все долбил и долбил несколько похоронных аккордов, исполняя подобное более со смирением, нежели с истинным чувством. На столе, также покрытом тряпками с катафалка, стояли два стеклянных флакона. Элиза закрыла глаза и перестала следовать за Тао Чьеном, уверенная в том, что издаваемые пианино аккорды успокоят барабанную дробь ее сердца. Наступила некоторая пауза, девушка почувствовала нажим руки своего друга в своей, сделала глубокий вздох и открыла глаза. Затем посмотрела на голову несколько секунд и тотчас перестала рваться наружу.

- Это был он? – спросил Тао Чьен.

- Вот теперь я, наконец-то, свободна… - возразила молодая женщина, не выпуская его руки.

Desde el enero de 2013 año hasta el 13 abril de 2014 año con las pausas necesarias.

La redacción tenía lugar el verano-otoño 2015 año.

Оглавление:

Первая часть (1843-1848) Вальпараисо……………………………………………..………. стр. 1

Англичане……………………………………………..………..…стр. 9

Сеньориты……………………………………………………….стр. 20

Дурная репутация……………………………………….………стр. 27

Претенденты……………………………………………………..стр. 33

Мисс Роза……………………………………………………….. стр. 40

Любовь……………………………………………………………стр. 47

Вторая часть (1849) Новость………………………………………………………………… стр. 56

Прощание……………………………………………………………….стр. 66

Четвертый сын…………………………………………………….…. стр. 73

Тао Чьен…………………………………………………………………стр. 81

Путешествие………………………………………………………..….стр. 96

Аргонавты……………………………………………………………стр. 108

Тайна…………………………………………………………..………стр. 121

Третья часть (1850-1853) Эльдорадо (счастье)………………………………..…………. стр. 130

Доходные дела………………………………………………….стр. 140

Позорные голубки………………………………………..……стр. 147

Пора разочарований…………………………………….……..стр. 154

«Зазывающие клиентов песнями» - китайские куртизанки… стр. 166

Хоакин………………………………………………………… стр. 176

Странноватая парочка……………………………………..…..стр. 182

Content

Альенде Исабель Дочь фортуны